home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


СИМИЛОР

Господин Барюк был маленький и хладнокровный человек, и прозвище Дикобраз довольно точно передавало его характер. Он ничему, вообще говоря, не удивлялся и вводил всех – кроме хозяина – в заблуждение непроницаемо бесстрастной миной. Любопытный, пронырливый, но при этом не болтливый, он знал великое множество мелких секретов, каковыми делился лишь в случае надобности, и это особенно повышало его вес в этом пестром мирке, где каждому приходилось что-то скрывать.

Хозяину господин Барюк был предан безгранично, хотя тот был единственным из окружавших его людей, с кем Барюк познакомился не по своей воле.

Заставить пергаментные щеки господина Барюка заметно побледнеть, а его короткие и крепкие, как пни, ноги подкоситься могли две причины: либо дело было из рук вон скверно, либо он угадал все номера в лотерее – ибо радость тоже пугает, как то доказал своим несравненным успехом один из самых чарующих сочинителей нашего времени.

Мы сейчас объясним, из-за чего пошатнулся и побледнел бравый господин Барюк, когда Господин Сердце говорил ему на ухо.

Господин Сердце сказал ему:

– Дружище, не стоит особенно затягивать нынешний праздник; нам придется вечерком поработать.

А поскольку господин Барюк напомнил старые пословицы о том, что работа может потерпеть и до утра, Господин Сердце отвечал:

– Завтра будет поздно: меня уже с вами не будет.

Это-то и была одна из тех вещей, с которыми живое воображение Дикобраза никогда не пожелало б смириться. Он пережил многих хозяев; выборное королевство мастерской Каменного Сердца время от времени меняло монарха со времен его юности, не задевая сколько-нибудь его чувств, но этот! Дитя дома! Облагодетельствованный благодетель! Тот неизвестный, которого нашли и выходили словно сына, ни разу не спросив его о его тайне; тот, кого любили, и кто царствовал тем успешней, что правил он из заоблачных высей! Сын мастерской и ее хозяин!

Господин Барюк уже достиг зрелых лет и среди тех благостных мыслей, что приходят с годами, лучшей была мечта – почти уверенность – что он умрет раньше Господина Сердце.

Он слишком был умен, чтобы не заметить нравственной дистанции, отделявшей патрона от его мастерской, и слишком любопытен, чтобы не подобраться своим пытливым умом совсем близко к загадке, заданной Господином Сердце, но нечто, а точнее, искренняя нежность, своего рода преклонение, всегда останавливало его расследования.

Но что значила, в конце концов, эта дистанция? Господин Сердце был свободен как ветер. Ему, хоть он о том никогда не просил, воздвигли настоящий алтарь. От него ничего не требовалось, кроме одного: чтобы он существовал и оставался на своем месте – и все вокруг были счастливы!

– Завтра меня с вами уже не будет!

Так сказал Господин Сердце, а устами его, как известно, глаголет сам Бог.

– Значит, – пробормотал господин Барюк, – завтра не будет и мастерской Каменного Сердца. Тело не может жить без души. У нас самих ничего не удержится; без вас все пойдет насмарку. Если вы нас вот так возьмете и бросите, то чем веселиться и жечь шутихи, лучше просто подпалить дом!

– Надо праздник праздновать, старина, – заговорил снова Ролан. – Ты меня не понял, я вас не только не бросаю, но вы мне очень понадобитесь.

При этих словах лицо господина Барюка просияло светом надежды, и толпа пачкунов и мазил, замершая было при виде такого его замешательства, вновь воспряла духом.

Сам Вояка Гонрекен ничего не заметил, настолько он был поглощен предстоящей ему ответственной речью. Он говорил не то вслух, не то про себя:

– Непростое это дело, торчать в ожидании с приготовленной в одночасье речью, которая так и испаряется с каждой минутой из головы!

