home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


9. ВОПРОСЫ СОВЕТСКО-ЯПОНСКИХ ОТНОШЕНИЙ НА ЯЛТИНСКОЙ (КРЫМСКОЙ) КОНФЕРЕНЦИИ

В течение 1944 г. союзниками обсуждалась идея новой встречи глав правительств великих держав – членов антигитлеровской коалиции для согласования совместных действий против Германии и Японии.

Советник президента США Г. Гопкинс посоветовал Рузвельту провести такую встречу в Крыму, и Сталин первоначально высказал готовность созвать ее на Черноморском побережье, чтобы «рассмотреть накопившиеся… после Тегерана вопросы»[460]. Но против созыва такой конференции в Крыму выступили как другие советники Рузвельта, так и английские политики и дипломаты под тем предлогом, что ее проведение в СССР выглядело бы как поездка чуть ли не на поклон к Сталину, а это могло бы дать ему преимущество перед другими руководителями союзных держав.

Обсуждение данного вопроса по дипломатическим каналам, а также переизбрание Рузвельта президентом США на новый срок (официально – с 20 января 1945 г.) привели к тому, что конференция состоялась, как только в начале февраля того же года стала ясна невозможность выезда Сталина из-за необходимости повседневного руководства как главнокомандующего боевыми действиями в один из портов Средиземноморья.

«Президент был полностью уверен в необходимости новой встречи „трех“, – вспоминал У. Черчилль. – Затем последовала обычная дискуссия о месте встречи». «Если Сталин не может встретиться с нами в Средиземном море, – сказал президент, – я готов приехать в Крым и встретиться в Ялте, которая кажется мне самым подходящим местом на Черном море, поскольку там наилучшие помещения на побережье и самая надежная погода… Я все еще надеюсь, что военное положение позволит Сталину встретить нас на полпути»[461].

Что касается политических вопросов о будущем советско-японских отношений, то их Сталин поднял 14 декабря 1944 года в упомянутой беседе с послом США в СССР Гарриманом.

Наряду с политическими обсуждению должны были подвергнуться и военные вопросы. И если Генеральным штабом Красной армии, занятым разработкой и претворением в жизнь боевых действий в войне с Германией, «никаких особых мероприятий в отношении стратегического планирования операций против Японии сразу после октябрьских переговоров 1944 г. …не проводилось»[462], то руководство вооруженных сил США и Великобритании проявляло в этом отношении большую активность в связи с их приближением к внутренней зоне обороны Японии.

24 января Объединенный комитет начальников штабов США одобрил доклад, подробно рассматривающий самые различные аспекты предстоявшего участия СССР в войне против Японии и выражавший пожелание, чтобы Советский Союз, при материально-техническом содействии со стороны союзников, вступил в войну с Японией как можно скорее, лучше всего – за три месяца до вторжения американских войск на главные острова Японии, с тем чтобы ее войска не могли бы быть переброшены из Маньчжурии[463].

Предполагалось также согласовать точную дату начала военных операций Красной армии против Японии, оперативные планы Вооруженных сил СССР в войне с нею для координации с планами боевых действий США и определения маршрутов и сроков поставок на советский Дальний Восток американского военного снаряжения, базирования ВВС и ВМС США на Камчатке и в Приамурье.

В частности, одним из важных военных вопросов, которые предстояло рассмотреть на конференции, являлось предоставление советских аэродромов для сверхтяжелых бомбардировщиков США Б-29 («летающих сверхкрепостей») дальнего радиуса действия, предназначенных для нанесения ударов по Японии у устья реки Амур[464].

В отличие от Сталина и В.М. Молотова, заместители последнего – С.А. Лозовский, отвечавший в НКИД СССР за отношения с Японией, и И.М. Майский, – а также посол СССР в Японии Я.А. Малик, позднее тоже заместитель Молотова, придерживались выжидательной политики по вопросу о вступлении Советского Союза в войну с Японией.

В совершенно секретной записке «Англо-американские планы в войне СССР против Японии», направленной Лозовским Сталину и Молотову в канун Ялтинской конференции, 15 января 1945 г., недавно введенной в научный оборот в выдержках академиком Г.Н. Севостьяновым и полностью – Б.Н. Славинским[465], ее автор писал: «В вопросе о войне между Советским Союзом и Японией у наших союзников и у немцев – единый фронт. Немцы в первое время больше, а сейчас меньше, но старались толкнуть Японию на войну против Советского Союза. Однако Япония – не Италия и не Финляндия, и поэтому Гитлеру не удалось втравить ее в войну против СССР… Так как Советский Союз не хотел создавать второй фронт на Дальнем Востоке, а Япония также не имела никакого интереса открыть для себя сухопутный фронт на границах Кореи, Маньчжурии и МНР… то старания наших союзников и Германии не привели ни к чему. Пакт о нейтралитете продолжает действовать до настоящего времени, причем в первый период советско-германской войны мы были заинтересованы больше, чем японцы, в сохранении этого пакта, а начиная со Сталинграда японцы заинтересованы больше, чем мы. в сохранении пакта о нейтралитете». (Курсив мой. – К.Ч.)

