home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Часть вторая. СТРАХ ЧАРОДЕЯ


16. Ныне: век 76, лето 3, вересень

Смерть Клюя Колотки поразила Снежану аки громом небесным и в самое-самое сердце. Конечно, девица ведала, что в подлунной гибнут не токмо дюжинные люди, но и волшебники. К примеру, хотя бы на поле брани. Либо в иные тревожные времена. Однако обычной порой насильственная смерть колдуна была сродни саженному сугробу в разгар липеца. Снежане, во всяком случае, подобные пагубы были неведомы. Да и вообще в ее жизни досель не случалось настоящего горя…

Сувор сообщил заспанной Снежане о смерти Колотки утром в первый день вересня, едва его самого известили о происшествии. Сообщил, правда, безо всяких подробностей, на бегу, и тут же умчался с кучером Ярославом в свой разлюбезный принципат. Знамо дело, окажись убитым кто-либо иной, брат бы ей о случившемся и слова не обронил — дома он о работе ввек не рассказывал, — но об отношении сестры к его другу Сувор был прекрасно осведомлен. Пусть оное отношение никогда и не одобрял…

Разумеется, Снежана ожидала, что виновник гибели Клюя будет найден непременно и очень быстро. Ведь как бы она, с высоты своего фамильного положения, ни относилась к членам Колдовской дружины, ей было прекрасно известно, сколь велики в своем могуществе лучшие словенские волшебники. Это она поняла еще из уроков отечественной истории, что преподавалась в Институте великородных девиц. Оное могущество, по мнению Снежаны, обязательно должно было проявиться в сыске убийцы.

Все утро она места себе не находила. То ей вдруг начинало казаться, что братовы сослуживцы поднапутали, что вечером Клюй будет на балу, и ей, как третьего дня, опять доведется, стоя рядом с ним, сдерживать нервическую дрожь… То приходило в голову, что она сама во всем виновата — ведь именно она, задумавшись однова о своей будущей судьбе, прокляла тот день, когда Клюй появился в доме Нарышек. И день тот прокляла, и самого Клюя Колотку. Оно и понятно — из любви великородной к волшебнику, знамо дело, не может получиться ничего справного… То была слабость и слабость минутная, ибо Снежана сразу пожалела о своих проклятьях. Но вот боги, похоже, их услышали. И не забыли!..

А затем к ней явилась и вовсе жуткая мысль. Жуткая настолько, что Снежану индо в жар бросило от стыдобушки и она тут же попыталась забыть оные думы. Однако мысль забываться не пожелала, свербила потихонечку, донимала Снежану — словно кто-то силой вбивал ее в девичью голову. И чем больше Снежана мучилась ею, тем больше стыдилась. Да и как не застыдиться, коли вам вдруг приходит на ум, будто случившееся-то является для вас как раз самым наилучшим выходом. Да, вестимо, любушка ваш преставился, но ведь мама не раз говорила, что двадцатая вода все унесет. И в первую очередь — неразделенную любовь… Унесет!.. А коли не унесет, мама? Что тогда? Может, тогда мне лишь одна дорога — в петлю…

Перед обедом Снежанина горничная Радомира сообщила, что в доме появились именитые гости. Оказывается, из Новагорода прикатили двое «высококвалифицированных» (Радомира трижды споткнулась на этом слове) волшебников, и молодой хозяин предложил им кров, постель и трапезу. Ничьего согласия на это братец, знамо дело, не испросил.

Снежана тут же смекнула, с какой такой целью столичные колдуны пожаловали в Ключград. Все ведь просто, знаете ли… Ночью убили волшебника, и тут же в город заявляются подобные гости. Столь удивительных совпадений, знаете ли, не бывает! И теперь уж убийцу сыщут всенепременно.

Но волшебники Снежане сразу не понравились. В особенности тот, что помладше.