– Особенно мне понадобишься ты, дружище Барюк, – продолжал Ролан, – я тебя сейчас пущу по следу. Есть важное дело: не забудь сесть рядом со мной за стол и пить не больше, чем надо, чтобы глаз оставался острым.

Проговорив это совсем тихо, Господин Сердце во всеуслышание провозгласил:

– Ну, вперед, ребята! Я с вами!

Господин Барюк одним махом спустился со ступеней, его тощая физиономия светилась. По рядам прошел веселый рокот.

– Ну, Вояка, давай!

– Легко сказать давай! – горько сказал тот. – Слово хозяина надо исполнять, но хотел бы я видеть вас на моем месте! У меня все было так складно в голове, и начало, и середка, и конец, так чинно и красиво, и с эффектами, где положено, чтобы буря была рукоплесканий. Большая честь держать речь в то время, когда течение времени приближает Сен-Никез, ежегодное чествование нашей мастерской, которая всегда умеет достойно поздравить Господина Сердце. По этим букетам можно судить! Если я собьюсь, то все из-за того, что меня так резко прервали в самый момент, когда взялся за импровизацию, которую набросал…

Он замолчал, бросая вокруг себя беспокойные взгляды.

Раздалось несколько снисходительных хлопков.

Вояка, вытирая со лба проступивший пот, пробормотал:

– Очень мило с вашей стороны хлопать, хоть я не заслужил… Правда, если я мямлю, то тому виной моя судьба. Я это уже сказал: в этих благоприятных обстоятельствах… в эту торжественную минуту… все не то! Это из середины! Пять франков бы дал, чтобы вспомнить, с чего там началось… погодите!

Он выпрямился во весь рост и испустил облегченный вздох.

– Вспомнил! – вскричал он. – Нашлось начало! Тихо!

И, переменив тон на важный и торжественный, воспел во весь голос:

– Почтенный хозяин, милостивые друзья! В прошлом году я начал свою речь со слов «время летит как на крыльях»…

При этих словах разразилась целая буря ликующих криков, и даже сам Господин Сердце, которого одолевал смех, отечески похлопал в ладоши.

Вояка Гонрекен воспользовался бурей, еще раз утер лоб, и продолжил, когда бушевание стихло настолько, чтобы его могли слышать:

– В добрый час! На сей раз все в порядке! Сказанное выше составляло неотъемлемую часть моей речи; следственно, я не могу не принять вашего одобрения. И это продолжалось там в том же духе, недолго, после чего был переход к благоприятным обстоятельствам в середине и к смене времен года, о чем я уже успел упомянуть, чтобы подвести тем самым к годовой периодичности. После этого, тоже в середине, там было про славу мастерской и про ее неуклонное процветание благодаря тому, что Господин Сердце платит за помещение и пособляет в меру своего великодушия, ведь мы денег считать не умеем и куда больше любим кутить, чем откладывать сбережения… это я тут к случаю подпустил эффекту, нарочно придумал, для общего впечатления.

Заказанные таким образом рукоплескания не заставили себя ждать.

– Славно, – продолжал Вояка, – это заслужённый аплодисмент. Ну, и потом там были всякие незначительные вещи, чтобы закруглиться, и просто для красного словца и чтобы подобраться потихонечку к финальному эффекту в виде букета. Тихо там! Я вспоминаю текст. Кончалось, в общем, как прошлый год: «Господин Сердце – это самое доброе сердце из всех Каменных Сердец, вот так! Черви-козыри! И все наши сердца у него! От нитки перейдем к иголке, не в наших привычках забывать о желудке и телесной пище, которую уже принесли из харчевни Фликото, и она стоит, нас дожидается. Пойдемте же туда, ибо самое время сдвинуть стаканы в честь верности. Да здравствует хозяин и гулянка!

– И да здравствует господин Вояка Гонрекен! – рявкнул Каскаден среди веселого гвалта, что поднялся после этого выступления. – Он заслужил большой почетный приз за французское красноречие, как и прошлый год. Ужинать!

