home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Одиссея Джона Ванденберга

Джон Ванденберг унаследовал бизнес своего отца в запущенном состоянии. Это случилось оттого, что отец долго болел, не имея возможности заниматься делами в полную силу, не желал, однако, это признавать, и до самой смерти не слагал с себя прерогативы принимать решения. Его смерть была нелегкой и небыстрой, но Джон и его мать были всегда рядом и стойко переносили все тяготы ухода за умирающим.

После смерти отца Джон Вандерберг долгое время пребывал в депрессии. Его мать, забрав любимую кошку Джона, вернулась в северный штат, откуда они в начале болезни отца уехали в теплую Калифорнию, чтобы поменять климат. Джон остался один, пытаясь наладить разваливающийся бизнес, в свободное время участвуя в любительских автогонках, выжимая из машины все возможные мили, стараясь не думать о скоротечности жизни и бессмысленности бытия. Когда его бизнес понемногу наладился, и старые раны затянулись, Джон обнаружил, что ему сорок лет, что он одинок, что в его дворе, в отличие от соседских дворов, не звучат детские голоса, что последние трудные годы наложили на его характер печать пессимизма и замкнутости, а образованные калифорнийские женщины одного с ним круга слишком требовательны и категоричны к перечню параметров, которым должен отвечать допустимый кандидат в мужья, и многим пунктам которого он, Джон, не удовлетворяет.

Джон Ванденберг и раньше слышал о возможностях вывезти приемлемую невесту из России, но, подойдя однажды к почтовому ящику одновременно с семьей, снявшей на лето соседний дом и разговорившись с ними, Джон узнал, что жена, скромная, миловидная женщина, держащая за руку маленькую девочку, приехала как раз из России, и тогда Джон впервые по-настоящему понял, что эта возможность реальна, и еще через несколько месяцев своей одинокой жизни Джон Вандерберг решил пойти тем же путем.

Будучи человеком точной технической профессии, Джон четко представлял, какой он хочет видеть свою будущую жену. У него был небольшой и скорее отрицательный опыт общения с женщинами: в раннем детстве его часто оставляли с бабушкой-алкоголичкой, которая загоняла его костылем под кровать; родители долго не могли понять, отчего ребенок плачет и не хочет ходить в дом бабушки. Когда поняли, они перестали его туда водить, но даже став взрослым, Джон Вандерберг не забыл свой детский страх: он практически не употреблял алкоголя и с недоверием относился к людям, его употребляющим. Мать Джона, до того, как выйти за отца, работала медсестрой и ради семьи оставила карьеру, но никогда не могла с этим смириться, и даже готовя на кухне ужин, каждый раз давала детям и отцу понять, какую огромную жертву она им принесла, поэтому Джон Ванденберг не хотел, чтобы его будущая жена оставалась домохозяйкой. Однако он также не хотел, чтобы в работе был весь смысл ее жизни, как у его бывшей подруги, эмигрантки из Таиланда, которая не интересовалась ни внутренним миром Джона, ни окружающим миром вообще, а вставала рано утром, спешила на работу в парикмахерскую, работала, работала, работала, копила заработанные деньги, а с Джоном поддерживала отношения скорее, чтобы лучше выучить английский язык, опять же необходимый для лучшей карьеры.

Джон Вандерберг искал женщину непьющую, внутренне счастливую и удовлетворенную жизнью, любящую, как и он, кошек, желающую и работать, и иметь семью, как его старшая сестра Карен, доктор с четырьмя детьми, с которой, единственной из всех женщин на свете, он мог по-дружески советоваться, делиться сомнениями, и получать ответы на свои вопросы.

Его первый опыт общения с женщинами из бывшего Советского Союза был неудачен: заехав впервые по совету жены своего соседа в брачное агентство в ее родном городе в Казахстане, Джон с изумлением обнаружил, что все женщины, с которыми он планировал встретиться, выглядят совсем иначе, чем на фотографиях. Вместо них руководители агентства начали засылать к Джону совсем молодых девушек, которые каждое утро стайкой собирались под окнами его квартиры и сопровождали его, дергая за рукав и хихикая, когда он выходил в ресторан.

