home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


11. Взгляд в былое. Порей Ерга

Порей увидел свет на Вологодчине.

Впрочем, имея такого отца как Любим Ерга, он с равным успехом мог не увидеть света и вовсе.

Любим, полностью оправдывая свое родовое имя, мотался по княжеству подобно перелетной птичке. Непокойная служба заносила красавца-воеводу Словенской Рати то к болотам Полесья, то за Сибирские увалы. Бывал он и в горных тундрах Хибин, и в лесостепях на южных склонах Жигулей, и во многих-многих других местах. На рубеже шестидесятых лет прошлого века он прошел всю Чухонскую войну, в конце ее командовал одним из полков, обеспечивших победоносность Лаппенрантского прорыва и с ходу взявших Гельсингфорс. Будучи преданным Перуну до мозга костей, воевода, знамо дело, более чем равнодушно относился к семейной жизни и попадаться в любовные сети охочих до ратников молоденьких словенок не собирался.

Однако в самый канун Чухонской войны Мокошь привела Любима Ергу в городок с названием Великий Устьюг. Городок был весьма древним и наверное в былые времена вполне соответствовал первому слову своего названия. С тех пор его величие, правда, изрядно поблекло. Наверное, утонуло в многочисленных окрестных болотах… Тем не менее здесь тоже жили люди. А у людей, как полагается, имелись семьи. А в семьях, вестимо, рождались и подрастали охочие до ратников дочери.

Любим Ерга провел в Устьюге всего-навсего шесть месяцев. Однако этого недолгого времени с лихвой хватило на то, чтобы в молодцеватого воеводу влюбилась Злата, единственная дочь устьюгского купца Недели Клада. Этого времени хватило и на то, чтобы к плененной Додолой девице пришел положенный богами зеленец. А Любиму Ерге этого времени с успехом хватило на все прочее. В том числе и на безумие, в результате коего он поддался чарам Златы и даже заронил в ее распаленный хотимчиком кладезь свое драгоценное семя.

Правда, к тому моменту, когда у понесшей Златы народился сынушка, Любима Ерги и след простыл — устьюгская командировка его прервалась еще в разгар Златова зеленца. Молодцеватого ратника перевели на Северо-Запад, поближе к будущему театру обещающей вот-вот разразиться войны.

А потом она — как любая война — выполнила свое обещание и разразилась в самом деле.

Бои среди голубых озер Перешейка и Суоми, при осаде варягами Ключграда, Корелы и Борисова-на-Онеге отличались изрядным кровопролитием, но красавец-сотник Любим Ерга умудрился в этих страшных боях остаться невредимым и к началу наступательной кампании дорос в чине до полковника.

События, разворачивающиеся в Великом Устьюге, всячески способствовали успешному развитию его карьеры. Неделя Клад, правда, пытался было разыскать заезжего лиходея, совратившего единственную наследницу батюшкиной мошны, однако в условиях военного времени никто особенно заниматься этим розыском и не пробовал. Ну а втюрившаяся в лиходея-воеводу по самые уши Злата и вовсе не желала, чтобы у любушки и отца ее ребенка были какие-то неприятности. Так что пришлось Неделе Кладу отступиться.

Между тем, задачи, стоящие перед доблестными словенскими ратями оказались выполненными. Наступление победоносно завершилось. А с ним окончилась и война. Противники засели за стол переговоров — торговать своими и чужими интересами.

Героя-победителя Любима Ергу наградили орденом Ратибора Елецкого с золотым бантом, опосля чего он был переведен для дальнейшего несения службы в столицу. И поспел как раз ко времени зревшей среди новогородских ратников крамолы.

Изначально крамола родилась промеж вонючих тыловых крыс. Чуть позже к ней присоединился кое-кто из великородных, весьма недовольных усилившимся за время войны влиянием, оказываемым на Великого князя со стороны Кудесника. В конце концов не устояла и часть недавних доблестных победителей — аппетит, как водится, пришел во время трапезы. По столичным кабинетам и гостиным палатам поползли глухие слухи о том, что роль волшебников в Чухонской войне всячески превозносится, а роль кадровых ратников — наоборот! — замалчивается; что помощь ратникам от членов Дружины была вовсе не настолько важна для исхода боевых действий, как утверждают летописцы; что успехи наших колдунов объясняются вовсе не чрезвычайной их силой, а исключительной слабостью варяжских альфаров. Объявись сильный маг — наши дружиннички в штаны наложат. И вообще — Перун могутнее Семаргла во веки веков!..