Разорвалась вторая шутиха. В это время оркестр семейства Вашри, состоящий из двух кларнетов, корнет-а-пистона, тромбона, пары больших барабанов и четырех малых, заиграл нежную и ласковую мелодию, так подходившую обстоятельствам. Под звуки этого национального гимна король, его министры и весь народ процессией направились к мастерской, наспех – но с отменным вкусом – разубранной с помощью всевозможного тряпья, использовавшегося в работе цеха. Удачным нововведением были маленькие фонарики, привешенные господином Барюком под каждой крысиной тушкой знаменитой гирлянды; от этого, помимо сильного эстетического впечатления, происходил весьма примечательный запашок.

Составленные в мастерской столы были без скатертей и все разного роста, зато обильно уставлены похлебкой, ожидавшей сотрапезников. Присутствовали и дамы.

Жаль, что мы не приводим здесь подробного описания этого пиршества, замечательного простотой блюд и неиссякаемым аппетитом участников. Не считая нескольких стычек, случившихся из-за дам, все прошло в высшей степени гладко. Оркестр Вашри упросили замолчать, и бывалые люди по очереди рассказывали о самых выдающихся случаях из жизни выдающихся личностей. Этими героями, о которых не ведал Плутарх, были, как всякий уже, верно, догадался, Мушамьель, Тамерлан, Четырехглазый и прочие. Несколько причудливых анекдотов воскресили в памяти и менее знаменитых персонажей; на ковер выплыли: Муфтар, первый «подпускатель эффектов» при дворе господина Потанса; Шалюмо, вечно укутанный в шедевры, ибо он скупал старые расписанные холсты и шил себе из них рединготы, и Помпье, страшный обжора, изгнанный из мастерской за то, что велел зажарить шестиногого барашка.

В качестве оправдания Помпье, однако, приводил тот факт, что ни пятой, ни шестой ног не тронул: они были деревянные.

Так, смешивая смешное с суровым, любые сообщества людей находят в недрах собственной истории драму, комедию, порой эпос, неиссякаемую движущую силу, которая, разрастаясь до масштабов державы, превращается в национальное чувство. Многие принимают это чувство за эгоизм; что до меня, то обед в кругу посвященных способен взволновать меня до слез. Особенно приятно присутствовать при взаимных излияниях в конце обеда.

В сообществе этих великовозрастных детей, неспособных управлять собой и для которых наш Ролан долгое время был сущим спасением, он играл вовсе не столь комичную роль, как могут подумать иные чванливцы. Меж ним и его бедными вассалами рубежи были обозначены раз навсегда, так что с его стороны не было и тени гордыни. Он их любил, они его обожали, но природа положила меж ними расстояние, которое никто не осмеливался перейти, за исключением самого Ролана, который был добрым правителем.

Свойство среди монархов редкое и препохвальнейшее.

Как правило, в кругу своего народца Ролан был заразительно и простодушно весел. Он всегда был готов посмеяться доброй выходке, и даже Каскаден в его присутствии мог позволить себе что угодно. В этот день, среди всеобщего веселья, Ролан хранил ясный, но несколько задумчивый вид; многие наблюдатели это подметили и говорили между похлебкой и десертом: «Господин Сердце влюбился».

Когда подали монументальный пирог, где поверх золотистой корочки леденцовыми буквами было выведено сакраментальное «Мастерская Каменного Сердца – своему хозяину», Господин Сердце встал и сказал речь, как всегда, короткую и веселую, но отчего-то слова его повергли всех в уныние.

Заметили, что Дикобраз украдкой вытер глаз, Вояка залился слезами; правда, вино всегда делало его слезливым.

Зато господин Барюк пил уверенно и сурово. После третьей бутылки он становился резок. Слеза в его глазу – это был, выражаясь языком господ балаганных актеров, «феномен». Каскаден, увидев его плачущим, сказал: «Скоро помрет!»