Следующую поездку Джон Ванденберг предпринял в город Санкт-Петербург, где в большом и вполне американизированном агентстве он познакомился с молодой красавицей, которая немедленно согласилась приехать к нему в Америку по визе невесты, и, ошеломленный и счастливый, что все так просто и легко сложилось, Джон Вандерберг начал оформлять документы. Но вскоре выяснилось, что параллельно и другой мужчина оформлял для невесты Джона английскую визу, и девушка, в конце концов, поехала в Англию, а вскоре позвонила Джону с просьбой забрать ее от английского жениха, с которым она несчастна, что Джон немедленно сделал, но и с ним девушка была несчастна и раздражена, а вскоре вторично исчезла, и с тех пор Джон навсегда потерял ее следы.

Джон Вандерберг всегда интересовался историей, особенно тем ее аспектом, как исторические события в разных странах влияют на характеры и жизнь людей. После поездки в Казахстан и болезненного опыта общения с петербургской красавицей у Джона сложилось низкое мнение о жителях бывшего Советского Союза. Ему казалось, что перенесенные невзгоды необратимо сломали характеры и жизни этих людей, что их имперское сознание не выдержало фундаментальности произошедших в стране перемен, превратив их в людей ущербных, лживых и несчастных. После долгих размышлений Джон Ванденберг пришел к выводу, что живя в стране с нормальной экономикой, его русская подруга не стала бы встречаться с мужчинами намного старше себя, такими как он, Джон, или ее английский жених, что ее интерес к ним был вызван в первую очередь желанием покинуть свою несчастную родину, и на этом Джон Вандерберг собирался поставить крест на поисках русской жены, но проживя еще год в одиночестве, Джон Ванденберг все же опять поехал в Россию.

Его поездки в Россию, став привычными, носили для него также и познавательный характер: он пытался понять, что, на самом деле происходит с этой страной, стараясь заглянуть за фасады нарядного Невского проспекта, на котором отреставрированные дома-дворцы сияли огнями подсветки, демонстрируя полную респектабельность. Джон Ванденберг был наблюдательным человеком, он замечал мелкие трещинки, не вписывающиеся в картину внешнего благополучия: закрывшиеся там и сям магазины и офисы, казалось, вполне преуспевающие в его прошлый приезд, печать озабоченности и усталости на людских лицах, серо-черную цветовую гамму, в которую одета уличная толпа.

Джон Ванденберг начал новый цикл поисков русской жены, связав свою судьбу с маленьким агентством с солидной устойчивой репутацией, руководительница которого, женщина с усталыми глазами за стеклами очков, знакомила его не с красавицами с обложек журналов, а с обычными женщинами и девушками, каких он видел на улицах и в метро. Джон Ванденберг с изумлением отметил, что все знакомящиеся с ним женщины проявляли к нему искренний интерес, и, будучи трезвым человеком с реальным уровнем самооценки, Джон Ванденберг не мог понять, что такого привлекательного они все находят в его персоне, на что получил ответ, что выйти замуж в России по нынешним временам трудно, что иностранные женихи в привилегированном положении, потому что их мало, а русских невест много. Осознав все плюсы и минусы ситуации, Джон Ванденберг понял, что задача, которую он ставит перед собой, реальна, но решить ее оптимально будет не просто, потому что, как и в бизнесе, при превышающем спрос предложении еще труднее бывает найти требуемый товар.

Новый круг поискового марафона Джон Ванденберг начал со встречи с миниатюрной женщиной Лилей, которая пришла на свидание с маленькой дочкой, и Джон Ванденберг был поражен как хрупкостью и красотой Лили, так и открытостью и энергией расшалившегося за столиком ребенка. Но несмотря на то, что в первый же вечер Лиля и Джон говорили, как близкие люди, перенесшие одно и то же горе — у Лили, как и у Джона, недавно умер отец, смерть которого она тяжело перенесла, — несмотря на то, что иногда Джон Вандерберг украдкой ловил на себе взгляд Лили, и взгляд этот был как раз таким, каким он хотел бы, чтобы на него смотрела влюбленная в него женщина, Джон все же встретился с Лилей всего три раза, а потом встречи прекратил.

Джон Вандерберг знал, что в ситуации повышенного предложения никогда не следует спешить, но в глазах Лили он чаще видел мрачное отчаяние и тревогу, причин которых не мог толком понять: на все его вопросы Лиля отвечала что-то неохотно и сбивчиво о болезни дочки, о неопределенной ситуации с работой, о проблемах с соседями. Позвонив в Америку, Джон получил у сестры-доктора Карен вполне благоприятный современный прогноз на указанную Лилей болезнь, Карен не могла разъяснить ему возможные проблемы с соседями, и несмотря на экономическое состояние России, Джон видел на улицах много улыбающихся, счастливых людей, поэтому, здраво рассудив, что не резон ему выбирать в жены человека с угрюмым и беспокойным характером, Джон Ванденберг решил продолжить свой поиск.

