home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава восемнадцатая

Наручники, хрустнув стальными сочленениями, освободили запястья, повязка упала с глаз.

Корсаков проморгался. Растирая кисти, обвел взглядом помещение, куда его провели длинными гулкими переходами.

Высокий сводчатый потолок, дубовые панели на стенах, украшенные рыцарскими гербами, готические арки оконных проемов. За темным стеклом витражей — кромешная мгла. В ней — ни огонька, ни тени, ни звука. Пол покрывала черно-белая мозаика из мраморных плит. С потолка свешивались длинные черно-белые штандарты.

Свет давали три канделябра. Два высоких напольных семисвечника у противоположных стен, и тройной — на длинном массивном столе.

Корсаков, профессионально разбирающийся в стилях и качестве, пришел к выводу, что интерьер — не новодел «а-ля готика» и не мосфильмовские задники, а самое настоящий пятнадцатый век.

«Денег такой выпендреж стоит намеренно, — отметил Корсаков. — И это нас не радует. Не деньги им от меня нужны. Жаль».

За столом, в кресле с высокой резной спинкой сидел седой, как лунь, пожилой мужчина, с острым птичьим лицом. Темные зрачки из-под морщинистых век смотрели на Корсакова с холодным любопытством.

Одет мужчина был под стать помещению: в черную мантию поверх камзола. На мощной золотой цепи покачивался какой-то литой амулет; Корсакову разглядеть, что изображает каплевидная фигурка, не удалось.

— Итак, вы тот самый Корсаков, — сухим голосом произнес мужчина.

Острым бледным пальцем указал на единственное кресло перед столом.

Корсаков сделал три шага по гулкому полу, чуть сдвинул кресло с высокой спинкой, оно оказалось неподъемно тяжелым. Сел. Сиденье и спинка, соединенные под прямым углом, были до крайности неудобны и жестки.

Подумалось, что в рамках жанра не исключается, что, при нажатии хитрого рычага, кресло гостя может легко трансформироваться в пыточное, или ухнуть в колодец, заканчивающийся каменным мешком, из которого раз в сто лет выгребают побелевшие от времени кости.

Корсаков помедлил, съехал по спинке ниже и закинул ногу на ногу, локти свободно разложил на резных подлокотниках. Шляпу, которую он все время держал в руке, пристроил на согнутом колене. Если кто и сидел так в готические времена, так придворные шуты.

— Итак, вы тот самый Корсаков, — повторил мужчина.

— Честь имею. — Корсаков отвесил дурашливый поклон. — А как прикажете обращаться к вам?

— Магистр.

Эхо произнесенного слова эхом отозвалось под сводами потолка. И умерло.

Зрение Корсакова обострилось до болезненной четкости. Показалось, что массивный золотой амулет магистра приблизился к самым глазам, и можно рассмотреть каждую выпуклость литья и каждую деталь филигранной гравировки.

«Бафомет», — по слогам произнес Корсаков. И поежился.

На Арбате готы цепляли на себя всякую черно-магическую бижутерию, но сидящий в кресле пожилой мужчина явно вышел из возраста подросткового максимализма.

— Мы решили вам показаться в своем истинном виде, — произнес Магистр. — Другим хватает шикарного офиса, кабинета следователя… Или подвала в загородном доме, — со значением добавил он.

На память Корсакову сразу же пришел сверх меры информированный журналистик, что встрял в репортаж о гибели финансиста и коллекционера дорогих вин Добровольского.

— Вы случайно не из той самой Православной Инквизиции? — светским тоном задал вопрос Корсаков.

Послышался смех, словно заквокотала большая птица. Магистр привалился спиной к спинке кресла, откинул голову. Отчего стал еще больше похож на птицу.

— Вы об этом расстриге от психиатрии Норке? Вернее, группе психологов в сапогах, спрятавшихся за этим скорняжным псевдонимом. — В голосе Магистра не было ни следа смеха. — Нет, мы — не они. Если знакомы с психоанализом, то «Православная Инквизиция» — лишь наша проекция в их убогом коллективном бессознательном. Просто выдумка, химера, пшик в голове. А мы есть. Были, есть и будем.

Корсаков демонстративно обвел взглядом помещение.

— Дороговато стоит быть, или я не прав?

— У «быть» — всегда одна цена. Жизнь.

