home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


XXVI

ИСЦЕЛЕНИЕ

Чалседийский обычай наносить на тела рабов особую татуировку, чтобы обозначить их принадлежность тому или иному хозяину, стал модным среди аристократии. Сначала таким образом помечали только особо ценных рабов, таких, которые должны были оставаться у хозяина до конца жизни. Этот обычай стал особенно популярным, когда лорд Грарт и лорд Порт, влиятельные чалседийские аристократы, решили выяснить, кто из них богаче. В те времена богатство измерялось драгоценностями, лошадьми и рабами, и лорд Грарт приказал пометить особым клеймом всех своих лошадей, а рабов – татуировкой. Куда бы он ни шел, его всюду сопровождала целая армия из рабов и лошадей. Говорят, что лорд Порт, подражая своему сопернику, купил сотни дешевых рабов, которые не имели никакой ценности как мастера, исключительно с целью украсить их татуировкой и продемонстрировать всему миру.

В те времена в Чалседе некоторые рабы – мастера, ремесленники и куртизанки – имели право принимать заказы со стороны. Иногда такому рабу удавалось собрать достаточно денег, чтобы купить себе свободу. Вполне понятно, что многие хозяева неохотно отпускали ценных рабов. Свести татуировку с лица так, чтобы не осталось шрамов, было невозможно, а бумаги, подтверждающие статус свободного гражданина, нередко оказывались поддельными, и потому рабам было трудно доказать, что они честно заработали право на свободу.

Владельцы рабов воспользовались этим положением и придумали «кольца свободы», серьги из золота и серебра, часто с драгоценными камнями и уникальным рисунком, принадлежащим определенной семье, чтобы человек мог доказать, что стал свободным гражданином. Рабу нередко приходилось служить своему хозяину многие годы – уже после того, как он купил себе свободу, – чтобы приобрести дорогую серьгу, подтверждающую, что он теперь свободен и может, как ему вздумается, передвигаться по Чалседу.

Федврен, «История чалседийского рабовладения».

Мне не раз доводилось бывать на поле боя после сражения, я ступал на залитую кровью землю и перешагивал через поверженные тела. Но никогда до сих пор не оказывался в месте, где столь очевидно была видна бессмысленность войны. Люди перевязывали раны, нанесенные друг другу, а островитяне, сражавшиеся с нами, взволнованно расспрашивали представителей Хетгарда о своих родственниках и кланах, оставленных много лет назад. Они походили на людей, которые пробудились после долгого колдовского сна и пытаются вернуться к утерянной жизни и выстроить мост через прошедшие годы. У меня не вызывало сомнений, что они прекрасно помнили все, что с ними происходило, когда они служили Бледной Женщине. Я узнал одного из стражников, который бесцеремонно швырнул меня к ее ногам. Он поспешно отвернулся, чтобы не встречаться со мной глазами, но я не сказал ему ни слова. Пиоттр уже сообщил мне то единственное, что я хотел знать.

Я медленно прошел по лагерю, где шли приготовления к отъезду, поспешные почти до неприличия. Двоих тяжелораненых солдат Бледной Женщины уже погрузили на сани, повсюду разбирали палатки. Троих погибших воинов из армии Бледной Женщины наспех похоронили в ледяном склепе. Айсфир съел Орла, который был представителем Хетгарда. У него даже не будет собственной могилы. Двое других стражников, Фокс и Дефт, остались погребенными подо льдом в обвалившейся яме – какой смысл рыть новую, а потом снова опускать их туда. Они заслужили более почтительного обращения после смерти, но я прекрасно понимал, чем вызвана спешка. Все хотели поскорее убраться отсюда, словно надеялись, покинув эти места, оставить в прошлом Бледную Женщину и все, что с ней связано. Я надеялся, что она тоже погребена подо льдом.

Уэб шагал рядом со мной, когда я увидел, что нам навстречу бежит Чейд. Кто-то успел перебинтовать ему плечо.

– Сюда, – сказал он и повел меня к Барричу, который лежал прямо на снегу.

Свифт стоял рядом с ним на коленях. Никто даже не попытался передвинуть тело Баррича, и в том, как он лежал, было что-то невыносимо неправильное. Позвоночник не может находиться под таким углом к ногам. Я опустился на колени и с удивлением обнаружил, что у Баррича открыты глаза. Его рука медленно поползла по снегу, и я накрыл ее своей. Баррич с трудом дышал, словно пытался спрятаться от боли, засевшей в нижней части тела. Ему удалось произнести одно-единственное слово:

– Наедине.

Я взглянул на Чейда и Уэба. Не говоря ни слова, они отошли. Баррич посмотрел Свифту в глаза, но мальчишка заупрямился. Тогда Баррич вздохнул, и я вдруг заметил, что кожа вокруг его рта и глаз приобрела необычно темный оттенок.

– На одну минутку, – хрипло сказал он сыну, и Свифт, опустив голову, отошел.

– Баррич… – начал было я, но он как мог резко пошевелил рукой, остановив меня.

Я видел, что он собирает остатки сил, чтобы сказать то, что намеревался. Перед каждой новой фразой ему приходилось останавливаться и делать вдох.

– Возвращайся домой, – проговорил он. А затем насколько мог суровым голосом добавил: – Позаботься о них. Молли. Мальчики.

Я покачал головой, ведь он просил у меня невозможного, но на одно короткое мгновение он с подобием своей былой силы сжал мои пальцы.

– Да. Ты это сделаешь. Ты должен. Ради меня. – Еще один вдох. Баррич нахмурился, будто принял важное решение. – Малта и Радди. Когда ей придет пора. Не Грубиян. Радди. – Потом он погрозил мне пальцем, словно я собрался ему возразить, снова сделал вдох. – Жалко, я не увижу жеребенка. – Баррич на мгновение прикрыл глаза и позвал: – Свифт.

– Свифт! – крикнул я и увидел, что мальчишка, стоявший довольно далеко от нас, поднял голову и помчался к нам.

Но прежде чем он подошел; Баррич снова заговорил, и мне показалось, что на его лице промелькнула улыбка.

– Я ей больше подходил. – Вдох. А потом шепот: – Но она все равно выбрала бы тебя. Если бы ты вернулся.

В следующее мгновение Свифт бросился на колени прямо в снег рядом с телом отца. Вернулись Чейд и Уэб, которые принесли теплое одеяло.

– Мы попробуем убрать из-под тебя снег и на одеяле отнести на сани. Принц уже отправил птицу в Зилиг, чтобы за нами прислали корабли.

– Не важно, – сказал Баррич и, закрыв глаза, взял Свифта за руку.

Через несколько секунд его пальцы расслабились.

– Давайте перенесем его сейчас, – предложил я. – Пока он без сознания.

Я помог убрать снег из-под тела Баррича и переложить его на одеяло. Несмотря на старания его не потревожить, он застонал, и мой Уит подсказал мне, что жизнь неуклонно покидает его. Я не стал ничего говорить, но Свифт наверняка тоже это почувствовал. Слова здесь были не нужны. Мы положили Баррича на сани рядом с еще двумя ранеными. Прежде чем мы покинули место нашей стоянки, я взглянул в чистое небо, но так и не смог разглядеть в нем драконов.

