home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Симонова Дарья Всеволодовна

Шанкр

Глава 1. Горькая ягода любви или осенние плоды легкомыслия

Город маленький, а дороги длинные, что жизнь вегетарианца, - успеешь стереть в кровь ступни, переболеть инфлюэнцей и превратиться в свидетеля Иеговы. К пункту Б подходишь мудрым, как аксакал, и светлым, как дитя. Никаких соблазнов, кроме кружечки чая и тепла двух газовых камфорок. Либо задыхаться, либо мерзнуть, лучше попеременно, ибо из любых зол страшнее то, что бесконечней. Перемены спасут мир.

Елизавета Юрьевна уже не купит ботинки, это как пить дать, много мелких бумажек против весомой купюры не тянут, что ни говори. А разменять пришлось - что еще с деньгами делать, не лежать же им сиротливо в ожидании торжественного обмена их на свеженькую зимнюю обувь. Холодно снаружи - тепло внутри, кошелка у Елизаветы Юрьевны была набита гостинцами для Ермаковых и для себя. Слюна текла в ожидании желудочного праздника. Еда куда надежнее ботинок, тем более пока только щадящее начало осени. Что-нибудь придумается с обувью.

Наташа открыла в шали и в беспокойстве. Она, впрочем, всегда беспокоилась - то спина, то давление, то псевдосердце (не верилось в заковыристые диагнозы). Елизавета Юрьевна, конечно, старалась ее жалеть. Примерно как свою бабушку. Но Наташе пока только-только стукнуло 28.

Юниса, слава богу, не было. Они с Наташей уже в "почти разводе", хотя и брака никакого не заключали, и славно, что не наделали глупых печатей и Наташа не взяла его фамилию. Здесь малость трезвого национализма просто-таки требовал здравый смысл. Хотя фамилия - дело десятое, и зря, быть может, наташины болтливые друзья ополчились на скромного угрюмого субтильного прибалтийца. Впрочем, происхождение здесь роли не играло, и маленький рост тоже. И даже серьезность гамадрила, с которой Юнис слушал скабрезные анекдоты. В сущности его можно было назвать дельным чистоплотным занудой, а пунктуальность и ежедневная отсидка на работе с 9 до 5 еще не признаки дебильности. Как, собственно, и некоторые странности типа мытья полов раз в три дня с хлоркой. Все, разумеется, из-за ненависти к кошачьему запаху, столь сильной, что наташиному коту пришлось таинственно исчезнуть вскоре после воцарения в доме нового хозяина. Однако, Юнис продолжал истязать домочадцев хлоркой и набивать газетой кошачью ванночку. Зачем - никто не знал и никто не спрашивал. К счастью, Юнис тоже был не слишком разговорчив.

Ну, эстонец, ну что теперь - рассуждала Наташа в счастливые дни. Но теперь она чуть не плакала. Елизавета Юрьевна потушила верхний свет, поставила чайник и приготовилась слушать. Наташа вышивала бисером. Приятные безделушки из разряда висюлек и толстых браслетов, напоминающих нехитрую добычу мародера, ограбившего старушенцию - веселую вдову. Наверное, впечатление ветхого бархата или аура наташиных пристрастий к старине... Так или иначе - Наташа старалась ради продажи, но не сдерживалась и дарила свои вещицы всякому встречному, кому понравилось. Юрьевна подумала-подумала и решила - ну что ж, сегодняшний день уже в прошлом, можно и бисером повышивать, раз такая оказия. Ей тоже захотелось попробовать, она истыкала все пальцы, а тут и чай подоспел, и время, доверительно посерьезнев глазами, спрашивать, что же опять стряслось? Но ничего нового не стряслось, Наташа опять при Юнисе не помыла петрушку.