За спиной у Корсакова произошло какое-то движение. По правую руку возник серийного вида блондин. Теперь на нем был не костюм-двойка стиля «хай-класс бодигард», а черный камзол и короткая накидка с алым тамплиерским крестом. В руках блондин держал поднос с единственной рюмкой зелено-матового венецианского стекла. Склонился в поклоне.

— Это мне? — спросил Корсаков у Магистра.

— Да. Не в качестве жеста гостеприимства, а в знак наших добрых намерений.

— Как-то не хочется.

— Я прошу вас.

Под давящим взглядом Магистра Корсаков взял в руку рюмку. Покачал. Поднес к носу, втянул тягучий благородный аромат.

— Это тот самый коньяк, — подтвердил его догадку Магистр. — Некоторые вещи не имеют права хранить у себя плебеи.

— Михаил Максимович Добровольский был бы очень раздосадован, услышав такое мнение о своей персоне.

Сухие губы Магистра разлепились в подобии улыбки.

— Чтобы вы не тратили время на тонкий зондаж, сразу скажу — его смерть не наших рук дело. Но не отвлекайтесь, Корсаков, пейте.

Игорь решил еще потянуть время и спросил, кивнув на слугу:

— А почему у вас все люди на одну рожу?

— А это не люди. Сейчас трудно найти качественного исполнителя. Мы их делаем.

Корсаков покосился на блондина.

— Делаете? В смысле, как роботов?

— Как женщины делают детей, — ответил Магистр. — Выращиваем из плоти.

— Ага, генная инженерия, — с видом знатока кивнул Корсаков.

— Магия.

Корсаков с подозрением посмотрел на содержимое рюмки.

«А, к черту! Один раз живем, один раз помрем», — решился он.

Тягучим глотком втянул в себя коньяк, подержал под языком, пока в небо не ударили горячие коньячные пары, сглотнул. Что бы ни было в коньяке, но он был первосортным: чуть маслянистым и солнечным.

Прикрыв глаза, Корсаков посмаковал послевкусие. Если сравнить с музыкой, звучало оно, затухая, как последний аккорд Брамса.

— М-да. Качественный продукт.

Корсаков поставил рюмку на поднос. Слуга поклонился и выскользнул из поля зрения. По мрамору поля прошелестели легкие удаляющиеся шаги.

— Итак, я — Игорь Алексеевич Корсаков. Что дальше?

Магистр помедлил с ответом.

— Я прекрасно отдаю себе отчет, с кем имею дело. Не с арбатским бомжующим, спивающимся мазилкой, проматывающим остатки таланта. Не с благополучным баловнем судьбы, который в одночасье лишился всего. Семь лет назад на него наехали бандиты, держали в заложниках жену и трехлетнего сына, требуя выкуп. Некто Игорь Корсаков откупился, спешно распродав картины и мастерскую. Но у жены из-за стресса случился выкидыш, что стало причиной развода. Игорь Корсаков оставил ей квартиру, а сам, распродав остатки имущества, канул в клоаке жизни. Карьера его разрушилась. Потому что почти двести картин ушли в чужие руки, и именно тогда, когда на художника Корсакова возник спрос. От триумфа на выставке в Гамбурге ему не досталось ни копейки. А новые картины рынок не востребовал, вполне хватило тех, что отобрали бандиты. В таких случаях художник на долгие годы, если не навсегда вычеркивается из списков галерейщиков. Так?

Корсаков дождался, пока не схлынет ярость, и ответил:

— Вы очень осведомлены.

— Вы даже не представляете, насколько, — в тон ему парировал Магистр. — Но есть еще один Корсаков. Тот, что выбрал самый трудный путь. Видите ли, есть два способа достижения цели: шествовать во главе мощной армии, огнем и мечом прокладывая себя дорогу, или идти незаметным нищим. Тот Корсаков, с которым я хочу говорить, вышел в свой Крестовый поход как полагается, лишив себя всякого имущества и обрубив все прежние связи. Но меч свой он спрятал в рубище. Он вывалялся в грязи и стал неприметен, как бомж, спящий посреди тротуара. И за семь лет он предал смерти двадцать восемь человек, кто, так или иначе, замарал себя участием в той истории. Семь лет… Мне нравится это число. А вам?