Лозовский рекомендовал на полтора-два года отложить урегулирование отношений СССР с Японией с учетом того, что приближалось время, когда можно будет аннулировать Портсмутский договор со всеми его территориальными, политическими и экономическими последствиями: 1) возвращение Южного Сахалина, 2) возвращение Порт-Артура и разрешение вопроса об о. Цусима, 3) ликвидация рыболовной конвенции, допускающей рыболовство в водах СССР, 4) возвращение КВЖД и ЮМЖД и т. п. Не исключая в не очень отдаленном будущем участия СССР в войне с Японией, заместитель наркома далее подчеркивал, что «в этой войне должен быть разрешен также вопрос о возвращении Советскому Союзу Курильских островов, без владения которыми мы будем отрезаны от Тихого океана».

В этом документе высказывалось также следующее предположение: «Ни Рузвельт, ни Черчилль, зная о положении в Европе, не предложат поставить этот вопрос в порядке дня. Но можно заранее сказать, что Рузвельт и Черчилль пожелают иметь по этому вопросу „свободный обмен мнениями“.

В заключение Лозовский предлагал занять более определенную позицию только в конце 1945 г. после денонсации пакта о нейтралитете[466].

Сходной точки зрения с акцентом на международное право придерживался Малик в своем докладе в НКИД СССР «К вопросу о японо-советских отношениях (в настоящее время и в свете перспектив войны на Тихом океане между Японией, США и Англией») от 21 июля 1944 г.

«В настоящее время Советский Союз имеет достаточно оснований, возможностей, законных интересов и обладает необходимым международным престижем для аргументации и решения послевоенных проблем в бассейне Тихого океана, – писал советский полпред в Японии. – Задача заключается в том, чтобы уже сейчас заняться этим вопросом, досконально изучить его в целом и по отдельным деталям, дабы своевременно подготовить строго продуманный и обоснованный план действий, предложений, международно-правовое обоснование и аргументацию (курсив мой. – К. Ч.). Советской стороне, с учетом пределов уступок требованиям союзников, в бассейне Тихого океана, возможно в связи с проблемами в Европе и в других частях света, поскольку проблема послевоенного устройства будет касаться Востока и Запада. Вполне допустимо, что принцип взаимосвязи между этими проблемами будет целесообразно применять, в частности, и в учете того положения, что Советскому Союзу, возможно, придется принимать участие в разрешении тихоокеанских проблем после поражения Японии, не будучи участником войны на Тихом океане и имея пакт о нейтралитете с Японией» (курсив мой. – К. Ч.)[467].

В докладе предлагался более подробный, чем в записке Лозовского, перечень вопросов, которые Советский Союз должен был разрешить в отношениях с Японией.

Из этих документов вряд ли следует, как это категорически утверждает Б.Н. Славинский, что «среди высших руководителей народного комиссариата иностранных дел СССР… существовало твердое убеждение, что не было оснований для вступления Советского Союза в войну против Японии», которое было противоположно мнению Сталина[468], за что некоторые из них подверглись гонениям и даже, как например Лозовский, умерший в тюрьме, репрессиям.

Точнее было бы считать, что они лишь предлагали не проявлять поспешность[469], допуская только возможность неучастия СССР в войне с Японией, причем не исключалась вероятность того, что Майский изменил свое мнение по этому вопросу, изложенное более чем за год до этого, на том основании, что Сталин включил его в состав советской делегации на Ялтинской конференции[470].

Крымская конференция открылась в Ялте 4 февраля 1945 г. В это время, развернув в январе мощное наступление, советские войска уже приближались к Берлину. Военные успехи союзников после контрнаступления германских войск в Арденнах и японских войск в Китае, несмотря на отступление Японии в войне на море, были менее весомыми. Для окончательной победы над Японией после кровопролитных сражений с ее четырехмиллионной армией в метрополии союзникам при их высадке туда зимой 1945—1946 гг., в соответствии с расчетами Объединенного комитета начальников штабов США, сделанными за две недели до встречи на высшем уровне в Ялте, могли бы понести потери до 1 млн. американских военнослужащих[471].

Эти обстоятельства способствовали значительным уступкам союзников Советскому Союзу как в европейских, так и в азиатских вопросах и той наиболее высокой степени сотрудничества, которая была достигнута союзниками в их совместных действиях против держав оси в годы Второй мировой войны.

В этих условиях заинтересованность союзников, прежде всего США, в скорейшем вступлении СССР в войну с Японией определила важность достижения согласия на этот счет, так же как и по европейским проблемам, на конференции в Ялте.

После обсуждения вопросов, связанных с разгромом Германии, 8 февраля в Ливадийском дворце Рузвельт заручился согласием Сталина на предоставление США авиабаз в Комсомольске-на-Амуре или в Николаевске для бомбардировок Японии. Последний не исключил возможности предоставить такие же базы также и на Камчатке, но оговорил, что это целесообразнее было бы сделать позднее, когда оттуда уедет японский консул, имевший намерение вернуться на родину.

Сталин согласился с просьбой собеседника о предоставлении возможности снабжать по морю необходимыми материалами американские авиабазы в Приамурье, но при этом исключил участие Советского Союза в оказании помощи США в войне с Японией, вплоть до собственного вступления СССР в эту войну на стороне союзников, спросив мнение Рузвельта о его политических условиях, которые он сообщил 14 декабря 1944 г. Гарриману.

Президент ответил, что «южная часть Сахалина и Курильские острова будут отданы Советскому Союзу» в конце войны.