– Даже спасибо не сказали, – проговорил я, обращаясь к Уэбу.

Он молча пожал плечами, и мы двинулись в путь. Весь остаток дня я либо шел рядом с Барричем, либо тащил сани. Свифт все время старался находиться в таком месте, где он видел отца, но Баррич так и не открыл глаз. Олух, завернувшись в одеяло и глядя прямо перед собой, сидел на самом краю саней. Косей и Эртр, прижавшись друг к другу ехали на других санях, которые, напевая что-то себе под нос, тащил Пиоттр. Нарческа и Дьютифул шагали рядом. Не знаю, что Эллиана сказала матери, но догадаться было нетрудно. Когда взгляд Эртр останавливался на принце, в нем читалось уже меньше враждебности, но куда чаще она с гордостью смотрела на дочь. Солдаты Хетгарда шли впереди, выбирая наиболее безопасный путь.

В какой-то момент ко мне подошли Уэб и Чейд. Сказать было нечего, и мы молчали.

Я подсчитывал наши потери главным образом потому, что мои мысли сами то и дело к ним возвращались. Принц привел сюда дюжину человек, не считая Свифта и Олуха. Нас сопровождали шесть воинов Хетгарда. Итого получается двадцать. Еще Шут и Баррич. Двадцать два. Бледная Женщина убила Риддла, и Хеста, и Шута. Баррич умирает от раны, полученной от ее дракона. Орла придавило льдом, когда взорвалась смесь Чейда. Еще мы потеряли Дефта и Фокса. Значит, в Зилиг поплывут шестнадцать человек. Если Чарри и Драб ждут нас на берегу. Я тяжело вздохнул. Мы вернем домой мать и сестру нарчески. Конечно же, это большая победа. Восемь островитян возвратятся в свои дома, к семьям, считавшим их погибшими. Я попытался почувствовать удовлетворение и не смог. Это последнее и самое короткое сражение войны красных кораблей стоило мне дороже всего.

Когда спустился вечер, Пиоттр отдал приказ разбить лагерь. Чтобы зря не беспокоить раненых, мы поставили две палатки прямо над их санями. Двое из них могли разговаривать и есть, Баррич же по-прежнему не шевелился. Я принес Свифту еду и чай и немного посидел с ним. Но потом я почувствовал, что мальчику хочется побыть с отцом наедине, и пошел прогуляться под звездами.

Ночью на островах не наступает полной темноты, и на небе видны лишь самые яркие звезды. Ночь выдалась холодная, и сильный, ни на минуту не стихающий ветер упрямо швырял в палатки комья снега. Я никак не мог решить, чем же мне заняться. Чейд и принц сидели в палатке нарчески с Пиоттром и ее родными. Они обсуждали победу – но мне было не до праздников. Воины Хетгарда и островитяне, вернувшиеся из плена, тоже отмечали своего рода воссоединение. Я прошел мимо небольшого костра, где Филин спокойно сводил с руки одного из островитян татуировку, изображавшую дракона и змею. До меня донесся запах горелого мяса, потом стоны и наконец – дикий вопль боли.

Обладатели Уита собрались в маленькой палатке, и, проходя мимо, я услышал голос Уэба и успел заметить зеленый глаз кота, выглянувшего наружу. Они конечно же праздновали победу принца. Им удалось освободить дракона, а Дьютифул завоевал расположение нарчески.

Лонгвик сидел в одиночестве около небольшого костерка перед темной палаткой. Мне стало интересно, где ему удалось добыть бренди, поскольку вокруг него витал такой знакомый мне запах. Я уже собрался пройти мимо, но, взглянув на его лицо, вдруг понял, что именно здесь сегодня мое место. Я присел рядом с ним и протянул руки к огню.

– Капитан, – поприветствовал я Лонгвика.

– Капитан чего? – мрачно спросил он, откинул назад голову и тяжело вздохнул. – Хест. Риддл. Дефт. Что можно сказать о командире, который остался в живых, когда столько его солдат погибло?

– Я тоже жив, – напомнил я ему.

Лонгвик кивнул. Затем показал на палатку и проговорил:

– Твой полоумный спит. Он показался мне каким-то растерянным сегодня, и я взял его к себе.

– Спасибо.

На минуту мне стало стыдно, а затем я спросил себя, следовало ли мне оставить Баррича, чтобы заняться Олухом. И подумал, что Лонгвику в его состоянии было полезно иметь кого-то, о ком ему пришлось заботиться. Он поерзал на месте и протянул мне помятую солдатскую флягу с бренди, его личный запас, чтобы скрасить трудные времена, – дар, достойный уважения, Я сделал небольшой глоток и вернул флягу.

– Мне жаль, что погиб твой друг, Голден.

– Да.

– Вы давно с ним знакомы?

– С детства.

– Правда? Мне очень жаль.

– Да.

– Надеюсь, эта сука умирала медленно и мучительно. Риддл и Хест были хорошими парнями.

– Да.

Мы не могли знать наверняка, умерла ли Бледная Женщина и может ли она еще представлять для нас опасность. У нее забрали все – дракона Робреда и ее «перекованных» слуг. Она обладала Скиллом, но я никак не мог придумать, как она его использует против нас. Если она жива, то осталась в полном одиночестве – совсем как я. Я некоторое время сидел, раздумывая, чего мне хочется больше: чтобы она умерла или осталась жива и страдала. В конце концов я понял, что слишком устал и на самом деле мне все равно.

Через некоторое время Лонгвик спросил меня:

– А ты и правда он? Бастард Чивэла?

– Да.

Он медленно кивнул сам себе, словно мой ответ все ему объяснил.

– Больше жизней, чем у кошки, – тихо проговорил он.

– Я иду спать, – сообщил я ему.

– Спокойной ночи, – ответил он, и мы оба невесело, рассмеялись.

Я нашел свой заплечный мешок и постели и отнес их в палатку Лонгвика. Олух пошевелился, когда я укладывался рядом с ним, и сонно пробормотал:

– Холодно.

– Мне тоже. Я прижмусь к тебе спиной. Должно помочь.

Я разложил постель, но заснуть так и не смог, меня одолевали самые бесполезные мысли. Что она сделала с Шутом? Как она его убила? Умер ли он полностью «перекованным»? Если она отдала его дракону, почувствовал ли он что-нибудь, когда дракон сдох? Дурацкие, глупые вопросы. Олух тяжело привалился к моей спине.

– Я не могу ее найти, – тихо проговорил он.

– Кого? – чересчур резко спросил я, потому что думал про Бледную Женщину.

– Неттл. Я не могу найти Неттл.

Мне стало невыносимо стыдно. Моя собственная дочь… Человек, который вырастил ее, умирает, а мне даже не пришло в голову ее отыскать.

– Мне кажется, она боится спать, – заявил Олух.

– Ну, я ее не виню.

Я один был во всем виноват.

– Мы возвращаемся домой?

– Да.

– Мы не убили дракона.

– Нет, не убили.

Наступило долгое молчание, и я решил, что Олух уснул, но он вдруг спросил:

– Мы поплывем на лодке?

Я вздохнул. Его детский страх только усилил мое чувство стыда. Я попытался найти в своем сердце сострадание к нему, но оказалось, что это совсем не просто.

