home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 17

Вот с этого места я начал беспокоиться за Дейла. Пропущенный звонок от жены, Энн, – если, конечно, Энн вообще ему перезванивала, – был, кажется, тем самым поворотным моментом, после которого легкий фарс перерастает в трагедию.

Разумеется, я совершенно не разбираюсь в женщинах. Я рос в обществе Старика и дяди Арта и почти не обращал внимания на девчонок в школе. Помню Мишель Стеффни классе в пятом, в шестом – рыжеволосую секс-бомбу. Но поскольку слово «секс» мало что значило для детей в доисторическую эру шестидесятых годов, никто из мальчишек Велосипедного патруля не обращал на нее особого внимания, разве что все начинали вести себя как полные идиоты, когда она оказывалась рядом.

Через сознание Дейла я приобрел воспоминания о сексуальном контакте – с девушками в старших классах и в колледже, с Энн, даже с самозваной Беатриче, его идолом с удивительно подходящей для нее фамилией Ту-Хартс,[20] – но воспоминания о физическом желании, как и воспоминания о боли, поразительно расплывчаты, туманны; не могу сказать, будто много потерял именно из этого аспекта, поскольку так и не дожил до зрелого возраста. Честно говоря, я больше сожалею о том, что так и не увидел на сцене «Короля Лира», чем о том, что так и не испытал радость полового акта.

И я уверен, что Дейл тем декабрьским вечером помчался в Элм-Хейвен, погоняемый вовсе не похотью. Конечно, общение с Микой Стоуффер, урожденной Мишель Стеффни, спасало его от полного одиночества, но, разумеется, вожделение носило самый пассивный характер. Отношения – романтическая интерлюдия – с особой по имени Клэр вынудили его оставить далеко позади темные берега желания. И клиническая депрессия, конечно же, тоже; из-за депрессии он много месяцев ощущал половое бессилие, чему также немало способствовали ударные дозы прозака и прочих медикаментов. Можно сказать, что в либидо Дейла Стюарта произошло прямое попадание самонаводящейся фармацевтической ракеты.

Если бы я остался жить и стал писателем, я, наверное, попытался бы прояснить, какую роль играет Эрос в жизни и несчастьях людей, но, подозреваю, сделал бы это в классической, дважды завуалированной манере. Когда я жил под Элм-Хейвеном, читая без остановки всю неполную дюжину своих лет и зим (включая периоды межсезонья), моим идеалом женщины была жена Баты.[21] Подозреваю, если бы я вырос, повзрослел, поискал, то нашел бы такую женщину: ее можно узнать, как мне всегда казалось, по восхитительной, чувственной щелке между передними зубами, – и в конце концов сбежал бы при виде ее могучей сексуальной жизненной силы. Кроме того, чем я мог бы ей понравится, сидячая глыба, солиптический, жирный, неуклюжий и плохо одетый выродок?

Но, с другой стороны, получил же в итоге Генри Миллер Мерилин Монро, пусть и ненадолго.

Гораздо интереснее Дейловых смазанных воспоминаний о минувших любовных утехах представляются мне живые образы и яркие воспоминания о двух его дочерях. Наверное, только через собственную мать и дочерей представитель сильной половины рода человеческого может хоть как-то узнать и понять женщин.

Маргарет-Бет, Маб, старшая дочка, всегда была его любимицей. Помня ее через воспоминания Дейла, невольно подбираю литературные эквиваленты: Аарон Бурр и его обожаемая дочь, сэр Томас Мор со своей дочерью. Равные по интеллекту своим отцам, они были главными женщинами в жизни этих знаменитых мужчин – приблизительно то же было и у Дейла с Маб… во всяком случае, пока на сцене не появилась Клэр.

