home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


СЛЕДЫ, НЕ СМЫТЫЕ ДОЖДЕМ

Поднимаю ствол карабина к небу, стреляю. Загря должен услышать выстрел. С ближнего болотца поднялась стая пугливых гусей.

Постоял минут десять, послушал и, не дождавшись собаки, пошел на табор. Туман испарился, и как бы поднялись болота. Нагорье распахнулось предо мною зеленой Шубой хвойных лесов. В каждой травинке, в каждой капле влаги, в ветерке – радость жизни.

Пытаюсь вспомнить, какой сегодня день. А впрочем, зачем? У нас не бывает выходных – не важно, среда нынче или пятница. Да и часы не очень нужны. Мы привыкли угадывать время по приметам. Нас усыпляет темнота, будят зори.

Где же Загря? Пора бы ему догнать меня. Я все время оглядываюсь. На моем следу появляется серая точка. Она быстро приближается. Последние сто метров Загря трусит рысцой и, добравшись до меня, падает как подкошенный. Вид ужасный. Бока раздуваются, как кузнечные мехи, шерсть взъерошена, глаза затуманены. Из открытого рта свисает язык, и по нему нитями стекает на землю слюна.

– Бедный мой Загря! – Я треплю его за бакенбарды, прижимаю к себе.

Он герой, он заслужил большой похвалы – и я готов расцеловать его.

Ощупываю его ребра, грудь, лапы, провожу рукою по гибкой спине – ни царапины, ни ушибов. Зарываюсь в его пышную шубу, расчесанную в быстром беге по кустарникам, и слышу, как под рукою собачье сердце гонит кровь мощными ударами в такт учащенной работе легких. Загря закрывает глаза, обжигает горячим дыханием мое лицо.

Я задерживаюсь, пусть Загря отдохнет. Нахожу лунку с водою. Становлюсь на колени перед нею, хочу напиться. Из лунки смотрит на меня незнакомое, постаревшее лицо, с обострившимися скулами, обросшее густой щетиной и с запавшими глазами…

«Ну и личность, черт побери!» – И, напившись воды, топчу сапогом зеркальную поверхность лужи.

Все-таки где же Елизар? Неужели погиб в схватке с шатуном? Это могло быть… Но куда же девались еще четыре человека? Одни из них исчезли весною, другие летом, когда медведей-шатунов не бывает.

Погода летная, может появиться самолет, дам задание экипажу обследовать и западный край равнины, откуда ночью донесся выстрел.

– Пошли, Загря!..

Но Загря не двигается, следит за мною лежа.

Я поднимаюсь, иду. И как только скрываюсь в лесу, собака встает, догоняет меня, забегает вперед, ложится и ждет, пока я не пройду. Затем снова обгоняет меня. Так мы подходим к краю мари. Вот и дымок костра, палатки, пасущиеся олени. Загря, завидев жилье, ложится, дальше не идет, Хочу взять его и донести на руках до палатки. Но тут из лагеря доносится отчаянный крик. Выбегаю из перелеска. Что же это?… Павел прижал Илью к лиственнице и трясет изо всей силы – так трясет, что кажется, вот сейчас у того оторвется голова.

– Негодяй, я тебя заставлю говорить! – кричит гневно Павел. На его побагровевшем лице проступают белые пятна. Кажется, он сейчас придушит Илью.

– Что ты делаешь?! – хватаю я Павла за руки. – Опомнись! – И освобождаю насмерть перепуганного Илью.

Павел с трудом подавляет в себе гнев. Поднимает с земли два листа бумаги, исписанные мелким почерком, и, подавая их мне, говорит раздраженно:

– Вот, прочтите радиограмму Плоткина. . Я только что читал ее этому мерзавцу.

– Говорю, Елизар Ямбуй ходи, назад нету, – перебил его Илья, пугливо прячась за моей спиной.

– «Назад нету»!.. – передразнил его Павел. И, поворачиваясь ко мне, повторяет: – Да вы прочтите, что это за субчик!

Илья не сводит с Павла налитых злобой глаз. О, как бы он сейчас разделался с ним, а заодно и со мною, и с этими бумажками!..

Я присел на пень и начал читать радиограмму.