Следующую девушку, которой Джон готов был вверить свою судьбу, привела в агентство ее мама, а девушка, хоть и была учительницей младших классов и пришла на встречу с Джоном самостоятельно, все же, рассказывая о работе с детьми, об играх, в которые она с ними играла, о поделках, которые она с ними мастерила, она и сама казалась застенчивым ребенком, который, смущаясь, все же рад впустить взрослых в свой мир. Когда Джон спросил ее о возможном отъезде в Америку, девушка сначала испугалась, потом, внезапно расхрабрившись, согласилась, но, как истинно послушный ребенок, скоро написала Джону, что не покинет любимый город, потому что ее внезапно узнавший обо всем отец устроил им с мамой скандал.

Джон не удивился: в глазах девушки-учительницы он не видел ничего, кроме робкого сомнения, не пора ли, как и другие, приобщиться к миру взрослых. В глазах следующей девушки, с которой свела его судьба, и с которой он провел неделю в доме ее родителей в маленьком городке на Волге, Джон прочитал желание найти в нем, Джоне Ванденберге, что-то такое, чего в нем, скорее всего, не было, и определения чему он даже не знал. Джон не мог предполагать, что в глазах девушки с Волги была тоска русского человека, не нашедшего еще свое счастье, тоска из-за несовершенства личной жизни, жизни страны, и жизни вообще. Эту же тоску Джон Ванденберг видел в ее глазах, когда она играла на подаренной им гитаре и пела слабеньким пронзительным голоском непонятные Джону заунывные песни, или когда пила вечерами красное вино, большой любительницей которого была, или когда отрицательно качала головой, слушая мать, кивающую на Джона и внушающей дочери что-то умное.

Живя в городе на Волге в доме простых гостеприимных людей, Джон Ванденберг многое понял о русских и о России. Он понял, что большинство этих людей отличаются щедростью и добротой, что они внимательны к другому человеку и к тому, что происходит у него внутри, а сами часто уклончивы и скрытны. Из их рассказов Джон понял, что почему-то, и в правду, в России так часто получается, что ни высокая ответственность, ни усердная работа на благо себя и общества не помогают человеку достичь как собственной цели, так и благодарности общества, и русские так привыкли к этому, что их любимым выражением стало «что поделаешь?», произносимое ими с тем же смирением и недоуменным пожатием плеч, что и американское «there you are». Но если раньше Джон считал, что русские так часто произносят свое «что поделаешь?» по поводу и без повода, виня других и обстоятельства в отсутствии личного чувства ответственности, то, пообщавшись с семьей девушки с Волги и ее друзьями, понаслушавшись рассказов о том, как жила русская провинция при социализме и как живет теперь, узнав еще такие русские пословицы как «хрен редьки не слаще» и «куда ни кинь, все клин», Джон Ванденберг начал больше понимать русский характер, сравнивая регламентированную и четкую организацию американской жизни с аморфной и непредсказуемой русской. Он вспоминал хрупкую женщину Лилю, мрачное отчаяние в глазах которой он когда-то безоговорочно осудил, а теперь, ему казалось, что он поторопился и был слишком скор на решение о потерявшейся в хаосе большого города женщины, бьющейся за здоровье своего ребенка.

И все же не в правилах Джона было отступать от намеченной цели, и он еще переписывался с девушкой-астрофизиком, любящей звезды и танцы в одиночестве в пустой комнате, когда никого нет дома, но вынужденной бегать с бумажками, помогая нотариусу на той единственной работе, которую она смогла найти. Он переписывался и с жизнерадостной девушкой-художником, работающей на почте и вместо картин рисующей вывески и почтовые плакаты. Он переписывался и с красавицей-дизайнером, бывшей женой нового русского, выкинутой после развода бывшим мужем обратно в коммуналку, нанятой им же за бесценок оформлять интерьер особняка, хозяйкой которого она раньше была. И с каждой встреченной им новой девушкой полнилось и ширилось представление Джона Ванденберга о России, но, увы, хоть многие из встреченных им девушек и удовлетворяли всем первоначально поставленным критериям его поиска, в глазах каждой из них при встрече Джон Ванденберг видел лишь вежливый интерес, а прислушиваясь к собственному сердцу, он не слышал его учащенного стука. Джон Ванденберг чувствовал, как ветшают и кособочатся все поставленные им критерии к подбору будущей жены, и, несмотря на свой логичный и практический ум, он не находил ответа на вопрос, почему так происходит, и мог только повторить вслед за русскими их излюбленное «что поделаешь?». Все чаще и чаще Джон Ванденберг вспоминал покинутую им в беде хрупкую женщину Лилю, и сердце его сжималось от ощущения вины и раскаяния.