Это была давняя тема, уже и не смешная. Наташиного супруга приводила в бешенство привычка есть немытое. Даже бананы в кожуре он маниакально тер под краном, будто старую картофелину со дна ящика. С петрушкой же ему приходилось туго: чувствуя свою физическую неспособность промыть каждый листик, он совал пучок покорной Наташе. Та уже напридумывала уловок по избежанию пытки, но зоркость Юниса со временем возросла. К тому же на вопрос "Это мытое?" Наташа, всплескивая руками, восклицала: "Ой, забыла!". Лги во спасение - советовала Елизавета Юрьевна, но Наташа даже врать забывала. И получала сполна. Юнис обычно ее не бил и почти не повышал голос - зато умело молчал. Так иезуитски молчал, что даже воздух в доме делался душным и тяжелым. Так тушил сигарету, что вокруг все оказывались виноватыми. И, наконец, он принимался зловеще кокетничать с любой гостьей, попадавшейся под горячую руку - чтобы усилить тихую наташину истерику. А надо признать, что такое кокетство имело столь же ошеломляющий эффект, как внезапный канкан оперной примадонны посреди печальной арии, если такое вообразить. Так что пришедшие торопились смыться огородами. Никто не любил Юниса, Наташу жалели, хотя чаще называли размазней за то, что она не выгонит эстонского мужа. Только наташино дитя не проявляло к отчиму особых чувств - ему было все равно, кого убивать из очередного тарахтящего автомата - лишь бы жертва признавала свое поражение. Юнис признавал и вообще оказался на удивление талантливым покойником. С каменным лицом, закрыв ясные морские глаза, он, аккуратно подгибая ноги, сползал по стенке и замирал, обмякший в неудобной позе. Его мужественная беззвучная "смерть" приводила ребенка в восторг. Все-таки что-то человеческое было Юнису Халитовичу не чуждо. Но Елизавета Юрьевна пока только подозревала об этом. И даже еще не подозревала, потому что вовсе не думала об этом. Просто довольствовалась тем, что лишний человек исчез, а куда - неважно. Она даже и спрашивать о нем боялась - вдруг Юнис неведомым образом тут же и явится, заслышав свое имя. А так хотелось сегодня провести безмятежную ночь...

У полуночи позвонила Рита. Юрьевна, конечно, обо всем подзабыла, наташин дом - сонное царство. А у Риты от ужаса язык коверкал слова, или телефон барахлил - спасительные уловки для неверия своим ушам. Зря Елизавета послала басовитую Марию из двери напротив к такой-то матери - она как в воду глядела со своими больничными страшилками. У Риты обнаружили сифилис.

"Никогда не доверяй смазливой мордашке", - так, кажется, пела Аманда Лир и ошибалась. Но она-то за свою ошибку не поплатилась, разве что интересной судьбой из мальчика превратиться в фамм фаталь с постельным меццо-сопрано, если это так можно назвать. Ох уж все эти песенки преуспевающих континентов, они как газовый шарфик на исходе ноября - красиво, но не греет. И в наташином доме, как и в любом, пылились такие вещицы из серии "без штанов, но в шляпе" - к примеру, имбирь и песочек с Гроба Господня при пустоте холодильника, где неизменной была баночка с огуречным рассолом... И все слушают песенки по маленьким праздникам, и недавно тоже было веселье по поводу события 24-летней давности, то бишь рождения Елизаветы Юрьевны. И таксист возил бесплатно до известного магазинчика, где, видать, открылись подземные источники неразбавленной рябины на коньяке. Взамен лихо наезженной суммы Рита пела. Поппури без заданной темы. Она пела все, даже негритянское - слабая щитовидка только козырь, если рычишь Армстронгом и даже если "але-вене, милорд..." Авансы таксиста Рита благоразумно отклоняла - все равно он не подарил бы ей саксофон, а наутро в чужих меблирашках голова болит сильнее... Однако прокатились на славу, и таксист тоже лоснился от драйва. И даже Аманда Лир была спета вся с потрохами. Мир превратился в счастливое короткое замыкание... Но не от того предостерегала басовитая итальянка Лир. Рита не имела тяги к смазливым мордашкам, она доверяла не урвавшим местечка под лютым солнцем небритым менезингерам. Хотя, собственно, и не о том песенка...

