home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


18

Короток зимний день. Чуть приподнимется солнышко над небосклоном, как тут же вниз и катится. Казалось, вот только что шел ты по искрящемуся белому снегу, глядь, голубые тени сугроба становятся все гуще и гаснущий закат уже окрасил все вокруг сначала розовым, потом тревожным багровым цветом. В синих сумерках, как светляки, загораются масляные лампы, выстраиваясь в волшебную нить, что манит человека с воображением романтическим пойти вслед за ней, обещая нечто таинственное и доселе неизведанное.

Иное дело, когда вслед за этой нитью везут тебя неведомо куда и непонятно зачем. Сердце тревожно бьется в груди, мысли одна другой фантастичнее приходят в голову и кажется уже, что ссылка в Сибирь — самое малое, что ждет впереди. Да и что еще было думать?

В восемь часов по полудни, в дверях их камеры, что освещалась только неверным огоньком сальной свечи, загремели ключи, заскрипели запоры, и голос надзирателя надсадно провозгласил:

— Господа! Следуйте за мной, вас ждут.

В караульне уже находились Голицын и его секундант. За простым дубовым столом с зеленой суконной столешницей сидел генерал-адъютант Ромодановский. Он строго взглянул на арестантов и чуть раздраженно сказал:

— Стыдитесь, господа. Проливать кровь свою и чужую следует на полях сражений с врагом Отечества, а не из-за бабьих юбок. Слава Богу, у нас в России этого добра хватает. — Он сделал паузу, потом более официальным тоном добавил: — Его императорское величество, вникнув в суть дела, милостиво повелел оставить ваши проступки без последствий, высказав только свое высочайшее неудовольствие. Вы свободны, господа. Настоятельно рекомендую впредь не нарушать закона, иначе наказание последует незамедлительно.

Ромодановский встал, водрузил на голову треуголку с пышным султаном, а дежурный майор услужливо накинул ему на плечи шинель. Когда все фигуранты сей неудавшейся дуэли вышли во двор, под купол темного звездного неба, и с наслаждением вдохнули крепкий морозный воздух с запахом дымка от костров, вокруг которых грелись караульные, князь Ромодановский повернулся к Таубергу и скорее приказал, чем предложил:

— Господин майор, садитесь в мои сани, нам с вами по пути.

— Благодарю вас, ваше превосходительство, — ответил Тауберг, нутром чуя, что отказ принят не будет. Волховской встревоженно посмотрел в его сторону, будто порываясь что-то сказать, но промолчал. Впрочем, зная князя Бориса, Иван не сомневался, что тот увяжется за возком Ромодановского и не успокоится, пока за Таубергом не закроются кованые ворота усадьбы Волховских.

Трепетная цепочка фонарей вела быстро мчащиеся сани мимо Почтампта, Военного министерства, нумеров «Лондон». Сверкнула в звездном свете игла Адмиралтейства, и Иван понял, что их путь лежит к Зимнему дворцу. Как ни ломал он голову, но так и не смог взять в толк, кто (или что?) мог требовать его присутствия в императорской резиденции в столь поздний час. А посему решил Иван Федорович перестать беспокоиться, уткнулся в воротник шинели и даже чуть задремал в мерно покачивающихся санях. Грезы его вновь обратились к предмету постоянно его занимавшему. Александра… Что он ей скажет? Как она его встретит? Да и увидятся ли они?

Возок резко остановился у громады Зимнего дворца со стороны Шепелевского дома. «Что за черт? К чему такие предосторожности?» — думал Иван, следуя за Ромодановским по полуосвещенным, а иногда и вовсе не освещенным переходам, коридорам и комнаткам. Наконец они вошли в небольшой уютный кабинет, согретый теплом голландской печи.

— Ожидайте здесь, — произнес Ромодановский и вышел, оставив Тауберга в одиночестве размышлять о причинах своего невольного визита в покои царской семьи.

Спустя четверть часа двери неслышно отворились, и в комнату вошла невысокого роста полноватая дама с царственной осанкой. Иван склонился в низком поклоне перед вдовствующей императрицей.

— Здравствуйте, господин Тауберг, — тихим голосом с легким акцентом произнесла она. И ее голос кольнул его неясным воспоминанием.

— Баше величество, — еще раз склонился перед ней Иван, — к вашим услугам.

Мария Федоровна села в кресло и легким жестом указала на стул напротив.

