home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 13

Когда Лера проснулась, комната была залита неярким жемчужно-серым светом. Первые несколько секунд она ничего не могла понять. Где она находится, утро сейчас или вечер?

Потом она почувствовала, что лежит не на подушке, и, подняв голову, увидела рядом Митино лицо с закрытыми глазами и едва заметными тенями под темными ресницами. Он спал, его дыхание было почти не слышно, и его руки были сомкнуты на ее плече.

Несколько мгновений Лера всматривалась в его лицо – знакомое, как ей казалось, до последней черточки – и понимала, что не узнает его. Не ресницы эти не узнает, не стрелки темных волос на лбу, и не легкие морщинки у сомкнутых губ, и не изгиб скул – выразительный и тонкий. Она не узнавала выражение его лица, и это так поразило ее, что она не могла отвести от него глаз.

Ей никогда не приходилось видеть, чтобы человек просто спал, а лицо его при этом было так освещено изнутри, словно что-то серьезное и значительное совершается с ним даже во сне.

Она прикоснулась пальцем к Митиной щеке, осторожно провела по губам. Его лицо показалось ей печальным, но она не могла понять, в чем скрыта печаль – в губах, ресницах, морщинках? И прежде чем она могла бы догадаться, он открыл глаза.

– Митя, – сказала Лера, быстро отведя руку от его губ, – неужели я так и проспала всю ночь – ведь уже утро? И даже не пошевелилась?

Лера увидела, что Митя, как и она, спал одетый – прямо в темно-синем пуловере и в брюках. Его туфли лежали рядом с кроватью – подошвами вверх, с неразвязанными шнурками.

– Но ты же устал так спать! Ты ведь тоже не пошевелился…

Он разомкнул руки, приподнялся на локте и вгляделся в Лерино лицо, как будто хотел рассмотреть в нем что-то, чего не было прежде.

– Я не устал, – ответил он. – Ты же… Как скрипка на моем плече.

– Что-что? – переспросила Лера. – Что значит – как скрипка? Это стихи, что ли?

– Ничего. По-моему, ты отдохнула, правда?

– Конечно! – воскликнула она, садясь на кровати и сбрасывая одеяло, которым были укрыты ее ноги. – Я и представить не могла, что можно так отдохнуть – в одежде, и даже не приняв душ.

Лера тут же осеклась. Она понимала, что ее сон был так безмятежен, потому что она спала на Митином плече. И, чтобы переменить тему, она сказала:

– Но как же здесь холодно, я только сейчас почувствовала!

– Да ведь зимой по всей Венеции так, – ответил Митя. – Разве ты не знала?

– Нет, – покачала головой Лера. – Я только летом здесь была.

Он ждал внизу, пока она спустится в вестибюль. Только теперь, при свете дня, Лера разглядела, что отель, в котором они так неожиданно оказались ночью, – из самых изысканных маленьких отелей, овеянных особым очарованием венецианской старины. Тусклое поблескивание старинной бронзы, винный бархат кресел, запах дорогих духов, – все это свидетельствовало именно об изысканности и отеля, и людей, которые в нем жили.

Они оставили сумки у портье, чтобы не таскать их с собой по городу, и вышли на узкую улочку.

– Куда мы пойдем? – спросила Лера.

– Куда хочешь.

– Знаешь, я, кажется, никуда не хочу, – вдруг ответила она.

Лера только сейчас почувствовала, что это так. Все ее поездки последних лет были деловыми поездками, и сейчас она вдруг поняла, что больше не хочет ничего осматривать – ни церкви, ни галереи – ничего! Это было так странно… Здесь, в чудесном этом городе, было все, к чему она так рвалась. В Палаццо Дукале был «Рай» Тинторетто, о котором она столько читала, о котором когда-то хотела написать и перед которым стояла не меньше часа, когда увидела впервые. И сияющая белым мрамором церковь Марии делла Салуте, и мост Риальто, и бесчисленные ангелы в маленьких двориках… Здесь было все, что никогда не может надоесть, – все смотрелось в эту вечную воду.