Что ж, так оно и было, покуда крамола жила на уровне пустопорожних разговоров. Но едва токмо воры-крамольники перешли к планированию конкретных действий, тут же выяснилось, что — не ведаем-не ведаем, как там меряются силушкой у себя на небесах Перун с Семарглом, но на землематушке слуги Семаргла-батюшки будут помогутнее служителей громилы Перуна. Ко всему прочему, родное словенское министерство безопасности оказалось напрочь не заинтересованным в одностороннем усилении Рати…

Виноватые головы, правда, не полетели — замышляемая крамола еще не успела перейти на ту стадию, когда появляются кровавые жертвы, — полетело общественное положение… Среди уволенных в окончательную отставку оказался и полковник Любим Ерга. Как герою Чухонской войны, благодарное отечество назначило ему изрядную пенсию, но дело жизни стало для Любима отныне недоступным — и это в тридцать с лишком!..

Ненависть, родившаяся в душе Любима, по размерам полностью соответствовала его пенсии. Отныне и вовеки веков волшебники стали главными врагами отставного воеводы, и возможно, он отправился бы к Марене быстро и безболезненно — с плахи на лобном месте, из-под палаческого топора.

Но тут подоспел розыск, возобновленный опосля войны Неделей Кладом. Вестимо, Любим плевать хотел с горы и на самого Клада, и на его похотливую дуру-дочь, однако известие о том, что у него, Любима, есть, оказывается, сын…

Словом, отважный полковник склонил буйную головушку перед злокозненными происками Мокоши и не мудрствуя лукаво, подобру-поздорову отправился в Великий Устьюг. Тут же сыграли свадебку — вопреки желаниям Недели Клада скромную, словно уродица, и тихую, аки белая ночь. Тем не менее обрадованный свершившимся-таки счастьем дочери Неделя готов был тут же уступить зятю часть своего дела. Одно лихо — не чувствовал Любим никакой тяги к купеческим занятиям. И тогда на бойницу папашиных дебетов-кредитов бросилась молодая Любимова жена.

Вскоре выяснилось, что Злата хоть и похотлива, но вовсе не дура. Она решила и в лавке дело наладить, и в семье поставить все таким образом, чтобы рана, нанесенная душе мужа благодарным отечеством, навсегда осталась в прошлом. С первой задачей она справилась довольно споро — еще до рождения дочери, — со второй же провозилась несравненно дольше, однако через несколько лет осилила и ее.

Так думала ослепленная счастьем Злата.

Любим не стал раскрывать ей глаза. Да, ненависть отставного полковника под любовным натиском жены в конце концов пригасла, погрузилась в самые глубины души, но тем не менее тлела там, аки подземный пожар на торфянике…

Когда Порея познакомили с дядькой, коего он должен был называть папой, мальчишке стукнуло три.

Сначала папа ему не понравился. Он оказался совсем не таким, каким его представлял себе Порей. Мальчик думал, что папа похож на деда Неделю. Что у него будет большая рыжая борода и круглая плешь на макушке. Но ни рыжей бородой, ни плешью у папы и не пахло — зато имелись длинные смоляные усы, колючие, как солома в сарае, где жили дедовы лошадки. Еще у папы был громкий голос, большие черные ногавицы и странная металлическая штука. Штуку бы эту Порей потрогал, но папа, едва приехав, тут же запер ее в сундучке, который привез с войны.

Не нравился папа мальчишке полдня. Ибо Пореевой мамочке он понравился сразу.

И жизнь самым чудесным образом изменилась. Еще седмицу назад Порея не выпускали на улицу — «Охтеньки, вдруг малыш ноженьку переломит!» — а теперь он уже вовсю играл с соседскими детьми, безудержно хвастаясь, какой взрачный папа вернулся к нему с войны. Настоящий герой, пацаны!..

