home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 4. Белые начинают, но пока не выигрывают...

Порой ожидание обращается в "ньютоновское" яблоко. Только открываются чаще давно известные законы, просто с неожиданной яркостью удара в темечко. Рита думала о том, что никого и никогда не занимает правда, а только лишь смачная байка о ней. И не в натурах испорченных дело, и не в смутном времени, а, наверное, в хитром механизме воображений, которым вечно нужна затравка. Глаза, уши и сморщенная серая мякоть внутри черепа услужливо преподносят желаемый объект вместо истинно существующего. И сама Рита не без этого греха, да что там Рита - сам Господь наворотил, чего хотел, и решил, что так оно и должно быть, и так и есть. На самом же деле все "совсем не так". Но до правды уже не докопаешься.

Маргарита притаптывала ботинками от холодка, отчаяния, нетерпения, - а рядом мямлил вялый дождь, еще даже не дождь, а просто предтеча его, предупреждение о грядущем межсезонье. Как мазня перед месячными... Теперь все образы сводились к тому самому больному месту, символу жизни и плодородия, черт возьми. Еще не прошло вчерашнее резкое обмякание тела, когда сообщили диагноз, и внутренняя теплая гиря поползла вниз от груди к ступням. С детства знакомый спокойный ужас удовлетворения - "свершилось самое страшное". Именно то, чего больше всего боялся и готов был в штаны наложить от воображаемой картинки, нарисованной несвятой и порочной Марией-соседкой. Врачиха попалась - метр на метр, злая, в мелких кудряшках, делавших ее еще более шарообразной. Заученным до автоматизма свирепым рывком она ловко впихнула в маргаритино нутро свою вогнутую железку, при этом покрикивая: "Ну-ка, расслабилась! С мужиками-то спать поди не больно..." Поковырялась пальцем, помяла живот. Маргарита, закусив удила, представляла, как будет рваться эта жирная плоть, если выпустить в нее пару автоматных очередей. На гинекологическое кресло она взгромоздилась впервые. До сей поры бог миловал...

После варварской процедуры врачиха брезгливо сняла перчатки, проквакала: "Ждите!" и зашелестела бумажками. Принялась за свое досье. То бишь за сонину медицинскую карту. Своей у Маргариты не было и не могло быть - она 6 лет жила без прописки.

По ходу дела в кабинет вбежала какая-то визгливая щебетунья, отвлекшая мрачную докторицу от записей вопросами о внученке. Чудовище вдруг расслабилось, обмякло, да так, что халатная пуговица на вершине живота вот-вот готова была отлететь от напора рыхлых телес. Лицо мучительницы осветила осторожная, непривычная для него улыбка, и Рита со злой обидой подумала вдруг, что о других детях, и в частности о ее, когда-либо могущем родиться ребенке, эта старая сука не говорила бы с такой нежностью. Что по здравомыслию представлялось естественным и логичным, однако у издергавшейся Риты опять сжались в бессильной ярости кулаки. Она жгуче сожалела, что не может выпустить пар, поскандалить, разбить докторше в кровь лицо и победно покинуть этот гадюшник

навсегда - иначе Соне дорога сюда будет закрыта. Возможно, что это было бы к лучшему для Сони. Но о сем уговора не было.

А нахохлившаяся Соня в коридоре пристально изучала плакат о трихомонозе. Неплотная дверь кабинета беспрестанно ходила под ветром и скрипела, сидевшие в ожидании приема унылые женщины-коровы заглядывали в щелку, будто стараясь предвосхитить свои "некомильфо". Соню ничто не смущало и не трогало, она смотрелась как поп-дива, случайно попавшая в обычный автобус: легкая смесь презрения и насмешки, приправленная готовностью в любой момент выпустить когти. Маргарита же ерзала в ожидании анализов, а зрачки ее бездумно следили за хаотичной уверенностью добротной чернильной ручки в пальцах врачихи. Внезапно в кабинете возникла бледная сиплая особа, а за ней две явных практикантки-лаборантки. Их суетливое аукание медленно приближалось из глубин коридора, но паническим чутьем Марго поняла, что это по ее душу. Хотя до последнего момента она надеялась на принцип услышанной пули, которая всегда пролетает мимо...

