home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 1. Новорожденный

Вообще-то ему и в состоянии небытия было неплохо.

Конечно, как только его выдернули из этого состояния, он уже не мог сказать наверняка, был ли он счастлив в своем бессмысленном неодушевленном небытии.

Он появлялся на белый свет долго, почти сутки, и едва родившись, знал все о себе и о прежнем обладателе своих многокрасочных воспоминаний. Больнее всего ему стало, когда картины стали связными и живыми.

Почему, когда рождаешься, первым делом приходит боль?.. Еще не почувствовав толком своего тела, он уже бредил, погрузившись в кошмар всплывающих мучительных воспоминаний. Его крутил и крутил неумолимый поток…

… Увидев в зеркале чужое лицо, он сначала решил, что и в самом деле здорово перебрал накануне. Так и до белой горячки недалеко. Пора послушаться добрых советов и взяться за себя. Да и неловко: кому скажешь, что подойдя к зеркалу, увидел в нем чужую угрюмую и даже злобную рожу? Всякий решит, что ты сам себя не узнал. А рожа, действительно, была хоть и чужая, но будто бы слегка знакома.

Не обращая особого внимания на квадратную физиономию, выглядывающую из зазеркалья, Андрей принялся раскладывать принадлежности для бритья, но темноволосый тип решил всерьез заявить о своем реальном существовании. Андрей слишком поздно осознал опасность.

Первый удар был очень сильный. Он отшвырнул Андрея на пол, сковал мышцы, парализовал, не давая даже разогнуться. Андрей уже слышал торопливые шаги Игоря в коридоре, но второй удар оказался настолько сокрушительным, что последней связной мыслью стало сожаление, что вечеринка не иначе, как накрылась.

Это был удар изнутри, и он оборвал все.

Перед невидящими глазами Андрея возник чей-то силуэт. Это был очень бледный и почти бесплотный молодой мужчина. Он узнал его: это было его собственное отражение в несуществующем зеркале. И это отражение казалось мертвым, столь же мертвым, сколь он был и сам. На секунду Андрею почудилась неведомая опасность, исходящая от полупрозрачного, эфемерного двойника, но потом он почувствовал что уход был неизбежен, и призрак-отражение в этом не виноват.

Ничто не могло противостоять той странной воле, повинуясь которой его тело распадается заживо, каждая молекула стремится оторваться от соседок немедленно.

Мертвые глаза его прозрачного отражения наполнились вдруг необъяснимым восторгом и нетерпеливым ожиданием. «Это не мое отражение, — понял вдруг Андрей. — Оно само по себе. Оно чувствует себя совсем иначе… Оно… О, Боже, оно ждет моей смерти…» И страх вылил в душу целый ушат боли. Сердце, неровно качнувшись, остановилось и с сухим почти безболезненным хлопком лопнуло… Кровь перестала шуметь в ушах. Он уже не мог позвать брата на помощь. Даже когда он почувствовал, что Игорь рядом, ни пожаловаться, ни вовсе рот открыть он уже не мог. Все очень просто. Хлоп — и выноси готовенького. Вот в чем прелесть внезапной смерти в расцвете лет: минимум страданий себе и окружающим. Вот только младшенький… Как теперь он без какого-никакого, но все же опекуна?

К тому моменту, когда в квартире появились призраки в белых халатах, он был уже стопроцентно готовеньким. Да, с ним пытались повозиться, пристраивали аппаратуру, кололи чем-то в самое сердце, пропускали через тело электрические разряды, но рассыпавшуюся в хлам машину уже нельзя было запустить.

У него уже ничего не могло болеть. По всем правилам свеженькому покойничку не положено ощущать боль. Но вопреки этим правилам, боль гуляла внутри…

И тогда он понял, что жив.

Не ВСЕ ЕЩЕ жив вопреки разрушительному удару, а УЖЕ жив!..

И сначала он обрадовался. Еще бы, ведь он больше не не был тем бестелесным и неразумным клубком преломленно-отраженно-поглощенного света, застрявшим между слоем амальгамы и поверхностью стекла. Он был живым созданием и вовсю рвался наружу, и доказательством его существования на свете стала слепая и неумолимая боль.

Он выдержал ее.

Чужая мучительная смерть стала его рождением, и по жестокому капризу судьбы, рождение его было едва ли не более мучительным, потому что длилось неизмеримо дольше, чем умирание.