Презрев совет хозяина, господин Барюк заливал печаль полными стаканами. Его дубленое лицо заиграло красными красками, глазенки блестели под пышными бровями.

Когда встали из-за стола, он тихонько сказал Вояке:

– Наш зверь крепко скроен, да и Эшалот, возможно, придет к нему на помощь. Дайте руку, старина, каждый из нас будет тащить его за одно ухо.

Вояка только разинул рот и уставился на Барюка. Он понял не больше, чем если б говорили по-китайски.

– Что известно, то известно, – снова заговорил господин Барюк. – Весьма небесполезно иметь глаза сзади и в нужное время в нужном месте доставать уши из кармана. Молчок, и возьмите вашу рубаху, коль имеете сердце. Это хозяину надо.

– Хозяину! – воскликнул Вояка Гонрекен. – Да за него хоть в адское пламя! Дикобраз объясни хоть словом, как другу!

– По ходу дела объясню, – отвечал господин Барюк. – Это дикарь. Надо схватить живым или мертвым. Вперед.

Они выскользнули за дверь, выходившую к дому Добряка Жафрэ. Их отсутствие среди общего веселья, расходившегося все сильнее, прошло незамеченным. Каскаден, большой пиротехник, поджигал шутихи – крутящиеся, мечущие искры по сторонам, взлетающие ракетами, горящие под окнами мастерской… Каждая вспышка сопровождалась дикими кликами.

После фейерверка начался бал. Оркестр Вашри, сильно напившийся, вдруг разразился адским грохотом, и пляски, которых не описать словами, подняли густые облака амбарной пыли.

Ролан вернулся в свой павильон, и в одиночестве укладывал дорожные сундуки. Позвонили в дверь с улицы Матюрэн-Сен-Жак. Ролан велел открыть. Через мгновение вошли господин Барюк и Вояка, держа, как и было предписано планом, составленным Дикобразом, бедолагу за уши.

Они оба сильно запыхались и тащили, видимо, сильнее, чем было нужно, ибо бедолага с воплями вырывался.

– Попался, зверюга, – сказал господин Барюк. – Живехонький!

– Не так-то это было легко! – добавил Вояка Гонрекен. – Брыкается он дай Бог!

Как только они отпустили пленника по распоряжению Господина Сердце, Симилор – а это был именно он, без своей серой шляпы и желтой куртки, вскочил на ноги и стал стирать с ладоней пыль и землю, а затем принял оборонительную стойку по всем правилам французского бокса.

Перед ним, повторяя его движение, как в зеркале, стоял другой персонаж, только что бесшумно переступивший порог, тоже отряхивавший пыль с ладоней и молча готовившийся к драке. Только у второго на спине торчал какой-то вырост, и когда человек распрямился, чтобы засучить рукава, вырост принялся тонко и громко орать.

Человек сказал ему ласково:

– Ты прав, Саладен, детям, по малолетству, не положено. Я тебя сейчас к стенке прислоню.

Так он и сделал – со всей осторожностью самой нежной матери.

После чего добавил, обращаясь к Ролану:

– Видите ли, Господин Сердце, его сегодня отучили от соски, и от этого он ведет себя немного беспокойно. Теперь можешь начинать, Амедей, я готов защищать дружбу от кого угодно, хоть от жандармов!

Но Симилор снова спрятал руки в карманы, стелило лишь Ролану сказать:

– Вам заплатят, друг мой.

– Молодцы мои, – заговорил снова молодой художник, обращаясь к господину Барюку и Вояке, – вы переусердствовали, в мои намерения это не входило…

– Когда имеешь дело с такими типами, Господин Сердце, – прервал его Дикобраз, – их надо держать за шкирку, как собак.