Но сейчас Лера не чувствовала нетерпеливой, счастливой тяги к загадочной венецианской красоте – и не понимала, почему. Она едва не заплакала, когда поняла, что ей никуда не хочется идти в Венеции…

– Тогда пойдем завтракать на Сан-Марко, – сказал Митя.

«Если бы я могла различать цвета, – думала Лера, идя рядом с Митей по площади Сан-Марко к „Флориану“. – Если бы цвета не исчезли – может быть, все было бы совсем по-другому…»

Они сели за белый столик прямо на улице, под аркадой; пар вился тонкими струйками на кофейными чашками. Лера действительно не различала цветов, хотя видела их вполне отчетливо и могла назвать, просто перечислить. Она и сама не понимала, как это может сочетаться.

И вдруг она подумала – мгновенно, без всякой связи с Венецией и с этой площадью: а ведь Митя ехал вчера в таком же, как она, поезде, похожем на подмосковную электричку, и те же шесть часов разделяли Рим и Венецию… И о чем думал он, что чувствовал в это бесконечное время?

Лера хотела спросить об этом и уже подняла на него глаза – и тут же ей расхотелось спрашивать. Митя смотрел на нее сквозь синюю пелену сигаретного дыма – и то же чувство, что в минуту пробуждения на его плече, охватило ее. Он снова показался ей незнакомым, другим – человеком, которого она совсем не знала…

Они молчали, глядя друг на друга, и здания площади Сан-Марко обступали их, словно отгораживая от всего мира.

– Ты должен вернуться в Вену, Митя? – спросила Лера.

– Да. У меня еще один концерт будет в Мюзикферайне, перед ним репетиции.

– А оперы? Ты все время говоришь только о концертах…

– Да, – снова кивнул Митя. – Мне сейчас не хочется оперной музыки, я сам не понимаю, почему. То есть понимаю, конечно…

– Но мне не можешь объяснить, – закончила Лера.

Митя улыбнулся.

– Я что-то не помню, чтобы тебя это когда-нибудь интересовало. Ну, коротко говоря: музыка пересиливает, я не могу ввести ее в рамки другого искусства. И от оперы остаются одни декорации, которые мне не нужны. Это пройдет, наверное, но пока это так. И может быть, это даже к лучшему. Ставить в чужих театрах – неблагодарное дело, а свой театр… Ведь это даже не свой оркестр. По-моему, это не слишком реально.

– А почему ты не хотел мне об этом говорить? – снова спросила Лера. – Ты думаешь, я стала… глупее, или бесчувственнее? И не пойму?..

– Нет. Но я думал, что тебе не может быть интересно чувство, обращенное не в живой поступок, а в звук, в движение руки. Разве не так?

– Дело не в этом, – покачала головой Лера.

Теперь уже она не могла ему объяснить, в чем же дело. Дело было в том, что он сидел перед ней, смотрел ей в глаза, и она понять не могла, исчезает весь остальной мир или наоборот – проясняется; но что-то происходило с миром и с нею…

– А в Москву? – осторожно спросила Лера. – В Москву ты теперь не скоро вернешься?

Митя молчал, и Лера не решилась переспрашивать.

– Я могу вернуться, – ответил он наконец. – Если бы ты знала, как я хотел бы вернуться… Ведь для меня нет никаких соблазнов нигде, ты понимаешь? Мне не хотелось об этом говорить, но я действительно не только достиг славы, но и смог сделать то, что хотел, к чему чувствовал себя предназначенным – насколько это вообще возможно. И при этом мне не стало казаться, что я дошел до своего предела…

Лера почувствовала, как прозвучало неслышимое «но» в его голосе.

– Но – что? – спросила она.

Митя неожиданно улыбнулся, и Лера почувствовала, как сердце у нее забилось быстрее от его улыбки.

– Какая ты сегодня! – сказал он. – Все спрашиваешь и спрашиваешь – как в детстве. Сейчас еще спросишь, какая бывает любовь, да бывает ли любовь на чердаке – и потребуешь, чтобы я ответил тебе немедленно!

Лера и сама улыбнулась.

– Ты еще помнишь? – спросила она. – Господи, да ведь это сто лет назад было! В другой жизни…

– В той же самой, – покачал головой Митя. – Я не почувствовал разрыва.