Заражаться дрянью от любви - подло. Елизавета Юрьевна с оправдательным рвением перебирала в памяти, как четки, благородных из плеяды сифилитиков - Гоген, Ван Гог, Рембо, Пушкин-под вопросом... да кто только не... А еще Ницше с его наследственными страданиями; приятно оказаться в такой компании, что ни говори. Наташа продолжала вышивать - паника была ей неведома, как впрочем, и философский подход к реальности. Прищурившись, она бормотала: "Жалко Ритку... детей жалко". Елизавета Юрьевна была ей благодарна за немногословность, хотя при чем тут дети... Хотя понятно: разумеется, Наташа меланхолично предполагала самое худшее. Сидеть с отрешенной миной на кухне и уповать на бога называлось "предполагать самое худшее". Как многие тонко организованные натуры Наталья считала, что достаточно лишь вообразить любую страшилку для того, чтобы ее не случилось в действительности. И в данную длинную минуту размером в ночь она предполагала всеобщую эпидемию. То бишь больны все. Общие ложки, сахарницы, кровати...Общие любовники, наконец. На это она делала особенный упор, неясно зачем. Сама она была крайне осторожной на сей счет, даже Юнис теперь не удостаивался чести. Но, видать, общая беда - как общий праздник, хочется откусить, хоть и горек кусочек. В конце концов вышивание грозило перейти в сон, нитки и бисер были скрупулезно растолканы по ячейкам, и Наташа мирно погрузилась в любимое состояние зародыша под стеганым одеяльцем. В пол-третьего ночи к ней по устрашающе темному коридору притопал хныкающий домовенок - сын. Как обычно. Все как обычно. Елизавета Юрьевна осталась безобразно дымить на кухне. Рот уже разъедало кислое никотиновое море, но сглотнуть в доме уже было нечего, гастрономическая пустота с готовностью вернулась на эту кухню. Как ночь, которая всегда возвращается, хоть весь хлам земной подожги. Но челюстям упорно хотелось работать, чего нельзя было сказать об остальном. Жевать, глотать, сосать - местами всякую дрянь - Юрьевне хотелось постоянно. Это все нервы, нервы и неудовлетворенность по семи статьям. По-буддийски - чакрам. Буддизм всегда в моде, а все модное можно упрощать. Даже опошлять и вольно толковать... Выкуривая предпоследнюю, Елизавета Юрьевна постаралась выползти из коллапса. Надо было что-то придумать! "Итак, тема сегодняшнего занятия - сифилис..."

Мозги стремительно леденели, как кура в морозилке. Одиноко-одиноко. Даже еще более одиноко. Одна на чужой кухне - как и Рита сейчас, кстати. Только она курит бычки, Елизавета Юрьевна знала это наверняка. Уж в таких Рита гостях, и сюда она не пошла, ибо все-таки семья, ребенок, а она теперь прокаженная... Господи, молча причитала Елизавета, глядя в спящие дома, - у людей семья, мыльные оперы вечерами, книжки доктора Спока, а у них - сифилис. Мария-соседка в общаге заверяла в его излечимости, но тут же упоминала о зловещем "крестике", остающемся в крови навсегда... О паре-тройке летальных исходов и ненадежности предохранения. Мол, если на роду написано - не отвертишься, никакими резинками не спасешься, или уж сам пенис должен быть прорезиненным...

"Стоять, Зорька!" - урезонивала себя Елизавета, вспоминая узколобый и анемичный соседкин анфас. Последнее дело - доверять Марии с ее истеричной тягой к пророчествам и недоласканностью в детстве и теперь. Мария горло надорвет на всяких небылицах - лишь бы завладеть вниманием, пусть даже недовольным. Надо пожалеть Марию и пропустить ее мимо ушей, мимо себя. Положим, бытовой формы нет, нет в природе, только если нос уже провалился. В промежности уже, разумеется, подозрительный зуд, но это все нервы. Нос зато прочен, как скала. Дети спасены, то бишь нетронуты заразой. Бог ты мой, какой идиотизм! Какие еще дети?! А благополучных гадов в спящих окошках хотелось... нет, не хотелось расстрелять. Они ни в чем не провинились. Они сами умрут. Потом. Если захотят. Конечно, захотят, не нашелся еще идиот, пожелавший колбаситься на этой планете вечно...

Пришла бы эта дурочка сюда! Она Юниса боится, которого нет. При мысли о Юнисе Елизавете расхотелось жить. Если эта респектабельная чистоплотная вонючка узнает о сифилисе... Страшно и подумать. Хрен мордастый! Рожа толстая, как у вахтерши. А ведь Наташа все ему расскажет, как на духу.