Пожилой-то был колдун типичный — стальные пронизывающие глаза, малоподвижное лицо, не способное родить не то что улыбку, а индо мерзкую ухмылку. Фигурой, правда, похож на медведя, но ведь не всем же жить худющими да стройными.

Второй волшебник выглядел совсем по-иному. Лет сорока, долговязый, светловолосый, кареглазый. Прямой, аки минуту назад дрын проглотил. И лицо… Вроде бы тоже малоподвижное, но все время кажется, что он изо всех сил пытается не допустить на смурную физиономию незваную усмешку. Чудной тип. И высокомерный, как все волшебники. Вестимо — чародей, знаете ли, не кухонный колдунишка, озабоченный лишь вкусом приготавливаемых к трапезе шницелей. И разумеется, ни в грош не ставящий дюжинных людей. Даже великородных. Клюй-то был много мягче…

Нет, не понравился Светозар Сморода Снежане, пусть бы он был хоть сам Кудесник. А с теми, кто ей не нравился, Снежана привыкла обращаться предельно просто. След сразу дать им понять все, что вы о них думаете, и дело с концом. Скушают, голубчики, не подавятся!

Мама, правда, говорит, что показывать свое истинное отношение к людям скудоумно, но на то она и мама, чтобы «воспитывать» дочь. Воспитательница наша мама, знаете ли!.. Папенька-то Снежану ввек не «воспитывал»…

Скушал и Сморода поданное Снежаной блюдо, скушал, не подавился. Хоть и пронизал девицу убивающим взглядом. Токмо врете, сударь, не убьете! Не на такую напали, знаете ли! Тем паче, что еще перстом о перст не ударили, а уже за один стол с Нарышками усаживаетесь. Да еще и любимую Снежанину горничную в служанки заполучили! Будто в доме мало прислуги!.. Словом, она сказала непрошеным гостям все.

А за столом специально села напротив столичного чародея, дабы еще раз дать понять незваному гостю свое к нему отношение. Впрочем, на Смороду ее острые шпильки не слишком подействовали. Отговорился, что опосля приезда было мало времени… Как будто на обед к Нарышкам их Сувор арканом тащил. Занимались бы своими прямыми делами, может, много времени для сыска бы и не потребовалось… А тут еще папа решил хлебосольство фамильное проявить — пригласил столичных волшебников на бал. Им же и в голову не пришло отказаться. Видать, те еще работнички!

А потом она обнаружила, что Сморода внимательно ее изучает. Правда, взгляд его показался Снежане странным. Эдаким вот образом Сувор поглядывал на горничных, когда рядом не было Купавы. Впрочем, на свою супружницу он поглядывал еще жарче. А ее, Снежану, одаривали подобными взглядами молодые люди на балах и приемах…

Ну, с Сувором-то и молодыми людьми это понятно, мужчины есть мужчины, у них известно что на уме. Они не токмо смотреть способны — и обнять могут, и с поцелуями пристанут, клещами не оторвешь. Им ведомо, что именно вам любо… Да и есть у княжны Нарышкиной на что посмотреть, знаете ли! Уж это-то ей хорошо известно — достаточно обратиться к зеркалу. Аж раздеваться не потребуется… А вот о чем своим взглядом хотел сказать чародей?

Тем не менее Снежана сразу почувствовала, что ей оный взгляд нравится. И от чувства сего возненавидела Смороду еще больше. Ясное дело, что в обычном смысле на чародея девичьи прелести подействовать не могли. И тем не менее он исподтишка все время разглядывал ее грудь. Ощущение было, словно персей касались чужие потные лапы. Пришлось поделиться с чародеем еще одной парочкой «изысканных» выражений.

