home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава пятнадцатая, завершающая

Как Сережа слетел по лестнице, не запутавшись в ковровой дорожке, и как пронесся по газону, вспомнить он потом не мог, как ни пытался. Шар нагнал его уже во дворе виллы, приставая, как кошка, которой хочется на ручки.

Ворота были нараспашку, а будка, великолепная, набитая электроникой будка, имела такой вид, словно угодила под бомбежку.

На асфальтированном ответвлении от шоссе, что вело к вилле, выстроилось не меньше десяти пустых иномарок.

Сережа пробежал мимо этой очереди, оказался на шоссе и, к немалому своему изумлению, увидел, что стоящая на обочине машина яростно мигает ему, а рядом в каком-то странном освещении мельтешат подозрительные тени – одна в длинном одеянии, другая – чересчур пышная не только для мужчины, но и для женщины, а третья – длинная и бестолковая.

Это был плод покаяния со своим экипажем и с полным баком бензина!

Теперь, казалось бы, уж можно было бросить остервенелой толпе шар и смыться.

Сережа так и сделал.

Он развернулся и, гася инерцию бега мелкими прыжками, резким движением ладоней направил шар к протянутым рукам. Но тот, отлетев на метр, завис в воздухе, раскрутился еще стремительнее и вернулся к Сереже, как видно, признав в нем настоящего хозяина!

– Да-а-ай!… – взревело два десятка разочарованных глоток.

Атлет еще раз пихнул шар – не мог же он выводить взбесившееся от соблазнов стадо на плод покаяния и на неспособных толково сопротивляться людей!

– Сюда! – пронзительно завопила Лилиана. – Сюда!

– Отобьемся! – прокричал Маркиз-Убоище.

– С Божьей помощью! – добавил отец Амвросий.

Что-то такое говорили Сереже в Вайю про энергии будущего, которые удалось использовать в этом деле… Он подбежал к соратникам.

На капоте плода покаяния стояли две зажженные свечи, а между ними лежало неразборчивое нечто. Лилиана стремительно простерла к свечам руки, а рядом плечом к плечу встали отец Амвросий с аппаратом доктора Бадигиной и Маркиз-Убоище с автоматом, конфискованным у повязанной охраны. Только раструб аппарата был направлен на пространство между свечами, а автомат со сдвоенными рожками – на толпу, что преследовала Сережу.

Стрелять было никак нельзя – куда бы ни метнулся атлет с шаром, толпа сразу же кинулась бы за ним, и все равно он оказался бы на линии огня.

Воющие от нетерпения и возбуждения налетчики во главе с Дерипаско, Елисеевым, безымянным Собеседником и предводителем абреков, были все ближе.

– Сюда, скорее! – крикнул Маркиз-Убоище. И тут же завыл аппарат.

– Ароам, Арогул, Арогам, Исайя! – призвала Лилиана отчаянно звонким голосом. – Кровь красная, земля черная, вода цвета не имеет! Так и ты, камень, не имей своей воли на этот час! Отворись!

Синее сияние встало над капотом. Если рыжий круг, поглотивший Наследника, был узковат даже для Сережиных плеч, то синее пятно оказалось шириной с плод покаяния.

Сережа пятился, держа меж ладоней шар, к которому тянулись жадные руки, лапы, клешни. Вдруг что-то ледяное прилипло к его спине огромной присоской и потянуло, потащило! Это из синей дыры высунулся длинный язык и расплющился между лопатками атлета. Маркиз-Убоище перебил его автоматной очередью, и тут же отец Амвросий отпихнул Сережу от сияния.

– Дай! Дай! – требовали отрешенно-грозные голоса. И один, погромче, вдруг перекрыл их:

– Дай, а то – убью!

Тут же из толпы раздался выстрел.

– Бросай его! – крикнула Лилиана. – Бросай! Сюда!

Сережа понял.

Стараясь не оборачиваться спиной к взбесившимся налетчикам, непонятно, живым или мертвым, он изловчился и запустил багровый шар в самую середину мертвенно-синего сияния. И дыра оказалась сильнее – она поймала шар, и он заплясал, словно на язычках газовой горелки.

Из толпы вырвался Дерипаско. Отпихнув молодых парней, он первым протянул руки в синюю дыру за шаром – и дыра сожрала их по плечи. Менеджер по безопасности не удержался и полетел в эту прорву головой вперед с тихим воем:

– Да-а-ай!…

– Политик, блин! – с этими словами, распихав прочих жаждущих, к дыре, где вертелся и подпрыгивал шар, устремился Елисеев. В ту самую секунду, как он уже по пояс туда нырнул, в него с воплем «Контракт!» вцепился Собеседник. Синяя прорва всосала обоих – и не подавилась.

Дальше уже пошло как по маслу. Только хриплый рев и стон шел неизвестно откуда, треск какой-то, скрежет жестяной, да вылетела почему-то пустая плечевая кобура.

Последним изготовился нырнуть неповоротливый Вовчик.

Этого Сережа допустить не мог. Не для того он, рискуя жизнью, спас любимого соперника, чтобы сейчас так бездарно упустить его. Атлет повис у Вовчика на плечах и вместе с ним рухнул, успев крикнуть:

– Лилька! Сделай что-нибудь!

Отродясь Сережа не обращался к ведьме столь фамильярно.

– Камень, затворись! Затворись, камень! Приказываю и повелеваю! – очевидно, Лилиане просто не пришло в голову, что раскрыть камень мало – нужно еще как-то его замкнуть, и она выкрикивала все доступные минералам команды. – Волк идет водой, черт идет горой! Гора с водой сомкнется – тогда камень разомкнется! Слово мое – кремень!

– Дай, блин! – не то чтобы взвыл, а проревел Вовчик. Он кое-как поднялся на четвереньки, и, таща на себе Сережу, словно богатырский конь – раненого Илью Муромца, побрел к синей дыре.

Маркиз-Убоище, правильно рассчитав, что Вовчик все-таки послабей коня будет, прыгнул на них обоих и завалил набок. Образовалась куча-мала.

Лилиана, уж не зная, чем заткнуть ею же изготовленную прорву, склонилась над ней – и вдруг закашлялась, схватилась за горло…

Отец Амвросий кинулся к ней на помощь, оттащил от синей дыры, и ведьма, у которой наконец-то от всех треволнений подкосились ноги, села на обочину.

Рдеющий шар помаячил в глубине прорвы и пропал.