Родившись, он долго кричал, потом бредил и звал на помощь того, кому было до него дело. Тщетно. Кому будет дело до новорожденного зеркалицы из низшей касты?! Справляйся сам. Хоть вечно проживи, если суждено, но справляться со всем будешь только сам. Бредовые видения пронеслись, проскользнули и растаяли.

Боль начала постепенно вытекать наружу, лениво, неторопливо, не упуская возможность взять свое сполна. Настало долгожданное избавление от страданий, оно мягко окутало его каким-то покрывалом, нежно приласкало, вселило надежду…

Он полежал немного, приходя в себя и чувствуя восторг от того, что ничто больше не терзает его.

Он не представлял, сколько времени прошло, прежде, чем он впервые открыл глаза. Слабый поток воздуха овеял его лицо, осушил влагу на ресницах, пощекотал шею едва уловимым холодком, и в почти прозрачных ладонях новорожденного, которыми он попытался заслониться от сквозняка, заискрилась хрустальная кровь.

Он сел на холодной поверхности, засыпанной гравием и пылью и оглядел себя внимательно и придирчиво. И хотя тело его еще не приняло четко различимый силуэт, а кожные ткани не обрели нормальную плотность, он быстро ощупал все, что ему теперь принадлежало.

Две ноги. Длинные такие, тонкие, поросшие темными кучерявыми волосками, настолько хлипкими, что назвать их шерстью было никак нельзя. Честно говоря, две тонкие голые ноги — это не слишком много. Конечно, они были ровными, приятными на вид, да и не особо выпуклые, но упругие мускулы на бедрах были совсем не безнадежны, но все же он почувствовал некое разочарование.

Руками своими он остался тоже слегка недоволен. Однако самую сильную озабоченность вызвало у него туловище. Положа руку на сердце, смотреться он должен был неплохо, но плоский живот и широкая грудь не имели не только мало-мальски обнадеживающего рогового панциря, но даже ни одной огрубевшей кожной складки. Выдернув из мягкой, даже нежной кожи под ключицей пару темных волосков, он осмотрел их и сдунул прочь, скептически усмехнувшись.

Из прочего имущества, подлежащего инвентаризации и тщательному освидетельствованию, в наличие имелся детородный орган, состояние коего могло бы порадовать, благо способ практического употребления его в дело новорожденный представлял себе. Но радоваться ему было ни к чему, потому что он справедливо подозревал, что у него довольно шансов пасть от вражеских рук, зубов или когтей раньше, чем предоставится случай продлить свой род или просто потешить молодую плоть.

Наконец, он равнодушно потрепал волосы, свисающие растрепанными прядями, ощупал широкий гладкий лоб, короткие брови, суточную щетину на подбородке и сделал окончательное горькое заключение: «Я человек!..»

Чужая смерть стала его началом, но он не знал, проклинать или благодарить того, чьей плотью обросло его естество. Понятно, выбирать не приходилось. Но уже можно было сходу оценить степень справедливости слепой судьбы. Справедливость судьбы равнялась нулю. Даже новорожденный зеркалица в состоянии понять, повезло ему в жизни или нет.

Ему не повезло.

Жестоко не повезло, на всю катушку.

Родиться в Аду Зеркал — это наказание уже само по себе, по определению.

Хотя воспоминания о боли рождения были свежее парного молока, новорожденного расстроило другое: надо же было угодить под такой топор воспринять человеческий облик! Да еще вобрать такую неспокойную, исковерканную, нездоровую душу!

Может быть именно потому тело новорожденного не сразу приняло эту душу, отторгая раз за разом останки чуждой личности?

Но все же он всосал эту проклятую человеческую душу на самом пределе, корчась и вопя от боли. Может, зря только перетерпел такие муки? Не родился бы сейчас, родился бы когда-нибудь позже…

Вот, например, насколько меньше было бы огорчений, если бы он появился на свет трехглазым мушафом или мускулистым рогатым ры-мчу. Их среди зеркалиц было особенно много, и вряд ли они жалели о своей доле. И те, и другие существа степенные и апатичные. Жив так жив, мертв так мертв, была родня, не было ее — и так могут прожить и эдак, не заботясь лишними переживаниями. Благодаря абсолютной невозмутимости зеркалицы из мушафов и рым-чу умудрялись выживать если не с легкостью, то не затрачивая чрезмерных физических или душевных усилий.