И, как ни странно, подействовало — Сморода с позором бежал. Однако нарадоваться Снежана не успела — опосля обеда изрядно досталось от матери. Отчесала мама дочку и в хвост и в гриву… Вы, краса моя, совсем белены объелись! След же думать, люба моя, допрежь чем такое говорить! Это вам, душа моя, не домашний колдун, это столи-и-ичный чароде-е-ей! И тому подобное… Интересно, что бы сказала мама, если бы заметила, каким взглядом «столи-и-ичный чароде-е-ей» ощупывал перси ее дочери?

А ничего бы, надо думать, не сказала. Как она крутилась возле гостя на балу! Тьфу, смотреть противно!.. Конечно, в голубом чародейском одеянии Сморода выглядел очень импозантно. Ведает, гусь, как на обед себя подавать… Но чего перед ним этак расстилаться! Хоть Нарышки обитателям Городища Ярославова и седьмая вода на киселе, но все ж таки великородные. След же известное достоинство иметь. И не заставлять родственницу Рюриковичей — пусть и дальнюю — извиняться перед каким-то волшебником, без роду без племени! Да еще и грубияном хоть куда. Она, видите ли, не в свое дело лезет! Старый самодовольный козел!.. Исполать богам, столичные гости не задержались на балу, удрали по своим комнатам, отсыпаться после труды многая!

И исполать богам, отсутствовали весь следующий день! Хоть не путались под ногами, когда пришло время прощаться со Светкой да Милкой! К вечеру, правда, заявились, голубчики. Злые как собаки цепные!.. Вестимо, никого они за целый день не нашли. Преступников искать, знаете ли, не медовуху на балах попивать!

И тут ей дурость в голову забрела да такая, что хоть стой хоть падай. Приспичило, знаете ли, вновь ощутить на себе тот чародеев взгляд. Жутко приспичило!.. Оная дурость и погнала ее в трапезную, где мама кормила волшебников. Специально надела вчерашнее бальное платье, лазоревое, сильно открытое сверху, прекрасно подчеркивающее линию персей. А еще захотелось осложнить чародееву взгляду работу, потому и села напротив мамы. Та, правда, сразу все поняла, сделала дочери выговор, ну да выговор пережить можно — не первый, знаете ли, и не последний!..

Однако ныне Сморода на нее не пялился. Наверное, переживал неудачу в розысках преступника. Или злился на всю подлунную…

Как ни странно, равнодушие его Снежану задело. Пришлось вставить безразличному злюке очередную шпильку и вновь обратить в бегство. Затем и второму волшебнику выложила все, что она о них, голубчиках, думает. А заодно и маму с Сувором поблагодарила за веселых гостей.

На сей раз, правда, Сморода в своей комнате не прятался, вернулся в трапезную быстро. А получив еще одну острую шпильку, индо огрызнуться соизволил. «Попутного ветра в паруса, сударыня!..» Грубиян несчастный!.. Это вам, сударь, попутного ветра из нашего дома!..

Но связываться больше не хотелось, ни к чему совсем расстраивать бедную мамочку. Тем паче что тот, вчерашний взгляд Смороды на своих персях Снежана все-таки поймала. И, что удивительно, ныне он ей потными лапами вовсе не показался. Было, как ни странно, приятственно. Захотелось даже вернуться к честной компании, но для уважающей себя девицы путь назад был отрезан.

А следующим утром и вообще все изменилось.

Проснулась она ранешенько. Как, бывало, в Лопухино, меженем, в загородном доме. Встать себе тихохонько — покудова все еще спят. И айда на Оредеж, прямо так, босиком, простоволосой, в ночной рубашке до пят. Солнце еще не показалось из-за ближнего леса, на лугах туман лежит — словно лилейная кисея. Пользуясь тем, что берег безлюден, скинуть рубашку и голяком бросить в воду. В первую секунду вода обжигает тело кипятком. Особенно горячие со сна перси. А потом как парное молоко… Ух справно! Будто обнимают вас нежными руками, да такими огромными, что вы в них помещаетесь вся… И рождаются в душе необъяснимые желания. Чтобы кто-нибудь увидел, как вы плещетесь, подошел бы и спросил, почему вы тут одна-одинешенька… А потом прыгнул в воду и коснулся вас. Как, бывало, в детстве, в Паломную седмицу, окунались в тот же Оредеж. И мальчишки, нырнув с головой, щипали под водой за попу. А иногда и не токмо за попу… И не найдешь — кто. Любят они залезть куда не положено. Это вам не чародей Светозар Сморода, с его непонятными взглядами!..