– Мить, а ты любил Зинку? – вдруг спросила Лера. – Ту, рыжую, помнишь?

Тут он расхохотался – как всегда, наморщив нос, и смеялся до слез – так долго, что Лера сначала улыбнулась, а потом и сама засмеялась.

– Зинку? – переспросил он наконец. – Милая моя, да ты, кажется, придумала какую-то романтическую историю про юного скрипача и Сонечку Мармеладову с Цветного бульвара?

– Нет, ну почему Сонечку, – слегка смутилась Лера. – Но я же помню, это как-то необычно было все, как-то непонятно… Помнишь, когда Витька Жох тебя ударил в арке? А дядя Леха – его?

– А ты сказала, что ты моя подружка? Вот уж это я точно помню! Нет, не любил я Зинку. – Митя наконец перестал смеяться. – Она ведь самая обыкновенная была и умела отмерять свою любовь. Вот и мне отмерила, сколько положено было – не больше и не меньше. Но я так тянулся к ней тогда – ах, Лерка, если бы ты знала! – Лицо его просияло, осветившись воспоминанием, и Лера даже почувствовала легкий укол ревности, увидев этот веселый свет. – Я ведь все и тогда понимал, – продолжал Митя. – И про отмеренность, и про то, что вовсе она в меня не влюблена, как это должно было бы быть, если бы жизнь шла по красивому сценарию. Я ей нравился, и погулять она любила – подарки, рестораны… Мне тогда уже платили что-то за концерты, но все равно – вечно приходилось у отца деньги брать. Со стороны это, конечно, выглядело по-свински: молодой пижон тянет у папочки деньги на развлечения, – улыбнулся Митя. – Но отец ведь никогда не смотрел со стороны… Нормальная она была женщина, и в конце концов совершенно нормально влюбилась в одного уголовника – своего же, с Цветного, потом уехала к нему в Сибирь и исчезла. Тоже – отмерила именно тому, кому от нее было положено, а не случайному мальчику.

– Но что же тогда тебя так уж к ней тянуло? – спросила Лера. – Ну, кроме, конечно…

– Вот именно что кроме… «Кроме» было не очень-то много, в основном то самое… А кроме – ее естественность и полная неспособность притворяться.

– А я думала, – протянула Лера, – что ты ее все-таки любил… Мне тогда показалось, ты так рассердился, что Жох про нее…

– Да брось ты! – улыбнулся Митя. – Я же помню тот день – у меня тогда еще тело от нее не остыло. Что же мне было – позволять, чтобы какая-то сволочь… Хотя вообще-то – ну что я мог бы ему сделать, чем рот заткнуть? Он, ясное дело, был сильнее.

– Не знаю, мне не показалось, – пожала плечами Лера.

Они оба развеселились от этого случайного воспоминания.

– Пойдем по Венеции гулять? – спросил Митя.

– Да, правда! – спохватилась Лера. – С ума мы с тобой сошли: сидим посреди Сан-Марко и вспоминаем Зинку Юрченко!

– Ну и что? Хорошо сидим. Пойдем, пойдем, день-то зимой короткий!

Они вышли на середину площади. Солнце коротко разорвало тучи, вся площадь осветилась этим мгновенным светом, – и Лера увидела, как вспыхнули сияющим многоцветьем мозаики собора Святого Марка.

И тут же зазвучала музыка! Лера даже вздрогнула, такими неожиданными показались звуки скрипки – как будто они могли быть связаны только с Митей…

За их спиной, под колоннадой Палаццо Дукале, расположились уличные музыканты. Перед парнем со скрипкой стоял большой жестяной бочонок из-под пива, и вся веселая компания самозабвенно играла полонез Огинского, пытаясь привлечь к себе внимание немногочисленных туристов.

– Как у нас в подземном переходе, – обрадованно заметила Лера. – Говорят, там полонез Огинского лучше всего идет. Мить! – вдруг воскликнула она. – Поиграй, а?

– Полонез Огинского? – засмеялся он.

– А что, хорошая музыка, – почти обиделась Лера.

– Да хорошая, хорошая, разве я что говорю? – Он прикоснулся к рукаву ее пальто. – Но у них и без меня отлично получается.