Эти барышни и были первозвестниками несчастья. И Маргарита превратилась в послушного Пиноккио, опять раскорячившего в кресле в древней позе, удобной для посажения на осиновый кол. Для скромной заштатной женской консультации под таким-то номером сифилис являлся крупной сенсацией, сиплая женщина, как потом выяснилось, была заведующей. Девочки-практикантки взирали по сторонам с нервической гордостью Белки и Стрелки, побывавших в космосе. И все они старательно позвякивали ключами, каждая - своей связкой, одна из которых соединялась примечательным брелком - костяным китайченком. И Маргарита думала о всякой шелухе, о Вертинском и о его китайченке Ли, и о светлых днях, когда она слушала гортанные песни, думать - не думая, что с ней может случиться такой пассаж...

Елизавета Юрьевна торопилась и опаздывала. В ней - как вода в туалетном бачке - тихо бормотало сбившееся с колеи сознание.

"Чего-то Толик сдал, не смог даже суммой целиком порадовать... Отче наш, что-то ты совсем спятил. Почему одни преспокойно себе порхают из постели в постель - и ни единого микробчика не подцепили. А Рита только кажется бой-девкой. Да, она слишком любит вставать на стул и требовать внимания, и носить оранжевые колготки, и брать рискованные ноты, и танцевать после девятой рюмки, как юный бычок на родео - так, чтобы остальные прилипли к стенкам. В общем, она слишком громкая для того, чтоб быть блудливой кошкой, инстинкты обычно бесшумны, упруги, осторожны и не любят чужого глаза. Это в толпе Маргарита - атаманша, а в частностях, в те-а-тет и визави, она трусиха и молчунья. Или - хватит об этом..."

Встретились наконец-то. Выяснили, что на обед у них пять картошин, и чтобы обеспечить конфиденциальность поедания и сводки новостей придется снова полдня пожить в общажной конуре, в "комнате девочек-переростков", как говорила Рита. Она глубоко шмыгнула носом, заталкивая неприличия обратно в себя, и в который раз безнадежно заметила, что "в таком возрасте в общагах не живут". "И мы как бы уже не живем, - вяло возразила Елизавета, - я пока у Наташи перекантуюсь, ты - у Сони..." Тут, конечно, Марго не могла не ухмыльнуться и не уцепиться за тему. Мол, все зыбко и ненадежно, хотя пока - штиль, благо, что Соня опять поссорилась со своим нытиком Мартышкой. И обстановочка у нее у нее в целом располагающая: соседушка-олигофрен лучезарен и тих, к нему вчера ангел на веревочке спускался. И даже баба Тяпа выстирала свои вонючие панталончики, две недели гнившие в ванной. Вчера Соню посетил Габе. Носом чует дрянные новости...

Услышав это, Лиза насупилась и брезгливо понизила голос:

-Надеюсь, ты ему про сифилис не проболталась?

-Я-то нет. Но Соня, видишь ли... Она сначала, как верная заговорщица, постановила, что будем держать рот на крючке, а как только Леня на порог - она бросилась ему на шею... Мол, беда не приходит одна, с Мартышкой поссорилась, а тут еще "такое"... "Тетя Соня" у нас проста, как правда. В своему репертуаре. А потом еще поперчила пилюлю. Говорит: "Лень, наверное нужно всех предупредить - ведь любой мог заразиться..." Каково, а? Просто-таки "Социалистическое отечество в опасности"! Могла бы и не заикаться об этом - уж Габе всегда язык за зубами удержать сложно. Уж тут будьте-нате... Леня, разумеется, унял дрожь в пальцах потиранием рук... Ты ведь его знаешь - ему и больно, и смешно... Тем более такому зануде бояться нечего, он у нас монашек по этой части... Самому радоваться некогда - он над всеми свечки держит. Знает, кто с кем и когда "кувыркался". Слушай, по-моему это неплохая сублимация. Он же еще по этому поводу стихи пишет. О любви... Насплетничал он вчера, конечно, как мог. Обо всех, кто жил в Орлином... похоже у него вместо ушей локаторы.

