home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 10. Имея - хранить, потерявши - не плакать. Запоздалая больничная мудрость.


Рита валялась в джинсах на белоснежной койке и пускала мысли на самотек. О том, что в тисках случайностей плетется мудрый узор неслучайного; и кто-то уже заикался о том, что люди выбирают друг друга по болезням, обладая удивительным чутьем по этой части. Но не по тем болезням, любая из которых по сути - шаг к смерти, а по тем, что, напротив, внезапные причуды жизни. И козыри упали так, что нынешний сифилис явно возрождал светлые силы души. Рита полюбила больничного профессора. Под капельницами пребываешь в состоянии мнимого 17-летия, то есть причастия скорее страдательного, чем действительного: тебе вкалывают, на тебя смотрят, тебя осматривают, и вообще, играют с тобой, как с анатомической моделькой, желая оправдать модные теории и положить в карман лишнюю бумажку. А уж потом ты можешь обидеться. Или возблагодарить. Точно по этим нотам истероидные девочки разыгрывают первую влюбленность - сначала с ними что-то делается, что-то их мучает, волнует и восхищает, а потом это "что-то внутри" вылезает, как экскремент, и в сущности, все. Тогда они обижаются и становятся немного феминистками. На недельку, на две... Или, напротив, радуются, что легко отделались. Вопреки здравому смыслу в этом переплете есть много чего приятного, и Рита вспомнила это - вспомнила, как хочется иной раз выдать свою нерасторопность за чужую сноровку, за чей-то умысел, неважно - злодейский или благой. Впрочем, редко можно провести черно-белую грань между праведным и лукавым, ибо редко человек точно знает, чего хочет; и уважаемый бородач-профессор вряд ли смог бы вразумительно и четко сказать, чего он добивался подмигиваниями и разговорчиками с сифилитической пациенткой. Желанный результат очерчен весьма туманно и условно, в жизни всегда есть нечто от алхимии - женская работа и детская игра, - а уж что получится - то и получится, просто потому, что на полпути можно найти то, чего ждал лишь в завершении, и можно запутаться в широте и долготе, и считать заветный материк Индией, а не Америкой - не в буква суть. Земля вертится хитрым образом, и то, что мнишь поиметь при удобном случае, получаешь только потом и содранными локтями, и, напротив, в серенький четверг выплывает то, на что вознамерился потратить годы; хотя лучше и не тратить ночи на эти раздумья, а получать все, что угодно, лишь бы в жилу. Выдавать действительное за желаемое.

Так умиротворенно Рита просыпалась на своей койке, и время получалось приятно тягучим. Вечерами пол логике вещей полагалось бормотать благодарственные молитвы. Если бы не Лизка... Она гениальна, если нужно кого-то выручать. Иной раз в лихую годину Риту охватывал постыдный, как детская неожиданность, страх - а что если Лиза возьмет и исчезнет. Мало ли куда - стран на свете много. Найдет тепленькое местечко или важного мужа. Ее щепетильная физиономия мамочки-отличницы много где внушает доверие. И сразу забросит Риту, словно старомодную туфлю. Нет, ни в коем случае не предательство. Просто Марго не покидало однажды пойманное чувство, что Лиза пока не в своей игре. А вот когда она эту игру почует... только пятки у нее засверкают.

От Лукавого эти мысли, Рита знала и стыдилась. Но стыдится, по сути, было нечего, она благословляла в душе любые лизкины порывы без всяких оговорок. К счастью, внутри Елизаветы Юрьевны сидели все трое - лебедь, рак и щука, и прежде чем Лиза сдвигалась с места, она претерпевала долгие внутренние толчки в разные стороны. А посему ничего внезапного обычно не случалось...

Так что Рита старалась не думать о худшем и передавала Юрьевне по телепатическим проводам слезные "спасибо" за то, что она не в кэвэдэшном гадюшнике, а в этих платных комнатках с веселеньким ситчиком вместо штор, с вкрадчивыми медсестрами и милыми соседями. Деньги иной раз имеют седативное воздействие, правда, более на тех, кто их просто и естественно нащупывает в кармане, как носовой платок, чем на тех, кто ради них горбатится и рвет сухожилия. Как показывал опыт, это совершенно разные касты, и в этой больничке мариновались по большей части первые. Неназойливые. Те, кому до лампочки чужие прически и кошельки, кто курит белые сигареты... Или просто так казалось - все здесь было будто припудрено, и посему Маргарита сто раз могла обмануться из-за белой пыли в глазах. Из грязи да в князи, что касается Маргариты, и она помалкивала, ибо находила себя полным профаном и невежей по части верхних слоев. О деньгах она вбила себе в голову только одно: они тогда деньги, когда достались легко, в наследство или еще черт знает как, но только не ценой синей или красной рожи. Иначе это уже не деньги, а язва желудка, геморрой, неврастения или увядание простаты.