— Присаживайтесь, господин Тауберг. Возможно, беседа наша будет долгой.

Иван опустился на стул и застыл в напряженной позе, боясь, что сейчас случится что-то непоправимое и страшное. Ибо каждый звук ее голоса, каждое слово вызывало в памяти воспоминания, как плуг пласт за пластом переворачивает землю, готовя ее к скорому севу. В этом странном разговоре молчания было больше, чем слов, а скрытого за ними более, чем высказанного.

Мария Федоровна некоторое время напряженно всматривалась в лицо Ивана, как будто искала в нем ответа на мучивший ее нелегкий вопрос. Тауберг же не смел прервать тревожной тишины, окутавшей комнату. Наконец императрица вздохнула и проговорила:

— Обстоятельства, господин Тауберг, вынудили меня напрямую обратиться к вам и потревожить ушедшие уже в небытие тени прошлого, коим, может быть, лучше было бы там и оставаться.

— Ваш покорный слуга, ваше величество, — склонил голову Иван, хотя внутри его все кричало, что не надо никаких душещипательных разговоров и теней минувшего.

— Не знаю, с чего и начать, — несколько смущенно произнесла Мария Федоровна. — Может, с дуэли или с вашей безрассудной игры с князем Голицыным? А может, с самого начала?

— Полагаю, — через силу ответил Иван, — удобнее с самого начала. Я узнал ваш голос, ваше величество, и хорошо помню даму под густой черной вуалью, к которой несколько раз меня привозили. Помню и последнюю нашу встречу после смерти моей матушки.

— Бедная Марта, — почти прошептала Мария Федоровна. — Она была хорошей матерью.

— Вы мне тогда тоже это сказали, — напомнил Иван.

— Да, сказала. — Она опять замолчала, потом с некоторым затруднением взглянула в его глаза. — Иван Федорович, ваша матушка рассказывала что-нибудь об обстоятельствах вашего рождения?

Иван вспыхнул и стремительно поднялся со стула. Мария Федоровна тут же замахала на него руками.

— Сидите, ради Бога! Я все поняла. Значит, все же рассказывала. Тогда не имеет смысла играть в кошки-мышки. — Она опечаленно вздохнула. — Ваша матушка, Марта Федерика Эрдман, рано осталась сиротой. Ее родители служили верой и правдой моим родителям в Монбельяре, после их смерти сестра прислала девочку ко мне. Мы жили то в Гатчине, то в Павловске, и я взяла ее на должность кофешенки. Юная, милая, смешливая, она так нас забавляла. Наша жизнь тогда была несколько. .. — она сделала небольшую паузу, — тягостной. Упокой Господь душу рабы твоей Екатерины.

Тауберг окаменел. «Не хочу ничего слышать!» — кричала его душа, но сам он молчал.

— Как это произошло — не знаю. Но Марта понесла от него.

— От кого? — каким-то бесцветным голосом отозвался Иван.

От мо… от Павла Петровича, — почти прошептала Мария Федоровна, и вдруг торопливо заговорила: — Не осуждайте его. Он обладал нравом мечтательным и пылким. Наследник огромной империи, он находился почти в изгнании и много пережил и перечувствовал, живой темперамент его жаждал деятельности и не находил себе простора и выхода. Он с ума сходил от всего этого. Мне на многое приходилось закрывать глаза — я любила его. А после его кончины мне вдвойне драгоценно все, что напоминает о нем.

Снова повисла тягостная тишина, и долгое время ни один из них не решался ее нарушить.

— Марта пришла ко мне в слезах и сказала, что беременна. Кроме меня, у нее никого здесь не было. Я нашла для нее подходящую партию — вашего отчима, человека пусть и не молодого, но спокойного и рассудительного, снабдила приданым, подарила усадебку в Москве. Как вы подросли, предоставила место в Московском Дворянском полку, да и за карьерой вашей старалась приглядывать…

— А… государь?

— От него мы скрыли и ее беременность, и ваше рождение. Мне трудно было со всем этим справиться, — тихо ответила Мария Федоровна, и в глазах ее задрожали непролитые слезы.

— Вы могли бы нас возненавидеть. И матушку, и меня, — глухо отозвался Иван.