– Ключ – небо, замок – земля… – бормотала Лилиана. – Слово мое крепко, яко камень… Ныне, и присно, и во веки веков…

То ли ей удалось найти верные слова, а то ли прорве, не получающей больше корма, надоело зиять, но синяя дыра стала понемногу стягиваться, сияние – гаснуть, и вот уж совсем погасло, остались две оплывающие свечи, да лежал между ними на капоте великолепный большой ярко-синий кристалл, имевший в сечении форму скошенного креста, с ровными сверкающими гранями.

Стоило дыре исчезнуть – и Вовчик перестал к ней рваться, а сел и тяжко задумался, подпирая большую, наголо стриженую голову. Сережа, держась за поясницу, поднялся и подошел к плоду покаяния.

– Ме… Медный купорос? – глазам своим не веря, спросил он. – Ты же его выбросила!

– Не могла я выбросить такую красоту, – призналась ведьма. – Вот он и пригодился…

– Красота, блин!… – неодобрительно заметил сидящий рядом с Вовчиком Маркиз-Убоище.

– Но куда же подевались эти… Эти?… Эти?…

Сережа показал на синий кристалл.

После пережитых потрясений у атлета что-то сделалось с речью. Он обвел взглядом отца Амвросия, Маркиза-Убоище и Лилиану. Никто из них не понял, что вдруг так обеспокоило атлета. А он вообразил вдруг, что сейчас творится в Вайю, – и чуть было не сел наземь. Хорошо хоть, догадался опереться о капот плода покаяния.

– Туда… – запоздало и нерешительно ответила ему ведьма, показав большим пальцем вниз, тем самым жестом, каким патрицианки в Колизее приговаривали к смерти гладиаторов.

Сережа вытащил из-за ремня шкатулку и раскрыл ее, как будто мог в камнях увидеть страшное побоище в Вайю.

И, разумеется, ничего не увидел.

– С ней надо что-то сделать, – сказал атлет. – Кто-то должен стать ее хранителем… Они там сами решат – кто… Поехали отсюда… Сейчас там как рванет!…

Тут он вспомнил, что на вилле остался привязанный к стулу Николай Юрьевич, хлопнул себя по лбу и помчался спасать бедолагу.

Но того, как ни странно, спас багровый шар Монбара.

Сережа обнаружил бизнесмена посреди газона. Тот, вслед за толпой налетчиков устремившись за воплощенным соблазном, полз вместе со стулом – и как он исхитрился одолеть лестницу, понять было невозможно.

Сережа постоял над ним, вздохнул – и неторопливо отцепил его от стула.

– Я не знаю, где шкатулка… – умирающим голосом произнес Николай Юрьевич.

– Вот она, – ответил Сережа. – Но больше вы ее не увидите. Привет семье.

Повернулся и пошел туда, где Лилиана уже сгребала с капота в сумку свои колдовские причиндалы, а Маркиз-Убоище прятал под сиденье конфискованный у охраны автомат.

– Где бабка? – спросил отец Амвросий.

– Там, – невразумительно отвечал атлет.

– Там? – красавец-батюшка в ужасе повторил жест патрицианки, голосующей за казнь гладиатора.

– Там… – Сережа дважды ткнул большим пальцем в небо.

Надо полагать, пирамида Вайю была где-то наверху. И Яшма, под шумок присвоившая вампиршу, – соответственно.

– Спаси и сохрани… – пробормотал красавец-батюшка. – Если мы благополучно выпутаемся – в паломничество поеду. В Иерусалим…

Вдруг Сережа осознал, что бывший энергетик, человек крайне мирный и даже нерешительный, вместе с безалаберным филармоническим артистом и ведьмой совершили подвиг. Они торчали в трех шагах от виллы в то время, когда туда одна за другой приезжали четыре команды налетчиков. И ведь не удрали! Даже не отступили. Где Сережа оставил плод покаяния – там он его и нашел.

– Сашка! – воскликнул он. – Вы что же, так весь день тут и проторчали?

– Весь день? – бывший энергетик, казалось, только что осознал быстротечность времени. – Ну, выходит, что так…

– Точно – весь день, – глядя на ночное небо, подтвердил Маркиз-Убоище. – Тьфу ты, елы-палы, я же на концерт не попал!

– Это ты, Серый?… – голос Вовчика был хрипло-жалостен.

– Ну, я. Вставай. Отсыреешь, – хмуро приказал Сережа. – А вам не пришло в голову позвонить в милицию? Хоть анонимно?

– А с чего бы нам звонить в милицию? – осведомилась ведьма, в то время как Вовчик медленно воздвигался рядом с Сережей.

– Я бы позвонил, – сказал атлет. – Я ведь как туда днем отправился, так и сгинул, а потом эти стали по очереди приезжать… Вам не показалось странным, что мимо вас к вилле приехали целых четыре бригады на иномарках?

– Какие бригады? – спросил отец Амвросий. – Какие иномарки? Серенький, ты что-то путаешь. Никто тут не приезжал.

– А это что такое? Пошли, пошли, покажу.

Он вывел бывшего энергетика на дорогу, ведущую от шоссе к вилле, и показал на длинную очередь темных и пустых машин.

– Господи Иисусе! Откуда они тут взялись? – отец Амвросий перекрестился. – Серый, их же тут не было!

– Точно, не было! – подтвердил увязавшийся на ними Маркиз-Убоище.

– Значит, они свалились с луны? – уточнил Сережа.

Отец Амвросий и Маркиз-Убоище переглянулись.

– Ладно, – сказал атлет, рукой показывая – за мной, к шоссе. – Потом разберемся. Когда-нибудь. Слушай, Сашка, вколотимся мы все в плод покаяния, или придется две ездки сделать?

Отец Амвросий оценил габариты Вовчика.

– С Божьей помощью рискнем. Но если заглохнет – я вас обоих впрягу, а тогда…

Красавец-батюшка вдруг уставился на капот с ужасом.

– А это?… – прошептал он. – Это – куда?…

Великолепный кристалл медного купороса так и остался там лежать. Ведьма даже прикоснуться к нему побоялась.

– Это – с собой, – неуверенно произнес Сережа. Ему тоже страсть как не хотелось трогать синий кристалл, всосавший в себя столько всякой дряни. Не проснулся бы и не потребовал бы новой жратвы…

– Я его не повезу. Козни сатанинские – вот что это такое, – отец Амвросий наконец сообразил, что надо делать. Сломав с ближнего куста веточку и беспрерывно осеняя себя крестом, он стал подвигать кристалл к краю капота, желая сбросить его – и забыть о нем навеки.

– Стой! – воскликнул Сережа. – Его сперва показать надо.

– Кому?

– Монбару.

– Монбару?

– Флибустьеру одному.

– Еще непонятнее, – заметил отец Амвросий, и тут только Сережа сообразил, что никому не успел рассказать о своих похождениях в Вайю.