Корсаков сконцентрировал взгляд на золотом амулете Магистра. Перетерпел удар и только после этого ответил:

— Если намекаете на символику, то, поверьте, это вышло случайно.

— Ничего случайного не бывает, — веско произнес Магистр. — Кстати, о Жуковицком. Или Жуке, как вы его называете. Ведь это он организовал наезд на вас. Жука вы решили оставить на закуску, или решили помучить ожиданием смерти?

Корсаков холодно усмехнулся.

— Он просто взлетел слишком высоко. Из моей канавы его было не достать. Но есть Бог на небе. На днях сам ко мне заявился.

— Бог? — усмехнулся Магистр. — Ему на вас наплевать, поверьте. Это мы попросили Жуковицкого выступить в качестве посредника. Просил продать картину «Знаки»? Не удивляйтесь, это мы его… — Магистр пошевелил бледными пальцами. — Скажем, внушили мысль о встрече с вами.

— Вот уж не думал, что вам нужны посредники типа Жука!

— Он был нужен вам, Корсаков. Намечалась заочная сделка. Вы нам картину «Знаки», мы вам — вашего врага. Исключительно по вине Жуковицкого сделка не состоялась.

— Зачем вам картина? Не похоже, что вы увлекаетесь постмодерном. Не ваш стиль.

— Она представляет определенный интерес. И не только для нас. Жуковицкий, действуя в своей манере, быстро нашел еще одну заинтересованную сторону. Вернее, они вышли на него сами. А у Жука от жадности потерял разум. Решил сыграть на разнице в цене. Представляете? С нами-то! — Магистр согнал с лица улыбку. — Вы знаете, что он сразу же оформил заказ на вашу ликвидацию?

— Предполагал.

— Уже не плохо. Вот и он предположил, что ваша встреча с Михаилом Добровольским при посредничестве Леонида Примака означает, что вы продаете картину другому. Других версий в его дурьей башке, увы, не возникло. И Жук решил действовать. О том, что картина цела и находится где-то рядом с вашим логовом, он узнал от вашего соседа Влада. Да, увы… Парня уже нет в живых. Не прошел и ста метров от арки вашего дома, как его схватили люди Жука. Влад знал про ваш тайник. Да, да, в такой тесноте тайн быть не может… — Магистр выдержал паузу. — Итак, люди Жука сгоряча сунулись в подвал. Сами поджарились заживо и вас оставили без места жительства.

— Если вы так осведомлены, может, порадуете? Жука там, случайно, не было?

— Нет. Ждал в машине.

— Жаль.

— Еще порадуетесь, — пообещал Магистр. — Жук бросился к тем, кто пообещал ему большую цену. Не к нам. Его клиенты наведались к Добровольскому и Примаку. Результат вам известен.

— Лене отрезали голову, да?

Магистр внимательно посмотрел в глаза Корсакову. Кивнул.

— А ведь знать наверняка вы этого не могли.

— Привиделось, — пробормотал Корсаков.

— Привиделось, — как эхо повторил Магистр. — Смерть Примака и Добровольского произошла там, где нет ни телевидения, ни газет, ни милиции и всего прочего. Дело в том, что наши противники оперируют на ином уровне реальности. Это тотально иной мир. Нам пришлось изрядно потрудиться, чтобы эти два убийства проявились в вашем мире именно в том виде, в котором они были совершены. Из-за этого и поднялся такой ажиотаж. В вашей реальности от таких экзерсисов уже успели отвыкнуть.

— Да уж! Если бы вы повесили Жука в клетке на фасаде моего дома, будьте уверены, впечатление это произвело.

Магистр кисло усмехнулся, перевел взгляд на пламя свечей и надолго замолчал.

Корсаков терпеливо ждал, не решаясь нарушить тишину. Здесь, в странном помещении, так напоминающим потайной кабинет в рыцарском замке, она была особенная: тревожная и гулкая, как в колоколе.

— Все перечисленные ваши ипостаси, Корсаков, мне не интересны. — Магистр вновь навел на него немигающий птичий взгляд. — Я обращаюсь к тому Корсакову, кто сломал печать. Чем подал нам ясный и недвусмысленный знак, что он не чужой.

— В смысле — ваш? — не скрыл удивления Корсаков.

— Нет, не наш. Но и не чужды нашему миру, — со значением произнес Магистр.