За окном разговаривали — видно, на самом деле было вовсе не так ранешенько, как ей сперва показалось.

Снежана вскочила с постели, потянулась, глянула в зеркало, сунулась к окну.

Солнце уже золотило верхушки тополей у дома Поспелов. А внизу стояла папенькина карета, черная, с фамильным гербом Нарышек — алый медведь на сине-белом фоне.

Странно, подумала Снежана, вроде бы папа никуда не собирался в такую рань. И тут же обнаружила, что собрался куда-то в оную рань вовсе не папа. Из дверей вышли оба столичных гостя. Энергичный шаг, в руках чехлы с оружием, Сморода впереди, второй колдун (вроде бы по родовому имени Смирный) следом. Ну и имечко, знаете ли! Наверное, потомок бывших чьих-то холопов.

И тут этот Смирный показал себя отнюдь не смирным.

Как Сморода избежал пагубного удара в спину?! Снежана успела токмо вскрикнуть, когда второй гость бросился сзади на чародея. А вот чародей… Впрочем, говорят, волшебники чувствуют угрозу. Сморода, во всяком случае, прекрасно почувствовал, отскочил в сторону, выхватил шпагу. В глазах его была растерянность, но в руках и ногах растерянности не было. Справился он со Смирным быстро.

Еще что-то вопил перепуганный намару кучер, а пожилой волшебник уже лежал себе ничком на ступеньках.

Тут же прибежали слуги, появилась неодетая мама. Смирного быстро унесли. Мама со Смородой перекинулись парой слов. Потом чародей тоскливо оглянулся по сторонам, подобрал чехлы с оружием и ушел в дом.

Снежана, стиснув руки, отошла от окна. С нею что-то происходило. Ее била дрожь, в ушах все еще звучал вопль перепуганного кучера. Она бросилась на постель, забралась под одеяло, укрылась с головой.

Наконец дрожь прекратилась. И наступила тишина. Зато перед лицом теперь стоял чародей Сморода, растерянный, с поникшими раменами и тоскливыми глазами. И стало вдруг понятно, что, при всей своей колдовской силе, при всем своем высокомерии, при всей мощи стоящей за ним Колдовской дружины, этот человек глубоко, неизмеримо, жутко одинок. Тоска его и растерянность казались столь несвойственными чародею, что Снежане стало его жаль. И эта жалость словно бы перевернула душу. Еще вчера Снежана ненавидела Смороду, а сейчас всем сердцем презирала самое себя. Вчера она говорила чародею колкости, а сейчас невыносимо захотелось сказать ему слово утешения.

А потом у нее заболело сердце.

Снежана обмерла под одеялом, затаила дыхание. Боль была необычной, совсем не той, когда, к примеру, вы шьете на пяльцах и в перст вопьется иголка. Но и с этой болью Снежана уже была знакома. Вот так же шесть лет назад она обмерла, едва увидела Ратибора Поспела. Захотелось, чтобы он погладил ее по голове, но не как папенька, а… Она и сама не ведала — как.

Ратибору было двадцать три, через несколько месяцев он женился на Предславе Тополевой, и Снежана быстро забыла его. А несколько месяцев назад вот так же заболело сердце, когда она взглянула на Клюя Колотку. Еще вчера она могла пробежать мимо братова приятеля, буркнув на ходу короткое приветствие. Или вовсе в рот воды набрать, не удостоить волшебника даже мимолетным взглядом. Или подпустить ему шпильку и посмеиваться, глядя, как потешно он злится. И вдруг…

То же самое случилось сейчас.