Нельзя сказать, что атлету очень хотелось брать в руки медный купорос, да еще с таким криминальным содержимым. Но перед обреченным на кротость иеромонахом и терпящим беды от разъяренных женщин артистом он не мог проявлять слабость.

Потому Сережа вынул из-за пояса шкатулку, раскрыл, сложил в одно гнездо самые маленькие камни, рубин с изумрудом, и кончиком пальца согнал с капота в пустое гнездо синий кристалл.

Временно проблема была решена.

Видимо, приключения и неприятности понемногу иссякали. Мотор не заглох, и хилым отзвуком былых склок казался в меру шумный спор – куда ехать.

Лилиана звала к себе – всех, даже Маркиза-Убоище, обещала чай. Отец Амвросий соблазнял кастрюлей грибного супа. Сережа предложил на выбор свою квартиру и тренерскую. И без всяких соблазнов. Вовчик решительно не понимал, куда и зачем его везут. Но он-то и решил задачу.

После того разгрома, который потерпела на вилле «крыша» Николая Юрьевича, гигант решительно не знал, куда деваться. Ему почему-то казалось, что именно на него, как на единственного уцелевшего, взвалят ответственность за взрыв (которого, кстати, никто не слышал, хотя провозились при объезде довольно долго) и за исчезновение «бригады Елисеева». А кто взвалит – этого от Вовчика даже Сережа не добился.

Гигант хотел спрятаться. Его могли искать на квартире, которую для него снимала фирма, и в тренажерном зале. А больше он нигде и не бывал.

Поэтому Сережа, которого, как самого надежного, усадили за руль, взял курс на квартиру Наследника, благо ключ имелся. По дороге взяли в круглосуточном магазине хлеба, сыра, колбасы и дополнительный паек для Маркиза-Убоища, который честно его заслужил.

И вот они оказались в знакомом захламленном коридоре, в просторной, но готовой лопнуть от избытка книг и всякого барахла комнате, перед хромым журнальным столиком, и Сережа выложил на него шкатулку, и открыл, и вдруг вспомнил, что Вовчик ничего не знает о минеральной мистике, так что лучше бы от него временно избавиться.

– Пошли, – сказал он. – Мы тут так скоро не угомонимся, надо бы кофе сварить. Присмотришь за джезвой.

Сблагостив качка на кухню, Сережа вернулся, и вернулся вовремя. Лилиана уже ставила возле шкатулки свечи.

– Не надо. Это само произойдет.

Атлет наклонился над шкатулкой и уставился на лиловый бок аметиста.

– Монбар! – позвал он. – Даниэль де Монбар! Мы выручили шкатулку! Что дальше делать-то?

Шкатулка молчала.

– Данка! Сердолик! Алмаз! Аметист! Оникс! – Сережа подумал и вспомнил еще одну обитательницу Вайю. – Яшма!

Радужное сияние окружило шкатулку, встало над ней плоским, вертикально подвешенным кругом.

– Не вопи, сударь мой! – раздался звучный голос флибустьера. – Ты орешь, как испанец, когда он летит за борт! Отойди в сторонку!

Монбар по пояс высунулся из радужной дырки, перекинул ногу в давно не чищенном ботфорте и ступил на территорию проявленного мира. Следом вылетел небольшой, всего лишь с апельсин, багровый шарик и пристроился у него на плече.

Отец Амвросий и ведьма непроизвольно шагнули друг к другу.

– Допился! – весело воскликнул Маркиз-Убоище, тыча пальцем во флибустьера. – Позвольте! Но я даже еще и не пил!… Я только собирался!…

Вслед за Монбаром даже не вышел, а выплыл Алмаз. Казалось, его несла по воздуху вставшая парусом белая судейская мантия. Третьей из радужной дыры прибыла Данка. И сразу вцепилась Монбару в локоть. Всем своим видом она показывала – счастлива, довольна, и – как за каменной стеной!

Молчание нарушил басовитый голос Вовчика.

– Я, это… кофе…

И тут же дымящаяся джезва грянулась об пол.

– Соберись с силами, сударь мой, – посоветовал ему Монбар. – Ну, брат Аметист, с делом ты справился.

– Это еще неизвестно, – Сережа старался быть честным насколько возможно. – У вас в Вайю из-за нашей самодеятельности, наверно, была страшная кутерьма.

– Нет, у нас все спокойно, – отвечал Алмаз.

– А эти… эти… Они у вас не появлялись? – и Сережа показал на кристалл медного купороса.

– Что это такое? – осведомился Монбар, склоняясь над шкатулкой. – Отрава какая-то…

– Эта отрава заглотала двадцать вооруженных мужиков.

– Больше, – поправил Маркиз-Убоище.

Алмаз брезгливо взял кристалл двумя пальцами и посмотрел на свет.

– В Вайю такого минерала нет, – уверенно сказал он.

– Куда же эта братва подевалась? – спросил Сережа.

– Я не знаю, куда подевалась братва, сударь мой, а вот откуда у вас сия мерзость? – строго спросил Монбар.

Отец Амвросий, Маркиз-Убоище и Сережа дружно повернули головы к Лилиане.

– Я его сварила, – призналась ведьма, глядя в пол.

– Сварила? – не понял Алмаз.

– В кастрюле. А кастрюлю пришлось выбросить.

В полной тишине раздался общий вздох.

– Они оттуда не вылезут обратно? – нерешительно спросила Лилиана.

– Давай-ка, Законодатель, возьмем это с собой, – предложил Монбар. – Пусть Изумруд разберется. Он все-таки не время, а вечность охраняет. Это, думается, по его части.

И сунул подозрительный кристалл в карман.

– Вечно там у тебя всякая дрянь, – заметила Данка, но как! Тоном законной жены она это сказала.

Из спальни выглянул Вовчик, увидел странных гостей и спрятался обратно.

– Гранат дал нам очень мало времени, – напомнил Алмаз и повернулся к атлету. – Поскольку ты приходишь к нам не спасаясь от разбойников, не впопыхах, то у тебя есть время собраться. Поторопись. То, что для тебя – настоящее время, то для нас – будущее, эпоха Маздезишн.

– А Гранат дрожит над каждой струйкой энергии будущего, – добавил флибустьер.

– Собраться? – тут лишь Сережа вспомнил, что его обещали взять в Вайю и сделать полноправным Аметистом.

С одной стороны, он был вроде и горд – не каждому предложат возглавлять отряд в пирамиде Вайю. А с другой – вот стоит ошалевший Вовчик, и если Сережа уйдет в Вайю, то на городском чемпионате Вовчик в их общей весовой категории получит золото! Вовчик – который берет дорогостоящей массой, у которого большие проблемы с голенью, не говоря уж о рельефе квадрицепса!