Вскоре мальчик проведал, что громкий папин голос называется «воеводским», большие черные ногавицы — «ратницкими сапогами», а странная металлическая штука, запертая в сундуке, — «наградным пистолетом».

— Запоминайте, голубчик, с первого раза! — сказал папа строго. — Боле вам повторять не стану! У будущего воеводы, елочки-сосеночки, должна быть справная память.

А потом Порей обнаружил, что и папе он тоже начал нравиться. Правда, это было уже ближе к осени, когда «голубчик» вдруг неожиданно превратился в «сынища» да в «сыночку».

Через год папа начал брать Порея с собою в лес за грибами и на Сухону, где любил посидеть с удочкой, покуривая длинную невкусно пахнущую трубку и время от времени вытаскивая из воды то окуня, то подлещика.

— Видите, Пореюшко, как лихо мы с вами рыбку дергаем! — говаривал он в такие минуты. — И все колдуны подлунной нам в этом деле не помога! Сами с усами!.. А буде и без усов — так все равно сами! Вот так-то, елочки-сосеночки!..

Потом папа собственноручно взялся за образование сына. Школа школой, а мой сын должен уметь стрелять и быть выносливым. Так что — бегать и стрелять, стрелять и подтягиваться, подтягиваться и бегать. Меженем — по лесным тропинкам, зимой — по лыжне… А вашей маме ведать об этих занятиях совсем не обязательно. Пусть у нас с вами будет тайна, одна на двоих. Ибо одна на троих — это уже не тайна!..

И когда Порей научился сбивать с тридцати шагов шишки на соснах, папа смеялся:

— Терпенье и труд все перетрут! Тяжело в ученье — легко в бою! Теперь, Пореюшко, вы и безо всякой колдовской помощи справитесь с супротивником!..

Папа вспоминал колдунов часто. И присно недобрым словом. Говорил, что они нахлебники, усевшиеся добрым людям на холку, что без них подлунная стала бы краше, чище и правдивей.

Мама с папой не соглашалась и продолжала иметь «дела с Семаргловым охвостьем», в результате чего промеж родителями часто возникали бурные скандалы. Быстро вспыхнув, эти скандалы так же быстро и гасли. Наскандалившись, папа и мама шли в спальню целоваться, но и опосля целовательства каждый оставался при своем мнении.

Порей относился к колдунам по-разному. Обычно они и вовсе не занимали его мыслей, но оставшись наедине с папой, он тут же начинал их не любить.

Так было удобнее и безопаснее. Так нравилось папе.

А потом папа захворал и умер.

Угасание его было долгим и мучительным. Покудова он хворал, мама неоднократно пыталась привести к нему врача-волшебника, но папа наотрез отказался от любой помощи со стороны «Семарглова охвостья». Умер он в полном сознании. Перед самой кончиной попросил у мамы прощения — «за легкомыслие и упрямство». А потом сказал, что во всем виноваты проклятые колдуны, что именно они напустили на него порчу. И что он ни о чем не жалеет.

Через много-много лет, когда Порей уже превратился в юношу, мама, всплакнув в очередную летовщину смерти мужа, сказала, что папу погубила хроническая ненависть. Она произнесла эти слова с осуждением, но вторично замуж так и не вышла — а претендентов на ее сердце, Порей ведал, было хоть отбавляй. (Лишь когда у нее зеленели глаза, к маме ходил целоваться кто-нибудь из собственных приказчиков, но едва ее глаза снова становились серыми, приказчика увольняли…) — Хорошо, что отец не сумел заразить ненавистью души своих детей! — сказала в тот раз мама. — Волшебников создали боги. Значит, так было нужно. Правда, сынушко?

— Истинная правда, мама, — сказал Порей.

Он почти не соврал.

В его душу неизбывная папина ненависть действительно проникнуть не успела. А в том, что она родила в нем недоверие к волшебникам, особого худа не было. Ведь осторожность еще ввек никому не мешала.


10.  Ныне: век 76, лето 3, вересень | Утонувший в кладезе | 12.  Взгляд в былое. Забава