Но зачем кому-то понадобилось перехватывать Андрея Качурина, этого никчемного типа? Зачем вызывать к жизни новую зеркалицу, чтобы сделать такое некудышное приобретение для племени? Что он теперь такое? Просто боевая машина. Точнее, плохая боевая машина. Битвы две-три от силы, да и то если повезет.

Человек — плохой боец, если он не среди себе подобных. В человеческом мире такой экземпляр имел бы успех и немалые шансы выпутаться из массы неприятностей. Но в Аду Зеркал люди-зеркалицы долго не протягивали. Здесь человек был едва ли не самым уязвимым созданием. Старейшины зеркалиц не часто баловались пленением человеческих душ, но вот этот несчастный почему-то не миновал их внимания…

Он посидел, глядя, как обретает силуэт его молодая плоть, потом встал на колени и огляделся.

В огромном гроте с прозрачными гранеными стенами, кроме него самого никого не было. Вернее, пока не было. Грот смело мог считаться обжитым. Недалеко от выхода наружу из осколков хрустальной скалы был выложен очаг, подальше, у стены, кто-то разбросал ворох сухой травы и листьев и чей-то шерстяной плащ необъятных размеров был небрежно брошен на землю рядом с неколькими обглоданными костями. Глодали их, похоже, давно, потому что оставшиеся на полированной поверхности костей то тут, то там клочки мяса протухли и источали гадкий смрад.

Новорожденный прежде очень мясо уважал, особенно жаркое из парной вырезки, которое мастерски готовили «У Саныча», и гниющая куча костей не могла порадовать его. Какой болван гадит там, где спит?!

Он подошел и ногой разметал кучку костей. Кости отлетели к дальней стене и, натолкнувшись на гладкую хрустальную грань с приятным нежным перезвоном обрушились вниз. Однако, в глубине грота мусору было не место, и новорожденный, брезгливо морщась и орудуя ногой, заставил вонючие кости проделать путь наружу. Через несколько секунд только мерзкий запах напоминал о их недавнем присутствии.

Может быть, все не так уж и плохо. В отличие от почти равнодушных даже к собственной судьбе мушафов и ры-мчу люди настолько извращенные создания, что хотят жить независимо от того, насколько плачевна перспектива.

Вот и ему захотелось не только выжить, но и попробовать вырваться из Ада Зеркал, туда, где он мог бы дать волю своей человеческой натуре. На просторах Пограничья, наверняка, найдется немало мест, где он сможет быть свободной тварью!

Неожиданно он почувствовал холод. Ничего не поделаешь, человечья кожица — это не броня ры-мчу. Новорожденный внимательно осмотрел то место, где только что лежал. Увы, там не было ни клочка. То обстоятельство, что родиться ему пришлось голым, показалось совсем уж несправедливым.

В зеркале ведь отражался не голый Андрей Качурин. На нем были и трусы, и какой-никакой халат. На трусы-то плевать, тем более, что в зеркале их не было видно. Но почему бы не родиться в халате?..

Единственным куском ткани оставался брошенный плащ. Новорожденный решительно шагнул к нему, поднял, встряхнул, подняв клубы вонючей пыли, и накинул плащ на плечи. Стало потеплее.

Путаясь в волочащихся по земле полах, он неторопливо обошел грот, но так и не нашел ни топлива, ни того, чем можно было бы развести огонь.

Выйдя наружу, новорожденный обнаружил, что грот находится на развилке нескольких троп, уходящих вверх, в хрустальные горы. И если внутри грота скала казалась просто бесцветно-стеклянной, в рассветных лучах дивные горы переливались всеми возможными оттенками. Оттенки плыли, менялись, скользили по островерхим хрустальным пикам, пейзаж дышал диким великолепием, и новорожденный даже почувствовал вдруг некоторую гордость за то, что он зеркалица и имеет полное право считать эту красоту своей.

Он неторопливо вернулся в грот, стал искать острый осколок хрустальной скалы, а отыскав, разложил на земле свой плащ и кое-как обкромсал длинные полы. Он собирался в длинное путешествие, и балахон до пят не был достойным приобретением.

Отрезав лишенее, он ободрал торчащие кое-где волокна и снова набросил тряпку на плечи.