-И о ком же он насплетничал?

-Разумеется, о Катерине... я думаю, сейчас много дерьма выплывет...

-А ты не слушай.

-Умная ты. "Не слушай!" Я бы с удовольствием не слушала, а также не говорила, но вчера уже звонил Яша. Интересовался инкубационным периодом. Он, видишь ли, тоже переспал с Катериной... а может, с ними с обоими... Короче, Габе уже переквалифицировался в венерологи и рисует сифилитическую цепочку "Заразился сам - передай другому, и у него это с успехом получается. Он лучший эксперт... Только вот опасается, что пил с Веней из одной бутылки. А я ему говорю, мол, Ленечка, не знаю, как через пиво, но через воблу сифилис точно не передается...

-А бытовой бывает?

-Бывает. При коммунизме... один на всех. Мы пока его недостойны. Надо дождаться, пока у меня нос зашатается...

И как тут было не выкопать из памяти, из необъятного вороха эпизодов юродивую Настю, давно уже уплывшую в Лету, но для хохмы приплывшую обратно в виде фантома. Для своей манеры одеваться в самодельное красное с синим Настя выдумала неплохую мистификацию. Вряд ли она сознательно искала верный ход, но она его нащупала; за оригинальность ее полюбили сокамерники по перу в университете. Настя объявила о вступлении в девственный брак. Бедным девушкам идет девственность. И, возможно, Настя была близка к правде - за идею можно любой фортель выкинуть. А возможно, Настя на самом деле была очень умной, что часто случается со всякими чудиками. Или Настю мучали фрейдистские неврозы. Но это уже незначительные детали, главное, что она метила не на последнее место под солнцем, готовясь стать матерью следующего Иисуса. На фоне общей тяги к эротическим подвигам ее история звучала свежо и интригующе. Где же сейчас ты, Настенька, народила ли святое дитя... ох, и права она была в чем-то - хитрая девушка в черном, с богобоязненным супругом и с дюжиной малохольных кошек инопланетянской породы. Явно вырожденческих уродцев - головка маленькая, зато глаза и уши огромные. Отвратительные, паскудные создания. А Настя любила, поглаживая их ушлые головки, изречь что-нибудь разумное, вечное, но недоброе. Типа: все болезни от нервов, и только трипперок от удовольствия...