На этом заседании «Сталин вежливо объяснил, – писал со слов члена делегации США адмирала У. Леги историк Ч. Уилмот: – „Я только хочу вернуть России то, что японцы отторгли у моей страны“ и что на это Рузвельт ответил: „Это представляется мне весьма обоснованным предложением нашего союзника. Русские хотят вернуть себе то, что у них было отторгнуто“.

Черчилль выслушал это с некоторым недоумением, так как однажды Рузвельт ему сказал, что он не может понять, как государство не требует никаких земель, когда оно может это сделать… Черчилль считал, что объяснения Рузвельта относятся не ко всем советским требованиям, ибо официально Курилы целиком никогда не принадлежали России»[472].

Получив по окончании этого заседания письменное подтверждение Рузвельта о его позиции по вопросу о Южном Сахалине и Курильских островах, Сталин, как вспоминал входивший в советскую делегацию на Крымской конференции А.А. Громыко (в то время посол СССР в США), не мог скрыть своего удовлетворения: «Он расхаживал по кабинету и повторял вслух: „Хорошо, хорошо!“[473].

Ответив на вопрос о будущей принадлежности Южного Сахалина и Курил, Рузвельт подтвердил также свое предложение, сделанное в Тегеране, чтобы Советский Союз получил порт Дайрен (Дальний) как свободный порт, умолчав о Порт-Артуре, поскольку он еще не беседовал по данному вопросу с Чан Кайши, так же как и по вопросу о статус-кво Внешней Монголии, т. е. о сохранении провозглашенной ею в 1921 г. фактической независимости от Китая, на чем настаивал Сталин, стремясь официально включить ее в советскую сферу влияния, вопреки китайско-монгольскому Кяхтинскому соглашению 1915 г., предоставлявшему ей автономию, но не независимость от Китая.

На вопрос об аренде КВЖД Советским Союзом Рузвельт выразил уверенность в возможности в будущем после его беседы с Чан Кайши найти способ доступа СССР к этой дороге, но сделал акцент не на аренде, а на установлении над ней контроля со стороны смешанной советско-китайской комиссии. К сожалению, эти важные соображения трех лидеров не нашли выражения в официальных протоколах конференции.

Собеседники договорились, что эти условия вступления Советского Союза в войну с Японией будут носить секретный характер, а советскому народу будет объявлено, что он будет воевать, чтобы вернуть прежние права, утраченные в результате Русско-японской войны 1904—1905 гг.

Несколько «добродушных фраз» Рузвельта, оставленных без возражения Черчиллем, перечеркнули все русско-японские договоры о границах[474], – такова была цена японской агрессии в 1941 г.

Что же касается Китая, то Сталин заявил собеседнику, что премьер-министра Сун Цзывеня, приезжающего в Москву в конце апреля, можно будет проинформировать о ялтинских договоренностях, как только СССР сможет весной 1945 г. высвободить с западного фронта 25—30 дивизий и перебросить их на Дальний Восток. Советский руководитель добавил, что в отношении теплого порта Дайрена его устраивает установление международного контроля.

По вопросу о Корее после изгнания японцев стороны договорились об установлении, насколько это возможно, короткого срока опеки со стороны СССР, США и Китая, желательно без участия Великобритании, имея в виду по истечении этого срока предоставить ей независимость.

В заключение беседы Сталин одобрил усилия союзников по объединению на севере Китая сил Чан Кайши и коммунистов в интересах единого фронта против Японии[475].

10 февраля с учетом этого обмена мнениями и предшествующей беседы между Сталиным и Рузвельтом в Тегеране Молотов вручил члену американской делегации А. Гарриману советский проект соглашения по вопросам Дальнего Востока, которое определяло условия вступления Советского Союза в войну с Японией. Получив этот проект, Гарриман с одобрения Рузвельта попытался ограничить требования СССР, внеся в него несколько поправок, в частности об интернационализации не только Дайрена, но и Порт-Артура, а также обусловив не аренду, а совместную эксплуатацию КВЖД и ЮМЖД согласием на это Китая.

Поправки Гарримана вызвали 10 февраля возражения советской стороны и, опираясь на поддержку Черчилля, в частности в отношении своих требований о восстановлении прежних прав на Порт-Артур, в тот же день Сталин заявил президенту США, что этот Порт нужен Советскому Союзу как временная военно-морская база, но что после войны, когда СССР построит на Дальнем Востоке необходимые порты, Порт-Артур и Дайрен будут возвращены под полную юрисдикцию Китая. И после того, как Рузвельт пошел в этом вопросе на уступку, согласившись на аренду Порт-Артура, советский руководитель подтвердил свое согласие поставить КВЖД и ЮМЖД под контроль совместной советско-китайской комиссии, а не аренду их Советским Союзом.

Что же касается обязательного согласия Китая на эти требования, а также на сохранение статус-кво во Внешней Монголии (МНР), то оно обусловливалось заверениями президента США о мерах, которые будут предприняты для получения такого согласия, а также подкреплялось заключительным положением соглашения, что упомянутые требования советской стороны носят безусловный характер и подлежат выполнению, как только над Японией будет одержана победа.

Последнее принципиальное положение Гарриман также пытался оспорить, но Рузвельт при поддержке начальника штаба армии США генерала армии Дж. Маршалла, главнокомандующего флотом США адмирала Э. Кинга и начальника штаба ВМФ адмирала У. Леги отвел его возражения и по этому вопросу[476].