– А ты другое что-нибудь поиграй, – не унималась Лера. – Ну пожалуйста, ну я тебя очень прошу! Я тебя, может, сто лет уже не слышала, а ты не хочешь!

Ею вдруг овладела бесшабашность. Она почувствовала себя так легко, как давно уже не чувствовала. Не было ни непонятной тоски, ни пустоты – ничего! Она стояла рядом с Митей на площади Сан-Марко, и ей хотелось услышать, как зазвучит скрипка в его руках – и ничего не хотелось ей сейчас так сильно, так самозабвенно…

Кажется, Митя понял это, едва взглянув на нее.

– Что ж, – вздохнул он, – пойдем отбивать хлеб у музыкантов, раз уж подружке моей так неймется. Синьоры! – торжественно произнес он, подойдя к четверым парням под колоннадой. – У меня есть к вам огромная просьба!

Выглядели музыканты довольно живописно – небритые, с длинными волосами, с картинно-разноцветными заплатами на джинсах и с ожерельями из чего-то, напоминающего акульи зубы.

– А именно, синьор? – приветливо спросил один из них, со скрипкой.

– Вы видите эту женщину? – спросил Митя тем же патетическим тоном. – Вот эту, похожую на жемчужину в золоте, которая сейчас подошла к вам такой же походкой, какой Венера вышла из воды прямо на картину Боттичелли?

– О да! – охотно подхватывая его интонации, хором ответили музыканты.

– Она прекрасна, не правда ли?

– Правда! – подтвердили они.

– Вот эту женщину я люблю всю жизнь, – вдруг сказал Митя, и Лера чуть не упала, услышав эти слова. – И эта женщина, для которой я готов на все, просит меня о немногом…

– О чем просит синьора эта женщина, походка которой похожа на скольжение гондолы по Канале Гранде? – торжественно раздувая щеки, спросил скрипач.

– Она просит, чтобы я сыграл ей что-нибудь на вашей скрипке, – сказал Митя.

– И всего-то, синьор! – воскликнул парень, сверкнув восхитительной улыбкой и дыркой вместо переднего зуба. – Я бы на вашем месте просто отнял у меня инструмент и даже не спрашивал.

С этими словами он протянул Мите скрипку и подмигнул своим товарищам.

– Благодарю вас, синьор, – церемонно кивнул Митя. – И обещаю, что не возьму ни лиры из тех денег, которые мне удастся собрать. Это будет вам платой за ваше благородство, а мне будет платой радость этой удивительной женщины!

Митя взял скрипку, и Лера увидела, как выражение шутливой патетики мгновенно исчезло с его лица. Он легко коснулся струн смычком, и она узнала этот жест – влюбленный, чуткий вопрос, на который так счастливо и чудесно отвечали ему всегда струны и клавиши… Потом он подкрутил один колок и начал играть – и Лера замерла, забыв обо всем.

Она видела, как меняется его лицо – даже не лицо, а только глаза, – когда звуки вырываются из-под его пальцев и, помедлив мгновение, несутся в небо над Сан-Марко. Радость была в его глазах – от того, что они родились, и одновременно – сожаление, когда они растворялись где-то над высокой колокольней.

Ей казалось, что Митя хочет вернуть эти звуки, но вместо этого создает их заново, и тут же снова отпускает. И все звуки были разные, а мелодия сплеталась сама, накатывалась бесконечными волнами – такими же, как волны в бесчисленных венецианских каналах.

Лера не могла понять, сколько это длилось, и даже не заметила, когда затихли звуки. Ей казалось, они все еще звучат и будут звучать всегда.

Она вздрогнула, увидев, что Митя стоит прямо перед нею, опустив скрипку, и в глазах его, в вечно скрытых под ресницами уголках его глаз, таится то, для чего не может быть слов.

– Лера… – сказал он – или только губы его дрогнули? – Не плачь, прошу тебя, я совсем этого не хотел…

Но слезы сами катились по ее щекам, она не могла их остановить, и в неудержимом потоке слез сияли голубые просветы неба над Сан-Марко, всеми цветами переливался мрамор, величественно высилась квадрига на соборе, и блестели темной глубиной Митины глаза.