Кэтрин-Сара, Кэти, реже возникает в воспоминаниях Дейла, но я вижу в них удивительную личность, ее способность сострадать также всеобъемлюща, как и мощный интеллект сестры. Кэти – воплотившееся в женщине сочувствие и дружелюбие, просто гештальт гуманизма, ничего подобного я не встречал в женщинах Элм-Хейвена, ни в девочках в школе, ни в их матерях. Если Маб восхищала отца глубоким пониманием языка и безупречной логикой, то Кэти была тиха, как дитя, она наблюдала, сопереживала, всегда готовая пожертвовать собой. Дейл прекрасно знал об этих чертах своей младшей дочери, он любил обеих и непрестанно восхищался способностью к состраданию в своей Кэти, но если сила ума Маб была отражением (и, соответственно, подтверждением) его собственного разума, то гуманизм Кэти достался ей от матери. Должно быть, в этом болезненном факте и заключалась причина, по которой в своем изгнании сейчас Дейл больше думал о Маб и меньше – и труднее – о Кэти. Но я не стану развивать эту тему. Я почти не знаю, каково быть сыном, и уж совсем не понимаю, как это – быть отцом девочек.

Прежде чем мы вернемся к Дейлу, который в рыцарском порыве ринулся спасать мисс Стеффни от черных собак, поговорим о книге, которую он пишет, книге о лете в Элм-Хейвене, и о его писательстве в целом.

Дейл не был хорошим писателем. Уж поверьте мне. Я в девять лет писал лучше, чем мой друг на пятьдесят втором году жизни. И причина состоит в том, по крайней мере, одна из причин, что он не был рожден для этого занятия, его не сжигало не ведающее компромиссов внутреннее пламя, он, скорее, принял волевое решение сделаться писателем в конце лета шестидесятого, лета, когда я погиб. К этому прибавился еще и тот факт, что в годы подготовки к карьере ученого Дейлу невольно пришлось много писать в академической манере. Это не тот язык, который сформирован человеческой речью, и очень немногие – если вообще хоть кто-то – из ученых мужей преодолевают его ущербность, переходя на настоящую прозу. И наконец, свое дело сделал избранный Дейлом жанр – рассказы «из жизни горца». Это тоже был сознательный выбор с его стороны, попытка поддержать свой учительский статус, не сбиваясь на такие жанры, как мистика, научная фантастика или, боже упаси, ужасы, и снова холодный мозговой расчет, а не подсказанное сердцем желание. Подстраивая свой стиль к стилю весьма малочисленных мастеров жанра – например, Вардиса Фишера, – Дейл описывал жизнь нескольких белых людей на Западе в тридцатые года девятнадцатого века рядом с племенами коренных американцев (его преподавательская деятельность довела до того, что он не мог даже мысленно называть их политически некорректным словом «индейцы» – хотя его персонаж, человек с гор, позволял себе это довольно часто, – не говоря уже о такой непристойности, как «дикари»).

Хемингуэй написал как-то, что истинный писатель должен «работать изнутри наружу, а не снаружи внутрь». В этом, пояснял он, состоит разница между живописью и фотографией, между Сезанном и документальной съемкой. Вся же так называемая серия о Джиме Бридже-ре Дейла Стюарта, как я уже говорил, была написана снаружи внутрь.

Клэр указывала ему на этот факт, и не раз, а Дейл скорее отмалчивался, чем защищался, но он был обижен. Он считал свои книги вкладом в литературу, некоторым образом. Она лишила его этой иллюзии, как в итоге лишила вообще всех иллюзий, необходимых человеку для выживания.

Эта книга об Элм-Хейвене, за которую Дейл принялся с таким рвением, – книга, из-за которой он решил остаться в «Веселом уголке», несмотря на все неудобства и психологическую стесненность, – хотя бы отличалась от историй про его горца. Но все равно во многих отношениях была ложью. Все эти наполненные солнцем летние деньки, купанья и потасовки, свобода и возможность мчаться на велосипеде куда пожелаешь, и идеализированная дружба. Дейл поклялся, мысленно подготавливая себя к написанию книги, быть «верным тайнам и недомолвкам детства», но, когда он начал писать, тайны сделались самодовольными, а недомолвки слишком уж красноречивыми.