– Ты же знаешь, что иначе нам не добраться до дома, Олух.

– Я не хочу.

– Конечно, я тебя понимаю.

– Конечно. – Он тяжело вздохнул и через пару минут проговорил: – Так вот какое оно было, наше приключение. Принц и принцесса поженятся и будут жить счастливо, и у них родится много детей, которые станут отрадой их старости.

Наверное, он слышал эти слова тысячу раз в своей жизни. Менестрели именно так заканчивают свои баллады о героях.

– Может быть, – осторожно ответил я. – Может быть.

– А с нами что будет?

В палатку вошел Лонгвик, который принялся устраиваться на ночлег. По тому, как он двигался, я понял, что он прикончил свою флягу с бренди.

– А мы будем жить дальше. Ты вернешься в Баккип, чтобы служить принцу. Когда он станет королем, ты будешь с ним рядом. – Я хотел нарисовать для него счастливый конец. – Ты будешь жить очень хорошо и всякий раз, когда пожелаешь, будешь получать пирожные с розовой глазурью и новую одежду.

– И Неттл, – с довольным видом добавил он. – Неттл теперь в Баккипе. Она научит меня строить приятные сны. Так она мне сказала. Еще до драконов.

– Правда? Это хорошо.

В конце концов довольный Олух уснул, и вскоре я услышал его ровное дыхание. Я закрыл глаза и подумал, не научит ли Неттл и меня «строить» приятные сны. Я не знал, хватит ли у меня смелости вообще с ней встретиться после всего, что я с ней сотворил. Думать о ней мне не хотелось. Потому что тогда мне пришлось бы рассказать ей про Баррича.

– А ты что будешь делать, Фитц Чивэл? – Голос Лонгвика, прозвучавший в темноте, словно опустился ко мне с неба.

– Не я, – тихо ответил я. – Я вернусь в Шесть Герцогств и буду Томом Баджерлоком.

– Но мне кажется, довольно много людей знает твой секрет.

– Думаю, они все умеют держать язык за зубами. И, уважая волю принца, не станут болтать.

Он повозился, устраиваясь поудобнее.

– Некоторые сделают это, если их попросит лорд Фитц Чивэл.

Я невольно рассмеялся, но потом все-таки сумел проговорить:

– Лорд Фитц Чивэл очень это ценит.

– Отлично. Только я думаю, что это неправильно. Ты заслуживаешь лучшего. А как же слава? Как насчет тех, кто знает, что ты сделал и кто ты на самом деле, и уважает тебя за то, что ты совершил? Разве ты не хочешь, чтобы тебя помнили?

Мне не потребовалось много времени, чтобы придумать достойный ответ. Кто из нас не играл в эти игры, сидя поздно ночью у камина и глядя в мерцающие угли? Я так часто бродил по дороге возможностей, представляя, что могло бы произойти, если бы моя жизнь сложилась иначе, что знал все ее перекрестки и опасные повороты.

– Я предпочитаю, чтобы люди забыли вещи, которые, по их представлениям, я сделал. И отдал бы все, чтобы самому забыть свои поражения.

На этом наш разговор закончился.

Наверное, мне все-таки удалось заснуть, потому что я проснулся в серых предрассветных сумерках. Я осторожно выбрался из-под одеял, стараясь не потревожить Олуха, и поспешил к Барричу. Мой Уит поведал мне, что главный конюший от нас уходит. Он умирал.

Я отправился к Дьютифулу и Чейду и разбудил их.

– Мне кое-что от вас нужно, – сказал я им. Дьютифул сонно выглядывал из-под своего одеяла, Чейд же медленно сел, по моему голосу он почувствовал, что случилось что-то серьезное.

– Что?

– Я хочу, чтобы группа Скилла попыталась вылечить Баррича.

Когда оба промолчали, я добавил:

– Немедленно. Пока он не ушел от нас слишком далеко.

– Остальные поймут, что вы с Олухом не те, за кого себя выдаете, – сказал Чейд. – Именно по этой причине я не стал просить вас излечить мою рану. Впрочем, Баррич находится в гораздо более серьезном положении.

– Знаешь, на этом острове все мои секреты вылезли наружу – так или иначе. Если уж так вышло, я хочу сделать что-нибудь полезное. Например, отправить Свифта домой, к Молли, вместе с его отцом.

– И ее мужем, – едва слышно напомнил мне Чейд.

– А ты думаешь, я этого не знаю? Ты думаешь, я не понимаю, какие могут быть последствия?

– Иди разбуди Олуха, – сказал принц и отбросил в сторону одеяло. – Я знаю, ты считаешь, что мы должны спешить, но мне кажется, его нужно сначала как следует накормить. На пустой желудок Олух не может ни на чем сосредоточиться. Да и утро не самое лучшее его время. Так что давай хотя бы дадим ему позавтракать.

– По-моему, нам нужно хорошенько все обдумать… – начал Чейд, но Дьютифул его перебил:

– Фитц впервые меня о чем-то попросил. И я не намерен ему отказывать, лорд Чейд. Он получит то, о чем просит. Причем немедленно. Ну, насколько это возможно. Как только Олух позавтракает.

Дьютифул начал одеваться, и Чейд со стоном отбросил свои одеяла.

– Вы ведете себя так, будто я сам не подумал о том, чтобы помочь Барричу. А я подумал. Чивэл закрыл Баррича для Скилла. Неужели все, кроме меня, об этом забыли? – устало спросил Чейд.

– Но попробовать все же стоит, – упрямо заявил Дьютифул.

Мне показалось, что прошла вечность, прежде чем был готов завтрак для Олуха. Пока он медленно и старательно поглощал его, я попытался объяснить Свифту, что мы собираемся сделать. Я боялся слишком его обнадеживать, а с другой стороны, хотел, чтобы он понимал, чем мы рискуем. Может так случиться, что измученное болью тело Баррича не справится с нашими попытками излечить его и он умрет. Мне не хотелось, чтобы мальчик думал, что я его убил.

Я полагал, что это будет трудно объяснить. Но на самом деле труднее всего было заставить Свифта слушать меня. Я попытался отозвать его в сторонку, потому что неподалеку представитель клана медведя занимался раненым островитянином, но Свифт отказался отойти от отца, и мне пришлось с этим смириться. Как только я упомянул, что принц Дьютифул, возможно, сумеет при помощи магии Видящих излечить его отца, Свифт пришел в такое волнение, что просто не услышал моего предупреждения о том, что у нас может ничего не получиться. Мальчик выглядел ужасно, под ввалившимися глазами залегли темные круги, и если ему и удалось немного поспать, вряд ли сон принес ему отдых. Когда я спросил его, ел ли он что-нибудь, Свифт лишь покачал головой, как будто даже сама идея отнимала у него силы.

– Когда вы начнете? – спросил он у меня в третий раз, и я сдался.

– Сразу, как только сможем, – ответил я, и в этот момент Чейд откинул полог палатки, которую мы поставили над санями, и вошел внутрь.

Дьютифул и Олух втиснулись следом за ним, и в палатке сразу стало невыносимо тесно.

– Давайте уберем палатку, – нетерпеливо махнув рукой, предложил Дьютифул. – Она будет только мешать.