«Илья в прошлом году, в начале зимы, бросил на реке Гунам группу геодезистов, обрекая их чуть ли не на смерть. В этом году он принес много неприятностей подразделениям экспедиции. Умышленно вывел из строя высокоточный инструмент, сорвал на несколько дней работу астрономов, сжег палатку. Считали, что это по халатности. Но был случай, который должен был насторожить все подразделения. Строителю Короткову, у которого работал Илья, надо было послать людей на одну из вершин Джугджурского хребта. Отправились техник Елизар Быков, рабочий и каюр Илья. По пути им надо было перейти речку, но проводник отказался перевести оленей вброд, хотя до этого не раз переходили ее. Другого брода поблизости не было. На второй день Илья согласился продолжать путь, если сделают переправу для оленей. Быков уступил, да и нельзя было иначе. Лес пришлось таскать на плечах более чем за километр, через кочковатую марь. Таскали вдвоем, без Ильи, тот не отходил от дымокура. Только на второй день к вечеру Быков с рабочим уложил последнее бревно. Илья собрал оленей, завьючил их и… перевел животных через речку рядом с переправой. Елизар не удержался, наградил его пощечинами. „Хорошо помни: мы с тобой еще тайга ходить будем“, – пригрозил ему Илья. С тех пор они никогда не были вместе. И вот случилось, что Елизару надо было срочно идти на Ямбуй по нашему вызову и некого было с ним послать, кроме Ильи…»

И я тоже склонен поверить, что Илья отомстил Елизару,

– Вот ты какой, Илья! – произнес я вслух и только теперь заметил, как он пристально следит за мной, пытаясь прищуром потушить враждебный блеск в глазах. И откуда среди эвенков, этих добрых и отзывчивых людей, такой выродок?!

– Елизара моя не трогал, – сказал он твердо, решительно шагнув ко мне.

– Тогда где же он? Куда ты его упрятал? – немного успокоившись, спросил я.

У Ильи дрогнула нижняя челюсть; он смерил меня с ног до головы презрительным взглядом, отвернулся и медленно отошел к своему костру.

– Что слышно о самолете? – спросил я Павла.

– Скоро будет, уже два часа в воздухе.

– Пока есть время, будь добр, сходи вон к тому стланику за марь, там лежит Загря, принеси его. Устал он сегодня.

– Загря устал? Да вы шутите!

– Какие же шутки, если он до табора не может добраться.

– Под зверя попал?

– Иди, потом расскажу… Да он, кажется, сам идет. Ну конечно.

Действительно, на тропке показался кобель. Трудно доставался ему последний отрезок пути до табора по кочковатой мари. Увидев нас, Загря решил приободриться. Он поставил торчмя уши и хотел было положить свой пушистый хвост кольцом на спину, как и полагается, но хвост не повиновался, свалился и повис между ног, упали уши. Подошел угрюмый, с опущенной головой.

– Бедный мой пес! Ну иди, иди, отдохни, скоро опять на поиски.

Загря крутится под лиственницей, выбирает место и ложится. Долго зализывает набитые до боли подошвы лап. Потом засыпает тревожным сном: видимо, во сне опять продолжает схватку с шатуном.

Я безмерно рад, что добрался до табора, рад и костру и теплу. Павел уже пристраивает к огню котелок с каким-то варевом и чайник.

Пока разогревается завтрак, я рассказываю своему спутнику о ночных приключениях в ельнике.

– Не будь со мной Загри – не знаю, чем бы кончилась встреча с шатуном. Уж и поискал бы ты меня!..

– Жаль, упустили косолапого! К пшенной каше не плохо бы сейчас медвежатники, – сказал Павел, снимая с огня котелок.

Горячо пригрело солнце. У дальней лиственницы, наблюдая за мною, сидит у костерка. Илья. О чем он думает? Какой план зреет в его голове?..

Павел разбавил теплой водой вчерашнюю кашу в чумане, поставил перед Загрей. Тот пробудился, не поднимая головы, покосился сонными глазами на чуман, но есть не стал.

– Летит! – радостно закричал Павел, подняв кверху голову и заслоняя ладонью свет солнца.

На фоне облака четко выкроился силуэт крылатой птицы. Я бросил на огонь охапку сырых веток, и над лесом, как гигантский гриб, поднялся толстый столб дыма.

Павел передает на самолет задание. Машина с гулом проносится над нами, огибает Ямбуй, парит над немым пространством. С борта мы неизменно получаем:

«Видимость отличная, никаких признаков присутствия человека».