Работа Дейла Стюарта была лишена ироничности, и даже без защитного камуфляжа постмодернистов, сознательно отказывающихся от иронии. Дейл-человек временами иронизировал – в то же время оглядываясь на защитный камуфляж – по поводу самой идеи сочинения рассказов о горце, но текста его рассказов никогда не оживляли ни ироничность, ни самоосуждение. Труд, в котором практически нет иронии, имеет не больше шансов сделаться вкладом в литературу, чем самые искренние образчики христианской апологии или марксистской полемики. Как сказал однажды Оскар Уайльд: «Все плохие стихи искренни». Сочинения Дейла – и развлекательные опусы о горце, и посвященный лету 1960-го в Элм-Хейвене манускрипт – сокрушали своей чистосердечностью.

Конечно, это всего лишь мое личное мнение. Надеюсь, я не сделался бы литературным критиком (или его собратом, литературным обозревателем), если бы остался жив. Разумеется, моя педантичность и самоуверенность так и тянули к этому поприщу, но все хорошее на этом свете, кроме сна, происходит ровно потому, что мы при жизни не реагируем на подобную тягу. Кроме того, где-то в подвале «Веселого уголка» и по сей день между листами покрытой плесенью тетради лежит покрытая такой же плесенью открытка, на которой я нацарапал цитату из Флобера:

«Книги делаются не так, как делаются дети, они делаются как пирамиды. Существует некий давно обдуманный план, потом огромные каменные глыбы ставятся одна на другую, это работа, от которой ломит спину и льет пот, она требует времени. И все это без всякой цели! Чтобы пирамида просто стояла среди пустыни! Но каким чудом возвышается она! Шакалы мочатся на ее основание, буржуа карабкаются на ее вершину, и так далее. Продолжите список сами».

Мне было восемь, когда я выписал эту цитату, но уже тогда больше всего меня порадовало восхитительное: «Продолжите список сами». И уже тогда я сразу понял, что под писающими шакалами подразумеваются критики.

Было чуть больше десяти вечера, когда Дейл въехал в Элм-Хейвен, но от маленького городка веяло такой темнотой и заброшенностью, что с тем же успехом могло быть и три часа пополуночи в Вальпургиеву ночь.

Самый короткий путь из Оук-Хилла в Элм-Хейвен был по старой дороге, Оук-Хилл-роуд, которая тянулась с севера на юг, пересекая шоссе 150А прямо на окраине Элм-Хейвена. Дейл быстро проехал Мейн-стрит, замечая, но не желая осознавать, темные витрины магазинов, пустые стоянки, нехватку уличных фонарей, затем свернул на север, на Вторую авеню, и поехал к школе.

Он почти сразу увидел Мишель Стеффни и собак. Территория школы – некогда почти величественное зрелище громадного здания на невысоком холме в окружении древних игровых площадок и вязов-часовых – сейчас представляла собой плоское, лишенное деревьев пространство, на котором из грязного снега поднимались сорняки, здесь же валялись какие-то пластиковые обломки оборудования от игровой площадки, зияла пустотой стоянка, торчали кое-где сараи.

Мишель стояла наверху катальной горки. Пять собак – вожак казался невероятно огромным в свете фар, создавалось впечатление, что он может без всякого усилия запрыгнуть на горку – стояли у подножия, рассыпавшись точками на концах пятиугольной звезды.

Дейл остановил машину на боковой заасфальтированной улице, свет от его фар вырывал белые конусы из темноты вокруг Старой школы, и теперь думал, как быть дальше. Собаки не повернулись на свет и вообще никак не реагировали на появление «лендкрузера». Лицо Мишель Стеффни казалось белым, глаза ее были широко раскрыты, когда она вскинула руку не столько приветственным, сколько умоляющим жестом.

Дейл съехал с асфальта, переехал неглубокую канаву, которая была гораздо глубже в те времена, когда он каждый день ходил через нее с Депот-стрит в школу, и медленно покатил по заснеженному пространству к горке.

Пять собак не шевельнулись. Они не сводили пристальных взглядов с женщины средних лет, стоящей на площадке над лестницей.

Дейл ощутил приступ страха и вкус желчи во рту. Какой-то миг ему казалось, что пять псов набросятся на Мишель раньше, чем он одолеет последние десять метров, стащат ее с горки в глубокий снег и высокие сорняки за жестяным сараем.