На соседней кровати жила пловчиха Лера. Она лежала здесь повторно. Т.е. со вторичным. Через год после этой больницы непокорный шанкр у нее возродился. Сам по себе. Правда лечащий врач активно убеждал Риту и еще пару впечатлительных пациенток, что Лера просто снова поимела неудачный контакт. Где-то на задворках разума, конечно, шевелилась мыслишка о странности подобного невезения, но Маргарита решила, что с нее треволнений хватит. Она не станет вдаваться в чужие тревожные подробности и влезать в чужую шкуру. Хватит. Она здесь вылечится раз и навсегда. А другие пусть как хотят.

И пусть врачи будут ласковыми, а сон - безмятежным...

Потом, правда, все испортит Толик, который кривым безжалостными пальчищем укажет на подозрительные детали, которые легко утекли мимо маргаритиных глаз. Особенно он будет издеваться над предписанием в течение года не иметь любовников и даже забыть о половом возбуждении. Толик хохотал, задрав ноги в зеленых носках и предлагал Рите обколоться бромом, а лучше просто лечь в дурдом. А также - успокоить по части любви всех вокруг и пусть ходят с тазепамными физиономиями: возбуждение - такая зараза, лечить от нее нужно всех, хором...

Но прозрения случились позже, а в больничном покое Рита ощущала ретивую готовность год не есть шоколад, воблу, соленых орешков, берлинское печение - все любимое - лишь бы кошмар не повторился. И лишь бы не лицезреть более Катерину...

Катя - глубокая тема, ибо чем непонятней тема, тем глубже, даже если ларчик открывается просто. Она появилась в Орлином и тут же стала дублером. Прибилась, как щепочка, к Елизавете, и вот они уже ютились втроем на корявых веничкиных фото. Катя казалась славной, только чересчур утомительной. Бодро интересующейся. Вроде того, что "как ты думаешь, если б Ницше не страдал головой, он бы стал Ницше?" Рита, основательно путаясь в философиях и опаздывая на свидание, из вежливости держала лицо. Т.е. сохраняла образ "умненькой". Т.е. любой вопрос щелкала, как гнилой орешек. Обычно она без зазрения совести порола отсебятину, а потом быстро выбрасывала ее из головы. Она не помнила, что говорила. Зато помнила Катерина. Приходилось проявлять изнурительную вежливость, чтобы выслушивать "а помнишь, ты говорила..." и вплетать все это в одну канительную косичку якобы логики и смысла...

Если Рите вдруг приспичило купить четки - она через неделю хотела чего-нибудь еще. Не пыхтеть же из-за этого специально, вот если б случайно подвернулись... Катенька, однако, четки находила. Именно те, о которых жужжала Маргарита. Та расцветала в предвкушении подарка, - а зря. Катя ничего такого и не думала, она покупала себе. "Ей-то зачем, - удивлялась озадаченная Марго, она же не чует, что вещи бываю живыми, а рука, их хранящая - святой... Катя - приятная барышня, такая распахнутая на все пуговицы, в общем, славный одуванчик... но, пардон, - и длинное многоточие. Она лезет в чужую оперу. Куда конь с копытом..." Такие словечки, конечно, даже ночью шепотом в колодец не произносились,(а Господь, видать, и впрямь карает за мысли), но сейчас уж можно было сбросить покрывальце хорошего тона. Лучше бы его сбросить гораздо раньше, но задним умом все сильны, а в Орлином было не до ума. Гроздья людей, слепые котята днем, бешеные мартовские коты ночью... Габе тщательно оберегал риткину любовь. Друзья - святое! Рита с Веней обнимались на матрасе, испробовавшем уже столько тел, что дорога ему светила в археологический музей. "Матрас любви" в бывшей кладовке, все виз-а-ви свершались здесь и только здесь, но Маргарита положила конец доброй традиции, она отвоевала комнату для себя и для Вени. Надо же было начать с чего-то личного; уж если двое пожелали скромный двухэтажный домик на побережье "гольфстримного" моря. То начать хотя бы нужно с собственного матраса. Впрочем, возможно это заблуждение. Вениамин по утрам безмятежно соскребал с лица куцую щетину, которая напоминала паутину, раскручивал очередного доброго самаритянина, забредшего на огонек в Орлиный, и покупал завтрак. Совал под подушку шоколадку и ждал пробуждения любимой... Глотал счастье, судорожно дергая кадыком. Маргарита даже смущалась. Вениамин удивлял ее пропорциями - и сейчас он помнился симпатяшкой с чертами Св. Себастиана. С той картины, не вспомнить с чьей. И до Тициана доберешься, умиляясь своеобразием любимой физиономии.