Почти час самолет кружился над пустынным пространством, то припадая к топкой низине, то уходя вверх, реял над горами и улетел обратно, не оставив нам никакой, надежды.

– Илья! – окликнул я проводника, все еще сидящего у своего огня. – Ты не знаешь, кто делал под Ямбуем медвежьи ловушки и сколько их тут?

Тот неопределенно повел плечами.

– Не знаешь или не хочешь отвечать? Илья, не поднимая головы, покосился в мою сторону, но рта не раскрыл.

– Да он же издевается! – вскипел Павел. – Чего молчишь?!

– Не горячись, – сказал я тихо. – Обозлится, натворит чего-нибудь и уйдет, потом ищи ветра в поле!

– Тогда зачем же ждать? Проще обезоружить его.

– Нам сейчас не до него. Давай-ка лучше завтракать, собираться и идти искать Елизара. Нельзя медлить.

– А если он сбежит?

– Коли захочет сбежать, он это сделает в любое время.

– Ладно… – соглашается Павел.

– Так вот, слушай. Люди придут завтра. Хорошо бы нам до их прихода обследовать вершину гольца.

– А как же с рацией? Не натворил бы чего! – Павел повел головой в сторону Ильи.

– Закрой на ключ, вот и все.

– Без рации мы тут пропадем!

– Ну и не брать же ее с собою!

Стали готовиться, и тут выяснилось, что у нас кончились лепешки. Пришлось почти на два часа отложить выход. Павел, засучив рукава, занялся тестом, а я прилег отдохнуть. Уснул мгновенно, даже не успев вытащить шишку, попавшую под бок, и положить под голову руку…

Этот сон после нервной встряски вернул мне бодрость и силы.

Идем налегке: два ружья, топор, в рюкзаках по паре лепешек, по куску мяса и по плащу, на случай, если застанет ночь.

Шагаем через марь. Загря еще не пришел в себя после ночных приключений, а мы снова тащим его с собою. Тайга напоена обилием запахов. В них кобель прекрасно разбирается, а это очень важно. Ведь мы, люди, ощущаем все зримо, запахи же дают нам смутное представление о местности, по которой идем. Тут человек и собака как бы дополняют друг друга: чего не увидит глаз одного, то уловит чутье другого.

Минуем последние ряды кочек, залитых черной, затхлой водой. Всюду неустроенность и бедность природы. Даже щедрая осень бессильна одеть в приличный наряд этот бесплодный клочок земли – марь. Только кое-где по обмежкам багровеют заросли голубики, да разве на мерзлотных буграх увидишь ярко-красную россыпь клюквы или гроздья дозревающей брусники!

За клочковатой марью начинаются стланиковые заросли, опоясывающие подножья Ямбуя. Идем на подъем. Чем выше, тем круче. По склонам серыми потоками стекают курумы – каменные россыпи. Сюда к ним выбрались прилипшие к обломкам белые камнеломки, пытающиеся украсить серую поверхность. Кое-где на влажной почве сиротливо торчат черноголовые осочки.

Никакие ветры не могут вырвать корни этих растений из тесных щелей, и стужи бессильны умертвить их. Видно, здесь создаются более приспособленные к суровому климату и каменистой почве виды растений. Пока что здесь все бедно, рождается уродливым: цветы крошечные, без запаха, деревья чахлые, даже небо бесцветное. И все же есть то, что приводит человека в восторг, – это удивительная стойкость растений в борьбе за право существовать.

И, поняв это, я увидел по-настоящему чудеса и могущество северной природы, открыл ее для себя. С тех пор хилые растения, вскормленные вечной мерзлотой, дупляные лиственницы, крошечные ивки, почвой которым служат россыпи да скалы, лютики, фиалки, расцветшие на снегу, вызывают во мне не чувство жалости, а восхищения!

Мы лезем, карабкаемся по прилавкам кру-тогрудого Ямбуя. Изредка устраиваем короткую передышку, и тогда взгляд устремляется к нагорью, лежащему теперь у наших ног. Мы впервые смотрим на него сверху. Отсюда оно кажется еще более безрадостным, потускневшим, будто вывернутым наизнанку. А у подножья Ямбуя – зыбуны, озера и озерки, как слезинки, щедро рассыпанные по ярко-зеленому ковру мхов.

Иногда задерживаемся, стоим молча. Ждем, не взовьется ли на равнине дымок, не долетит ли Стон Елизара?… Нет. Лес, озера, камни молчат.