– Еще, маэстро! – услышала Лера, и огляделась изумленно: она и забыла, что они не одни!

Вокруг собралась толпа. Кажется, их обступили все, кто был в это время на площади.

– Еще? – спросил Митя – снова едва дрогнувшими губами, не отводя от нее глаз.

– Да, – ответила она.

И звуки полились снова – к ней, к небу, к воде в просветах улиц, к бесчисленным куполам и башням Венеции…

Лера поняла, что звуки затихли, только по шквалу аплодисментов. Бешено хлопал парень из музыкальной компании, зажав под мышкой кларнет; аплодировала молодая парочка в одинаковых ярко-красных пальто; хлопал какой-то старик в смешной вязаной шапочке с голубым помпоном и мальчик лет пяти с покрасневшим от холода носом.

– Благодарю вас, маэстро Гладышев! – воскликнул хозяин скрипки, принимая ее из Митиных рук. – А я только теперь вас узнал. Я вас слышал на «Музыкальном мае» во Флоренции, вы исполняли «Кантабиле» Паганини, помните? А я учусь в Консерватории в Риме. Но бывает же такое! А я-то захватил с собой скрипку только для того, чтобы отыграть билет до Венеции…

– Чего только не бывает, – повернулась к парню Лера. – Я ведь тоже еще вчера не знала, зачем еду сюда.

– А теперь, синьор, – вдруг сказал Митя, обернувшись к гитаристу и подмигивая ему. – Теперь я хочу сыграть на вашей гитаре любимую песню синьоры!

Парень с готовностью протянул ему гитару.

– Моя чудесная синьора любит это больше, чем Моцарта и Вивальди, она у меня невообразимо музыкальна, – приговаривал Митя, трогая гитарные струны.

Лера засмеялась его словам; ветер с Лагуны высушил слезы на ее щеках.

Конечно, он запел про Кейптаунский порт – про то, как четырнадцать французских моряков идут туда, где можно без труда и женщин, и вина найти всегда…

Остальные музыканты тут же подхватили мелодию – полились серебряные звуки кларнета, зазвучала скрипка римского студента. Толпа вокруг засмеялась, и монеты дождем посыпались в жестянку, под следующую песню – про лютики-цветочки у меня в садочке, милая, любимая, не дождусь я ночки…

– Все, синьоры! – сказал Митя, поднимая вверх гитару под смех и аплодисменты. – Я благодарю вас за участие в концерте. Женщину я уже нашел, а теперь пойду искать вина, как только что и было спето.

И, подхватив Леру под руку, он быстро пошел через площадь к Пьяцетте, сопровождаемый овациями.

– Ну, Митенька, – объявила Лера, – можешь быть спокоен: свой билет до Венеции ты всегда отыграешь на Сан-Марко!

Они незаметно забрели далеко – в самую глубь Венеции миноре, – выпили вина в какой-то маленькой траттории, на террасе, зажатой между домом и каналом. Вода плескалась у самых ног, и глухо ударялась о террасу привязанная рядом гондола.

– А дядя Леха? – спросила Лера.

Она хотела объяснить, что – дядя Леха. Но Митя понял и так. Лера догадалась об этом по тому, как осветилось его лицо.

– Он удивительный человек, – сказал Митя. – В нем есть то же, что было в маме, – то же благородство, та же внутренняя утонченность. И понимаешь, он не только чувствует неуловимые душевные движения, но всегда имел мужество жить так, как они ему подсказывали. Даже если потом приходилось тяжело расплачиваться.

– Он так на тебя смотрел всегда… – вспомнила Лера. – Я в детстве не понимала, почему.

«А теперь понимаю», – хотела добавить она, но промолчала.