Что же касается позиции Великобритании в отношении Ялтинского соглашения по вопросам Дальнего Востока, то ее министр иностранных дел Идеи рекомендовал Черчиллю не подписывать этого документа на том основании, что ни Соединенное Королевство, ни Китай, чьи интересы в Маньчжурии затрагивает это соглашение, не участвовали в переговорах о его содержании. Но Черчилль отвел возражения Идена, сочтя, что советско-американские договоренности сколько-нибудь серьезно не затрагивают британских интересов, и просто одобрил его своей подписью по просьбе союзников[477].

Окончательный русский текст этого документа от 11 февраля 1945 г., определявшего условия участия СССР в войне с Японией, предусматривал: согласие руководителей трех великих держав – Советского Союза, Соединенных Штатов Америки и Великобритании в том, что через два-три месяца после капитуляции Германии и окончания войны в Европе Советский Союз вступит в войну против Японии на стороне союзников при условии:

1. Сохранении статус-кво Внешней Монголии (Монгольской Народной Республики).

2. Восстановления принадлежащих России прав, нарушенных вероломным нападением Японии в 1904 году, а именно:

а) возвращение Советскому Союзу южной части о-ва Сахалин и всех прилегающих к ней островов;

б) интернационализация торгового порта Дайрен с обеспечением преимущественных интересов Советского Союза в этом порту и восстановление аренды на Порт-Артур как на военно-морскую базу СССР;

в) совместная эксплуатация КВЖД и ЮМЖД, дающей выход на Дайрен, на началах организации смешанного Советско-Китайского общества с обеспечением преимущественных интересов Советского Союза, при этом имеется в виду, что Китай сохранит в Маньчжурии полный суверенитет.

3. Передачи Советскому Союзу Курильских островов.

Предполагалось, что соглашение относительно Внешней Монголии и вышеупомянутых портов и железных дорог потребует согласия генералиссимуса Чан Кайши. По совету И.В. Сталина Ф. Рузвельт обязался принять меры к тому, чтобы было получено такое согласие.

Главы трех великих держав согласились в том, что эти претензии Советского Союза должны были быть безусловно удовлетворены сразу после победы над Японией.

При этом Советский Союз выразил готовность заключить с китайским правительством пакт о дружбе и союзе между СССР и Китаем для оказания ему помощи своими вооруженными силами в целях освобождения Китая от японского ига[478].

В этом секретном соглашении в части, касающейся обязательств союзников о территориальных изменениях после выполнения Советским Союзом своих обязательств, обращает на себя внимание, что в отличие от высказываний Сталина в беседе с Рузвельтом 11 февраля о возвращении как Южного Сахалина с прилегающими островами, так и Курил[479], в окончательном тексте документа Курилы были выделены в отдельный пункт в качестве территории, которая не возвращается, а передается Советскому Союзу.

С учетом приведенного выше мнения Черчилля о том, что не все Курилы формально принадлежали России (до и после первого русско-японского договора 1855 г.), представляется вполне обоснованной точка зрения историка Ц. Хасэгавы, что выделение таким образом Курил в отдельный пункт было предусмотрительно осуществлено для того, чтобы исключить попытки заинтересованных сторон уклониться от выполнения хотя бы части своих обязательств в отношении перехода Курильских островов во владение СССР. Они могли сделать это, ссылаясь на положения Атлантической хартии 1941 г. и Каирской декларации 1943 г. об отказе союзников от территориальной экспансии и захвата территорий.

Уступка же Рузвельта в этом вопросе Сталину скорее всего диктовалась не столько намерением ограничить, возможно, более обширные требования в отношении Китая, в том числе территориальные, сколько стремлением, заручившись обязательством СССР вступить в войну с Японией, уменьшить потери США в войне с нею, приблизить ее поражение, а также создать предпосылки для послевоенного сотрудничества с СССР в деле обеспечения мира и международной безопасности[480].

Американская специалистка по данному вопросу Ф. Хилл не без оснований объясняет инициативу Рузвельта в заключении Ялтинского соглашения следующим образом: «Несмотря на стратегическое значение этих островов, США были обеспокоены вопросом о том, как добиться гарантии участия СССР в войне с Японией. Уступка Курильских островов, даже если они не относились к „территориям… захваченным Японией при помощи силы“, представлялась Рузвельту малой ценой.

Вначале февраля 1945 г. перспектива капитуляции Японии была довольно далекой, а атомная бомба – оружием, которое не было испытано. А американские военные эксперты и Объединенный комитет начальников штабов настаивали на вступлении СССР в войну с Японией для сохранения жизни сотен тысяч американских военнослужащих, которые в противном случае погибли бы[481].

Срок вступления СССР в войну с Японией в 2—3 месяца объяснялся тем, что именно столько времени, по мнению Генерального штаба Вооруженных сил СССР, требовалось для переброски войск с запада на восток.

Предоставило ли Ялтинское соглашение как таковое Советскому Союзу правовой титул и суверенные права на Южный Сахалин с прилегающими островами и Курильские острова?

Ответ на этот вопрос можно получить, рассмотрев ситуацию, которая могла сложиться, если бы Токио согласился на капитуляцию перед союзными державами, которые находились с Японией в состоянии войны, до вступления в нее СССР. Ведь переход упомянутых территорий в его владение был условием вступления Советского Союза в войну с Японией и вытекал из его обязательства сделать это до истечения трехмесячного срока.