– Врет, убийца, что Елизар ушел на Ямбуй. Он расправился с ним где-то в пути и посылает нас сюда, чтобы запутать следы. Ей-богу, это так! – говорит Павел.

– Если мы на вершине не найдем следов пребывания Елизара, тогда заставим Илью повторить с нами путь сюда в обратном направлении.

– А что это даст?

– Если Илья расправился с парнем по пути сюда, думаю, мы обнаружим это. Он и Елизар, идучи сюда, пересекали голые отмели, ягельные поляны, где следы сохраняются очень долго, и мы легко определим, до какого места с караваном шли два человека и откуда шел Илья один.

– Наивно думать, что он этого не знает.

Взбираемся на самый гребень. Подъем перехвачен бесконечными террасами. Мы упорно ищем по пути отпечатки сапог на влажной тундровой почве, перевернутый камень или примятые стебли сибирского лука, еще встречающегося здесь на большой высоте в осеннее время. Но напрасно, тут до нас никто не проходил.

Павел идет неровно, спотыкается. Настроение у него мрачное.

– Дьявол меня попутал! – сокрушается он. – Надо же было вызвать именно Елизара, ведь пойди с Ильей другой – ничего не случилось бы. Теперь буду носить всю жизнь этот грех… Чем оправдаюсь перед его семьей?..

Встречный ветерок холодит лицо. Загря идет спокойно, ничто не возбуждает его любопытства. По крутому подъему развилины скал. Каким гнетущим безлюдьем овеяны эти древние руины и мертвые курумы Станового!

Павел сбрасывает с плеча винтовку, стреляет в воздух. Звук обшарил крутые склоны, ложки, соседние гребни. Ответом была полная тишина.

– Если Елизар сломал ногу и лежит тут где-то на россыпи, он бы ответил выстрелом. Без ружья парень никуда не ходил, – говорит Павел, еще раз разряжая винтовку.

Теперь он идет впереди и с первого шага берет хороший темп. Я не отстаю.

Солнце плывет по ухабам бегущих туч. Справа – Становой. Он все время у нас на виду. Цепь за цепью встают ряды ощетинившихся отрогов. За ними открываются новые, еще более синие, хребты – старые, бесплодные, нагие, еще не знающие человека. Но какой простор! Какое чудесное зрелище – настоящий праздник для глаз.

Выходим на вершину. Сбрасываем котомки. И сразу догадываемся, что тут совсем недавно кто-то был. Вот и доказательства: порванный бланк для определения редукции на пункте, потухший дымокур. Вершина вся сложена из крупных камней, она совсем без растительности, и побывавший здесь человек, к сожалению, не оставил на ней никаких видимых отпечатков.

– Да, тут был Елизар. Больше некому, – прихожу я к единственному выводу, продолжая обшаривать площадку.

– А вот и окурок… свежий… Еще один!

Павел нагибается, берет их в руки, передает мне.

– Но ведь Елизар не курил, – недоумевает он.

– Странно, чьи же они?

Павел, подойдя к краю обрыва, вдруг резко выпрямился. Теперь и мои глаза обнаружили там подозрительное углубление. Впечатление такое, будто здесь, у самого края глубокого обрыва, совсем недавно кто-то долго боролся. Россыпь разворочена, камни разбросаны. Заглядываем вниз. По крутому скосу торчат клыкастые уступы, сбегающие на дно скалистого цирка. Никаких следов. Да, если бы они и были, то не могли сохраниться после вчерашнего ливня.

– Поддержите-ка плиту, – попросил Павел и, став на колени, запустил под нее руку.

Что он там нашел, я не видел, но его лицо вдруг засияло.

– Гильза! – вскрикнул он торжествующе.

Я взял ее в руки, стал рассматривать. Это была стреляная гильза от германской винтовки «маузер», с обрезанной шейкой, приспособленной к бердане.

– Такие патроны я видел у Ильи – значит, он был здесь, – сказал уверенно Павел.

Мы долго стоим молча. Разные мысли, самые противоречивые, одолевали нас. Что могло тут произойти над пропастью? Какая связь между стреляной гильзой и этими разбросанными камнями? Если Илья тут убил Елизара, как мог он послать нас сюда?

– Может, и окурки его? – подумал я вслух.