— Ладно, на счет мира, это ваши заморочки. А что там я сломал?

— Печать.

— Многое ломал, но печати что-то не припомню. Если, кончено, не спьяну.

— Вспомните особняк. Пролом в стене. И черный кабинет. Кто открыл его, тот и сломал печать!

Эхо слов Магистра забилось под сводами потолка. Он дождался, когда со сводов пологом опустится вниз тишина, и продолжил:

— В день оставления Москвы, в тысяча восемьсот двенадцатом году кабинет был замурован и запечатан по всем правилам герметического искусства Посвященным высочайшего уровня. И снять печать не удавалось никому на протяжении ста семидесяти шести лет!

— Надо было кувалдой попробовать, — вставил Корсаков.

Под давящим взглядом Магистра Корсаков притих.

— Чужому не под силу сломать печать.

— Вам лучше знать, — сдался Корсаков.

— Наконец-то до вас начало хоть что-то доходить, — с недовольной миной проворчал Магистр. — А propos… Что же это мне раньше в голову не пришло! Подойдите-ка к окну.

— Зачем?

— Где мы по-вашему находимся?

— В каком-то подвале. Или в бункере.

Магистр закончил за него:

— В Москве, да? И сегодня двадцатое июля девяносто восьмого года. — Он указал пальцем на окно по правую руку от себя. — Идите и убедитесь.

Корсаков пожал плечами. Встал. На миг подумалось, что он окончательно достал старика, и теперь какая-нибудь плитка пола непременно обернется поворотным люком, открывающим путь в пыточный подвал.

Постарался идти твердой походкой, хотя и далось это ему с большим трудом. На спине он чувствовал давящий взгляд Магистра.

Витражная рама поддалась без труда.

В лицо Корсакову пахнула ночь.

Полная луна заливала холмистый пейзаж. По небу плыли редкие ажурные тучки.

Судя по углу обзора, помещение находилось на большой высоте. Возможно, в какой-то башне. Домики или, точнее, хибарки, рассыпанные по откосу ближайшего холма, казались игрушечными.

«Трехмерная графика. Голограмма. Просто — кино», — запрыгали в мозгу Корсакова догадки. Он отмел их.

Запах. Запах ночи в сельской глубинке никакими средствами подделать нельзя. А пахло жнивьем, выгоном, овинами и дымом человеческого жилья.

— Вы пожелали, чтобы Жуковицкий познал бесконечность времени и бесконечность мучений, — долетел до Корсакова голос Магистра. — Привстаньте на цыпочки и посмотрите чуть правее. На стену замка.

Корсаков оглянулся через плечо. Магистр ободряюще кивнул.

Справа от арки окна на толстом крюке, вбитом в каменную кладку, болталась большая, грубо сработанная клетка, похожая на птичью. Только вместо птицы в ней скрючился человек. Был он совершенно гол, измазан нечистотами и крепко избит. Дряблая, белесая, как брюхо лягушки, кожа казалась мертвой в безжизненном свете луны.

Корсаков всмотрелся; сомнений не было, человек был живым. И это был Жук. Лицо облепили мухи и опарыши, на подбородке болтался замок, дужка была продета в посиневший язык. Но все равно, ошибиться было невозможно. Это был Жуковицкий, и его страдания, сколько бы они не длились, были ужасны.

— Эй, Жук! — окликнул его Корсаков.

Жуковицкий вздрогнул. Клетка качнулась, издав мерзкий скрип.

Вытаращенными безумными глазами Жук уставился на Корсакова. Замычал, от чего замок на подбородке запрыгал, а по языку поползла темная струйка крови. По дряблым щекам Жука заструились слезы. Мухи, недовольно урча, взвивались вверх, пересаживались на сухие места и снова принимались за свое мерзкое пиршество. Жук зашевелил скрюченными пальцами. Корсаков с ужасом увидел, что они обожжены до сочащегося гноем мяса.

— Он так любил деньги, что мы определили его на монетный двор. Пересчитывать только что отлитые золотые дукаты, — прокомментировал со своего места Магистр. — Но и там он умудрился жульничать. Пришлось наказать.

Магистр хлопнул в ладоши, и словно по его команде сверху со скрежетом на цепи спустилась гигантская виноградная гроздь. Повисла прямо перед клеткой. Жуку, наверное, было виднее, что это за сизо-крапчатые виноградины, потому что он в ужасе забился и замычал, болтая замком.