Собаки не двигались. В приступе бешеной, слепой ненависти Дейл нажал на педаль и развернулся, надвигаясь на самого крупного пса, того, которого он считал самым первым черным псом, хоть он и был сейчас раза в четыре больше, чем раньше.

Пес крутанулся на месте и убежал за мгновение до того, как Дейлу пришлось бы решать, тормозить ли поспешно или же действительно раздавить беззащитное животное, может быть, даже чьего-то любимца. Остальные собаки тоже развернулись и канули в темноту, все пять собак разбежались в разные стороны и все пять в какие-то секунды бесследно растворились в черном воздухе.

Дейл остановил машину, разбрызгивая по сторонам снег и грязь. Оставив гореть фары, он встал на подножку.

– Мишель? Ты в порядке?

Белое лицо кивнуло ему. На ней была легкая парка, шарф и варежки. В жестком свете галогенных фар Мишель выглядела одновременно и гораздо старше, чем он помнил ее по их последней встрече, и как-то сильно моложе, совсем по-детски. Дейл подумал, что, возможно, дело в варежках.

Он подошел к горке и протянул ей руку, чтобы помочь спуститься. Она спустилась сама, но коснулась его руки, когда оказалась внизу.

– Что произошло? – спросил Дейл. Мишель отрицательно покачала головой.

– Я не знаю. Я вышла погулять…

– Так поздно? – спросил Дейл и понял, насколько глупо это звучит.

Наверное, у себя в Беверли-Хиллз она в десять вечера как раз обедала перед тем, как отправиться на вечерний показ нового фильма.

– Они вдруг… появились, – сказала Мишель, и тут ее затрясло.

Дейл протянул руку, чтобы дружески похлопать ее по плечу, и в этот момент школьный двор прорезала еще одна пара пучков света от фар и нацелилась прямо на них.

Машина остановилась рядом с пикапом Дейла, но свет фар продолжал слепить их. С водительской стороны возник силуэт грузного мужчины.

– У вас что-то случилось? – проговорил флегматично Ка-Джей Конгден.

Мишель вдруг прильнула к Дейлу. Теперь ее била крупная дрожь. Она отвернулась от света, едва не зарывшись лицом в пальто Дейла.

– Ничего не случилось, – ответил Дейл.

– Вы сейчас на территории города, мистер Стюарт-произнес Конгден. Дейл видел, как свет фар отражается от нижней поверхности полей шляпы шерифа, но лицо толстяка оставалось в темноте. – На городской земле. Вы сегодня пили, профессор?

Дейл ждал, что Мишель скажет что-нибудь, но она только прижималась лицом к его груди.

– Мисс… Стоуффер вышла прогуляться, – начал Дейл, его голос для него самого прозвучал слишком громко в холодном ночном воздухе. – Тут появились какие-то огромные собаки и напали на нее. Я заметил ее и подъехал, свет фар моей машины отпугнул собак. – Он разозлился на себя, что дает подробный отчет этому жирдяю, бывшему городскому хулигану.

– Собаки, – повторил Конгден, голос его прозвучал примирительно и удивленно. Он обратился к Мишель: – Вам лучше пойти со мной, мисс. Я отвезу вас домой.

Мишель вцепилась в Дейла мертвой хваткой, ее руки неистово сжимали его через ткань пальто.

– Нет, – прошептала она Дейлу.

– Я сам отвезу ее домой, – ответил Дейл.

Он обнял ее и подвел к машине со стороны пассажирского сиденья.

Шериф припарковался под таким углом, что и машина, и сам шериф вырисовывались лишь темными силуэтами в ночи. Дешевая пластиковая горка и столбы качелей без самих качелей выглядели неестественно – слишком яркими, слишком оранжевыми, слишком ненатуральными – в свете двух комплектов фар.

– Ей лучше поехать со мной, – произнес шериф из-за своего полицейского джипа. Голос его звучал ровно, плоско, но в то же время в нем чувствовалось удивление и угроза.

Дейл пропустил слова шерифа мимо ушей, помог Мишель сесть в машину, аккуратно прикрыл дверцу и обошел машину кругом.