А раньше Елизавета, дурочка, думала, что они с Ритой везучие. Броня везения: если надо, то и из машины на ходу выскочат, и по морде дадут, и пыль в глаза пустят. Однако, молочные зубы давно выпали, - те, что можно было не чистить. И не все золото, что блестит, и не все ангелы, что в белом... Юрьевна по этому поводу обреченно обнаружила у себя две морщины. Потом третью... Нарциссизму пришел бесповоротный конец - подобные потрясения и следует считать истиной потерей невинности. Теперь ежевечерний душ превратился в изнурительный медосмотр, ибо зеркало в ванной преследовало взгляд по пятам и не давало ни на минуту расслабиться. Руки готовы были нащупать всевозможные подозрительные язвы, а прикосновение к чужому полотенцу заставляло душу зычно екать. На полотенце жили микробы, как пить дать - жили. Только дай им свободу - сразу присосутся к новому телу! Помнится, один праздный лизин приятель полюбил забавы с микроскопом. Уже и не вспомнить, кто, имя рассыпалось от долгого неупотребления, но совершенно ясно, что прибор употреблялся не по адресу. В лучшем случае - для детального рассмотрения волос, спермы или лобковых вшей, любопытство было скорее обывательским, чем естествоиспытательским. Вот сейчас бы микроскоп... Впрочем, с какой стати? Не хватало еще и принимать ванну в его компании. Остатки здравого смысла лепетали что-то успокоительное, но разбушевавшейся фантазии это было как слону дробина. Несовершенство человеческое - отсутствие кнопочки, выключающей перегревшийся мотор. Его можно лишь охладить или разгорячить. Пища, например, - великий успокоитель. Быть может, не для всех, на Риту он действовал безотказно. Елизавета Юрьевна заботливо скармливала ей лечо и надеялась, что Наташа простит ей кражу из священных запасов. Наташе мама пришлет еще двадцать банок, - и лечо, и варенья, и соленых огурчиков. От Наташи не убудет. А Маргарите нужно питаться: чем тяжелей желудок, тем легче мысли. И Юрьевна удовлетворенно наблюдала, как светлеет физиономия напротив. Еще бы: Лиза в свое время предупреждала Маргариту: не живи у Сони, козленочком станешь... С Соней, поссорившейся с кем бы то ни было, особенно не просветлишься. А ссора у Сони перманентная, где-то внутри ее засела ссора, и изгибы чужих натур уже не имеют никакого значения. Достаточно Соню просто сконцентрировать в одном доме с "любимым зайчиком" - через пару-тройку часов он непременно в чем-то будет уличен. Даже если он станет невидимкой и уснет без храпа на прикроватном коврике. Кстати, чужое бездействие раздражало Соню даже сильнее, чем драки. Мартышка любил поспать, распластавшись лепешкой на тахте - Соня же ревновала его ко сну. Посему этот союз был обречен - Соня не приветствовала спящих во время ее бодрствования, и бодрствующих во время ее сна. Несовпадения ее раздражали; сама по себе она была еще сносной, но, как металл, не признающий сплава, в сочетании со вторыми половинками была невыносима. Это смахивало на греческую трагедию: претерпевшие срок давности сюжеты уже не печалят, а смешат. Соня тоже смеялась - она привыкла героически бросаться в омут любви, а потом оперативно дезертировать с поля боя. Впрочем, чаще дезертировала не она...

Рита шумно откинулась на спинку шаткого стула и не обращая внимания на предательский его скрип, довольно изрекла:

-Боже, как приятно в полном смысле слова пожрать и ни с кем не поделиться! А то эта Соня с ее христианской моралью... она считает, что лучше приготовить полную сковороду какой-нибудь наперченной дряни и разделить на всех незваных гостей, чем вкусно полакомиться двоим. Но почему, скажи на милость!

Тут насытившаяся Рита начала энергично переламывать кости Соне, а Лиза поддакивала ей, и про себя радовалась избитой теме. Пусть лучше о Соне, чем о той, что воплотилась в болезненный вопросительный знак, тормозивший мыслительный процесс. О Кате, слава богу, молчали. Быть может, потому что было неясно, что говорить и как, хотя темочка просилась на язык. Не поливать же грязью, как удачливую соперницу. Тем более, что Катерину нельзя было назвать ни удачливой, ни соперницей. Хорошо еще, что картошка была со сливочным маслом, а то бы и пища получалась бы досадным напоминанием. Катерина как раз питала слабость к подсолнечной мути тяжелого горчичного цвета - с запахом! Прекрасный повод для легкого отвращения к ближнему, как ни стыдно в этом признаться. Рита, допустим, не совсем это понимала: мол, тебе-то за что ее не любить, неужто из солидарности... Солидарность здесь совсем была не нужна, тем более, что Рита ее панически боялась, ибо солидарность суть жалость. Юрьевна объясняла, как умела. О том, что так случилось, - довелось ей мыться с Катей в одной душевой кабинке, и та оказалась рыхлой матроной с множеством родинок и поросячьей грудью. Еще Катя попросила потереть ей спину. Это она определенно сделала зря, но Юрьевна сочла нелепым отказать в безобидной просьбе. Отвращение отвратительно, особенно, если не можешь себе его простить. А Елизавета не прощала, ибо Катя не сделала ей ничего дурного. И в конце концов Венера Милосская тоже в теле, и ей тысячелетия нипочем... И мужчинам большей частью нравятся округлости, и с Веней теперь все-таки она, хотя и невелик приз. Зерно раздора всегда так примитивно, что даже говорить о нем недостойно.. А хочется. Как ковырять в больно зубе. Как онанировать. Как чистить уши тем, что под руку попалось. В общем, не слишком благородно и не очень эстетично. Не чашечка кофе по-турецки в полночь. И самое смешное - не всегда приятно, и даже порой противно. Но очень хочется.