– Он меня оберегал, – снова улыбнулся Митя. – Как тогда, с Жохом. Говорил, что я должен жить так, как хочу. Меня мама все время хотела так оберегать, но так – не могла. Ей ведь трудно это было – согласиться с тем, что я должен жить, как хочу, ей это опасным казалось… – Как всегда, когда он вспоминал о матери, Митино лицо неуловимо просветлело, и одновременно печальная тень мелькнула в глазах. – Я его спрашивал, Алексея Константиновича, – продолжал он, помолчав. – Я его спрашивал: «Как же – как хочу? А если это будет просто мой каприз?» А он: «Ничего, Митя, твои капризы дорогого стоят». Баловал меня, в общем, – закончил Митя. – Но это ничего оказалось. Жизнь зато никого не балует, он-то это хорошо понимал…

Потом они медленно шли по Фондамента Нуова к двенадцати мостам – то и дело останавливаясь, глядя то на серебристо-серую воду, то друг на друга. Просветы в тучах затянулись, и разноцветные дома были теперь освещены таким же серебряным, как вода, отовсюду льющимся светом.

Голова у Леры слегка кружилась, и она не отпускала Митину руку.

– Ты мне не сказал все-таки, – спросила она. – Приедешь ты в Москву?

– Да. Разве не сказал? Я приеду, они хотят, чтобы я приехал – весь оркестр. Все это кончилось – интриги эти, борьба за власть. Оно и должно было кончиться, я был в этом уверен. Я же сам собирал этот оркестр, я каждого знаю и чувствую иногда лучше, чем себя… Но мне не хотелось торопить, ты понимаешь? Мне хотелось, чтобы они сами… Нет, не просили меня, но чтобы они сами поняли, что мы значим друг для друга.

Лера смотрела, как ветер перебирает его темные волосы, как отблески от воды переливаются в глазах.

«Что же это? – думала она. – Ведь это Митя, ведь я знаю его всю жизнь – где же все это было, почему вдруг возникло только теперь?»

Но ответить было невозможно, да она и не искала ответа – только смотрела на Митю.

– Это хороший оркестр, о котором ты говоришь? – спросила она.

– Он не просто хороший… Конечно, им многого не хватает, они меня иногда злят до невозможности – особенно когда поработаешь в Европе и привыкнешь к точности интонаций, да и просто к дисциплине привыкнешь. Но зато они так эмоциональны и так чувствуют самую суть того, что исполняют, что пессимизм быстро проходит. Тем более, некоторые – мои однокурсники по Консерватории.

Митя улыбнулся – наверное, вспомнив тех, о ком говорил сейчас.


Сумерки опустились на город незаметно. Потемнела вода в каналах, еще таинственнее стали бесчисленные львы на фронтонах и карнизах.

– Ты, наверное, на гондоле хочешь покататься? – спросил Митя. – Жаль, луны не видно, а то бы я стоял с гитарой, весь в лунном свете, и пел «O sole mio», бросая на тебя проникновенные взгляды.

– Зачем ты смеешься, Митя? – тихо спросила Лера. – Что с тобой?

Он действительно переменился, она сразу это заметила – как будто сумеречная тень набежала на его лицо.

– У меня сегодня вечером самолет, – сказал он. – И на гондоле мы все равно не успеем покататься…

– Мы… не вернемся в отель? – спросила Лера.

– У нас был чудесный день, – не отвечая на ее вопрос, сказал Митя. – И ты мне за него благодарна, я знаю. Как в Стамбуле когда-то, помнишь? Но… Я не хочу, чтобы ты была благодарна, Лера.

– Ты думаешь о том, что из любого чувства, кроме благодарности?.. – догадалась она.

– Видишь, мы читали одни и те же книжки. – Лера заметила, как улыбка скользнула по Митиному лицу, не осветив его радостью. – Пойдем, заберем сумки. Мы можем вместе ехать в аэропорт, если ты, конечно, не хочешь остаться еще.

– Не хочу, – покачала головой Лера.

Зачем ей было это «еще»? Зачем была ей Венеция, и Москва, и весь мир, когда глаза его потухли, и вместе с ними снова потухли краски мира, вспыхнувшие было в этот день?

– Пойдем, Митя, – сказала она. – У меня черт знает сколько дел завтра, и Аленка соскучилась… Ты не помнишь, во сколько самолет на Москву?


Когда самолет взлетал, облака над Венецией ненадолго развеялись, и Лера смотрела, как уменьшается, словно падает вниз, город на воде, похожий на двух плоских рыб.

Она вдруг вспомнила, как исчезла со стены фотография отраженной Венеции, и ей показалось, что это произошло снова.