Подумав об этом, Сережа испытал желание забарабанить пальцами по стене.

Очевидно Монбар каким-то образом уловил его мысли. Флибустьер рванулся было к атлету – но полупрозрачная рука Алмаза легла на широкое плечо, удержала…

И ведь в Вайю нет ни одной гантели, не говоря уж о тренажерах. Нет протеиновых смесей в нарядных баночках. И куда денется с таким трудом за пятнадцать лет наработанная мускулатура? Не для того Сережа так холил и лелеял родное тело, чтобы пожертвовать достижениями, и ради чего? Ради того, чтобы стать духом минерала, пригодного разве что для борьбы с алкоголизмом, да и то – не хроническим!

И кого же он в Вайю будет учить атлетическому уму-разуму? Там этот товар не в цене.

Из краткой задумчивости Сережу вывел Вовчик.

– Во, блин! – воскликнул гигант. – Это что же – из коробки?

И рассмеялся, считая, что пошутил.

У Сережи в голове щелкнуло.

– Ты знаешь эту шкатулку? – быстро спросил он.

– Какая еще шкатулка? – удивился Вовчик. – Коробка – она коробка и есть.

– Он ее узнал! – сообразил флибустьер. – Клянусь дохлой акулой! И он знает, кто охотился за шкатулкой!

– Если знает – пусть скажет, – присоединился Алмаз.

– Сперва научите его говорить, – съязвила Данка.

– Ну, ты не это! – Вовчик напустил на себя грозный вид.

– Погодите! – атлет даже руку поднял, призывая всех, и жителей проявленного мира, и гостей из Вайю, к молчанию и повиновению. – Я сам с ним поговорю. Он так не понимает. С ним надо по-хорошему!

И, пока Вовчик, пыхтя, собирался ответить что-нибудь этакое, выволок его в спальню Наследника.

– Ты не сделал ничего плохого, – первым делом сказал атлет гиганту. – все нормально! Ты только скажи, откуда ты знаешь эту шкатулку с камушками!

– Эта коробка называется шкатулка? – спросил Вовчик.

– Ну да!

– Так я ж не знал, блин! – возмутился гигант. – Все вопят – «шкатулка, шкатулка!» Откуда ж я знал, что это – про коробку?

– И где же ты ее видел?

– А ты не того? Дальше – не пойдет? – проявил осторожность Вовчик.

– Я похож на трепло? – сурово осведомился Сережа, быстренько припоминая, что рассказывали о похождениях вокруг шкатулки Собеседник, Дерипаско и Елисеев. Вроде бы след утерялся, когда секретарша Юленька заперла Майку в кабинете шестнадцать-двадцать вместе со шкатулкой. Майка ее трогала, Майка через нее отбыла в Вайю, но что же было потом?

– Не похож, – честно признал Вовчик. – Ну, в офисе я ее видел. Мы офис один прикрываем – ну, там…

– Ты давай дальше рассказывай, – велел Сережа. – Ты увидел эту коробку в кабинете шестнадцать-двадцать, когда секретарша вызвала туда Елисеева. Что было потом?

– Ничего кабинет, – мечтательно вздохнул Вовчик. – Кайфовый кабинет. Стоит на полу за креслом, вся из себя, с камушками. Ну, я ее закрыл. На подоконник поставил. А тут Юлька как заорет – шкатулка пропала, шкатулка пропала! Шурка – всем руки вверх! Ну, это понятно, чтобы Юлька потом на нас не наезжала. Я тоже руки вверх. Она обшарила нас и говорит – мужики, ищите шкатулку! Я тоже стал искать, а потом подошел к подоконнику и коробку за пазуху сунул. Думал, покажу Тамуське – может, ей пригодится.

– Тамуська – это кто? – строго спросил Сережа.

– Хозяйка моя.

– Жена, что ли? – не уразумел Сережа.

– Ага, жена, – согласился Вовчик. – Она баба ничего, шустрая. Капустинский рядом с ней – фуфло, а она если что нужно – так без балды, все по делу.

– Капустинский – это кто?

– Ну, муж Тамуськин.

– А Тамуська – жена Капустинского?

– Ну!

– Ясно, – сказал Сережа, хотя яснее не стало. – И при чем тут супруги Капустинские?

– Так это же их домик!

Наконец-то Николай Юрьевич обрел фамилию. И тут же Сережа вспомнил, что отец Амвросий поминал всуе красивую Тамару Викторовну, хотя ему на женскую красоту обращать внимания по чину не полагалось.

– И зачем понадобилось отдавать камушки Тамусику? – продолжал допрос Сережа.

– Она же всякие редкости собирает, – объяснил Вовчик. – А та баба, которая исчезла из кабинета, забыла камушки. Знаешь, ходят такие дуры с чемоданами и всякими побрякушками, камушками торгуют, серебряными цепочками польскими, что ли… Коробка, сам знаешь, красивая. А Тамуська меня всегда с собой берет, когда за покупками едет. Я ведь и за рулем, и перетащить чего надо – без проблем. Она мне про всякие бронзовые фигуры рассказывает. Я тоже уже кое-что понимать начал…

Вовчик показал на торшер пятидесятых годов, с большим шелковым, изрядно обветшалым абажуром, и уверенно определил:

– Ампир!

– Ампир, – согласился Сережа, который в антиквариате и того не разумел. – Значит, ты отвез камушки Тамуське. А она?

– Обрадовалась. Так вот они, говорит. За них мой дурак хотел хорошие деньги получить, говорит. И чтобы эти деньги мимо меня пролетели, говорит. А хрен ему, говорит. Когда припечет – я ему эти камушки просто так не отдам, говорит…

– Ну, теперь действительно ясно, – подвел итог Сережа. – Домашняя шантажистка. Еще бы понять, как шкатулка… как коробка потом в постель попала. Впрочем…

Впрочем, это уже было не так чтобы важно.

Оставив Вовчика в спальне, Сережа вышел – и обнаружил такую картину.

Отец Амвросий с Маркизом-Убоищем забились в угол и оттуда мрачно таращились на флибустьера с Алмазом. Гости из Вайю тихо совещались. А Данка с Лилианой непостижимым образом успели найти общий язык. И обе шарили по квартире Наследника, стаскивая в одну кучу старую спортивную сумку, какое-то тряпье и даже книги.

– Ты прав, Алмаз, – сказал Монбар. – Ты прав, а я – слеп…

Законодатель с непостижимым для взгляда лицом положил руку на плечо флибустьеру.