Когда в гроте вдруг стало темно, новорожденный сначала даже не понял, что случилось, пока под сводами не зазвучал грозный рык:

— А-а-а, оклемался, заморыш?!

Новорожденный вскинул голову и увидел, что лучи утреннего светила едва пробиваются в щелки, оставленные каким-то громилой, застывшем в проеме грота.

— Ну ты и орать горазд, заморыш!.. Знаешь, откуда тебя слышно было?

Чуть ли не из самой долины…

Существо шагнуло внутрь и позволило рассмотреть себя. Это был гигант ростом метра под три, напоминающий отчасти человека, но с очень узким тазом и мощнейшим торсом. Его руки с невообразимо толстыми предплечьями и ладонями свисали ниже колен, хотя стоял он прямо. Лицо могло бы свидетельствовать о серьезном врожденном психическом заболевании, если бы он был человеком. Но это существо, одетое лишь в заскорузлые кожаные штаны, когда-то было родом с одного из соседних с человечеством этажей.

— Эй, заморыш, у тебя что, языка нет? — прорычал гигант.

— А это имеет хоть какое-нибудь значение? — отозвался новорожденный.

— Тю-у-у, да ты умника корчить будешь? — присвистнул его колоритный собеседник. — Это ты брось! От умников очень мало толку, разве на мясо забить… До тебя моим напарником был один руад. Очень начитанный парень, всю мудрость миров на меня выплеснул… Пришлось ему шею сломать, очень уж достал он меня… А ты что, собственно, пялишься?

— Не пялюсь, а смотрю, — буркнул новорожденный. — А смотрю, потому что есть на что.

— Тьфу, придурок! — гигант сплюнул. — Не выпендривайся, парень, добром не кончится. Лучше поскорее собери мозги в кучу, пригодятся. Думаешь, я не понимаю, каково тебе сейчас? Понимаю, потому как сам такой был. Давно я тут зеркалицей живу, родился-то я здесь совсем еще ребятенком…

Новорожденный невольно улыбнулся, представляя себе, какой это был ребятенок.

— Чего скалишься? — фыркнул гигант. — Ты как, совсем оправился, или еще болит где?

— Да уже все в порядке…

— Ну так не стой столбом! Пожри чего-нибудь и марш на пост. Твоя очередь нынче…

— Моя очередь? На что? — удивился новорожденный.

— Службу нести, недоумок! Или я каторжный? За двоих уже пятые сутки вкалываю! Просил-просил нового напарника, так насилу дошло до них, что невозможно в одиночку сдерживать этих придурков… Так что ступай на пост, а я сосну немного, совсем заморился.

Считая, видимо, что он все сказал, гигант проковылял к куче сухих листьев и тяжело плюхнулся на узкий тощий зад. Покосившись на новорожденного, он вдруг снова смачно сплюнул и безнадежно махнул рукой:

— Эх, толку-то от тебя! Неужели в мирах покойников мало, чтобы такую хлипкую падаль подбирать?

С последним замечанием, насколько оскорбительно оно ни звучало, трудно было не согласиться. В сравнении с мощным рукастым бугаем новорожденный зеркалица смотрелся невыгодно.

— Да, если тебя одного на пост пустить, к утру я опять без напарника останусь, — уверенно заявил гигант и звучно поскреб свой затылок, поросший лохматыми рыжими волосам. — Разве пожрать немного да идти вместе с тобой?

Он повернул голову и долго смотрел на то место, где совсем недавно лежала куча гнилых костей.

— Где мой завтрак?! — наконец загремел он, очнувшись.

— Завтрак? — переспросил новорожденный. — Здесь не было ничего, кроме тухлых костей.

— Тухлых костей? — оторопело повторил гигант. — Ты в своем уме, заморыш?

— Вполне.

— Вполне?! — заорал громила и с неожиданным для его размеров проворством подскочил на ноги. — Ах ты, дерьмо человеческое! Да у меня эти кости две недели вылеживались! Две недели я ходил вокруг да слюну глотал, ждал, пока дойдут!! А ты сожрал их!

Последнее предположение вызвало у новорожденного легкий рвотный спазм, но брезгливая гримаса не убедила гиганта. Он рванулся, поймал новорожденного своими лапищами и затряс, как грушу:

— Сожрал?! Признавайся, а то голову оторву! Сожрал, да?!