Митин самолет в Вену был раньше, чем ее московский, и Лера не могла забыть то чувство отчаянной, невосполнимой оставленности, которое охватило ее, когда она смотрела, как он не оглядываясь идет через зал за таможенной калиткой.

Когда они прощались, Митя взял ее за руку и, помедлив мгновение, поцеловал – прикоснулся к ее губам коротким, стремительным поцелуем. Лера едва удержалась, чтобы не схватить его за руки, за рукава расстегнутого пальто – чтобы не держать его, не просить остаться…

«Этого не было во мне – и вот это появилось, непонятно отчего, – думала она. – А в нем, значит, нет. Просто он пошутил с ребятами-музыкантами, чтобы меня немного развеселить. Он же и раньше любил меня радовать, ничего в нем не изменилось».

Бесчисленные, беспорядочно рассыпанные огни ночной Москвы засияли внизу; Лера застегнула пальто.

После влажной, серебристой венецианской зимы в Москве было так холодно, что у нее дыхание занялось, пока она дошла от трапа до здания аэропорта. Совершенно белые от инея деревья стояли вдоль дороги от Шереметьева, и Лере показалось вдруг, что даже деревья смотрят сурово.

Впервые она шла через свой двор с таким чувством: ей казалось, что само их детство, каждым воспоминанием, стеной стоит между нею и Митей.


Лера не могла понять, почему это случилось – вдруг, так неожиданно и мгновенно, почему произошел этот странный надлом? Они стояли у моста Вздохов и смотрели, как медленно, в угасающем зимнем свете, плывет гондола по узкому каналу между Палаццо Дукале и тюрьмой Карчери – и вдруг Митино лицо потемнело, и он сказал о проникновенных взглядах…

Она заставляла себя обидеться на него – может быть, это помогло бы?

«У него своя жизнь, – говорила себе Лера. – Я не знаю его жизни, не знаю, что его волнует и что ему надо. И он ведь не обычный человек, настроение у него меняется быстро. Может быть, у него вообще не настроение бывает, а тот самый каприз, минутная прихоть, ведь я даже этого не знаю о нем… И что же, так легко отказаться от всего, что так трудно далось мне в жизни? И ради чего – чтобы ненадолго стать причиной его капризов?»

Она думала об этом упорно, она старалась сравнивать Митю с мужчинами, которых знала, – с Костей, с Валиком Старогородским. Именно с теми мужчинами, у которых была своя жизнь и которым она, Лера, была нужна как маленький камешек в их мозаике, для которого отведено определенное и неизменное место.

Дел у нее действительно было много – как всегда. И только вечерами, когда все уже засыпали и она подходила к окну, всматриваясь в темные окна напротив, Лера думала обо всем этом – заставляла себя думать именно так, и заставляла себя не думать иначе.

Она даже не удивилась почти, когда занавеска в Митином окне осветилась изнутри последним зимним вечером. Не удивилась, но вздрогнула и присела на подоконник. Она ждала, что Митя покажется в просвете подъезда и вспыхнет огонек его сигареты.

Но его не было, хотя свет в его окне погас. И телефон молчал – и не надо было ждать.

Только по этому светящемуся окну Лера знала, что он уже больше недели как приехал. Других знаков его приезда просто не было.

Наконец она не выдержала и рано утром, перед работой, поехала на Большую Никитскую. Она стояла у входа в Консерваторию, смотрела на Митино имя на афише и пыталась понять, когда это – десятое марта? До нее не сразу дошло, что десятое – сегодня; все числа выветрились из ее головы.

– Что это ты сегодня заторможенная такая? – удивленно спросила Зоська. – Ты слышишь, Лер, с телевидения тебе звонили. Перезвонишь?

– Да-да, – рассеянно кивнула она. – Позвони сама, а, Зосенька?

Она думала только о Мите – о том, как вздрогнули его губы, когда он спросил ее: «Еще?» – и звуки понеслись в небо над Сан-Марко…


Он был прав: Лера действительно никогда не была особенно музыкальна и действительно любила простые песенки. Но сейчас ей казалось, что звуки не умолкают, что скрипка бесконечно звучит в его руках.


Глава 12 | Слабости сильной женщины | Глава 14



Loading...