Пока Свифт нетерпеливо кусал губы, мы с Лонгвиком собрали палатку и свернули ее, чтобы потом положить на сани. К тому моменту, когда мы закончили, слух о том, что мы собираемся сделать, облетел лагерь и вокруг нас начали собираться зрители. Мне совсем не хотелось устраивать представление, не говоря уже о том, чтобы открыть всем, что нас с принцем связывают гораздо более тесные отношения, чем отношения между будущим монархом и простым солдатом. Но выбора все равно не было.

Мы окружили Баррича. Уговорить Свифта отойти и позволить мне положить руки на тело его отца оказалось очень трудно, но в конце концов Уэб сумел увести его от саней. Они встали в стороне, Уэб – за спиной Свифта, положив руки ему на плечи, словно сын Баррича превратился совсем в маленького ребенка. Руки и Уит Уэба помогли мальчику успокоиться, и я поблагодарил мастера Уита взглядом. Он кивнул, принимая мою благодарность и показывая, что нам пора начинать.

Чейд, Дьютифул и Олух взялись за руки, словно собирались сыграть в детскую игру. В последний момент я с ужасом подумал о том, что мы собирались сделать, и постарался не обращать внимания на любопытные взгляды зрителей. Менестрель Кокл весь напрягся, как перед прыжком, и наблюдал за нами широко раскрытыми глазами. Островитяне, воины Хетгарда и те, кого мы спасли, следили за нашими действиями с подозрительностью. Пиоттр в окружении женщин замер неподалеку, причем его лицо было торжественным и сосредоточенным.

Когда я был на пару лет старше Свифта, я попытался по просьбе Баррича взять у него силу для Скилла, как это делал мой отец. У меня ничего не вышло, но не потому, что я не умел. Мой отец использовал Баррича в качестве «человека короля», источника физической силы, когда он прибегал к помощи Скилла. Но такой человек становится своего рода проводником для того, кто владеет Скиллом, и Чивэл закрыл Баррича для остальных обладателей Скилла, чтобы они не могли шпионить за ним через главного конюшего или напасть на наследного принца. Сегодня я попытаюсь сломать щит, выставленный моим отцом, противопоставив ему свою силу и силу группы Скилла Дьютифула и проникнуть в самые глубины души Баррича.

Я протянул руку, и Олух крепко сжал ее. Другую руку я положил Барричу на грудь. Мой Уит говорил мне, что он готов покинуть свое тело и остается там против собственной воли. Животное, в котором находился Баррич, было безнадежно ранено. Если бы это была лошадь, Баррич уже давно прекратил бы ее страдания. Я заставил себя отбросить все посторонние и неприятные мысли. Затем я постарался отключить свой Уит и максимально заострить восприятие Скилла. И принялся искать место, где бы я мог проникнуть в его тело.

И ничего не нашел. Я чувствовал присутствие остальных членов группы, их волнение и готовность начать действовать по первому моему сигналу, но не находил точки для приложения сил. Я ощущал Баррича, но мое восприятие словно скользило по гладкой поверхности, не в силах проникнуть внутрь. Я не знал, как мой отец закрыл его от воздействия Скилла, и не имел ни малейшего понятия, что нужно делать, чтобы убрать щит. Не могу сказать точно, сколько времени я бился в его стены, но в конце концов Олух выпустил мою руку, чтобы вытереть потную ладонь о куртку.

– Он какой-то очень трудный, – заявил он. – Давайте лучше этого, легкого, вылечим.

Не спрашивая ни у кого разрешения, Олух положил руку на плечо одного из островитян. Я не держал Олуха за руку, но в это мгновение услышал и почувствовал островитянина. Он уже давно сбился со счета, сколько лет назад стал рабом Бледной Женщины, и теперь в его голове метались самые разные вопросы: сумел ли его сын занять достойное положение в своем материнском доме и что стало с тремя сыновьями его сестры. Много лет назад он обещал научить их владеть мечом. Выполнил ли кто-нибудь другой его обещание?

Эти мысли мучили его не меньше раны, которую нанес ему воин из клана медведя. У него были располосованы грудь и плечо. Он потерял много крови и очень ослабел. Я понимал, что, если он найдет в себе силы жить, его тело сможет излечиться. И тут, не обращая никакого внимания на мои размышления, его рана начала затягиваться, словно прореха, которая вдруг сама собой решила соединить разорванные концы. Островитянин взревел и положил на нее руку. Куски мертвой плоти будто ожили и отпали, и я с ужасом наблюдал за тем, как с его лица отваливаются обрывки кожи. К счастью для нас, он был крупным человеком и вполне мог пожертвовать частью своих запасов.

Неожиданно он сел на своем тюфяке, сорвал засохшие бинты и отбросил их в сторону. Все, кто стал свидетелем этой дикой сцены, изумленно раскрыв рты, смотрели на него. Новая плоть сияла здоровьем новорожденного младенца – и нигде ни одного шрама, лишь бледная, лишенная волос полоска как будто разделила тело пополам. Островитянин изумленно разглядывал себя несколько мгновений, а потом с силой ударил в грудь кулаком, точно хотел проверить, не обманывают ли его глаза. Затем как был, босиком, соскочил с саней в снег.

В следующее мгновение он схватил Олуха и закружил на месте, а потом снова поставил на ноги. Он принялся благодарить маленького человечка на своем родном языке, называя его Руками Эды, – по правде говоря, я не очень понял, что означает эта фраза. Впрочем, Медведь все отлично понял и, подойдя к другому раненому, сорвал с него одеяло и жестом подозвал Олуха.

Олух даже не посмотрел на нас, но мне было не до него. Я не сводил взгляда со Свифта, в глазах которого увидел боль, – он потерял надежду. Тогда я протянул ему руку, но он молча отвернулся и подошел к Барричу. Опустившись рядом с отцом на снег, мальчик сжал потемневшие пальцы и вопросительно посмотрел на меня.

– Мне очень жаль, – сказал я, не обращая внимания на восторженные крики, сопровождавшие выздоровление второго раненого. – Он закрыт. Мой отец поставил защитные стены, которые отгородили его от других обладателей Скилла. Я не могу пробиться к нему и помочь.

Свифт отвернулся, его разочарование было таким сильным, что граничило с ненавистью; не только ко мне, но и к тем воинам, что поднимались, вернувшись к жизни, и к тем, кто радовался их выздоровлению. Уэб отошел от Свифта, оставив его наедине со своим горем и гневом, а я решил, что сейчас нет никакого смысла еще что-нибудь говорить.

Олух, похоже, понял, что нужно делать, чтобы использовать свой дар целителя, и с небольшой помощью Дьютифула занялся двумя слугами Бледной Женщины, которые накануне свели со своих лиц татуировки. Белая гладкая кожа появилась на месте сожженной, воспаленной плоти. Неожиданно из объекта презрения Олух превратился в живое воплощение Рук Эды. Я услышал, как Медведь просил у принца прощения за неуважение, которое они оказывали его слуге. Они не знали, что он обладает даром Эды, но теперь понимали, за что принц его так ценит и почему взял с собой на острова.