Поскольку это соглашение носило ярко выраженный военно-политический характер, вопрос о его юридической правомерности с точки зрения приобретения СССР титула на эти территории в условиях действия советско-японского пакта о нейтралитете, исходившего из обязательств сторон сохранять территориальную целостность как Японской империи и Маньчжоу-го, так и СССР и МНР, не волновал главного партнера Сталина – Рузвельта. Это объяснялось тем, что, как он считал, проводимый им на практике политический курс в этом вопросе, независимо от того, приобретет Советский Союз правовой титул и суверенные права на указанные районы, т. е. станут советскими де-юре или они будут принадлежать ему де-факто, не нарушит его планов по обеспечению международной безопасности[482].

Решая прежде всего насущные проблемы военно-политического сотрудничества, Ялтинское соглашение развивало положение Каирской декларации об ответственности Японии за агрессию, позволяющее изымать у агрессора часть его метрополии (как, например, у Германии ее восточные земли), в соответствии с положениями Устава ООН (ст. 107), уже одобренными, как отмечалось, в 1944 г. на международной конференции в Думбартон-Оксе, а позднее, при вступлении в ООН, и Японией, в данном случае с передачей ее другому государству за его вклад в разгром агрессора.

Будучи в первую очередь военно-политическим документом, как правовой документ, на первый взгляд, Каирская декларация не была лишена противоречий, например в отношении отказа от территориальной экспансии. А ведь на ее условиях, включенных в Потсдамскую декларацию, Япония позднее капитулировала перед союзниками. Однако при более тщательном рассмотрении становится ясным, что отказ союзников от расширения своей территории не означает отказа от правомерного отторжения части территорий Японии как наказания за агрессию.

При этом следует учитывать, что даже если то или иное соглашение или договор противоречили бы другому международному документу, то преимущественную силу, в соответствии с Уставом ООН (ст. 103), имеют те из них, которые соответствуют этому универсальному документу современного международного права.

Принципиальное значение при оценке Ялтинского соглашения имеет положение Устава ООН (ст. 107) о том, что этот документ ни в коей мере не препятствует действиям, санкционированным правительствами союзных государств против бывших вражеских государств, т. е. в частности, признает передачу территорий государства-агрессора в качестве меры наказания другому государству, как это было предусмотрено в упомянутом соглашении.

Однако этот универсальный документ международного права не определяет, дают ли такого рода соглашения права де-юре, т. е. в строго юридическом смысле этого слова («твердое право») или де-факто, т. е. практически действующие, но не незыблемые права («мягкое право»), характерные, например, для некоторых политических и военно-политических соглашений.

Заключение подобного рода исполнительских соглашений, число которых в современную эпоху в силу повышения темпов исторического развития все более возрастает, объясняется стремлением обойти процедуру их утверждения в законодательных органах своего государства. Так, в США рост исполнительских соглашений по сравнению с договорами выглядел к началу Второй мировой войны следующим образом:

Серп и молот против самурайского меча

Та же тенденция сохранилась и в последующий период (в 1938—1957 гг. – 2687 против 203, 20.01.69—20.01.71 гг. – 352 против 43)[483].

Критика в США Ялтинского соглашения осуществлялась с позиций как международного «твердого права», так и внутреннего права этого государства.

Концентрированное выражение эта критика нашла в протоколах заседаний Сената США в канун ратификации Сан-Францис-ского мирного договора с Японией 1951 г. в связи с вопросом о том, правомочен ли этот высший законодательный орган подтвердить при ратификации положения Ялтинского соглашения, которые могли бы быть истолкованы как подтверждение обязательств президента Рузвельта по этому соглашению, в частности в отношении СССР[484].

Прежде всего было обращено внимание на форму этого документа – на тот факт, что в подписях Сталина, Рузвельта и Черчилля не указано, что они подписывали его как высшие руководители своих государств. Это якобы свидетельствовало о том, что достигнутая между ними договоренность носила только личный характер. В пользу этого была его строгая секретность, в силу чего неосведомленность о нем даже их ближайшего окружения якобы не накладывает юридических обязательств на заинтересованные стороны.

Кроме того, хотя в соглашении указано, что главы трех государств согласились с безусловным выполнением требований СССР после победы над Японией, с формально юридической точки зрения ни Сталин, ни Черчилль не являлись в период заключения Ялтинского соглашения главами своих государств, а общее их определение в этом документе не является указанием, как это принято в международном праве, на то, что они подписывают его в качестве полномочных представителей государств или правительств.

Однако указание в тексте соглашения, что они выступают именно как главы государств, свидетельствовало о том, что они являлись по меньшей мере полномочными представителями своих государств[485]. К тому же главы правительств обладают такими полномочиями в силу своего статуса, и эти полномочия не вызывали никаких возражений в связи с заключением Ялтинского соглашения или других международных актов ни в СССР, ни в Великобритании, а в США – только в данном случае, очевидно, не столько по юридическим, сколько по политическим соображениям, обусловленным противостоянием держав в условиях «холодной войны».