Новорожденный делал тщетные попытки освободиться.

Потискав свою жертву, гигант вдруг швырнул ее на землю и звонко хлопнул ладонями по бокам:

— Великие силы! Ну везет же мне! Подсовывают каких-то пакостников безмозглых!.. Вот ты что пожрать любишь?

— Шашлычок под водочку, — машинально отозвался новорожденный.

— Вот если бы я его в пропасть выкинул из под самого твоего носа, что бы ты мне сказал?! — громила выглядел обиженным.

— Ну я же думал, что это отбросы, — виновато возразил новорожденный. — Я же не знал, какой это редкий деликатес!

— Ну, не такой уж и редкий… Сегодня же принесу свежую порцию, пусть вылеживается… — отмахнулся громила и потянулся к поясной суме. Достав оттуда что-то круглое размером с большое яблоко, испещренное морщинами, он протянул это новорожденному и снисходительно буркнул: — Орех фуку. Жри, урод несчастный.

Не вставая с того места, куда его бросил гигант, новорожденный принялся грызть щедрое угощение. Вкус ореха был не так чтобы очень, но штука оказалась питательной, потому что человеку-зеркалице и половины хватило, чтобы почувствовать себя сытым.

— Нажрался? — добродушно усмехнулся громила.

— Наелся, — подтвердил новорожденный.

— Будет удачный день, так на ужин печенку на углях поджарим, мечтательно пообещал бугай.

— Чью печенку? — осторожно уточнил новорожденный.

— Да откуда мне знать? Чью придется, — пожал плечами рыжий гурман. Тебе не все ли равно? Не будешь жрать, как следует, долго не протянешь…

— Я не жру. Я, видишь ли, кушаю. В крайнем случае, ем, — не удержался человек.

— Смотри-ка, умник! — фыркнул громила. — Ты думаешь, что я такой уж пень необразованный? Да я не только знаю двадцать семь синонимов слова «жрать» на местных наречиях, я еще знаю, как это слово звучит на одиннадцати этажах считая от мира шухоров до мира калганов…

И из перекошенного рта гиганта потекли замысловатые фразы, из которых новорожденный понял только половину.

— Так что не воображай себя лучше других, недоумок. Тут нам с тобой не до правил вежливости. Образованным себя мнишь, тонкой натурой… А мало того, что чужой завтрак сгубил, так еще и одежду мне испортил! укоризненно добавил громила, закончив демонстрацию своих достижений в области языкознания. — Такой плащ был хороший, а главное, почти новый. Я его лет восемь назад добыл. Носил, не снимая…

— И не стирая, вероятно, — встрял новорожденный, слегка принюхиваясь.

— Врешь, два раза полоскал в озерце. А чаще и не к чему, обветшает. Ты носом-то не шмыгай, от пота да грязи никто еще не умер, во всяком случае у меня на глазах, — усмехнулся гигант и вздохнул. — Эх, жаль плащик, он что стираный, что нестираный, был что надо… Одни убытки от тебя.

— Ну ты уж извини, — покорно произнес человек. — Замерз я, вот и…

— А ну тебя, заморыш… — громила всплеснул руками и кивнул на выход.

— Пошли на пост. Уж рассвело давно, ночные твари спать улеглись, так как раз те сейчас полезут, которые только что глаза продрали…

— Кто куда полезет? — спросил новорожденный в спину рукастому гиганту, выходя вслед за ним из грота.

— Да те, кому жить надоело. Признаться, долго я тут вполсилы работал.

Иногда бывали вторжения посерьезнее, а так два-три боя в неделю… Но месяца три тому назад помер старый вершитель, и все словно взбесились, пояснил гигант, не оборачиваясь. — Пока новый наследник силу не взял, каждый, кому не лень лезет сюда за живым хрусталем, только отгоняй… Запарился я. Только одному крылья оторвешь, второму череп расколотишь, глядь — еще парочка на подходе…

— Значит, выше в горах… — начал новорожденный, постепенно вспоминая то, что в нем, как в зеркалице, было заложено по природе своей.

— Да, парень, там в горах два источника живого хрусталя… И те, кому силы своей не хватает, стремятся стащить ее в нашей земле… Может, особого вреда бы от них и не было, если бы они даже и нахапали из источника по самые уши, но велено — отбивать всем мозги, кто в Ад Зеркал лезет, значит, так тому и быть. Мы с тобой, заморыш — сошки-крошки, нам вякать поперек не положено. Судьба…

— Судьба… — повторил новорожденный.