А это освежает его память, — пояснил Магистр.

Корсаков всмотрелся. Гирлянда состояла из человеческих голов. Нижние сохранились лучше, можно было разглядеть застывшие маски страдания на лицах.

И Корсаков узнал их. Пересчитал головы. Ровно двадцать восемь. Точно по числу убитых им лично за семь лет. Точно по списку, который он получил через друзей Славки-Беса. Кстати, Славка был прав, вид крови, вытекающей из тела твоего врага, доставляет ни с чем не сравнимое удовольствие. Особенно, когда убиваешь в самый неподходящий для жертвы момент. Например, последнего. Его голова болталась в самом низу гирлянды. Его Корсаков достал в день выхода с зоны, парень за это время успел за что-то сесть и до звонка отмотать срок. Гулял с братвой в ресторане, справляя праздник свободы. Вышел в туалет. Там его и нашли. С шилом под лопаткой.

Откуда взялись здесь головы жертв, тем более, что он, убив, не отсек ни одной, Корсакову было совершенно не понятно.

Он захлопнул окно. Постоял, закрыв глаза. Круто развернулся и прошел к креслу.

— Ну и что дальше? — спросил он, сев в кресло.

— Вы видели вечные муки. О бесконечном числе времен узнаете, когда выйдите отсюда. Во сколько вы приехали на квартиру к Анастасии?

— В час двадцать, если не ошибаюсь, — помедлив, ответил Корсаков.

— Когда выйдите отсюда, посмотрите на часы.

Корсаков усмехнулся.

— Значит, меня скоро выпустят?

— Мы почти закончили. Осталось самое неприятное.

Магистр выпростал руку из широкого рукава мантии, передвинул что-то на столе. И под свет канделябра лег плоский футляр.

— Ваша находка. Узнаете? — Пальцы погладили ребро футляра. — Таро Бафомета. Мы его называем Таро Люцифера. В мире существует всего девять колод таких карт, изготовленных правильным способом. Вы, Корсаков, прикоснулись к одной из самых сокровенных тайн Посвященных.

— У меня не было никакого намерения лезть в чужие тайны.

— У вас было на это право. Иначе вам бы не удалось сломать печать.

Бросив взгляд на Магистра, Корсаков решил не возражать.

— Таро — это прямой способ сношения с Повелителем. Раскладывая карты, мы можем узнать его волю или обратиться с просьбой. Наш Повелитель никогда не отказывает своим детям. Он наделяет нас силой и знаниями, достаточными для победы. Но ни для кого Он не делает исключения. Каждый получает все, что ему нужно. Все мы, его дети, равны перед Его величием. И Ему все равно, кто победит. Это и делает нашу войну столь ожесточенной, а победу столь сладостной.

— Уточните, о каком Повелителе идет речь? Сейчас столько сект развелось, и у каждой свой Аум Сенрике.

Корсакову показалось, что сейчас взгляд Магистра наделает в нем дырок, как стилет.

— Повелитель один. И имя ему — Светоносный.

— Ага, Люцифер. Так я и думал!

— Да! — Пальцы Магистра стиснули амулет. — Тот самый ангел Света, что отказался поклонятся глиняному истукану, что слепил глумливый, завистливый и жестокий Бог. И Светоносный восстал. И была война на небесах. И воинство Света выиграло битву. Ангел зашвырнул Бога на задворки космоса, в холод и тьму. Где он и пребывает до сих пор. Копит злобу и готовит новую битву. А сотворенную им, ангелом Света, землю Светоносный укрыл своим плащом, чтобы не дать зловонным эманациям Бога сжечь этот рай. Только в раю уже поселился истукан и наплодил от ребра своего новый истуканов. Таких же завистливых, трусливых и мстительных, как Бог, которому они поклоняются. Они даже написали Книгу для таких же големов, в которой извратили и оболгали все. По их вере им и воздается! Ходячие трупы рабов с душонкой крыс, истуканы из могильной грязи, черви, наделенные разумом, жалкие слуги своего безумного Бога. Они питаются зловонными миазмами, что проникают сквозь плащ Люцифера, окутавший землю. И называют это Благодатью. Вот что такое человеки!