Мне было больно смотреть на Олуха, купавшегося в восхищении островитян точно так же, как он страдал, когда они выказывали ему свое презрение. Вряд ли я смог бы объяснить, почему у меня возникло ощущение, будто он меня предал, так быстро забыв все свои обиды. Однако с другой стороны, как ни странно это звучит, меня радовало, что он сумел отбросить их в сторону. В какой-то момент я даже позавидовал его наивной доверчивости и способности принимать за чистую монету все, что говорят ему люди.

Сзади ко мне подошел Чейд и легко коснулся рукой плеча. Я повернулся, тяжело вздохнув и понимая, что он придумал новое задание. Но старик лишь обнял меня за плечи и прошептал на ухо:

– Мне очень жаль, мой мальчик. Мы попытались. А еще мне очень жаль, что Шут умер. Мы с ним не всегда одинаково смотрели на вещи, но он сделал для Шрюда и для Кетриккен то, что никто другой сделать не мог. Даже несмотря на наши разногласия по поводу драконов, я никогда не забывал об этом. Впрочем, он все-таки одержал победу. – Чейд поднял голову к небу, словно ожидал увидеть там драконов. – Он победил и оставил нас пожинать плоды своей победы. Не сомневаюсь, что они будут столь же непредсказуемы, каким был он сам. Уверен, его бы это страшно порадовало.

– Он сказал мне, что умрет здесь. Но я до самого конца ему не верил, ну, не совсем верил. Я сожалею о вещах, которые не успел ему сказать.

Я вздохнул, неожиданно осознав бесполезность подобных размышлений и всего, что я собирался сделать, но так и не сделал. Тогда я попытался отыскать в своей душе какую-нибудь разумную мысль или чувство, но ничего не находил. Меня переполняла боль потери, не оставляя места ни для чего другого.

Мы двинулись дальше. В нашем отряде в основном царило приподнятое, радостное настроение. Теперь Баррич лежал на санях один, неподвижный, безмолвный, и неуклонно от нас уходил. Мы со Свифтом молча шагали рядом с санями. Во время остановок я вливал немного воды в рот Баррича, он глотал ее, но я все равно знал, что он умирает, и не пытался обмануть Свифта.

Когда спустилась ночь, мы остановились и приготовили ужин. Теперь у Олуха появилось множество друзей, готовых о нем заботиться, и он наслаждался всеобщим вниманием. А я уговаривал себя, что мне не стоит обижаться и чувствовать себя так, будто он про меня забыл. Сколько дней я мечтал избавиться от необходимости за ним присматривать, а теперь жалел, что у меня отняли эту «обузу». Пришел Уэб и принес Свифту поесть, а мне кивнул, показывая, что я должен немного отдохнуть. Однако когда я отошел от Баррича и Свифта, ночь показалась мне еще темнее и холоднее.

Я остановился около костра Лонгвика, и он поделился со мной свежими новостями. Некоторые из слуг Бледной Женщины находились с ней еще со времен войны красных кораблей. Когда-то их было гораздо больше, но многих она безжалостно скормила драконам. Сначала поселение стояло на берегу рядом с каменоломней, но после войны Бледная Женщина начала опасаться, что островитяне поднимут против нее оружие. Кроме того, она с самого начала решила прикончить Айсфира. Легенды утверждают, что туннели и залы под ледником построены многие поколения назад. Она дождалась, когда наступит ежегодный большой отлив, чтобы найти подо льдом вход, а попав туда, приказала своим слугам прорубить свод ненадежного туннеля и сделать тайный вход, которым можно было пользоваться во время любого отлива.

Разрушив поселение на берегу, Бледная Женщина велела своим слугам перенести под землю одного из двух каменных драконов и поставить в большом зале. Это оказалось почти невыполнимой задачей, но ей было наплевать на то, сколько человеческих жизней и времени потребуется.

После войны она жила под ледником, получая дань с кланов, которые продолжали ее бояться или надеялись вернуть назад своих родных. Бледная Женщина заключала сделки на самых жестоких условиях – за корабль с провизией обещала отдать тело члена семьи или что пленник никогда не покинет ее владений и не навлечет позор на свой клан. Когда я спросил Лонгвика, знали ли островитяне, где она живет, он покачал головой.

– Мне показалось, что они стыдились этого. Те, кто платил ей дань, никогда не говорили о своем договоре с ней.

Я кивнул. Наверняка многие представители клана нарвала и не подозревали, какая страшная участь постигла Эртр и Косей. Кому, как не мне, знать, что самые важные тайны можно сохранить.

Итак, Бледная Женщина создала свое царство руками частично «перекованных» воинов. Когда кто-то из них становился слишком старым, демонстрировал непослушание или заболевал, его отдавали дракону. Пытаясь оживить каменное чудовище, она пожертвовала ему множество человеческих жизней. Мы прибыли на остров, когда ее могущество пошло на убыль. Ей служило всего несколько десятков воинов, в то время как раньше она распоряжалась судьбами сотен. Дракон и тяжелый труд убили многих.

Бледная Женщина и сама попыталась расправиться с Айсфиром, но у нее ничего не вышло, она лишь мучила его, но прикончить не смогла. Она боялась убрать лед, в который он был закован, а найти надежное оружие, чтобы проткнуть толстую шкуру под чешуей, ей не удалось. О ее страхе и ненависти к нему среди рабов ходили легенды.

– Я все равно не понимаю, – тихо сказал я Лонгвику, глядя в пламя затухающего костра. – Почему они ей служили? Как ей удавалось подчинять себе «перекованных»? Те, которых я видел в Баккипе, вообще никого не слушались.

– Понятия не имею. Я участвовал в войне красных кораблей и понимаю, что ты имеешь в виду. Ребята, с которыми я поговорил, смутно помнят, что с ними происходило, когда они ей служили. Они вспоминают только боль – ни удовольствий, ни запахов, ни вкуса пищи. Им было легче ей подчиниться и делать то, что она требовала, чем идти против нее. Тех, кто восставал, скармливали дракону. Думаю, здесь мы столкнулись с более изощренным использованием «перековывания», чем в Шести Герцогствах. Один парень рассказал мне, что, когда она отняла у него любовь к дому и семье, ему стало казаться, будто в мире осталась только Бледная Женщина и он должен ей служить. И он ей служил, хотя даже смутные воспоминания о том, что он делал, вызывают у него стыд.

Когда я ушел от Лонгвика и отправился к Барричу, я заметил в тени между палатками Дьютифула и нарческу. Они стояли, взявшись за руки и склонив друг к другу головы. Мне стало интересно, как относится мать Эллианы к их будущему браку. Ей он должен представляться противоестественным и неожиданным союзом с бывшим врагом. Станет ли она его поддерживать, когда выяснится, что ее дочь должна будет покинуть материнский дом, чтобы править далекой чужой страной? И что сама Эллиана думает по этому поводу, ведь она совсем недавно вновь обрела мать и сестру? Захочет ли она расстаться с ними и отправиться в Шесть Герцогств?

Уэб сидел со Свифтом и Барричем, когда я к ним подошел. За короткое время, прошедшее с тех пор, как был ранен Баррич, мальчик превратился из ребенка почти в мужчину. Я тихонько сел рядом с ними на край саней. Над ними поставили палатку, чтобы защитить Баррича от пробирающего до костей ночного ветра, внутри горела одинокая свеча. Несмотря на несколько одеял, у Баррича были ледяные руки.