И, наконец, была назначена их новая встреча, и были розы, столик у стены, неподвижный взгляд, устремленный на стеклянную дверь кафе, за которой сновали туда-сюда по вечерней улице люди, и, наконец, осунувшееся, такое милое лицо, засветившееся улыбкой уже в дверях, кручение ложечек в чашках чая, тихое «Прости» и еще более тихое «Ничего», и ее слова, что через неделю он ее бы уже не застал, потому что, отчаявшись бороться, она собралась уезжать в другой город, к маме, и уже купила билет. Нерелигиозный Джон Ванденберг вздрогнул и одновременно подумал о Боге, о всех предзнаменованиях, которые являлись ему в разные моменты жизни, и которые сбылись, и о тех, которые — еще нет. Он подумал также, что трудно не только встретить счастье, еще труднее его распознать, а потом, попросив у Лили ее билет, он аккуратно порвал его на мелкие кусочки, засунул их глубоко в карман, взял Лилю за руку, и они, не сговариваясь, встали и пошли на улицу.


Я слушаю...


Они говорят, я слушаю, слушаю, слушаю... Они говорят мне, как они живут, какие у них планы, мечты и настроения. Они рассказывают мне о своих детях, родителях и друзьях, о том, как живут их дети, родители и друзья, и какое у всех у них настроение. Они рассказывают мне также о каких-то и вовсе неизвестных мне людях, и я слушаю о планах, мечтах и настроениях тех людей, и мне кажется, что мир перенаселен и перенасыщен эмоциями, а я, как специальный компьютер или громоотвод, должна обеспечивать отток этого переизбытка, не то они все лопнут от переполнения или посходят с ума, и никто не интересуется, что происходит при этом с моей головою.

Они не дают мне покоя, звонят мне по пустякам, делятся, что потеряли перстень или просят измерить телевизор по диагонали, чтобы решить, полезет ли такой телевизор в их мебельную стенку. Они долго консультируются и жалуются, и я опять терпеливо слушаю их, и только, наконец, с облегчением вздохну, закончив разговор, как они опять перезванивают, чтобы сообщить мне, что нашли, наконец, свой перстень в морозильнике в коробке из-под фрикаделек.

Они делятся со мной сокровенным и тайным. Они рассказывают историю своей запретной любви, историю метаний между чувством долга и страстью, не забывая подробно описывать, что происходит при этом с их ЭГО, и я слушаю про их ЭГО с особенным уважением, потому что не уверена, имеется ли, вообще, подобная вещь у меня.

Они любят говорить со мной о своих финансовых проблемах, о том, как трудно заработать столько, сколько необходимо, как трудно бороться с налогами, обстоятельствами и долгами, и я снова сочувственно слушаю их, киваю, с пониманием относясь к их проблемам, обстоятельствам и долгам, забывая при этом, какую внушительную сумму они уже задолжали мне.

Иногда, редко, мне тоже захочется поделиться с ними, и, улучив момент, когда, задумавшись о своем, они ненадолго замолчат, я открываю было рот, чтобы тоже рассказать им о сокровенном. Но, едва начав, я сразу же замечаю, как скучнеют при этом их лица, как тускнеют глаза, с каким нетерпением они ждут паузы, чтобы вклиниться и продолжить прерванную тему, и, не в силах наблюдать их мучения, я сконфуженно замолкаю, и обычный механизм «они говорят — я слушаю» запускается вновь.

А когда мне станет уж совсем невмоготу, когда я смертельно устану от своей сумасшедшей жизни и от всей этой вливающейся в меня непрерывным потоком информации, когда потребность тоже излить душу сделается непреодолимой, я возьму чистый лист бумаги, напишу на нем, как я живу, какие у меня планы, мечты и настроение, опишу все пустяки, а также все сокровенное и тайное, что происходит со мной, опишу финансовые проблемы, неполученные долги и сложные обстоятельства, положу этот лист в конверт, напишу на конверте выдуманный, несуществующий адрес, а адрес отправителя пропущу, и, заклеив письмо, брошу его в почтовый ящик.

И, вообразив, как оно будет гулять по свету, я вздохну, улыбнусь, и очень скоро буду опять готова всех слушать.


Наш друг Ларри | Одинокое место Америка | Одинокое место Америка