И Снежана расплакалась.

Потом пришла мама. Села рядом, прижала к груди дочкину голову, принялась шептать те самые слова утешения, что Снежана так хотела сказать Смороде… Нет, не Смороде! Его ведь величают Светозаром.

Под мамину воркотню Снежана прошептала новое имя. Раз, другой, третий… Словно языком покатала во рту. Вверх-вниз-вверх. Вверх-вниз-вверх.

Све-то-зар. Све-то-зар… И Снежана!.. Светозар и Снежана… Свет и Снежа… Светушка и Снежечка!

Два имени стояли рядышком. Как дети, взявшиеся за руки… Как две негаснущие свечки перед кумиром в храме Додолы… Как голубь с голубицей… Сочетание их звучало жутко непривычно, но Снежане оно нравилось. Не зря же они оба начинаются на «с». Свет и Снежа… И плевать, что между ними нет и не будет ничего общего! И пусть колдуны не женятся! В конце концов, можно к нему в секретарши пойти. У чародеев, наверное, есть секретарши. Ведь чародеи — не простые волшебники. И можно будет сидеть с ним рядом…

— О боги! — со стоном воскликнула она. И добавила про себя: «О чем я думаю в день похорон! Ведала бы мама…» — Ничего, краса моя, — сказала мама, участливо погладив дочку по макушке. — Двадцатая вода все унесет. Может, оно и к лучшему, что Клюй умер. У любви великородной девицы к волшебнику нет ни настоящего, ни будущего.

Еще вчера Снежана бы возмутилась, оборвала бы мать. «К лучшему, что умер?.. Как можно говорить такое, мама!» А сейчас промолчала. И вовсе не от того, что сердце снова сжало тисками.

До отъезда на похороны она ходила как в воду опущенная. Но такой она была и вчера, посему это никого не удивило.

Белое лицо мертвого Клюя повергло ее в смертный ужас. Но не надолго. Еще читал заупокойную молитву волхв-волшебник, еще голосили плакальщицы, а душа Снежаны уже пела. Как бы ни стыдно было себе в этом признаться… Клюй неотвратимо тонул в уходящем, а то чувство, что обрушилось на нее сейчас, устремлялось в грядущее и совершенно не походило на любовь к мертвому ныне волшебнику, лежащему с забинтованной шеей в гробу. Это было что-то нетленное и необъятное. Это был одетый в розовое платье утренний Оредеж с водой как парное молоко. Это был похожий на лилейную кисею туман над заливными лугами. Это были шальные мальчишки, по незнанию своему щипавшие девчонок там, где надлежит лишь нежно поглаживать.

Вокруг Снежаны шептались переполненные печалью люди, а она думала лишь о том, как бы не запеть от невыносимого счастья. И токмо одно ее огорчало — среди провожающих в последний путь погибшего волшебника не оказалось Светозара Смороды. А сколь было бы хорошо, находись он рядом!.. Ну да ничего, вечером она так и так его увидит. И пусть он смотрит ныне на ее перси, сколь душа пожелает. Сиротливая душа одинокого чародея…

От жалости к нему она чуть не заплакала. Но продолжалось это недолго — счастье вновь взяло верх. И она вновь боролась с непрошеной улыбкой. Она боролась с нею до самого погоста. И уже стоя возле могилы, почувствовала, что он на нее смотрит. Оглянулась.

Это и в самом деле был он.

Сердце ее распахнулось навстречу. «Придите, придите, желанный, я ваша и больше ничья!..» А он упал, упал как подкошенный. Словно Снежанин взгляд сразил его наповал. Боги, до чего же она испугалась!..