– Неужели вы не можете попробовать еще раз? – спросил меня Свифт, и я услышал в его голосе, что он знает ответ. – Те, другие… они так быстро поправились. Теперь они сидят около костра, разговаривают и смеются со своими товарищами, будто ничего и не было. Почему вы не можете помочь моему отцу?

Я уже говорил ему почему. Но все равно повторил:

– Потому что много лет назад Чивэл закрыл его для Скилла. Ты знал, что твой отец служил принцу Чивэлу? Что он был источником силы для будущего короля?

Свифт покачал головой, и я увидел в его глазах сожаление.

– Я мало знаю про своего отца, кроме того, что он мой отец. Он очень сдержанный человек. Мама часто рассказывала нам о том, как она жила в городе, и о своем отце, а он – никогда. Он научил меня заботиться о лошадях, но это было до того… – Свифт замолчал, но через пару секунд заставил себя продолжить: – До того, как узнал, что у меня есть Уит. Как и у него самого. Потом он старался не пускать меня в конюшню и держал как можно дальше от животных. И мы мало времени проводили вместе. Но и про Уит он почти ничего не говорил, если не считать того, что запретил мне разговаривать с животными.

– Когда я был мальчишкой, он обходился со мной точно так же, – сказал я и почесал в затылке, пытаясь разобраться, какими воспоминаниями могу поделиться, а какие принадлежат Барричу. – Когда я стал старше, он разговаривал со мной и пытался объяснять разные вещи. Думаю, что тебе он тоже рассказал бы о себе, чуть позже.

Я тяжело вздохнул, продолжая держать Баррича за руку. Я надеялся, что он простит меня за то, что я собирался сделать, впрочем, может быть, он был бы мне благодарен.

– Я помню, как увидел твоего отца в первый раз. Думаю, мне было лет пять. Один из людей принца Верити привел меня в комнату, где ели стражники, в старой казарме в Мунсее. Принц Чивэл и большинство его стражников куда-то уехали, а твой отец остался. У него еще не совсем зажила рана. Та, из-за которой он потом хромал. Он встал перед диким кабаном и закрыл собой моего отца от его клыков.

Так вот, Баррич сидел в кухне, полной стражников, молодой человек и воин в самом расцвете сил, с жесткими глазами и диким нравом. И тут ему навязали меня, без всякого предупреждения и долгих разговоров. Ты можешь себе такое представить? Я до сих пор спрашиваю себя, о чем он думал, когда один из стражников поставил меня перед ним на стол и во всеуслышание объявил, что я бастард принца Чивэла и Барричу теперь придется за мной присматривать…

Свифт невольно улыбнулся. Так мы провели ночь – Свифт слушал, а я рассказывал о грубоватом молодом человеке, который вырастил меня. Уэб некоторое время сидел с нами; я не заметил, когда он тихонько, не потревожив нас, ушел. Когда догорела свеча, мы легли рядом с Барричем, чтобы немного его согреть, и я продолжал тихонько говорить в темноте, пока Свифт не заснул. Мне казалось, что мое ощущение Баррича стало сильнее, но, скорее всего, дело было в моих воспоминаниях о том, как много он для меня значил, и о том, как он воспитывал и поощрял меня, о временах, когда наказывал и хвалил. Только сейчас я по-настоящему понял те дни, когда одинокий молодой мужчина подчинил свою жизнь интересам маленького мальчика, моя зависимость от него сказалась на его судьбе не меньше, чем его воспитание – на моей.

На следующее утро, когда я дал Барричу воды, у него чуть дрогнули ресницы и он посмотрел на меня. Я увидел боль и безысходность в его глазах.

– Спасибо, – едва слышно проговорил он, но мне показалось, что он благодарил меня вовсе не за глоток воды.

– Папа? – взволнованно позвал его Свифт, но Баррич уже снова потерял сознание.

В этот день мы прошли довольно много и, когда спустился вечер, решили не останавливаться и до наступления ночи покинуть ледник. Люди радостно согласились, думаю, потому, что всем надоело ночевать на льду. Расстояние, которое нам предстояло пройти, оказалось больше, чем мы думали, но мы упрямо шагали вперед, не обращая внимания на усталость и не желая признавать, что ошиблись в расчетах.

На берег мы вышли глубокой ночью и с радостью увидели огни караульных костров. Но прежде чем я успел сообразить, что одного костра вполне достаточно для двух стражников, мы услышали голос Чарри, который спросил, кто идет. Ему ответил принц Дьютифул, и тут же раздался радостный хор нескольких голосов. Ни один из нас не был готов к тому, что мы встретим здесь Риддла. Я вспомнил, каким видел его в последний раз, и волосы у меня зашевелились, а потом нахлынула безумная надежда, что Шут тоже может быть с ними. Но почти сразу я вспомнил, что рассказал мне Пиоттр, и мне стало невыносимо больно.

Мы добрались до лагеря последними и попали в самый разгар радостного веселья и невероятных рассказов. Только через час мне удалось понять, что произошло. В нашем лагере на берегу оказались Риддл и еще семнадцать воинов-островитян. Они пришли в себя, скорее всего, когда Свифт прикончил дракона. Риддла и остальных пленников спас один из стражников Бледной Женщины. Они собрались все вместе, чтобы найти выход из подземелья, и Риддл привел их на берег. Никто не понимал, как так получилось, что они снова стали самими собой да еще обрели свободу. Остаток ночи ушел на то, чтобы поведать о том, что произошло с нами.

На следующий день Чейд позвал меня в свою палатку, чтобы я послушал доклад Риддла. Он рассказал, как на них с Хестом напали слуги Бледной Женщины. Им не повезло, они увидели, как несколько ее воинов вышли из потайного входа в ледяное царство. Чтобы они не открыли принцу секрет, их захватили в плен. Риддл не смог внятно объяснить, как его «перековали». Как-то это было связано с драконом, но всякий раз, когда он пытался ответить на наши вопросы, его начинало так отчаянно трясти, что он не мог продолжать. В конце концов, к моему великому облегчению, Чейд решил оставить его в покое. Лично я считал, что парню лучше это забыть.

Риддл был удивлен, когда я рассказал ему, что мы с Шутом видели его в камере внутри ледника. Он сказал, что нисколько не винит меня за то, что я его там оставил. Если бы мы взломали дверь, он наверняка набросился бы на меня, чтобы отнять теплую одежду. Однако я увидел в его глазах невыносимый стыд, что кто-то, кого он знал, увидел его в столь плачевном состоянии и засомневался, что наша дружба выдержит этот удар. Да и сам я не был уверен, что смогу спокойно смотреть в глаза человеку, которого оставил умирать. Если честно, я сомневался, что Риддл снова станет тем же жизнерадостным парнем, каким был прежде.

Он признался нам, что убил Хеста и воспользовался его рубашкой, чтобы согреть руки. Риддл помнил, что решил прикончить раненого, пока остальные будут спать, а потом забрать у него все вещи. Еще Бледная Женщина заявила, будто это что-то вроде испытания, и тот, кто продержится две недели, обретет свободу и право служить ей, и еще его будут регулярно кормить. Риддл вымученно улыбался и то и дело сглатывал, словно его отчаянно тошнило, когда сказал, что тогда он не мог представить себе лучшей судьбы, чем служить ей и получать регулярную кормежку.