Разумеется, Катерина давно нарезала вокруг Вени круги. И Веня - дерьмо. И у них тоже сифилис, причем, как бессознательно-наивно казалось Елизавете, куда более глубокий и махровый, чем у Маргариты. Ибо бог никуда не денется и накажет. И у Катерины, чуть она нагнется, - бок в складках, что так не понравилось Юрьевне и еще больше не понравилось. Когда она вспомнила о неразлучности отталкивания и притяжения. Сколько же изъянов у бедной Катерины, не считая того, что она - женщина, а не человек вовсе. То есть друг мужчин. Без лишних блужданий ума, души и даже без амбиций. Катя круглая, как шарик, ибо со всех сторон одинаковая. Рита с Лизой куда извилистей, изящней и острей на язык. Они давно себя записали в "не просто женщины", хотя они не судьи. Но о себе - один пишем, два в уме. А Катя - "всего лишь женщина", и это ее ничуть не беспокоит. Это значит, что она об этом и не думает, и никогда не разглядывает, вывернув шею, свою несчастную рябую спину. Она просто по-женски живет и жарит картошку на вонючем масле. А Рита с Лизой тревожно зубоскалят о ней и еще о множестве персон, а на окошке проступает осень и денег нет. И у нее, у Катерины, тоже сифилис. Но у нее еще и Веня. И, наверное, она сейчас спит с ним в обнимку, и ее сочным ляшкам тепло. Веня не брезглив, ему плевать на складки и родинки, и в данный отдельный момент, что бы ни случилось там, потом и тогда, им хорошо. А у Марго и у Елизаветы Юрьевны только бледная спирохета. Выходит, 2:1..?

Когда мужчина уходит к подруге, зрителям всегда интересно. Обычно советуют послать к такой-то бабушке обоих, но часто получается иначе. Никто даже и не борется за любовь, лупя подругу сковородкой по лицу. Никакой порчи, сглазов, приворотов. Скорей всего мужчина, зажатый меж четырех грудей, как в тисках, взмолится о пощаде и в конце концов исчезнет. Испарится. Черные начинают и проигрывают. А белые после недлинного "испытательного срока", когда подуются друг на дружку вволю, снова вернутся на круги своя. Начавшаяся было трагедия не расцветши увянет, обернется скромным эпизодом.

Подобной счастливой истории у Марго не получилось. Катерина не подруга, а Веня, выходит, не любовь.

Лиза с Ритой еще долго чахли над пустой сковородкой, и чесали языками, и думали свои думки, а ночь незаметно накрыла город по самую телебашню, и Рита заторопилась к надоевшей Соне - якобы "держать руку на пульсе". Габе обещал забежать на позднее чаепитие, если ему удастся раздобыть денег для Риты. С какой стати было бы еще ждать Габе? Он, разумеется, ничего не раздобудет, но все равно придет и станет смотреть по ночному каналу какую-нибудь отрыжку кинематографа вроде канители про вампиров. Лиза догадывалась, что Рита спешит в постылое место скорее по привычке, чем по надобности. И - пусть. И даже пусть издевается над елизаветиным порывом вымыть сковороду дабы спасти ее от плесени ("ведь когда еще появимся..."). Пусть ерничает по поводу заразной "эстонской паранойи" беззаветно бороться с микробами"... Чем бы дитя ни тешилось...