Какой-то миг он размышлял, что станет делать, если Конгден тоже обойдет свою машину и попытается перегородить Дейлу дорогу. «А с чего бы ему так делать?»

«Потому что ты ставишь под угрозу его авторитет, болван», – сам себе мысленно ответил Дейл.

Конгден не стал обходить машину.

Дейл сдал назад, развернулся на заснеженном поле и выехал на асфальт Второй авеню. Поглядывая в зеркало заднего вида, Дейл видел лишь горящие фары машины шерифа. Конгден не преследовал их.

Дейл доехал до перекрестка с Депот-стрит, залив светом фар свой старый дом, сейчас темный, начал заворачивать направо, но притормозил.

– Ты хочешь домой или, может быть… на ферму? Мишель до сих пор била дрожь. Вроде бы она не

выказывала такого страха перед собакой, которую встретила на подъезде к «Веселому уголку». Дейл подумал, что дело в холоде.

– Домой, – ответила она тихо.

Дейл послушно повернул налево по Депот-стрит и поехал в сторону Брод-стрит, где находился старый дом Мишель.

– Я имею в виду дом в Калифорнии, – сказала Мишель.

Дейл засмеялся. Он повернулся к ней, уверенный, что она тоже улыбается, но увидел только белеющий в темноте овал лица. Ему невольно вспомнился тот человек без лица, в военной форме, которого он уже дважды видел, проезжая мимо кладбища.

Дом Мишель Стеффни стоял непроницаемо-черный. Ее пикапа у подъезда не было, и следов шин тоже не было.

– Машина в мастерской в Оук-Хилле – сказала Мишель, голос ее звучал несколько громче. – Такая черная коробочка над системой зажигания сломалась. Мне сказали, что в мастерской получат нужные детали только через несколько дней.

– У тебя достаточно продуктов и… всего остального? – спросил Дейл.

Мишель кивнула и снова коснулась его руки.

– Спасибо, что спас меня.

Он постарался ответить непринужденным тоном:

– Сомневаюсь, что собаки сделали бы с тобой что-то нехорошее.

Белый овал ее лица закачался вверх-вниз, хотя он не понял, соглашается ли она с ним или подтверждает, что собаки сделали бы с ней что-то нехорошее.

– Ни за что не села бы к нему в машину, – произнесла она совсем тихо, и Дейл не сразу понял, что она говорит о шерифе Конгдене.

– Я тебя понимаю, – отозвался он. – Хочешь, войду с тобой, подожду, пока ты зажжешь свет?

– Не стоит, – ответила Мишель. Она протянула ему квадратную коробочку, он смотрел на нее минуту, пока не вспомнил, что это коробка с патронами четыреста десятого калибра, которую он купил сегодня же вечером в Оук-Хилле. – Это лежало на пассажирском сиденье, мне не захотелось садиться прямо на коробку, – пояснила она.

Дейл бросил коробочку с патронами на заднее сиденье. «Можно было бы кинуть этим в собак», – подумал он.

Когда она открыла дверцу со своей стороны, в машине загорелся свет, но она отвернулась, поэтому Дейл не увидел выражения ее лица, не узнал, что она думает по поводу его предложения проводить ее в дом. Обойдя машину, она остановилась перед опущенным стеклом с его стороны, с хрустом утаптывая снег, и сказала:

– Подожди, пока я не дойду до конца дорожки, ладно? Посмотри, не появятся ли собаки. – Голос ее звучал уже нормально. – Электричество в доме отключено, поэтому я пользуюсь свечами, и еще оставляла зажженные фары, пока была машина. Так что не беспокойся, если не увидишь света.

– Если электричество отключено, значит, и система отопления не работает? Зачем сидеть в холодном темном доме?

Дейл размышлял, где он ляжет: на кровати Дуэйна в подвале, а ей уступит кушетку в кабинете или наоборот, он наверху, а она на более удобном ложе?

– Отопление работает, – сказала Мишель. Он видел теперь, как в ее глазах отражается звездный свет. – Там отдельная линия. Мы с Дианой пытались хоть как-то разобраться в старой проводке, и у нас вылетели пробки. Завтра утром из Пеории приедет мастер и все починит. Спокойной ночи, Дейл. Еще раз спасибо, что спас меня. – Она наклонилась и пожала его руку своей рукой в варежке.