Американские юристы подчеркивали, что вопреки Атлантической хартии 1941 г., Декларации Объединенных Наций 1942 г. и Каирской декларации 1943 г., одной из сторон которых является Китай как союзная держава, права этого государства без его участия, как и Японии, были существенно нарушены в момент подписания этого документа. Возражения против юридической силы Ялтинского соглашения связывались также с тем, что в нем не определены ни процедура его утверждения (ратификация или иная форма) в процессе «безусловного» претворения в жизнь при мирном урегулировании с Японией, ни срок действия этого документа, хотя в этих случаях, согласно обычному праву, соглашение вступает в силу с момента его подписания. А срок действия не указан даже в Уставе ООН[486].

Обращалось также внимание на то, что Ялтинское соглашение вступило в противоречие с договором девяти государств (США, Великобритании, Китая, Франции, Италии, Японии, Бельгии, Португалии и Новой Зеландии) 1922 г., в котором содержалось обязательство уважать независимость и территориальную целостность Китая (ст. 1) и не заключать с другими государствами никаких соглашений или договоров, которые бы нарушали этот принцип (ст. 2).

Отмечалось, что положение о сохранении статус-кво во Внешней Монголии означает согласие с провозглашенной ее властями в 1921 г. в результате монгольской революции независимостью от Китая, что противоречило обязательству СССР, данному Китаю в советско-китайском соглашении 1924 г., считать МНР составной частью Китая, находящейся под его суверенитетом. Указывалось также, что восстановление прав Советского Союза на КВЖД, ЮМЖД, Порт-Артур и Дайрен (Дальний) противоречит договорам, соглашениям и договоренностям России и СССР с Китаем и Японией об отказе от этих прав, в частности декларации СССР 1924 г. об аннулировании всех неравноправных договоров и секретных соглашений России с Китаем.

Соглашаясь с тем, что Рузвельт имел право заключить Ялтинское соглашение как военное в качестве главнокомандующего вооруженными силами США и как политическое в качестве главы государства без согласия Сената, поскольку оно по своей форме не являлось договором, критики этого соглашения считают, что непредставление его на утверждение Сената или рассмотрение Конгресса США шло вразрез с демократическими традициями США. Кроме того, это означало неправомерное злоупотребление Рузвельтом своими чрезвычайными полномочиями как главы исполнительной власти, данными ему на период войны с Японией, и полномочиями главы государства, использованными для территориального передела мира на период после Второй мировой войны, на которые чрезвычайные права президента США как главы исполнительной власти не распространялись.

При этом обращалось внимание на то, что 1 марта 1945 г. в своем докладе Конгрессу США о Ялтинской конференции Рузвельт брал на себя на этот счет недвусмысленное обязательство, не выполненное им, которое гласило: «В соответствии с Конституцией США в отношении Устава ООН, так же как и ряда других международных соглашений, выработанных в Ялте, необходимо было получить согласие двух третей Сената».

В начале этого доклада президент США подчеркивал, что вопрос о том, «принесут ли общие договоренности, достигнутые в Ялте, свои плоды или нет, зависит от вас, членов Конгресса США, которые получили поддержку их народа, и если Вашей энергичной поддержки и согласия я не получу, то позитивные результаты от Ялтинской конференции достигнуты не будут. Вот почему я и выступаю перед Вами».

С другой стороны, согласно как императивному принципу международного права «договора должны соблюдаться», так и нормам законодательства США, соглашения, заключенные президентом, не могут аннулироваться Сенатом. Отсутствие в соглашении срока его действия порождало вопрос о том, сохраняли ли юридическую силу обязательства по нему для следующей администрации США, тем более что из подписи Рузвельта под этим документом неясно было, в каком качестве он заключил это соглашение.

Некоторые американские юристы полагают, что в случае отсутствия срока действия такого соглашения без наличия соответствующего решения Сената США или закона, который бы был специально принят на этот счет, обязательства Рузвельта по Ялтинскому соглашению не могли быть предъявлены следующему президенту.

При публикации год спустя этого соглашения государственный секретарь США Дж. Бирнс назвал его не межгосударственным соглашением, а военным соглашением, или решением президента США Рузвельта, премьер-министра Великобритании Черчилля и маршала Сталина, то есть документом, принятым ими в качестве главнокомандующих трех держав. Того же мнения в свое время придерживался и предшественник Бирнса на этом посту Э. Стеттиниус. Именно якобы исключительно таким характером этого соглашения оправдывается тот факт, что оно было заключено втайне от Китая и в течение значительного срока держалось от него в секрете, хотя и приносило в «дар» СССР его жизненные интересы.

Однако командующий вооруженными силами США генерал армии Дж. Маршалл считал, что Ялтинское соглашение было политическим, т. к. содержащиеся в этом документе военные вопросы совместных действий союзников, для обсуждения которых он прибыл в Ялту, в отличие от Ялтинского соглашения по Германии, стороны даже не затрагивали, и в частности поэтому сам он о Ялтинском соглашении ничего не знал.

По мнению сенатора Ноуленда, хотя провести четкую грань между военными и политическими аспектами Ялтинского соглашения по вопросам Дальнего Востока представляется трудным, его территориальные условия (очевидно, в связи с особым статусом государственной территории в международном праве) должны были получить одобрение соответствующих государственных органов союзных государств и быть конкретизированы в мирном договоре, подписанном вражеским государством, у которого изымается часть его территории, а таким государством в данном случае является Япония. Этот сенатор в мае 1951 г. на слушаниях по вопросу о правомерности Ялтинского соглашения в Сенате США заявил, что Рузвельт несколько раз заявлял ему о необходимости для окончательного решения вопроса об отделяемых территориях заключения мирного договора. Подтвердив свое согласие с мнением Рузвельта, он добавил, что в силу норм международного права территориальные изменения в отношении вражеского государства, содержащиеся в любом международном соглашении с участием США, становятся авторитетными и законными, если только эти изменения конкретно поименованы в мирном договоре с таким государством и на них получено одобрение Сената США. И это несмотря на то, что аналогичная юридическая практика отделения некоторых территорий от Германии была иной.