«О, как все запущенно! — с тоской подумал Корсаков. — Лучше бы уж бандиты. Вульгарны, но просты, как автомат Калашникова. А тут такой „кислотный“ букет, аж башню сносит напрочь».

— Но мы — дети Люцифера. И в нас нет ни капли гнилой крови големов. В наших жилах течет звездная кровь нашего Отца. Мы способны на подвиг и на творческий акт, мы бесстрашны и преисполнены гордости, мы знаем, что такое долг, и что такое честь. За свою свободу мы готовы вступить в бой хоть с самим Богом, и сражаться с яростью тех черных ангелов воинства Люцифера, что выиграли Изначальную Битву.

Магистр вдруг замолчал. Обессилено отвалился в кресле.

— Слушайте, Корсаков, — глухим, севшим голосом произнес Магистр. Пальцы его легли на футляр. — Девять кланов, девять Орденов сыновей Люцифера оспаривают право стать первым у трона нашего Повелителя. Эта наша война. Ничего общего с теми ристалищами на помойке, что устраивают големы, она не имеет.

И в нашей войне Таро — самое страшное оружие. С его помощью можно разгадать замысел противника, смешать его расклад, выхолостить силу, полученную от Повелителя. Тайна тайн — как правильно пользоваться Таро. Тот, кто обучен и допущен к владению этим искусством, называется Сдающим. Это редчайший дар — быть Сдающим.

Тем проклятым летом двенадцатого года прошлого века, когда воинство Ордена Восточного солнца пошло на нас войной, мы утратили Сдающего. И наша колода осталась за нерушимой печатью. Высшие Посвященные, которые оперируют на территории России, почти два века были лишены возможности что-либо изменить в предначертанном последним Сдающим. Хвала Светоносному, мы знали, что должно произойти, но были бессильны изменить. Запомните, требуются пролить реки крови, чтобы стереть предначертанное! И мы их проливали… Но безуспешно.

Все произошло так, как предсказал Сдающий. Он даже предвидел собственную смерть от камня. Ваш предок, лейб-гвардии гусар Корсаков, был тому свидетелем. И он же оказал неоценимую услугу Ордену. Только благодаря ему записи Сдающего попали к нам в руки. Услуга за услугу. Мы спасли кровь Корсаковых. Благодаря этому вы вообще появились на свет.

— Всегда считал, что благодаря маме с папой.

— Ваш папа, чтобы вы знали, происходит от внебрачного отпрыска, спрятавшего свой позор под сутаной, Алексея Белозерского. — Магистр вскинул ладонь, останавливая вопросы, готовые вырваться у Корсакова. — Клянусь Светоносным, это истинная правда.

Магистр погладил бледными пальцами футляр. Подцепил ногтем защелку. Но, словно передумав, убрал руку.

Острый палец ткнул в Корсакова.

— В записках Сдающего не нашлось упоминания о том, кто именно сломает печать. Получилось у вас. И вы вернули в мир девятую колоду Таро. Но спасенная кровь обернулась ядом!

Он уставился на Корсакова. Повисла тягостная пауза.

— Ну, наконец, кинули объяву. Как выражаются в узких кругах, немыслимо далеких от вас, уважаемый. — Корсаков решил наглеть до конца. Благо дело, до него оставалось чуть-чуть, если судить по багровым пятнам на щеках Магистра. — Соблаговолите уточнить, в чем конкретно моя вина.

Магистр откинул голову и разразился клокочущим смехом.

«Клетка рядом с Жуком и кол в задницу на веки вечные», — перевел на человеческий язык этот смех Корсаков.

Магистр оборвал смех. Резким движением сковырнул застежку с футляра, перевернул.

Ожидаемого шелеста сыплящихся карт не последовало. Футляр был пуст.

— Карты пропали, Корсаков, — зловещим шепотом произнес Магистр.

Корсаков сперва опешил, но быстро взял себя в руки.

— Фокус, да?

Магистр, не спуская с него давящего взгляда, сухо обронил:

— Здесь не показывают фокусов. Хотя умеют творить чудеса.

Наученный неоднократным общением с милицией, Корсаков решительно пошел в атаку.

— А у своих ребят не хотите поискать? Где гарантия, что кто-то не стянул, пока меня сюда везли? Вполне могли помыть.

Магистр пожевал блеклыми губами.