Потом он лежал в карете, бесчувственный и безответный. А она, сидя рядом, тряслась от ужаса и желания расцеловать его. Однако трястись и целоваться было не время — было время приводить его в чувство. И она сбегала за нашатырным спиртом — у мамы в ридикюле всегда имелись лекарства. Когда вернулась, он уже пришел в себя, и все изменилось. Он смотрел с недоверием и страхом, а на нее аки столбняк напал. Куда делись безумные желания!?. Впрочем, желания-то никуда не делись, просто язык не слушался и голова была словно в тумане…

Чародея решили везти домой.

Снежане претило покидать его. И сказавшись уставшей, она не поехала на тризну, а напросилась сопровождать заболевшего волшебника. Маме, похоже, это не понравилось, но разрешение тем не менее было получено.

А потом случилась безмерная жуть.

Снежана хотела коснуться его плеча, и он отшатнулся от нее, как от прокаженной. Словно она ударила его. Или захотела сделать подножку… Большей обиды Снежана в своей жизни не испытывала. И притихла, затаилась в своем углу, сидела и глаз не поднимала, хотя желалось сказать ему очень и очень многое. Не сказала, промолчала всю дорогу.

Но если будешь молчать, ввек своего не добьешься. И потому она — аки простая горничная — пошла в гостевую, звать его на обед. Он смотрел на нее с откровенным подозрением, а ей сделалось все равно. Будто жизнь прошла, и впереди ничто уже не ждет… Хорошо было лишь то, что он, кажись, оправился.

Потом они сидели в трапезной. Она, как дура, бесперечь смущалась, а он пялился в никуда. За весь обед перекинулись едва лишь парой слов. От досады она опять начала его задирать, а он и вовсе понес какую-то дичь. Мол, он человек, и ничто человеческое ему не чуждо… Нешто можно говорить сидящей рядом с вами девице столь идиотские слова?

Опосля обеда она заперлась в своей комнате и расплакалась. Не из-за того что он обидел ее и не из-за того что вновь спрятался в гостевой — просто так ей захотелось. Почему бы и не поплакать человеку, когда ему настолько хорошо?..

Наплакавшись всласть, она принялась одеваться к ужину. Никогда еще она так тщательно не наряжалась. Платье надела совсем закрытое, черное — не в знак траура (какой там знак траура, коли все на вас блестит?), а потому что оно очень справно облегает фигуру. Пусть он сегодня смотрит не на одни лишь перси… И прическу соорудила необычную — два хвостика с вплетенными в них большими сиреневыми бантами. В жизни не носила таких причесок — не служанка, чай! — но ей почему-то казалось, что эта прическа ему обязательно понравится.

А потом вернулись родители и Сувор с Купавой. И был ужин.

Увы, ужин не удался. Родители опосля похорон да тризны устали, есть явно никому не хотелось, настроение у всех, опричь Снежаны, было аховое. В конце концов даже отец принялся придираться к гостю.

А Светушка сидел, весь нахохленный, взъерошенный, напряженный. Словно ждал подвоха сразу со всех сторон. И тогда Снежана бросилась на защиту.

Своего она добилась: гостя оставили в покое. Но мама тут же все поняла.

И состоялся очередной «воспитательный» разговор. Впрочем, состоялся вовсе не разговор — говорила одна лишь мама. А Снежана помалкивала себе в тряпочку. Ибо думала о чародее. Ибо хотела быть рядом. Ибо безумно желала его.

И чародей почувствовал ее безумство, пришел — ближе к ночи.

Вестимо, для Снежаны его приход был неожиданным. Наверное, поэтому на нее нашел еще один приступ дури — встретила гостя в штыки, как подобает великородной. Однако гонору хватило ненадолго…

А затем началось то, о чем она столь страстно мечтала все последние часы. Его руки оказались смелы и неугомонны, и она таяла в них, как восковая свечечка. Его колено проникло между стегон. Она, судорожно вздохнув, замерла в ожидании.

Но не дождалась…


* * * | Утонувший в кладезе | * * *