– Камень постоянен по природе своей, – сказал он словно в утешение. – Ему не дано меняться. А человек, который несет в себе дух этого камня, сам не хочет меняться. Он – Аметист, ему свойственно отсекать лишнее. Вот он и отсек пирамиду Вайю.

– А мог бы стать Аметистом, – с некоторым сожалением произнес Монбар. – Мог бы. Но в нем нет жажды действия. Я полагал, что она проснется… И его жестокость останется жестокостью наблюдателя, никогда она не обратится против зла.

– Моя жестокость? – Сережа был ошарашен беспредельно.

– Ты зовешь ее строгостью, сударь мой. Мы, Аметисты, бережем людей от соблазнов. И внушаем страх перед наказанием. Это ты умеешь. Но подлинный Аметист не боится неудачи, а ты боишься.

– Пусть я боюсь неудачи. Но кто, в таком случае, спас шкатулку? – спросил атлет.

– Ты, – сказал Алмаз. – Но ведь ты рассчитывал получить от этого пользу. Ты хотел вернуть из Вайю двух женщин и одного алкоголика.

– Я и сейчас хочу, чтобы мне вернули мою бывшую жену, – мрачно произнес Сережа. – А алкоголика можете оставить себе. На память.

– Ей у нас неплохо, – с какой-то подозрительной скромностью отвечал Алмаз.

– Здесь ей будет лучше, – твердо возразил атлет. – А ему будет лучше там.

– Пожалуй, ты прав, сударь мой, потому что у нас он будет вечно пьян, – заметил Монбар. – Мы полагали выпроводить его сюда, чтобы он несколько протрезвел…

– Он только добавит на старые дрожжи, – подал из угла голос Маркиз-Убоище.

– Это безнадежно, – подтвердил Сережа.

Данка подошла к флибустьеру с раскрытой книгой в руках, показала ему что-то занятное. Возможно, строчки о нем самом в какой-нибудь пиратской энциклопедии.

– Ну что же… – Алмаз склонился над шкатулкой и негромко позвал:

– Оникс! Оникс!…

Полосатый луч вышел из шкатулки, уперся в потолок.

– Это Законодатель зовет? – прозвучал неуверенный голосок.

– Законодатель, – подтвердил Монбар и обнял Данку. – И Аметист, и Сердолик.

Человеческий силуэт обозначился в луче, Сережа вовремя протянул руки – и поймал зависшую в воздухе над шкатулкой Майку.

– Сереженька! Милый! – завопила она, повиснув на шее у бывшего мужа. – Как я без тебя соскучилась!…

– А я аппарат у Виктора Ивановича взял! – принялся докладывать Сережа. – Работает как железный зверь! И в стиле ретро!

Он кривил рот, пытаясь удержать и не выпустить на свободу счастливую улыбку. Нельзя же, в самом деле, так несуразно радоваться возвращению бывшей жены.

– Сережка! – Майка принялась быстро целовать его в щеки и в шею. – Сереженька!… Какой аппарат? Какое ретро? Ты ничего не понимаешь!

Монбар и Законодатель переглянулись.

– Выходит, и тут ошиблись, – уныло сказал флибустьер.

– Пусть остается, – решил Алмаз.

Сережа покосился на Данку – вот будет номер, если она сейчас объявит о сделанном ей предложении! И легонько отстранил Майку. Она посмотрела на него с недоумением.

– Ты разве не рад? – распахнув огромные глазищи, прошептала бывшая жена.

– Рад, конечно, – с атлетической сдержанностью отвечал Сережа.

Он представил на секундочку, что сделается с Майкой, когда она узнает про его матримониальные планы.

– Странная у тебя радость, – заметила Майка.

– Какая есть.

За два года законного брака и потом – еще два года чистой и святой дружбы она должна была бы понять, что мужчине как-то неприлично устраивать взрывы эмоций, подумал Сережа. Ну, не понять – так хоть запомнить. Ведь не раз и не два он спокойно гасил ее бурные всплески. Даже насекомое способно делать выводы из поведения другого насекомого, а женщина все-таки – млекопитающее…

И с ужасом представил себе, что его ведь еще ждет разборка с Данкой. И у этого дела тоже были две стороны. Сережа своим предложением, сделанным так вовремя, спас Данку от странной судьбы и дикого образа Сердолика в Вайю, о чем она, кажется, напрочь забыла. Но тем самым он сам себя связал по рукам и ногам, замкнул себя на ключ, а ключ выбросил в Марианскую впадину, глубина которой до сих пор учеными не установлена.

– Ну что же, брат Аметист, главное – что все довольны, – обведя неуловимым взглядом присутствующих, произнес Алмаз. – Пора завершать этот визит. Хотя Гранат и дал нам немного своей энергии, но наше время истекло слишком давно…

– Не все, – возразил Сережа. – кое-кто не держит слова.

И выразительно посмотрел на Данку.

Посмотрел на нее и Монбар.

– Какое слово? – вдруг забеспокоилась Майка. – Сережка, тут без меня что-то произошло?

– Мелочи, – не в силах признаться, ответил атлет.

Майка смотрела на него примерно так же, как четыре года назад в ожидании поцелуя. Возможно, именно поцелуй и нужен ей был, чтобы успокоиться. Однако она его не получила.

Тогда она быстро отошла и присоединилась к Лилиане, пихавшей в дорожную сумку то, чего так недоставало Данке под сердоликовым куполом, – надувной матрас, плед, кипу журналов, маникюрный набор и, за неимением в хозяйстве Наследника женских, мужские тапочки…

– А теперь нужно, чтобы кто-то из вас взял шкатулку на сохранение, – сказал Алмаз. – Мы, со своей стороны, будем помогать чем сможем. И искать нового хранителя, которому будет передана шкатулка, когда век этого хранителя истечет. Все вы – люди достойные…

Бывший электронщик, бывший энергетик и филармонический артист приосанились.

Майке было не до шкатулок – она спешно собирала дорожную сумку для Данки, укладывая туда сдернутые с собственной шеи украшения. А Данка держала за руку своего флибустьера с таким видом, будто ей принадлежала вся вселенная и еще окрестности. И всем видом показывая, что будет отбиваться до последней пули в пневматическом пистолете.

– И все вы сумеете при необходимости защитить шкатулку, – продолжал, обращаясь к мужчинам, Алмаз.

Сережа поглядел направо – и невысокий щуплый отец Амвросий показался ему мало достойным этой опасной ответственности. Поглядел налево – длинный, тощий, вечно как будто порывистым ветром колеблемый Маркиз-Убоище внушал еще меньше доверия.

Сережа шагнул вперед и протянул за шкатулкой руку.

Алмаз и Аметист переглянулись. И оба одинаково поморщились.

Сережа остолбенел. Уж если не ему – так кому же???