Мы вернулись к отлитому под пирамидой бетонному туру, на котором геодезисты устанавливали свои тяжелые инструменты. На нем лежали найденные окурки. Я развернул один из них. Бумага оказалась не то от газеты, не то от какой-то книжки, напечатанной латинским шрифтом на эвенкийском языке.

– Конечно, его окурки, – говорит Павел.

– Нет, это еще не доказательство! – сомневаюсь я. – Такая бумага могла быть и у наших. Окурки мы, конечно, сохраним; они помогут нам установить, кто здесь был недавно.

– А я убежден, что Елизар убит, – упрямо и зло говорит Павел. – Если Илья убил его тут, на вершине, то труп под обрывом. Надо спуститься туда…

– И, не дождавшись моего согласия, он снова направился к обрыву.

Помогаю ему спуститься с первого прилавка, и, цепляясь руками за выступы, он сползает вниз. Вместе с ним в глубину провала стекает гул скатывающихся камней.

Пока Павел обследует обрыв, я осматриваю восточный гребень Ямбуя.

Под ногами шаткий камень да пятна глины. На глаза попадаются только отпечатки копыт снежных баранов, единственных обитателей этих скудных гор.

Дальше идти нет смысла. Усаживаюсь на камень. Слева хорошо видно плоское, как стол, нагорье. Все на нем доступно глазу. Справа овеянный древностью Становой. Неужели Быков или Евтушенко могли попасть туда, в этот сложный лабиринт гор? Но зачем?..

На вершине меня поджидал Павел.

– Тут ниже, метров пятьдесят, жуткая крутизна, – и, схватив меня за руку, подвел к краю обрыва. – Слышите, гудит?

– Камнепад.

– Вы думаете… Илья не знал про него? – спросил он так, будто я возражал ему. – Знал! Убил Елизара, спустил его по крутизне и сбросил вниз. Расчет прост: на дне ущелья его похоронит осыпь. Попробуй найди!

– Конечно, приди мы сюда до дождя, – вероятно, нашли бы подтверждение твоим предположениям.

– А стреляная гильза? – продолжал он возмущенно. – Окурки?! Не доказательства разве? А то, что он издевается над нами?! Думает, все шито-крыто. Вернемся, я возьму его за глотку, как миленький признается.

– У тебя, брат, приемы!.. Конечно, надо добиться от него признания. Но, прошу тебя, не горячись.

– Ну ладно, придем – погладите его по головке. – Павел обиженно отворачивается.

– Спокойно, Павел. Мне кажется, многое тут, на Ямбуе, запутано: эвенки сваливают на злого духа, Илья ведет себя странно, и ко всему еще тут и шатун. Только Елизар, живой или мертвый, мог бы все это распутать.

– Вы думаете, что он жив? – Павел вопросительно смотрит мне в глаза.

– Нет, не думаю. Елизар – опытный таежник, дал бы о себе знать… А впрочем, чего в тайге не бывает!

– Что же будем делить?

– Продолжать поиски. Спустимся на дно, ущелья, чтобы проверить твои предположения.

– Тут нам не спуститься. Опасно. Надо идти кружным путем, но на это у нас не хватает времени.

– Пожалуй, ты прав. Поздно. Давай сегодня осмотрим северные склоны Ямбуя, а завтра обследуем дно ущелья; Ветер встречный, и, может быть, Загря что-нибудь почует.

Проходя мимо тура, я замечаю широкий протес на одной из ног пирамиды, мелко исписанный карандашом.

– Это еще от строителей осталось, – поясняет Павел.

Я подхожу ближе, читаю вслух:

– «За дровами надо спускаться точно на север, километра два. Вода у подножья Ямбуя, в роднике, примерно под азимутом пятнадцать градусов. Идти надо от пункта по каменным стоякам, а ниже – по заломкам».

– Вот и пойдем по одному из этих направлений. Лучше, пожалуй, к воде. Там и чайку попьем.

– Чайку не плохо. А лепешку я, пожалуй, съем на ходу, что-то проголодался.

Я прячу в карман бережно завернутые в носовой платок гильзу и окурки. Определяю по буссоли направление, засекаю дальние ориентиры, и мы покидаем вершину Ямбуя. Загря идет с Павлом. Он все время забегает вперед, голодными глазами следит, как тот жует лепешку, пока не получает от него кусочек.


В ЗАПАДНЕ | Злой дух Ямбуя | КОТЕЛОК НА ДЕРЕВЕ