— Не ерничайте, Корсаков. Шаркам никогда такое в голову не придет. У них вообще разума нет, чтобы знали.

— А этот дядя? Он мне показался вполне…

— В отличие от вас, рыцарь Рэдерик знает, что его ждет за такой проступок.

— А ваш сэр Рэдерик не мечтает, часом, переметнуться к кому-то другому? Вас же аж девять контор. Выбор велик.

Магистр хлопнул ладонью по столу. Резкое эхо шарахнуло по стенам и взорвалось под потолком.

— До полуночи карты должны лечь на место. В противном случае из той же рюмки, из которой вы пили коньяк, вы выпьете кровь сына. Всю, до последней капли.

Магистр встал. Оказалось, что он очень высокого роста, сух и жестко прям, как жердь. Взявшись за амулет, Магистр произнес:

— Будет так, клянусь Светоносным!

Корсаков подумал, что самое время прыгнуть через стол и заломать старикана. Пока охрана хватится, можно успеть сделать из Магистра тихого заложника.

Не успел он досмаковать эту мысль, как, словно из воздуха материализовались, вдоль стола выстроились девять блондинов в черных рыцарских плащах. На правом рукаве у всех алел тамплиерский крест. Руки они держали скрещенными на груди. Правый кулак каждого стягивала боевая стальная перчатка с острыми шипами.

— Это лишнее, Рэдерик! — проворчал Магистр.

Блондины тут же растаяли в воздухе.

Из-за спины Корсакова вышел уже знакомый мужчина. На нем была мантия белого цвета с крестом Тампля.

Он положил тяжелую ладонь на плечо Корсакова и обратился к Магистру на странно звучащем языке. Говорил привычно бегло.

«Латынь!» — С удивлением Корсаков уловил в речи мужчины несколько знакомых слов.

— Сэр Рэдерик, а мы тут как раз вам косточки перемывали, — нагло встрял Корсаков.

Жесткие пальцы так стиснули его плечо, что чуть не хрустнула кость. В глазах у Корсакова все поплыло от боли. Он почувствовал, что еще чуть-чуть и потеряет сознание.

А рыцарь, не обращая внимания на муки Корсакова, продолжил свой доклад.

Магистр коротко ответил на латинской тарабарщине.

Стальные тиски сразу же разжались. Кровь хлынула к передавленной мышце, и в ней сразу же забился раскаленный шарик боли. Но ее уже можно было терпеть.

«Номер первый в моем списке уже есть, — с холодной отрешенностью подумал Корсаков, бросив взгляд снизу вверх на Рэдерика. — Хоть ты, козел, и рыцарь. Но не манекен блондинистый. Кровушка у тебя явно красная».

Магистр перевел взгляд с Рэдерика на Корсакова.

— Нашли о чем думать! — прикрикнул он. — Только что напали на вашу семью. Вы помните, что творилось в особняке, когда вы туда вернулись? На этот раз случилась бойня еще хуже. Трое шакти и два рыцаря против двух десятков бестий. Держались до последнего…

Корсаков поверил. Что-то щелкнуло в голове, и он теперь верил всему, каким диким и запредельным оно не казалось бы.

— Что с моими?!

— Ваш сын и его мать живы и невредимы, хвала Светоносному! Рэдерик удалось их отбить. Сейчас ваши близкие в Ледяном зале. Туда бестии не пробьются. По крайне мере, до полуночи.

— Ледяной зал? Это где?

Магистр устало опустился в кресло.

— Это вообще нигде. Там нет ни времени, ни пространства. — Он поднял на Корсакова измученный взгляд. — Но в нашем мире время существует. И оно работает против нас. Верните карты до полуночи. Иначе…

— Вы уже объяснили, что будет. Я запомнил.

— Дело не в вас, дурья вы голова! А…

— А на ваши расклады мне наплевать!

Корсаков встал.

— Аудиенция окончена? — с вызовом спросил он.

Магистр правой ладонью коснулся золотого Бафомета, висевшего на его груди, а левой небрежно махнул, как прогоняют с глаз долой бестолкового слугу.

От движения руки Магистра заплясали язычки пламени на свечах.

А Корсакову в грудь ударил ураганный порыв ветра, опрокинул, свали с ног и, как смятую бумажку, швырнул в темноту…


* * * | Таро Люцифера | * * *