Он сделал такое движение, как будто взвешивал на ладони эту самую злосчастную шкатулку.

Но Алмаз покачал головой.

Сережа отсек ненужную ему пирамиду Вайю – а пирамида отсекла от себя атлета, вернув ему Майку и тем самым расплатившись с ним навеки.

– Мне? – неуверенно спросил отец Амвросий.

– Тебе по вере не положено, – отвечал флибустьер, и красавец-батюшка с облегчением отступил.

– Мне?… – изумился Маркиз-Убоище.

– Этому? – спросил Алмаз.

– Пропьет, – коротко охарактеризовал и артиста, и ситуацию Монбар.

– Так кому же? – Алмаз был не то что озадачен, а огорчен.

Монбар опустил голову. Постоял так, медленно поднял глаза на свою подругу…

– Больше некому, – глухо произнес он. – Любимая, больше – некому…

– Я – Сердолик! – воскликнула Данка.

– Ты слишком недолго была Сердоликом. Ты еще принадлежишь проявленному миру, – печально сказал Алмаз. – Действительно, больше – некому…

Возмущенный происходящим Сережа подошел вплотную к Алмазу и Аметисту.

– В конце концов, именно я помог спасти шкатулку, – сурово сказал он. – И я смогу ее защитить, и вообще…

– Ступай, друг мой, – мягко сказал Алмаз. – Расходуй силу на свои упражнения. Веди праведный образ жизни… И не затевай долгих речей. Ты уже все нам объяснил.

Монбар в это время целовал Данку в губы, а Майка и Лилиана, схватившись за руки и приоткрыв рты, глядели на них с безмерным состраданием.

– Я не потому не хочу быть Аметистом, что я по своей сути не Аметист… – начал тем не менее Сережа.

– А потому, что твоя цель в проявленном мире выше нашего служения в Вайю, – завершил его фразу Алмаз, как всегда, глядя мимо глаз собеседника. – Ну так и ступай за своей целью. Вайю отпускает тебя навеки.

Сережа посмотрел направо и налево, безмолвно призывая на помощь всех присутствующих. Никогда еще его так бесцеремонно не отшивали.

– Но вам же не хватает бойцов, – вмешался Маркиз-Убоище.

– Этот – не боец, – ответил флибустьер. – И не целитель.

– Время, Сердолик, – сказал Алмаз. – Ты держишь нить истекающего времени… пока ты еще – наша…

– Мой отряд сберег так много истекшего времени, что я могу взять из запасов еще пять минут, – возразила Данка. – Всего пять минут, Даниэль!… Неужели это – навсегда?…

– Мы будем искать другого хранителя для шкатулки и, клянусь пирамидой, мы найдем его! – воскликнул флибустьер. – Ведь не одна же эта шкатулка в проявленном мире! Есть другие выходы, другие окна! Весь мой отряд будет искать, и весь твой отряд, и все соединители!…

– К тому дню накопиться слишком много истекшего времени – моего истекшего времени… – прошептала его подруга. – Ладно. Ты поклялся. И я буду ждать тебя, что бы ни случилось! Давай сюда шкатулку!

Сереже впервые в жизни стало жаль потерпевшую крах женщину, когда, вскинув голову и резко выпрямившись, Данка протянула за шкатулкой руку.

– Поставь ее на пол, – велел Монбар. – И смотри – такое не часто увидишь. Алмаз и Аметист построят два вертикальных тоннеля, через которые мы уйдем в Вайю. Прощайте все! И ты, красавица, прощай. Нам будет очень тебя недоставать.

Это относилось к Майке.

– Да, конечно, – Майка закивала, не выпуская из рук пакета с бельем. Вид у нее был какой-то взъерошенный.

Обычно озадаченная чем-то Майка прилетала в Сережины объятия. Но на сей раз что-то не спешила. Некая мысль беспокоила ее – а Сережа знал бывшую супругу достаточно, чтобы предвидеть возникающие от ее мыслей неприятности. Одно было утешение – после такой встряски, как проживание в Вайю, она временно присмиреет.

Данка поставила шкатулку куда велено и отошла в сторону. Отец Амвросий, чтобы не видеть бесовского действа, отвернулся. Филармонический артист, любитель эффектов, напротив, уставился на шкатулку во все глаза.

Два камня испустили тонкие лучи – белый и бледно-лиловый. Два светящихся столба, две прозрачные, примыкающие друг к другу колонны возникли над шкатулкой. Это действительно было очень красиво.

Но вдруг выросла и третья колонна – похожая на фонтан красного вина.

В ней обозначились две невысокие фигурки. Вино побледнело, обрело прозрачность – и стало ясно, что это два мальчика, два строгих мальчика, оба не старше тринадцати лет. Один – в красном наряде, чем-то смахивающем на гусарский мундир, другой – в зеленоватом.

– Пора, – сказал один. – Мы сделали все, что могли. Мы спасли этих троих силой энергии Маздезишн…

Он указал на отца Амвросия, Лилиану и Маркиза-Убоище.

– Мы уходим, Гранат, – Алмаз вошел в белый столб, и его судейская мантия заискрилась, словно граненая, и синие искры побежали по ней.

– Мы найдем другого хранителя, – повторил, входя в свою призрачную колонну, Монбар.

– Мы постараемся его найти, – поправил Алмаз.

– Гранат, ты же – хранитель будущего! Ну, сделай же для нас что-нибудь! – воскликнула Данка.

– Скажи ей, Законодатель, – мальчик в красном обратился к Алмазу, как к равному. – Я не могу допустить ее к знанию! Хватит с моего отряда и того, что мы сделали для тех троих.

– Вы взяли у них двенадцать часов настоящего времени, – вмешался Монбар, – и вы должны вернуть энергию двенадцать часов моему отряду!

– Ну уж нет, время и энергия давно истекли, так что они принадлежат моему отряду! – забыв, что она уже не Сердолик, возмутилась Данка.

– Время, – сказал Алмаз. – Время!

– Даниэль! – вдруг вскрикнула Майка. – Не оставляй меня тут!

Флибустьер уставился на нее с изумлением сквозь светящуюся стенку.

– Ты с ума сошла?! – сразу поняв намерение бывшей жены, вмешался Сережа.

– Что ты ТАМ будешь делать?

– Ты же мой командир! Я – из твоего отряда! Я – Оникс, слышишь? Я – Оникс!

– Никакой ты больше не Оникс! – Сережа был зол, как никогда. – Хватит с тебя минеральных подвигов!

– Сереженька!…

Обычно Майка исхитрялась не произнести, а прохныкать мужнее имя. Сейчас же она его простонала, и это вышло уже не смешно.