– Поди сюда, халтурщик, – закричал Симилор, умевший в случае надобности встать в позу дворянина. – В любой день по вашему выбору и любым оружием по вашему выбору, какое только существует в природе, начиная с башмаков и кончая кавалерийской саблей, на ношение которой у меня есть законное право, так же как и на трость и танцы в салонах, я вам задам как положено. Но коль уж Господин Сердце проявляет такую учтивость и предлагает возмещение, это все меняет… И если публика желает, чтобы я вот этого послал куда-нибудь посмотреть, нет ли там меня, я не возражаю!

Эшалот набычился от такой неблагодарности.

– Ты все тот же, Амедей! – пробурчал он. – За всю преданность от тебя ничего кроме гадостей не дождешься!

– А этот тип может нам помочь в том деле – вы знаете в каком? – спросил Ролан у господина Барюка.

– Нет, – отвечал Дикобраз, – он честный и дурной.

Эшалот готов был снести все, но это было уже слишком.

– Сами вы честный, скажут тоже! – презрительно огрызнулся он. – У него, между прочим, не хвастаясь сказать, карьера была похлеще вашей, он держал заведение, которое соперничало с господином Лекоком… вас слеза не прошибает от этого имени? И дай вам Бог! Вы знаете, будет ли завтра день? В полдень или в полночь? Вы хоть что-нибудь смыслите в этом? Не злите меня, старый поносный мазила!

Он направился в угол, где оставил ребенка, и взял его на руки движением опытной кормилицы.

– Иди сюда, Саладен, птенчик мой, – продолжал он. – Заносчивость и гордыня изглодали сердце виновника твоего рождения. Поклон всему обществу. Амедей, его сегодня отучили от соски, только что, не обнимешь ли ты его мимоходом?

– Сгинь! – злобно сказал Симилор.

Эшалот в возмущении протянул руку, чтобы схватить Симилора, но не зря говорили великие писатели: «Изо всех чувств, которые делают честь роду людскому, самое прекрасное – дружба». Рука Эшалота опустилась; он посадил ребенка на спину и вышел, еле слышно сказав:

– Это все игра страстей! В душе он не такой уж скверный. Пошли, Саладен, подождем на улице, он как-никак твой отец!

– Ну, наконец! – воскликнул Симилор, пожимая плечами. – Избавились-таки от этого! Старые слуги считают, что им все позволено, а я с ним обхожусь мягко, потому что он был верен нашему семейству. Но в моей частной жизни и в моих развлечениях в парижском светском обществе с ним просто сраму не оберешься.

Ролан жестом остановил его болтовню. Тот приложил руку к чубу и встал со словами:

– К вашим услугам! Готов объяснить все, что знаю. Чего изволите? Будучи членом высшего совета этого дела вместе с полковником, господином Лекоком, графом Корона и прочими, никогда не отказывал в любезности. Что вам угодно знать?

Господин Барюк перекинулся парой слов с хозяином, который согласно кивнул.

– Господин Симилор, – сказал господин Барюк, – мы с господином Гонрекеном славно поужинали и были навеселе сейчас, когда тягали вас за уши.

Симилор с достоинством отвечал:

– Бывает, господин Барюк. Принимаю ваши извинения и извинения господина Вояки, как это принято среди порядочных людей.

– Вы пытаетесь набрать в нашей мастерской сообщников, господин Симилор, – вновь начал Дикобраз, – я слышал ваш разговор с натурщиками.

– Подумать, какой тонкий слух! – вскричал соблазнитель мадемуазель Вашри. – Он подслушал мои шуточки наедине с юной актрисой! Я и не скрывал ничего: люблю женщин, игру, вино и срывать весенние цветы всех удовольствий жизни…

– Значит, – прервал его господин Барюк, – эта машинка все еще крутится?

– «Будет ли завтра день?» Разумеется! Куда она денется! В Париже это дело бессмертное, как Вандомская колонна!

– И работа движется?

– Не особенно, в связи с выходкой господина Лекока, который простыл, и учитывая, что граф Корона в бегах; ограничиваемся тем, что потихоньку обделываем кое-какие дела с промышленностью и наследствами.

– Как дело де Клар? – спросил Ролан.