Случилось то, чего он интуитивно опасался. Он стал всего лишь никуда не годной боевой машиной. Не иначе, как рукастому громиле вскоре придется вновь заказывать напарника.

— Эх, великие силы, великие силы… — тяжело вздохнув, пробормотал бугай, спускаяь вниз по скользкой тропе из спекшихся кусочков разноцветного искрящегося хрусталя. — И что мне так не везет в жизни? То шухора подсунули. Он конечно большой был, да старый. Полетел я на нем, а у него на высоте орлиного полета инфаркт случился… Если бы я на дно ущелья хлопнулся, конец бы мне. К счастью, прямо на труп шухора угодил, а он мягкий… Потом было дело, того руада дали… Ну он меня нравоучениями изводил, сил нет…

— И ты действительно ему шею сломал? — встрял новорожденный.

— Еще раз напакостишь мне, и тебе сломаю, — пробурчал гигант. — Оно конечно надо было бы тебя уже сейчас придавить из сострадания, чтобы не мучился, но я очень недобрый парнишка. Помрешь своей смертью, туда тебе и дорога, ну а протянешь немного, куска от тебя не отберу…

Новорожденный мысленно прикинул, что если в целом судьба ему мачеха, то с напарником ему, скорее всего, повезло. Попадись он в лапы тех самых мушафа или ры-мчу, которым недавно завидовал, вот тогда было бы совсем плохо.

Напарники вышли на плоскую площадку, с которой открывался вид на тропу через хрустальный перевал, что пролегала несколько ниже.

— Вот это и есть наш пост. Привыкай, — заметил гигант, поводя ручищей. — Будешь сидеть тут, урод ты этакий, да посматривать на эту красоту: то вверх, не летит ли кто, то вниз, не тащится ли по тропе. Ну и драть их, если завидишь.

— Чем драть-то? — вздохнул новорожденный.

— А чем сможешь, — громила еще раз покосился на напарника. — Захочешь жить, что-нибудь придумаешь, заморыш… Да! Не вздумай удрать отсюда. Поймаю, так на ужин сегодня твоя печенка будет.

— А не поймаешь?

— Ну, попробуй, — снисходительно усмехнулся громила. — Странные вы твари, человеки. Ни опасности, ни выгоды своей никогда не видите, будто мозгов у вас нет вовсе.

— Слушай, а ты кто? — спохватился новорожденный. — Имя-то у тебя есть?

— Ты что, уже спятил? Уже с час как родился, а не знаешь, что нет имен у зеркалиц? А происхожу я с этажа фрумчиков… — важно пояснил громила и вздохнул: — Ах, какое место славное… Но и здесь ничего, только скучно бывает, когда дни впустую проходят…

Рыжий фрумчик неторопливо осмотрелся вокруг и вдруг присвистнул и поспешно присел:

— А ну, гляди в оба! Вот и первый утренний гость ползет…

Внизу через перевал действительно полз некий гость. Широкое плоское туловище в несколькими парами лап тащилось по тропе, проскальзывая на отполированых плитах хрусталя. Головы новорожденный поначалу не увидел, а потом понял, что ее, как таковой, и нет. Глаза и ротовая щель помещались на переднем конце туловища, причем глаза смотрели в разные стороны, один вперед, а другой вверх.

— Кто это? — спросил новорожденный, копаясь в дарованых ему знаниях и не находя ответа.

— Будто я должен каждого встречного знать… — пожал плечами фрумчик. — Он конечно, симпатичный парень, но придется его драть. Пожалуй, я оставлю его тебе на пробу. Неизвестно, конечно, есть ли у него печенка, но мимо нашего поста он пройти не должен. Понятно?

— Понятно, — ответил человек.

Он приподнялся и выглянул вниз из-за гряды камней, отгораживающих пост от дороги. Времени на размышления оставалось мало. Медленно, но верно, пришлая тварь приближалась к площадке, где притаились две зеркалицы.

— А у тебя есть какое-нибудь оружие, — спросил человек.

— У меня-то есть, — фыркнул фрумчик, поглаживая свою поясную суму. Но я делаю вид, что меня здесь нет. Соображай скорее, заморыш, а то ужинать мне придется одному.