Двое островитян, вернувшихся вместе с ним, были из клана нарвала. Они пропали уже очень давно, и все считали их погибшими. Пиоттр страшно обрадовался, когда увидел их. Бледная Женщина охотилась на их клан более десяти лет, забирая к себе мужчин, и в конце концов повергла в настоящее отчаяние, когда украла нарческу и ее младшую дочь. То, что благодаря принцу клан получил назад своих воинов, сделало Дьютифула в их глазах еще большим героем.

Когда Чейд закончил расспрашивать Риддла, я задал три вопроса, которые жгли мне душу, но ответы меня разочаровали. Риддл ни разу не видел Шута ни во время плена, ни когда они выбирались наружу. Он не видел Бледную Женщину ни живую, ни мертвую.

– Не думаю, что нам стоит из-за нее беспокоиться. Парень, который меня освободил, видел ее конец. Она вдруг страшно рассвирепела и начала вопить, что ее все предали, все до единого, и теперь у нее остался только дракон, но уж он-то ее не подведет. Потом она приказала привести и прикончить, наверное, два десятка человек. Ревке сказал, что их кровь впиталась в камень, но Бледная Женщина все равно осталась недовольна и стала кричать, что дракон оживет, только когда человек войдет в него целиком.

Он удивленно оглядел наши ошеломленные лица.

– Я не слишком хорошо понимаю язык островитян и знаю, что это звучит невероятно – то, что она хотела, чтобы кто-то вошел в дракона. Но мне кажется, что Ревке сказал именно так, впрочем, я могу ошибаться.

– Нет. Я думаю, ты не ошибся. Продолжай, – попросил я его.

– В конце концов она приказала отдать дракону Кебала Робреда. Ревке сказал, что, когда с него сняли кандалы, воины недооценили его силу и ненависть к Бледной Женщине. Стражники крепко держали его и тащили к дракону, а он все время пытался вырваться. А потом он вдруг бросился в другую сторону, прямо к Бледной Женщине, схватил ее за руки и со смехом заорал, что они вместе отправятся в каменного дракона во славу Внешних островов, что только так можно одержать победу. Робред поволок ее к дракону, а она отбивалась и дико орала. А потом… – Он снова замолчал. – Я рассказываю только то, что говорил мне Ревке. Это как-то странно, но…

– Продолжай! – хриплым голосом велел ему Чейд.

– Робред вошел в дракона, пятясь задом, и как будто растворился в нем. Но он не выпускал рук Бледной Женщины и тащил ее за собой.

– Она вошла в дракона? – вскричал я.

– Нет. Не до конца. Робред исчез внутри дракона и потянул ее за собой. Руки и запястья Бледной Женщины погрузились в камень, она дико кричала и требовала, чтобы стражники ей помогли, и в конце концов двое из них оттащили ее от дракона. Но… ее руки остались в драконе.

Принц прижал руку к губам, а я вдруг обнаружил, что меня трясет.

– И все? – спросил Чейд, и мне стало интересно, откуда берется его спокойствие.

– Почти. То, что осталось от ее рук, было сильно обожжено. Ревке сказал, что крови не было, только обгоревшие обрубки. А она стояла и не сводила с них глаз. Тем временем дракон начал оживать. Когда он пошевелился, он слишком высоко поднял голову и проломил потолок. Ревке говорит, что все побежали, чтобы не попасться на глаза дракону и не оказаться погребенными под глыбами льда. Он все еще прятался, когда вдруг пришел в себя. – Риддл замолчал, а потом с трудом продолжал: – Я не могу вам объяснить, что я испытал. Я сидел в своей камере, у самой стены, изо всех сил стараясь не уснуть, потому что иначе меня прикончили бы другие. А потом я опустил глаза и увидел на полу Хеста. И вдруг мне стало не все равно, что он умер, потому что он был моим другом. – Риддл покачал головой и прошептал: – И тогда я вспомнил, что убил его.

– Ты ни в чем не виноват, – тихо сказал принц.

– Но я его убил. Это я…

Я перебил его, прежде чем переживания о совершенном убийстве поглотили его:

– И как вы выбрались оттуда?

Мне показалось, что Риддл благодарен мне за вопрос.

– Ревке открыл дверь, вывел нас и провел по коридорам. Это огромный лабиринт, прорытый внутри ледника. В конце концов мы вышли через дыру, которая сначала показалась нам трещиной в стене. Никто не знал, что делать дальше и где на острове мы сможем найти укрытие. Но с того места, где мы стояли, я увидел море и сказал, что если мы до него доберемся и пройдем по берегу, то обязательно найдем наш лагерь, даже если обогнем весь остров. Нам повезло, мы выбрали самый короткий путь и пришли сюда раньше вас.

Оставался еще один вопрос, но Риддл ответил на него еще прежде, чем я открыл рот.

– Ты же знаешь, какие по ночам дуют ветры, Том. Снег наверняка засыпал наши следы. Даже если бы я хотел, я бы не смог найти туда дорогу. – Он вздохнул и неохотно добавил: – Может быть, кто-нибудь из островитян согласится попробовать. Но только не я. Ни за что. Я не хочу даже близко подходить к тому месту.

– И никто тебя не попросит, – заверил его Чейд и был прав.

На этом я от них ушел. Начинался рассвет, когда я вернулся к Барричу и Свифту, который спал рядом с отцом. Я заметил, что он поменял позу и его рука лежит поверх одеяла. Когда я укрыл ее, оказалось, что Баррич сжимает в ладони деревянную сережку. Я ее сразу узнал – сережку вырезал Шут, и мне было известно, что внутри находится «кольцо свободы», с таким трудом заработанное бабкой Баррича. То, что он нашел в себе силы снять ее, говорило об огромном значении, которое она для него имела. Я решил, что знаю, каким образом он собирался ею распорядиться.

Дьютифул еще раньше выпустил почтового голубя, который должен был полететь в Зилиг и сообщить Хетгарду, что наша миссия завершена. Однако мы прекрасно понимали, что лодки и корабли доберутся до нас только через несколько дней и нам придется растянуть наши скудные припасы так, чтобы их хватило на всех. Не слишком приятная перспектива, но, думаю, большинство просто отмахнулось от этой трудности – после всего, что нам довелось пережить.

Мне удалось поговорить наедине со Свифтом, когда мы сидели рядом с Барричем, который медленно от нас уходил. Я рассказывал ему историю сережки и одновременно пытался вынуть ее из деревянного футляра, сделанного Шутом. Открыть мне его никак не удавалось и в конце концов пришлось сломать. Внутри лежала сережка, такая же сияющая сине-серебристым светом, как тогда, когда Пейшенс мне ее подарила. Как и она в тот день, я проколол Свифту ухо иголкой от застежки, чтобы он смог ее носить. Я проявил к нему больше сострадания, чем Пейшенс ко мне, и сначала приложил к мочке снег.

– Носи ее не снимая, – сказал я Свифту. – И помни отца. Таким, каким он был.