– Ну, я Сереженька, – отвечал атлет. – Ты подумай хорошенько – тут вся твоя жизнь, друзья, подруги, твой салон… Ты же попала туда случайно, ты же там просто спаслась от смерти!…

– Моя жизнь? – переспросила она. – И главным образом ты? И если я уйду – тебе некого будет опекать и воспитывать? Сереженька – это не моя жизнь!

– Почему вдруг не твоя?

– Сереженька, я – Оникс…

– Ага, оникс, – согласился Сережа, умеющий обращаться с безумцами. – Это замечательно.

– Я сколько себя помню, чувствовала, что живу какой-то не своей жизнью, что я в нее случайно откуда-то свалилась и должна терпеть, – Майка обращалась вроде бы и к бывшему супругу, но глядела при этом на Даниэля Монбара. – Я честно искала дело, в которое бы себя вложила! Я – Оникс! Я вдохновлять должна! А тебя я никогда и ни на что не могла вдохновить!…

– Данка! Лилиана! Ну хоть вы ей скажите! – Сережа презирал женскую логику, но сейчас именно на нее была вся надежда. Эти две сумасбродки могли изобрести такой действенный довод, какой нормальному человеку и в голову бы прийти не смог.

Данка помотала головой, а Лилиана…

Ведьма подняла с пола почти упакованную сумку и молча вложила ее круглые ручки в ладонь Майки, более того – сомкнула ей пальцы. И так вздохнула… с такой непритворной завистью!…

– Некого мне тут вдохновлять! Некому дарить идеи! – как бы подводя итог недолгой жизни непонятно где и непонятно зачем, восклицала Майка. – А без этого я не могу… Я действительно Оникс! И мое место – в пирамиде Вайю!

Майка шагнула к шкатулке – и светло-полосатый луч, вращаясь, возник из камня и тоже превратился в прозрачную колонну, по которой пробегала переливчатая рябь.

– Признал хозяйку, – сказал Монбар. – Алмаз, она действительно из моего отряда. Нельзя ее здесь оставлять.

– Да, – отвечал Алмаз, чуть усмехнувшись. – Забирай ее. Ты не возражаешь, Гранат?

– Будущее нельзя выпросить, его можно только выбрать навсегда, – сказал мальчик.

Монбар протянул Майке руку – и она ухватилась за эту мощную, черной шерстью поросшую руку, и шагнула в полосатый завихряющийся свет, исходящий от оникса, и встала рядом – как бесстрашный котенок рядом с мощным кудлатым черным ризеншнауцером.

– Я всегда искала способ быть нужной… Я всегда хотела исцелять… А Оникс – целитель! Понимаете?

– Да.

Сережа не понял, кто сказал это – Алмаз или Аметист. Сияние четырех лучей налилось силой, съело сперва лица и одежду, потом силуэты. И ушло обратно в шкатулку – как теряет высоту струя воды из выключенного фонтана.

– Майка… – произнес Сережа.

Произошло нечто – чересчур стремительное для атлетического понимания и чересчур обидное для атлетической души. Человеку, который всегда и везде был прав, сталкиваться с такими событиями опасно. Особенно человеку, который всегда твердо знал, что и для кого в этой жизни лучше…

Данка опустилась на корточки, подняла шкатулку и закрыла ее.

И встала посреди комнаты, опустив голову.

– Тебя проводить? – спросил Маркиз-Убоище.

Теперь, когда Майка ушла навеки, он получил хоть временное, а пристанище, и Данка могла больше не опасаться его приставаний.

– Не надо, – сказала она. – Спасибо. Мне ничего не угрожает. И у меня же есть пистолет.

– Пистолет… – проворчал Сережа. – Нашли кому доверять ценности…

Вдруг он вспомнил те страшные минуты жизни, когда предлагал этой рыжей авантюристке руку и сердце. Он был первый, кто догадался сделать это – и Данка, при всех своих недостатках умевшая держать слово, теперь просто обязана стать его женой!

Сама она, однако, об этом вспоминать не стала. Может, честно забыла, кто ее разберет… хотя не каждый же день получаешь предложения от красы и гордости тренажерных залов…

А может, ждала, пока он потребует исполнения обещания.

Но не дождалась. Конечно, Сережа понимал, что Данка сейчас нуждается в поддержке, но в какой-то другой, не интимной, не мужской, и не обнимать же ее за плечи, бормоча утешительные глупости, в самом деле!…

Данка, ни с кем не прощаясь, направилась к двери. Сережа не то чтобы шагнул – он качнулся, собираясь сделать шаг. Молча проводить по ночному городу – вот это было бы по-мужски, по-атлетически. Тут же перед ним оказалась Лилиана.

Смешно было ведьме надеяться, что она удержит атлета. Человек, способный одной рукой отодвинуть трехдверный шкаф, то же самое проделал бы и с ней без всякого членовредительства. Однако Лилиана встала на пути у Сережи, всем видом показывая, что преследовать Данку не позволит.

Данка вышла и тихо притворила за собой дверь.

– Сядь, чего ты… – сказал отец Амвросий и сам подсел к столу. – Лилька, чайку бы, а?…

Вид у него был крайне подавленный.

– А к чайку ничего не найдется? – сразу оживился Маркиз-Убоище.

– Бу-тер-бро-ды, – не глядя на него, четко отрубила ведьма.

Странно было в помещении – как будто после света, радовавшего душу, настал какой-то неприятный, сырой, паутинный полумрак. Тоскливо в нем было – как тоскливо бывает после неудачной тренировки, когда вроде и полтора часа проковырялся, однако выполнил комплекс на три четверти, не больше, и то – нагрузки не держал, старая травма плеча подала голос, ногу о валявшийся на полу блин ушиб…

– Блин… – буркнул Сережа.

– Блин-компот! – новой присказкой отвечал Маркиз-Убоище.

– Блинотень… – загадочно выразился отец Амвросий.

Лилиана посмотрела на всех троих поочередно.

– Вот-вот, – сказала она. – Так я и знала.

А что она имела в виду – Сережа не понял, потому что ведьма торопливо вышла в коридор. И снова хлопнула дверь, ведущая на лестницу.

Из спальни опять высунулся Вовчик.

– Убрались эти? – спросил он, выходя. – Перекусить ничего не найдется?

Маркиз-Убоище махнул в сторону двери – мол, на кухне найдешь…

Гигант, пожимая плечищами, вышел.

– Ворожею убей… – произнес отец Амвросий. – Легко сказать…

– Теперь-то чего ссориться? – удивленно спросил его Сережа. – Подумаешь, идейные враги. Вы ведь больше не увидитесь.