Неприятно, что даже холодно расставшись, помнишь детали, вроде родинки на левой ягодице. Голова - мусорница памяти, и кое-кто умеет делать из нее конфетку, складывая из своих историй сказки "Тысяча и одной ночи". А кое-кто сходит с ума. Рита бросалась в обе крайности. Но главный вопрос до сих пор звенел в ушах: к Катерине - это страсть? Сама мысль эта была только-только утихшей ранкой, которую жуть как хочется потрогать и которая от прикосновения тут же заноет вновь. Самое сильное увлечение человеческое - вредить себе. И что же, как не страсть, если выгода от Кати невелика. Выгода или страсть - и первую, как ни странно, простить легче. На Веню, в общем-то, быстро стало плевать, он стерся, как фломастер со стекла, но эта, столь чуждая его натуре, страсть, каковую преподнес другой женщине, а Маргарита и мизинцем ту струнку не задела, и на их матрасе Веня был скромен, исполнителен и быстр, как кролик... Камень на душу!

Катерина беременная - Соня проговорилась, и кто теперь родится... о боже, это уже выше или ниже всякого разумения. Такие подробности уже некстати, но Соне невдомек, она - приветливое чудовище, Пандора, не ведающая, что творит, открывая рот. Ее не перепишешь.

"Да ты, пигалица, - спрашивала себя Марго, - понимаешь ли вообще, что творится в мире?" Нет, не понимаю, сама себе отвечала. Что в мире, то и во мне, значит, внутри - полная неразбериха и суета. За что же ей все-таки мстил Веничка, хлюпик, вздрагивавший в подворотнях от черных силуэтов, шагавших мимо. В школе Веню поколачивали, в институте недолюбливали, и был один-единственный, прошедший огонь и воду друг Яша. Странный друг, с готовыми сплетнями о друге, с явным избытком женских гормонов, по слухам "двушка", но лезущий где ни попадя за друга в баталии. Яша, поющий Билли Холидей, вообще - поющий и делящий женщин на "скорее оральных" и "скорее анальных". Именно он и сунул Вениамину в руки фотоаппарат, ибо оставаться до старости только водителем грузовика неприлично. Параллельно нужно искать в себе гения, даже если он размером с левретку.

Трагикомизм на грани фантастики - Веня искал в себе гения, а Маргарита плакала в подушку от жалости. Умиление, немного злости. Пирожки с капустой - все это Марго приносила Вене на подносе и верила, что такая гамма чувств - единственная в ее жизни. Она, разумеется, всякий арз в это верила, но "этот раз" оказался вероломней некуда. Вся эта история смахивала на победу безнадежно слабого противника, воспользовавшегося всеми запрещенными приемами сразу...

Рита не любила уже... и, вероятно, платила за то, что и сразу не любила. Платила за зернышко брезгливости, за "делаю ему честь", за коварное бессознательное. Рука ласкала, а голова придумывала определения вроде "голодающий евнух". Марго изредка упражнялась в красноречии, - чтобы написать, наконец, великую песню, - ловила за хвост четкость определений. Веня играл роль прекрасного материала для подобных экзекуций, и кое-что Марго рисковала произнести вслух. Она думала, что если у мужчины глаза кровью не налились, то он и не обиделся... Иначе, что за мужик! Тут и аукнулось мамино воспитаньице в духе в духе "дяди - петушки, тети - курочки", это псевдопервобытное толкование вопросов пола. Рита смотрела на Веню обожающими глазами, а где-то на уровне желудка признавалась себе: на безрыбьи, мол, и рак сгодится. Господь прощает такие игры только ловким обманщикам.

Потом Рите надоело ловить призрак за хвост. Потихоньку выяснялось, что с Веней они просто проводили жизнь на матрасе за чаепитиями, мечтами о приморском домике и воспоминаниями о бывших женах и одноклассниках. На это бы закрыть глаза, но ковшик, которым Марго благоговейно вычерпывала Веню, неумолимо скреб по дну. Если они шли за хлебом - Вениамин рассуждал о плохом хлебе, если они пили пиво - Веня трендел о хорошем пиве, но не здешнем. Если он терзал приемник, то ругал гитаристов. Сначала над этим можно было смеяться - потом стало несмешно. Однажды, в день неудавшийся и долгий, как испанская пытка, Веня несмело заговорил о браке - в условном наклонении. Вот, мол, если бы ты и я... Маргарита даже удивилась тому, что Веничка изменил своему принципу акына "пою, что вижу". Она встрепенулась, пробормотала нечто вроде "ну, конечно, я не против", но тут же почуяла, что даже вялой готовности к браку от нее никто не ждал. Она даже вздохнула с облегчением, будто закончился давно ожидаемый экзамен, на котором пронесло. Веничка, впрочем, любил задавать вопрос ради вопроса, а не сносного ответа. Вроде того: "А сигареты ек?" "Да я сейчас сбегаю". "Да не надо". И так раз двадцать на дню.

Веня был рассадником и вдохновителем "вопросительного" образа жизни. То бишь интеллигентного дуракаваляния. А эта зараза поприлипчивей сифилиса...



Глава 9. О добре и зле, о дружбе и не очень. | Шанкр | Глава 11. Осколок "второго плана".