Особенно острой критике подвергался тот факт, что положения Ялтинского соглашения о Южном Сахалине с прилегающими островами и Курилах, несмотря на указанные противоречия с различного рода юридическими актами, получили частичное подтверждение в Сан-Францисском мирном договоре 48 союзных держав с Японией от 8 сентября 1951 г. По статье 2 (пункта) этого договора «Япония отказывается от всех прав, правооснований и претензий на Курильские острова, на ту часть острова Сахалин и прилегающие к нему острова, суверенитет над которыми она приобрела по Портсмутскому договору от 5 сентября 1905 г.».

В излагаемых протоколах Сената США утверждается, что англоязычный текст этой статьи договора сформулирован так, что «с точки зрения юридической справедливости создается впечатление, будто Советскому Союзу предоставляется больше прав, чем по Ялтинскому соглашению», ибо грамматически она составлена таким образом, что определительное придаточное предложение «суверенитет над которыми она (Япония) приобрела по Портсмутскому договору от 5 сентября 1905 г.» может быть отнесено не только к определяемому «Южному Сахалину с прилегающими к нему островами», но и к Курильским островам. (Правда, последнее нельзя отнести к соответствующему японскому тексту, так как по законам японского языка определение обязательно следует перед определяемым, а в данном случае в японском тексте определение стоит перед определяемым, обозначающим «Южный Сахалин с прилегающими к нему островами», а не перед ним, и поэтому не может относиться к нему.

Но, на наш взгляд, дело даже не в самой формулировке этой статьи в отношении Портсмутского договора с грамматической точки зрения, а в том, что Япония в международном договоре о мире отказалась от территорий, упомянутых в Ялтинском соглашении, что задним числом придало ему юридическую силу в части, касающейся лишения Японии прав на эти территории даже с точки зрения международного «твердого права», хотя и без признания их в этой статье территорией СССР, как того потребовал глава советской делегации, сославшись на Ялтинское соглашение, на конференции по заключению Сан-Францисского мирного договора.

Считая, что СССР нарушил это соглашение, имея в виду признание Советским Союзом в] 949 г коммунистического правительства КНР, вопреки его договору с гоминьдановским правительством Китайской Республики 1945 г., глава американской делегации на этой конференции Даллес заявил, что СССР не может «с чистыми руками требовать в этой ситуации выполнения одной части Ялтинского соглашения, не выполняя его другую часть».

В протоколах Сената США далее утверждению на этой конференции Громыко о «бесспорных правах» СССР на упомянутые районы, в соответствии с Ялтинским соглашением и другими международными документами союзников в отношении «территорий, которые Япония приобрела… силой оружия», без «упоминаний об исторической принадлежности этих территорий СССР»[487] с целью умалить прежде всего юридическое значение этого соглашения противопоставляется ответ премьер-министра Японии Ёсиды. Этот ответ состоял в том, что Курильские острова Япония не захватила в результате агрессии (хотя она приобрела их вооруженным путем, так как там в ноябре 1799 г. были размещены ее военные гарнизоны после формального объявления всех этих островов в Правилах Российско-Американской компании от 8 июля 1799 г. владениями России. – К. Ч.), и они были признаны японскими в мирное время – южная часть по русско-японскому договору 1855 г., а остальные Курилы – в обмен на отказ японцев на свои права на Сахалине, осуществленный по русско-японскому договору 1875 г.

На тот факт, что все Курилы были признаны тогда территорией Японии, указывал также государственный секретарь США Э. Стеттиниус.

Американскими юристами-международниками высказывалось также мнение, что возражения Ёсида против утверждения о насильственном завладении Японией Курилами относится не только К приведенному утверждению на этот счет Громыко, но и к самой формулировке отказа от них в принятом позднее проекте ст. 2 Сан-Францисского мирного договора с Японией.

В заключение со ссылкой на президента Трумэна и его специального советника Гарримана, в протоколах Сената США делается вывод, что Ялтинское соглашение является не столько юридическим, сколько политическим соглашением, важное значение которого заключается в том, что о его условиях была достигнута личная договоренность между такими крупными руководителями трех стран, как Рузвельт, Сталин и Черчилль; и преимущественно неюридическое, по мнению американских специалистов, значение Ялтинского соглашения определило принятие Сенатом США при ратификации упомянутого договора резолюции о недействительности Ялтинского соглашения в отношении его положений о приобретении Советским Союзом суверенитета над изымаемыми у Японии Южным Сахалином с прилегающими островами и Курильскими островами.

Такая квалификация Сенатом США этого соглашения свидетельствовала о том, что, вопреки их международной практике и внутреннему законодательству, Вашингтон подошел к нему не с позиций «мягкого права», а с позиций «твердого права» как к политическому соглашению, не обязательному для его полного претворения в жизнь, использовав данный подход как инструмент «холодной войны» против СССР.