Бывший энергетик вздохнул и повесил красивую голову в длинных локонах, а филармонический артист исподтишка показал артисту, как указательным пальцем следует сверлить собственный висок. Этот выразительный жест, к большому Сережиному удивлению, относился вовсе не к красавцу-батюшке, а к нему самому.

– Ты чего это? – Сережа даже не обиделся, а просто очень удивился.

Маркиз-Убоище выразительно махнул на него рукой – мол, чего с дураком разговаривать… И тоже тяжко вздохнул.

Сережа перестал понимать, что происходит.

Артист налил в хрустальный стакашек водки на два пальца и придвинул к отцу Амвросию так, чтобы поверхность напитка колебалась прямо под его носом.

– Чего уж там… – загадочно сказал Маркиз-Убоище. – Все проходит – и это пройдет.

– Аминь! – отец Амвросий решительно выпил водку и снова повесил голову.

Тогда Маркиз-Убоище сделал еще один выразительный жест – дважды, всей кистью, по направлению к Сереже и к двери одновременно.

– Ну-ка, выйдем! – не выдержал Сережа.

Он первым оказался в коридоре, артист – следом.

– Что это за пантомима?

– Пантомима… – Маркиз-Убоище хмыкнул. – Иди себе с Богом, а я с ним сам разберусь.

– Напоишь до положения риз, что ли? – уточнил Сережа.

– Тошно же ему.

– А чего – тошно? – атлет даже развеселился. – Из всех передряг выпутались! Шкатулка в надежных руках! Идеологический враг – и тот смылся!

– Смылся, вот именно… Обязательно где-нибудь поблизости бродит. Этот враг так просто не смоется… – артист усмехнулся. – Ни фига ж себе романчик у них был, если до сих пор помириться не могут!…

– Романчик? – переспросил Сережа. – Какой еще?…

– Обыкновенный, который в постели. А ты думал – идеологический? Ни одна женщина из-за идеологии так злобствовать не будет. Думаешь, ей теперьвесело?

Сережа ничего не думал. Он перебирал в памяти все склоки, которые затевали в его присутствии ведьма и красавец-батюшка. Это же были именно склоки! Да и не слыхал он от Сашки про какие-то романы с ведьмами…

– Это она тебе рассказала?

– А чего рассказывать? И так все видно.

Поняв по Сережиной физиономии, что не видно, артист добавил:

– Если смотреть, ес-тест-вен-но!

Никогда не следует слушаться первого порыва, который бывает хорошим. Кто сказал – не помню, но сказал разумно. Расхлебать последствия благого порыва иногда труднее, чем разгребать последствия тщательно продуманной пакости. Потому что пакость более или менее логична, следовательно, против нее годятся средства логики, и ходы можно просчитать. А благому порыву свойственно благородное безумие.

Сережа понял, что нужно догнать Лилиану и за руку привести ее к этому идиоту.

Как всегда, его атлетический разум отсек все лишнее, ненужное и незначительное. Как всегда, Сережа отлично видел невооруженным глазом, что полезно, а что – вредно. Для отца Амвросия было вредно сидеть с Маркизом-Убоищем и с горя пить водку. Для него было вредно предаваться тоске из-за такой ерунды, как женские капризы. А для Лилианы было вредно менять избранников и коллекционировать новые шлепанцы выше сорок третьего размера.

Ничего не объясняя, Сережа открыл дверь, спустился по лестнице и вышел во двор.

Лилиана стояла возле магазинной витрины, как бы заинтересованная ее содержимым. Но если бы она действительно видела, что там за стеклом, то даже не ушла, а удрала бы подальше. Это была витрина какой-то механической мастерской, и хозяин выставил огромную и наполовину разобранную электродрель образца тридцатых годов – несомненно, ценнейшую реликвию своего семейства.

Когда человек в половине третьего ночи стоит у витрины, где выставлена историческая электродрель, – самое время применять решительные меры.

Сережа подошел к ведьме. И хотел сказать ей разумные слова о том, что взрослым людям не надо убегать, хлопая дверьми,

Она посмотрела на атлета очень косо и пошла прочь.

Это был первый в Сережиной биографии случай, когда женщина так откровенно не желала его видеть. Ладно бы стройняшечка! Но Лилиана?

И побрел он следом, хотя и не имел надежды употребить неизрасходованные доводы рассудка, очень недовольный и ситуацией, и сам собой, и отцом Амвросием с его монашеским обетом, и Маркизом-Убоищем с его неуместной сообразительностью… и Данкой с ее закидонами… и Майкой с ее безумствами… и Монбаром… и Алмазом… и, наверно, Вовчиком…

Впервые в жизни овладело Сережей такое постыдное недовольство.

И бредет он, и бредет, и стелются под его подошвы ночные улицы, и ни одна сволочь не осмеливается подойти с идиотской просьбой прикурить… и Лилианы уже впереди нет, куда-то свернула… и бредет, и бредет… и ноги сами несут его к родному тренажерному залу. И утрет он скупую атлетическую слезу запаянным в черную резину тридцатикилограммовым блином… тьфу! Куда это меня занесло? Скупых мужских слез тут еще недоставало! Уж не усадить ли атлета в классической предрассветной мгле за обшарпанный стол в тренерской, не положить ли перед ним аметистовый блин с продернутым в дырку флибустьерским шнурком и не ввергнуть ли его душу в безумную тоску… а блин вдруг встанет на ребро и покатится, и покатится! И выкатится, волоча за собой длинный хвост, из атлетической жизни навеки! Мол, минералы – не про атлетов!

И вернуть его в постылый реализм!

Ибо какою мерой мы мерим – такой и нам воздастся.

Такие вот блины.

Намерение-то у меня было веселое. Более того – развеселое. Разухабистое. А вон оно что получилось… Полнейший разброд и развал.

И единственное, что утешает меня, – так это пестрая кучка заморских камушков. Разложу-ка их – и будет у меня своя пирамида Вайю в двухмерном изображении. какая ни есть – а моя. По нищете своей не имею я рубинов и сапфиров, чтобы пронизать ее сверху донизу, нет и законодателя-алмаза. Но вот хотя бы розовый сердолик – проверенный друг, борец с хандрой, умеющий привлечь ко мне в нужную минуту внимание, хранитель истекшего времени. Авантюриновые бусы – мое непредсказуемое «сейчас». Тигренок, вырезанный из тигрового глаза, – домашний эконом, отвечающий за кошелек. Бирюзовый браслет, который, будучи надет на правую руку, поможет взять то, что душе требуется. И еще, и еще…

Вот только аметиста в моей пирамиде нет.

И не будет!


Рига

1998


Глава четырнадцатая, детективная | Аметистовый блин |