Человек осмотрелся вокруг. На склонах хрустальных скал не было, да и не могло быть никакой растительности, не было ни стволов, ни камней. Откуда только фрумчик возьмет угли для жаркого?..

Тропу окружали только различной вышины и толщины хрустальные пики. Но вот те бесформенные куски хрусталя, которыми был огорожен пост, имели довольно острые края.

Это было единственное, чем можно было попытаться воспользоваться.

И когда плоский безголовый крокодил был уже на подходе, новорожденный собрался и силами и навалился на крайний камень гряды. Кусок хрусталя величиной с бочку повалился вниз на тропу…

Острый угол хрустального камня вошел в плоское туловища чуть впереди первой пары ног и, погрузившись в плоть, вмял внутрь один из выпуклых глаз. Во все стороны брызнула зеленая жидкость, а потом потекла назад, вниз по тропе. Задняя часть туловища еще некоторое время подергалась, неловко взбрыкивая ногами, но скоро прыжки эти превратились в предсмертные конвульсии, и тварь затихла, перегородив собой всю ширину тропы.

Человек утер выступивший пот и, стараясь унять дрожь в коленях, повернулся к фрумчику:

— Печенку проверять сам иди! Понял?!

— А неужели же я тебе доверю такое важное дело? Ты меня еще, чего доброго, желчным пузырем накормишь… — презрительно сказал громила и, кряхтя, полез вниз. — А ты молодец, заморыш! Вывернулся… Но в следующий раз подумай о том, чтобы добыть себе оружие. А для этого сбрасывай скалы на того, у кого это оружие есть…

— Ты ж велел этого драть…

— Драть, но не тропу загромождать, — пробурчал фрумчик.

— Так наоборот хорошо, теперь никто так запросто мимо поста не проберется, труп мешать будет, — заметил новорожденный.

— Да? Ты тоже теперь запросто не проберешься, умник, — проворчал громила. — А я за тебя дрова из долины не попру…

Продолжая ворчать, рукастый зануда спрыгнул вниз, к издохшей твари и стал ходить вокруг, время от времени протыкая тушу каким-то ножом, который достал из сумы. Поиски печенки, судя по неторопливой тщательности осмотра, были делом нелегким. Не желая больше приставать к напарнику с глупыми вопросами и выглядеть дураком, новорожденный присел на отполированную грань хрустального валуна и прикрыл глаза.

Он уже пришел в себя после атаки на безголового крокодила, но радости от успеха не испытывал. Овладение искусством драть не входило в его намерения. Если вдуматься, фрумчик был не очень опасным существом, и с ним можно было ужиться. И новорожденный зеркалица мог бы попробовать закрепиться на своей родине, выжить и провести немало лет в хрустальных горах. Но эта проклятая никчемная человеческая душа! И что ей не живется спокойно?!..

— О чем призадумался, заморыш? — крикнул снизу громила. — Ты не спи, по сторонам посматривай… Удрать замышляешь?

— С чего ты взял? — усмехнулся новорожденный.

— Да вялый ты какой-то… Или жрать хочешь?

— Не хочу, — прошептал человек. — Хочу на волю.

— Да чем тебе тут-то немило? Красота… И скучать некогда. Неси службу, да развлекайся, как придумаешь.

— А ради чего?

— Что ради чего? — не понял фрумчик. Он уже поглощал сырьем парные потроха, облизывая толстые пальцы, а печень величиной с целого теленка остывала, вытащенная на плоский хребет твари.

— Ради чего нести службу и драть всех без разбора?

— Так надо! — уверенно отозвался фрумчик.

— Не хочу, — отмахнулся новорожденный.

— Чудные вы, человеки, — пожал плечами громила. — Смысла жизни ищешь?

— Человек всегда ищет, где лучше, вот и все.

— Можно подумать, что фрумчик откажется от того, что лучше! оскорбился гигант. — Но мне и тут хорошо. Вот только напарников присылали бы с мозгами, а так я всем доволен.

— А я не доволен! — с вызовом возразил новорожденный.

— Вот я и говорю: недоумок! — обреченно отмахнулся фрумчик и, схватив обеими ручищами печенку, потащил ее наверх в грот.


Глава 5. Пасынок вершителя | Наследник | Глава 2. Дракон и принцесса