Скорей бы завтра. Встретиться бы с Риткой и все узнать. Подробней. Будто бы в этом есть смысл! В подробностях - нет, но в словах. Главное - говорить, плакать... и даже опорожняться, ничего не задерживать в себе. Мудрецы советуют, а с ними все, кому не лень. Юрьевна не принимала всерьез риткину угрюмость до сего момента. Какие-то там туманные симптомы, сроки, кто их разберет. С ее истеричной экстравертивностью, исповедями первым встречным, а потом - вторым, третьим... На разных языках и с разной сутью, и каждая последующая противоречит предыдущей, но все правда. И белое - правда, и черное - правда, и в этом Рита клялась не задумываясь. А когда Лиза ради азарта ловила ее на слове, Рита умно поводя глазами, объясняла: "Вот представь: ты исповедуешься батюшке, патеру, раввину... Неужели ты всем им выложишь одно и то же?" На это у Елизаветы козырей не имелось - она с трудом представляла вероисповедательную канитель и в церкви не ходила. Рита тоже не ходила, однако любила поумничать на сей счет... Елизавета ей безоговорочно потакала и доверяла - что касается разглагольствований и книжек. Но идя по реальной улице, бьющей в лоб реальным кулачищем ветра, Рита легко могла спутать грушу с клизмой. А уж что касаемо физиологии - здесь Маргарита под настроение могла выдумать себе любой недуг и посвятить день прощанию с бытием.

Мучительно вспоминались строчки из медицинской брошюрки "Плоды легкомыслия", брезгливо прочитанные еще в школьной поликлинике. Мол, все порочно и наказуемо, что без любви. Не повезло вымышленной 16-летней девочке, польщенной диск-жокейским вниманием... Или что-то в этом духе. Истории о некоей М. устрашают куда изощреннее Куприна или Мопассана. В этом докторишки переплюнули даже Хичкока. Всего лишь поцелуй украдкой - и загубленная жизнь. И ведь все под богом ходим, черт побери. Спасение одно - любовь с претензией на брак. Вроде клейма на отхожем месте или номерного горшка в детском саду. В 16 лет Елизавета Юрьевна торжественно отвернулась от сексуальной революции. С 16 лет Елизавета Юрьевна как слепой котенок с растопыренными лапами искала любовь. Она боялась признаться в этом, стыдясь своей впечатлительности. Девочки старались играть в насмешливое холодное любопытство. Иные даже хуже, считая венерические неприятности знаком принадлежности к низшей касте. Вроде того, что пятерка по географии - оберег от триппера на всю жизнь. Снобизм - великое дело, все они цепко вышли замуж на первом курсе каких-нибудь педов-медов и благополучно размножились. А это очень важно для страны. И все благодаря брошюркам о "плодах легкомыслия". Юрьевна, похоже, слишком сильно испугалась "плодов", и вышел обратный эффект. Но об этом не стоит. Об этом она думать не будет. Главное - деньги для Ритки, киснущей над тарелкой недоваренного гороха. Как назло именно сейчас Маргарите приходилось вкушать ненавистные ей блюда веддической кухни. На ватрушки и орешки не заработали... Да уж, думалось Лизе, не все котам масленица.

Занять сумму по частям - милое дело, никто и не ощутит урона, даже если обещанной отдачи будет ждать три года. Разумеется, эта затея для терпеливых, и в списке кредиторов будут значиться самые свои и самые надежные. Неважно как головы, но их большие теплые души поймут, что Рите нужно исцелиться за три дня в покое, а не томиться три недели в зарешеченном аду. Второе, разумеется, бесплатно, в КВД, всегда пожалуйста, но может очень не повезти. Все это зналось понаслышке, и крутилось в голове старой пластинкой с дурацкой детской сказкой, заедающей на самом страшненьком месте. Но сейчас лучше выбрать другой фон и не помнить о четырех риткиных "крестах"... Главное заплатить денежку, и самый что ни на есть врач-мясник тебе улыбнется. У каждого свои недостатки, но каждому нужны и свои деньги, и это естественно и славно, и благодаря тому мир вертится. Быстрые деньги и кошке приятны...

Елизавета Юрьевна нацедила себе крепенького чайку и села думать. Чистосердечно обманывая себя, листать записную книжку. Исход был ясен изначально, если только не чудом завалявшаяся визитка ангела небесного с приличным кошельком. Но ничего подобного не проклюнулось, и удача не единой ресничкой не моргнула. Юрьевна ухмыльнулась над своими потугами к обстоятельности, то бишь над громким словом "список". Он выглядел как до крайности перебитый сервиз - в нем значилась только одна персона. "Толик"...



| Шанкр |