Это представляло собой откровенное нарушение обязательств США, данных от их имени главой этого государства президентом Ф. Рузвельтом в Ялте 13 февраля 1945 года по соглашениям высших руководителей трех великих держав – Соединенных Штатов, СССР и Великобритании.

Союзники заявили: «Наше совещание в Крыму вновь подтвердило нашу общую решимость сохранить и усилить в предстоящий мирный период то единство целей, которое сделало в современной войне победу возможной и несомненной для Объединенных Наций. Мы верим, что это является священным обязательством (курсив мой. – К. Ч.) наших Правительств перед своими народами, а также народами мира»[488].

Позиция Японии по вопросу о Ялтинском соглашении заключается в следующем. Во-первых, оно якобы представляет собой лишь декларацию общих целей руководителей трех союзных держав при подходе к проблеме территориального урегулирования. Это урегулирование должно было быть осуществлено с участием Японии и всех других союзных государств – участников войны с Японией, число которых достигало нескольких десятков. Во-вторых, принимая условия Потсдамской декларации 1945 г. об ограничении ее территорий четырьмя главными и некоторыми менее крупными ее островами, которые определяют упомянутые союзные государства и Китай, Япония не знала, что в их число не войдут Курильские острова, тем более что и Южный Сахалин с прилегающими островами и Курилы отдаются по секретному соглашению союзников Советскому Союзу.

При этом, стремясь принизить значение этого соглашения как документа, значительно приблизившего окончание Второй мировой войны, Япония подчеркивает, что это соглашение не предоставило СССР правового титула («твердое право») на упомянутые территории. Одновременно Токио замалчивает тот факт, что в нем содержалось категорическое обязательство отдать их Советскому Союзу сразу же после победы над Японией, и это имело не только политическое, но и определенное юридическое значение, так как несомненно повлияло на положение Потсдамской декларации об ограничении суверенитета Японии ее метрополией – с некоторыми возможными исключениями из этого принципа по совместному решению государств – участников упомянутой декларации.

К тому же по Сан-Францисскому мирному договору (ст. 8) Япония обязалась выполнять любые «соглашения союзных держав, заключенные для восстановления мира или в связи с восстановлением мира», т. е. и с несоюзными государствами, к таковым по этому договору относится СССР (ст. 25). Необходимость для Японии признавать Ялтинское соглашение вытекает также, как уже упоминалось, из Устава ООН (ст. 103 и 107).

Обязанность Японии признать де-факто Ялтинское соглашение следует также из подписанной ею Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г. (ст. 75) «Случай государстваагрессора», предусматривающей в таком случае обязательность для него решений, принятых в отношении него третьими государствами с учетом принципа строгого соблюдения международных договоров и соглашений (ст. 26 и 27), не допускающего его односторонней ревизии, прежде всего по вопросу о границах (ст. 53, 62).

Вот почему, обращая внимание на действительные противоречия в отношении территорий, приобретенных мирным путем, между Ялтинским соглашением и Потсдамской декларацией, с одной стороны, и Атлантической хартией и Каирской декларацией – с другой, Япония, будучи в прошлом не субъектом, а объектом этих соглашений, в силу подписанного ею Сан-Францисского мирного договора, Устава ООН и Венской конвенции о праве договоров, тем не менее не может правомерно возражать против решений союзников, принятых де-факто или де-юре, о судьбе территорий, от прав, правооснований и претензий на которые она по этому договору отказалась.

Проблема, таким образом, в значительной мере сводится к определению состава Курильских островов в международных актах, устанавливающих их пределы де-юре и де-факто. В частности ст. 31 Венской конвенции о праве международных договоров устанавливает, что такие понятия должны употребляться в обычном, а не в специальном, как это делает Токио, «юридическом» значении.

При этом проясняют данное определение в отношении правомерности включения в состав Курильских островов и их южной части официальные документы сторон, в том числе географические карты, либо неофициальные, но одобренные официальными властями, которые, хотя и являются внутренними административными актами, но выражают правовое поведение государства в отношении международного договора и поэтому учитываются Венской конвенцией о праве международных договоров как юридическая норма, указывающая на молчаливое согласие (silent agreement) определенного рода, в данном случае на характер территориального урегулирования в районе южной части Курил.

Возражение же, что эта конвенция как заключенная в 1969 г., не имеет отношения к международно-правовым актам более раннего периода, какими являются соглашения и договоры в отношении Японии предшествующего периода, является несостоятельным, так как согласно ст. 4 этой конвенции в данном случае не впервые устанавливаются, а кодифицируются действовавшие ранее нормы международных договоров.


8.  ПОПЫТКИ ЯПОНИИ УЛУЧШИТЬ ОТНОШЕНИЯ С СССР И ДОБИТЬСЯ ПРЕКРАЩЕНИЯ ВОЙНЫ МЕЖДУ СОВЕТСКИМ СОЮЗОМ И ГЕРМАНИЕЙ В 1944 Г. | Серп и молот против самурайского меча | ГЛАВА 6 СОВЕТСКО-ЯПОНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ ПОСЛЕ ЯЛТИНСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ ДО ВСТУПЛЕНИЯ СССР В ВОЙНУ ПРОТИВ ЯПОНИИ (ФЕВРАЛЬ – НАЧАЛО АВГУСТА 1945 г.)