– Всегда рад стараться, – ответил Дейл.

Он посмотрел, как она прошла по заметенной снегом дорожке, осторожно ставя ноги, потом она исчезла за углом дома. Как и было обещано, свет не загорелся, но ему показалось, он заметил слабое мерцание по ту сторону темного окна.

Он сдал задним ходом на улицу и поехал к Депот-стрит через Первую авеню, а затем выехал на дорогу к «Веселому уголку». Ни Конгдена, ни его машины нигде не было.

Дейлу, после ночного холода, показалось, что внутри фермерского дома, если не считать ледяного сквозняка со второго этажа, тепло. Он шел из комнаты в комнату, по пути зажигая везде свет.

Он отнес патроны в подвал и извлек части своего вертикального дробовика оттуда, где спрятал его. Настало время, решил он, иметь под рукой настоящее, заряженное, оружие.

Дейл соединял части ружья, когда вдруг заметил, что в одном стволе есть патрон. Он осторожно вынул красный цилиндр, потрясенный тем, что оставил на полке заряженное оружие, пусть и в разобранном виде. Он знал, что так делать нельзя, отец научил его, когда Дейлу было всего лет шесть.

На патроне была зарубка, отметина от опустившегося бойка почти в центре медного кружка. Это был тот самый патрон, тот, который не разорвался год назад в ноябре, когда он пытался покончить с собой.

Дейл отступил на шаг назад и присел на край старой медной кровати Дуэйна. Пружины скрипнули. Он достал свою драгоценную зажигалку «Данхилл» и щелкал ею, продолжая вертеть патрон пальцами, глядя, как пламя от зажигалки блестит на металле. Никаких сомнений. Этот тот самый патрон, которым он пытался себя убить.

«Я его выбросил. Здесь, на ферме. Перед тем, как спрятать ружье. Закинул патрон подальше в поле».

Так ли? Дейл смутно помнил, как шел по мерзлой грязи, мимо фонаря на столбе, в открытое пространство за забором, где начинались ряды замерзшей кукурузы, как закинул патрон подальше в ночь.

«Может, это был другой патрон?»

Глупость какая-то. Он нашел только один патрон, когда обнаружил, что каким-то образом запаковал в свои книги, тарелки и прочие пожитки еще и ружье.

«К тому же я никогда не оставляю патрон в стволе».

Дейл замотал головой. Он так устал. Долго читал в библиотеке Оук-Хилла, потом этот странный случай с Мишель и собаками, после которого в голове теснились смазанные образы.

Он прислонил собранное ружье к стене, убедился, что оно разломлено и не заряжено, поднялся наверх, чтобы запереть кухонную дверь и погасить свет.

Когда он уходил, компьютер был выключен. Сейчас на черном экране после буквы С горели слова.

›Куда лечу – там Ад, я сам есть этот ад; И ниже нижнего предела, на самом дне, Разинутая бездны пасть грозит меня пожрать, В сравненьи с бездной той мой Ад – Блаженство.

Дейл минуту смотрел на строки, потирая подбородок. Это Мильтон, но не «Потерянный Рай». Возможно, что-то из сохранившихся набросков к мильтоновскому «Адаму Изгнанному».

В отличие от «Потерянного Рая», где Сатана самый гуманистический и завершенный характер, где читатель ни разу не видит Сатану павшим, а только в образе прекрасного Люцифера, «утренней звезды» Небес, самого возвышенного и возлюбленного из всех ангелов Господних, здесь представлен плач Люцифера, низвергнутого в ад. Это, как полагал Дейл, была вариация на жалобы Мефистофеля у Марло: «Зачем здесь ад, и я не взят отсюда».

Дейл слишком устал, чтобы играть в литературные шарады. Он напечатал:

›Скажи, кто ты, или я совсем выключу этот чертов компьютер.

Затем он погасил свет и пошел вниз, собираясь ночевать на кровати Дуэйна.


Глава 16 | Зимние призраки | Глава 18