– Первый раз слышу, – откровенно сказал Симилор. Ролан прикрыл рот господина Барюка, который собрался было что-то сказать.

– Имею в виду дело нотариуса с улицы Кассет, – сказал он.

– А! Это другое дело! – вскричал Симилор. – Документы из дома номер три! Был я там! Вы знаете, мне это все равно, а вдруг вы из полиции, Господин Сердце, и эти два господина. У меня на шее Эшалот, мой лакей, мне его надо кормить, и я никогда его не брошу, несмотря на все его бесконечные дерзости, и Саладен, мой единственный сын от одной великосветской дамы. Надо работать; нет низких ремесел; шпион – лишь пустое слово в девятнадцатом веке… по мере прогресса народного просвещения. В моем положении за золото я готов безоглядно предать все мои самые торжественные клятвы.

Вояка Гонрекен, с его рыцарской душой, совсем оторопел, но господин Барюк улыбнулся.

– Вы знаете, где находятся свидетельства, переданные нотариусу? – спросил Господин Сердце.

– Трудно сказать, хозяин, – уклончиво отвечал Симилор.

– Вы знаете имена тех, кто занимался этим делом, на улице Кассет?

– Господа Кокотт и Пиклюс. Надежные!

– Больше никто?

Симилор понизил голос и картинно сделал шаг.

– Поговорим в открытую, хозяин, – сказал он. – Вы хотите знать о Черных Мантиях вообще, а также об их темных секретах?

Господин Барюк был на седьмом небе. Гонрекен раскрыл глаза от изумления.

– Да, – сказал Ролан, – именно о Черных Мантиях.

– Там доктор Самюэль, Луи Семнадцатый, аббат, граф Корона; эти давно, со времен полковника… новые… Мне надо вам сказать одну вещь, – прервался он. – Вы не найдете в Париже второго, кто мог бы столько порассказать вам о головоломке «Шаривари» сколько я! Я жил в собственном дома господина Лекока и Трехлапого; играл в пульку-другую в кабачке «Срезанный колос»…

– Новые кто? – повторил нетерпеливый Ролан.

– Трехлапый исчез, – отвечал Симилор, – и торговец одеждой тоже, господин Брюно. Новенькие – господа Жафрэ и Комейроль, оба в прошлом письмоводители конторы на улице Кассет, и вы понимаете, что, толкаясь в этом злачном месте, они знали достаточно всякой всячины на предмет изрядно поживиться за счет этого.

– И это все? – спросил молодой человек, хмурый от напряженной работы рассудка.

– Нет, хозяин, есть еще граф дю Бреу, которого они называют Дурак…

Ролан вздрогнул.

– Вы не знали! – заговорил снова обрадованный Симилор. – Я-то в эту компанию попал, поскольку там вообще полно людей великосветских. Есть еще бывшая Маргарита Бургундская, жена предыдущего, настоящая графиня, представьте! Которая была любовницей Приятеля – Тулонца. Государство и частные лица вполне могут мне платить: я чистый кладезь сведений… но когда мне говорят: «Молчок! Тут задеты интересы!» – я молчу как могила!

Ролан думал: «И граф тоже! И Маргарита… графиня! Опекун и опекунша принцессы Эпстейн!»

Дверь, ведущая в спальню, отворилась.

– Письмо для Господина Сердце, – сказал лакей Жан.

Ролан взял сложенный листок и развернул. Он читал, и рука его дрожала. В письме было написано:

«Граф и графиня Жулу дю Бреу де Клар просят Господина Сердце оказать им честь, пожаловать на бал, который они дают в ближайший вторник 3 января в особняке де Клар.

В вечерних туалетах».

Под этим от руки стояло: «Маргарита» с тонким росчерком, при виде которого на висках у Ролана проступил пот.


КАНДИДАТ В ГЕРЦОГИ | Карнавальная ночь | РОЗА ДЕ МАЛЬВУА