– Я буду, – тихо ответил мальчик и осторожно потрогал сережку, а я вспомнил, как она оттягивала мое ухо со свежей раной. Затем он вытер окровавленные пальцы о штанину и сказал: – Теперь я жалею, что использовал ее. А то отдал бы тебе.

– Что?

– Стрелу, которую дал мне лорд Голден. Она мне показалась ужасно уродливой, но я ее взял, чтобы его не обидеть. Потом все остальные отскочили от дракона, а серая попала в цель. Я в жизни ничего такого не видел.

– Думаю, никто не видел, – ответил я.

– Может быть, он видел. Лорд Голден сказал, что она сделана из уродливого куска дерева, но что она может послужить мне в трудный час. А еще он сказал, что он Пророк. Как ты думаешь, он знал, что серая стрела убьет дракона?

Я выдавил из себя улыбку.

– Даже когда он был жив, я никогда не знал, известно ему будущее или он сознательно так подбирает слова, чтобы все думали, будто известно. Но в данном случае он оказался прав.

– Да. Ты видел моего отца? Видел, что он сделал? Он остановил дракона. Уэб говорит, что никогда еще не встречался с таким сильным даром. – Свифт посмотрел на меня, словно предлагая мне запретить ему обсуждать эту тему, а потом добавил: – Он сказал, что подобная сила иногда встречается в семьях обладателей Древней Крови и что, возможно, во мне она тоже проявится, если я буду использовать свою магию разумно.

– Будем надеяться, – сказал я. – Нашему миру нужна такая сила.

Неожиданно внутрь нашей палатки просунул голову Лонгвик и извиняющимся голосом проговорил:

– Том, тебя зовет принц.

– Сейчас иду, – сказал я и, повернувшись к Свифту, спросил: – Ты не против?

– Иди. Мы все равно ничего не можем сделать.

– Я скоро вернусь, – пообещал я и последовал за Лонгвиком.

В палатке принца оказалось много народа. Он, Чейд, Олух, Пиоттр, Эртр, Косей и нарческа. Олух выпятил вперед губу, и я почувствовал, что он расстроен. Нарческа, кутаясь в одеяло, сидела на полу спиной ко мне. Я поздоровался со всеми и стал ждать.

– У нас возникла проблема с татуировкой нарчески, – сообщил мне Дьютифул. – Она хочет ее свести, но Олух не сумел с ней справиться. Чейд думает, что ты сможешь нам помочь, ведь тебе удалось убрать свои шрамы.

– Шрамы – это совсем не то же самое, что татуировка, – ответил я. – Но я попробую.

Принц склонился над девушкой.

– Эллиана? Можно ему посмотреть?

Нарческа, которая сидела очень прямо, ничего ему не ответила, а на лице ее матери появилось неодобрение. Затем медленно, не говоря ни слова, Эллиана опустила голову, и одеяло сползло вниз. Я встал на колени и поднес свет поближе, чтобы разглядеть все как следует, и сразу понял, почему они позвали меня.

Сияющая красота змей и драконов погасла. Кожа на спине девушки натянулась, словно татуировку выжгли на спине раскаленным клеймом. Я решил, что таким образом Бледная Женщина решила продемонстрировать свою власть и отомстить девушке.

– Они причиняют ей боль время от времени, – тихо проговорил принц.

– Я думаю, – сказал я. – Может быть, Олух не смог ее излечить, потому что рана довольно старая. Гораздо легче помочь телу завершить то, что оно уже начало. Но эти раны получены нарческой давно, и тело к ним привыкло.

– Но твои шрамы исчезли, когда мы тебя вылечили, – заметил принц.

– Они не ее, – мрачно заявил Олух. – Я не хочу их трогать.

Пропустив это странное заявление мимо ушей, я сказал:

– Думаю, Шут постарался сделать меня таким, каким он меня представлял. Без шрамов. – Больше я ничего не хотел говорить, и мне кажется, все это поняли.

– Тогда выжгите их, – дрожащим голосом проговорила Эллиана, – а потом вылечите ожоги. Я на все готова ради того, чтобы от них избавиться. Я не собираюсь носить на своем теле ее клеймо.

– Нет! – в ужасе выкрикнул принц.

– Подождите. Пожалуйста. – сказал я. – Дайте мне попробовать. – Я поднял руку, но в последний момент вспомнил о приличиях. – Можно мне к тебе прикоснуться?

Она еще ниже опустила голову, и я увидел, что все мышцы у нее на спине напряглись. А потом она коротко кивнула. Рядом с нами тут же, скрестив на груди руки, встал Пиоттр. Я поднял голову и встретился с ним глазами. Затем сел на пол около нарчески и осторожно положил обе руки ей на спину. Мне пришлось удерживать их усилием воли. Мои ладони ощущали тепло девичьей кожи, а благодаря Скиллу я почувствовал, как шевелятся и извиваются под моими руками змеи.

– У нее под кожей не просто чернила, – сказал я, хотя и не мог понять, что там еще.

– Она сделала чернила из своей крови, – с трудом проговорила Эллиана. – Чтобы они всегда принадлежали и повиновались ей.

– Она плохая, – мрачно заявил Олух.

Эллиана сообщила нам то, что было необходимо, но все равно у нас ушло много времени и сил на то, чтобы справиться с нашей задачей. Я не слишком хорошо знал Эллиану, а Олух не хотел к ней прикасаться. Он дал нам свою силу, но нам пришлось по отдельности удалять из ее тела каждый сложный рисунок. Мать и сестра нарчески молча за нами наблюдали. Пиоттр некоторое время оставался рядом, но потом вышел из палатки, походил немного снаружи, снова вернулся и опять вышел. Я его не винил. Я и сам с удовольствием не принимал бы в этом участия. Вонючие чернила вытекали из тела девушки, причиняя ей страшную боль. Она сжала зубы и время от времени, не произнося ни звука, принималась колотить кулаками по земле. Ее длинные черные волосы, переброшенные вперед, чтобы не мешали, намокли от пота.

Дьютифул сидел перед Эллианой, положив руки ей на плечи и удерживая на месте, пока я старательно водил пальцами по отвратительным рисункам, призывая ее кожу изгнать до последней капли присутствие Бледной Женщины. Перед моим мысленным взором снова встала спина Шута, так изысканно и жестоко отмеченная татуировками, и я возблагодарил богов, что они были нанесены до того, как Бледная Женщина получила и извратила знание Скилла. Я не понимал, почему ее татуировки так упорно сопротивляются нашим усилиям, и к тому времени, когда мы вывели последнюю когтистую лапу со спины девушки, совершенно выдохся. Но спина нарчески снова стала гладкой и чистой.

– Все, – устало сказал я и накинул на плечи Эллианы одеяло.

Она вздохнула – или всхлипнула, не знаю, – и Дьютифул осторожно обнял и прижал ее к себе.

– Спасибо, – сказал он очень тихо и, повернувшись к Эллиане, проговорил: – Все закончилось. Она больше никогда не сможет причинить тебе боль.

Мне на мгновение стало не по себе, потому что у меня такой уверенности не было. Но прежде чем я открыл рот, чтобы высказать вслух свои сомнения, снаружи послышался крик:

– Парус! Два паруса! На одном знак Кабана, на другом – Медведя!


XXV ДРАКОНЫ | Судьба Шута | XXVII ДВЕРИ