— Не говорите так. Вы ни в чем не были виноваты. — Она помолчала. — Он тоже. Он был как большое дитя — выдумывал себе игры и очень серьезно играл в них, иногда, не со зла, ломая вместо игрушек судьбы людей…

Но вернемся к настоящему, Иван Федорович. Я знала вас тихим, вдумчивым мальчиком, — пока жива была Марта, она время от времени писала мне о вас. Сейчас вы стали серьезным, надежным мужчиной, и вдруг эти странные выходки — чужая жена, дуэль. Вы меня очень обеспокоили, хотя признаюсь, — она чуть улыбнулась, — чем-то вы напомнили мне его. Возможно, поэтому я решилась на беседу с вами. Уже без вуали. И, простите, но задам вопрос деликатного свойства. Что вас связывает с княгиней Голицыной?

— Я люблю ее, — с затруднением произнес Иван.

— Почему-то я так и предполагала, — удовлетворенно произнесла Мария Федоровна. — Очаровательная женщина. А каковы ее чувства?

— Полагаю, она отвечает мне взаимностью, — ответил Тауберг и почему-то вспомнил вчерашнюю сцену в спальне.

— Прекрасно. Лучше партии и я бы для вас не сыскала. К тому же она, кажется, свободна.

— Я не могу на ней жениться.

— Не можете? Почему?

Иван замялся, с трудом заставил себя посмотреть в недоумевающее лицо императрицы.

— Говорите же! — повысила голос Мария Федоровна.

— Мое происхождение… — презрительно дернув уголком губ, начал Тауберг.

— Замолчите! — перебила она его. — Не смейте говорить о себе в таком тоне! В ваших жилах течет императорская кровь! Неужели вы полагаете, что недостаточно хороши для княгини Голицыной? Друг мой, — уже мягче произнесла она, — конечно, я и сейчас не хотела бы, чтобы наш разговор вышел за стены этого кабинета. — Она твердо взглянула в лицо Тауберга, и Иван утвердительно кивнул в ответ на невысказанную просьбу. — Ни к чему эпатировать общество. Из нашей семьи только я, император Александр и вы знаем правду. Но вы можете рассказать о нашем разговоре княгине, ежели сочтете необходимым. Для нее это может оказаться важным.

— Скорее это важно для меня.

— Я понимаю. Гордиться обстоятельствами вашего рождения, возможно, трудно, но происхождение у вас самое что ни на есть отменное. Берите с благодарностью, что дает вам судьба. Не гневите Бога. И не тяните с венчанием, репутация княгини в глазах света уже достаточно скомпрометирована. Мой вам добрый совет, обручитесь на святках. — Она на секунду задумалась. — Новогодний бал в Зимнем — прекрасный повод показать, что императорская семья благосклонно отнесется к вашему будущему браку и будет покровительствовать ему. А после Крещения и свадьбу справите. Да, так и сделаем.

Вдовствующая императрица поднялась с кресел, встал и Иван. Он склонился перед ней. Мария Федоровна, чуть помедлив, опустила руку на его белокурую голову и поцеловала в макушку. Уже уходя, она обернулась к Таубергу.

— И перестаньте, друг мой, бодаться с князем Голицыным. Я переживаю за вас.

— Как прикажете, мадам, — покорно ответил Иван, снова склонившись в глубоком поклоне.

Когда Ромодановский через внутренние службы вывел его из дворца, к служебному подъезду, вздымая снежную пыль, подкатили сани с Волховским.

— Тевтон, садись ко мне, — окликнул он Тауберга.

Князь Ромодановский насмешливо приподнял брови и сказал:

— Ах, Борис Сергеевич, лихо вы берете на поворотах. Как бы не перевернуться.

— Колесо Фортуны, ваше сиятельство, на то и круглое: то вверх, то вниз, — весело отозвался Волховской. — А Господь либо выручит, либо выучит.

Когда Тауберг устроился рядом с другом, его била мелкая дрожь, зуб не попадал на зуб то ли от мороза, то ли от оглушающих откровений этого вечера. Борис с тревогой взглянул в потрясенное лицо Ивана.

— Что с тобой? Ты как будто не в себе. Случилось что? — вопрос за вопросом срывались с его губ.

— Даже не спрашивай, Борис, не отвечу. Не могу, слово дал. Одно скажу — Александру Аркадьевну я теперь не отпущу!

— Вон оно что, — довольно хохотнул Волховской. — Не можешь, так не говори. Только зацепка-то есть, а далее я и без тебя дознаюсь.


предыдущая глава | Восхитительный куш | cледующая глава