Поздно-поздно Елизавета громко щелкнула дверью, за что ей даже стыдно не стало. Ребенок все равно не проснулся, Наташа все равно не спала, Юниса все равно не было. А человеку с проблемой неловкие звуки простительны. Елизавета стукнула чайником о плиту, зашла в туалет, убедившись, что в унитазе плавали извечные макароны... Был первый час ночи, прекрасное время для обдумывания злодейства, тем более, что на кухне Наташа хранила ценные фамильные вещи. Быть может, их на время взять, выручить денежек, а потом, якобы, вернуть. Коварные мысли прервал звонок. Елизавета обожала поздние звонки: еще не поднятая трубка всегда сулила волнующую неожиданность, опасность, риск или просто приятную болтовню. Поздний звонок - это каскадерский трюк для обывателя... Но мембрана дребезжала привычным голосом Толика. Точнее, вопросом: "Лизка, что, правда, что ли сифон?" "Нет, я пошутила, наверное..." "Тогда у меня тоже..." "Ну что ж, поздравляю...Нашего полку прибыло..." "А у тебя тоже, что ли?" - с надеждой вопросил Толик. За это можно было и кипятком в морду плеснуть. Хотя по телефону не удастся. А Толик продолжал говорить. Спрашивать - и отвечать самому себе. "Влетел Венька... Кто ж его, беднягу, так подставил..." Менее всего Лиза склонялась проявлять сострадание к Вене. А также она не слишком стремилась выслушиваться прозрения Толика о том, что всех заразила Катерина, что она "жадная бабешка" и "подстилка", и то, что Толик на нее никогда бы не польстился, ибо она не в его вкусе - слишком пухлая и дебелая. Одним словом, Толик с наслаждением удовлетворил сенсорный голод. Елизавета давно знала, что бездеятельные периоды изрядно портят Толиньку - он тянется к бутылке и к сплетням. И на всем свете не найдется более такой дуры, что будет выслушивать его ночной бред. Только бедная Лиза. Удивительно, что они до сих пор не сожительствуют - к несчастью, они на редкость подходили друг другу. И к счастью, эта тема была вовремя закрыта. Лиза считала, что близкая дружба еще не повод к садомазохизму. Она так и сказала об этом Анатолию. Ему пришлось согласиться; он признал - где-то за пивной бутылкой ляпнул - что "лизкиной эротике не достает немецкой порнухи". Лучше бы сказал проще, что Лизу он не хочет. Лиза бы не обиделась, у нее ведь тоже слюни от вожделения не текли.

Хотя тайны желаний известны одному Богу. Людям лень глубоко знать. Особенно себя.

-Толь, - вдруг решительно заявила Лиза. - Мужчину портят женские полове признаки. В частности - сплетни.

-Я не сплетничаю, - голос Толика неожиданно зачерствел, - я только хочу знать точно - болею я или нет. Сифилис - это не шуточки, Рита твоя - девочка ненадежная, и вообще, вся ваша компания...

-Послушай ты, пенек с глазами, я тебе не прорицательница Ванга, и даже не венеролог, а также не сестра-хозяйка, я понятия не имею, болеешь ты или нет, - зашипела Лиза, - обратись к Габе, это он у нас занимается предсказаниями, и даже пасьянсы раскладывает... Я лично тебя ничем не заражала, и даже тупость ты подхватил не от меня...

Елизавета Юрьевна с наслаждением бросила трубку и воззрилась на лик Владимирской божьей матери, висящий над телефоном. Канонически лягушачьи страдальческие глаза советовали смириться. С кем поведешься - так тебе и надо. Оставалось лишь пожалеть о том, что, частенько бывая невыносимыми, друзья редко бывают богатыми.

Но это была явно греховная мыслишка, и Елизавета Юрьевна поспешила покаяться в ней божьей матери. Та без колебаний простила. Тут же перезвонил Толик и виновато забурчал. Они решили встретиться завтра в центре, атк, чтобы обоим ехать поровну, в 6, конечно, часов. Толик вспомнил о золотой жиле. "Только учти - люди приличные, круг не совсем наш, в общем, соблюдай субординацию... не больше 150-ти на грудь - и домой". Елизавета заверила, что даже не в очень приличных гостях она на белые рояли не какает - и в конце тоннеля забрезжил мутный свет, ибо на завтрашнем приеме могли занять любую - по скромным толиковым меркам - сумму.



Глава 3. Бесконечность Толика и водки | Шанкр | Глава 5. Outside