home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


* * *

Из сорока вольных и пленных, которые взяли оружие на «Персее», на ногах остались только тринадцать человек, включая Жана, Хакона и Джанука. Отряд из восьмидесяти солдат сократился до двадцати пяти державшихся на ногах. Еще десять были тяжело ранены. Гантон, старый канонир, и сержант Августин погибли во время последней атаки арабов на кормовую палубу. Корбо, если ему и суждено будет выжить, пускать в ход кнут уже не сможет: его правую руку отсек у локтя сабельный удар. Он лежал, прижимая какую-то тряпицу к сочившейся кровью культе, и смотрел на своего капитана, пытаясь разглядеть его затуманенными от боли глазами. В нем что-то изменилось.

Капитан Луи Сен Марк де Лавальер больше не ощущал запахов. Обычно это служило для него источником радости, но не на этот раз: полученный им удар мечом плашмя, который сбросил его с трапа на «Серебряной Змее», разбил ему забрало и раздробил нос. Сломанный и свернутый налево нос распух и побагровел. Это совершенно испортило ему радость победы, хотя она и была обеспечена его умением и силой оружия.

Жан стоял перед преобразившимся капитаном. Рядом на свой топор опирался Хакон. Он задал свой вопрос уже дважды, но так и не услышал ответа: закрывшийся огромным платком капитан только хлюпал. Тем временем на кормовой палубе собрались остатки солдат «Персея». Переложив меч на другое плечо, Жан повторил в третий раз:

— Мсье, не пора ли нам возвратиться во Францию?

Не отнимая платка от лица, Лавальер глухим голосом проговорил:

— Нам приказано плыть в Валетту.

— Мсье, у нас был уговор.

— Мы можем вернуться во Францию после Мальты, а можем и не вернуться. Когда вернемся, тогда и поговорим. А до тех пор ты займешь свое место за веслом.

За спиной у Жана Хакон зарычал. Жан поднял руку успокаивая товарища.

— Нет. Неприемлемо.

Капитан осмотрелся, убеждаясь в том, что все его солдаты уже заняли свои места.

— Неприемлемо? — взревел он. От крика у него заболело избитое лицо. — Это я решаю, что приемлемо и что неприемлемо на палубе моего корабля! Кладите оружие, садитесь на весла и гребите, как и положено вам, отребье! Иначе я прикажу содрать с вас шкуры, оскопить и скормить рыбам!

— Мы будем сражаться, — спокойно сказал Жан.

— И умрете, — заявил Лавальер. — Вас осталось всего десять.

Он кивнул, давая знак своему новому сержанту выйти вперед.

При его приближении Жан и Хакон перепрыгнули через ограждение и приземлились на главной палубе внизу. Остальные десять освобожденных пленных испуганно окружили их. А потом вдруг послышались странные звуки, похожие на птичий гомон, и пятнадцать черных фигур поднялись со скамей. Все они сжимали оружие, подобранное в суматохе боя. Посредине их возвышалась громадная фигура Акэ: спина у него зияла обнаженной во время пытки розовой плотью, щепка по-прежнему торчала из груди. И тем не менее голос его звучал сильно и уверенно.

— Они умрут — ты умрешь! — объявил он.

И пятнадцать пар босых ног в унисон затопали по палубе, а из пятнадцати глоток вырвался одинаковый боевой клич.

От неожиданности содрогнулись все — христиане и мусульмане, заключенные и рабы, солдаты и пираты.

— Пристрелить их! — заорал капитан. — Всех пристрелить!

Зашуршали направляемые на палубу аркебузы, но один голос произнес:

— Не советую.

Голос был негромким, но звучал властно. Все, кто находились на обоих кораблях, замерли и повернулись в его сторону. На кормовой палубе «Серебряной Змеи» в широком черном одеянии своего недавно погибшего смертельного врага, в завернутом вокруг головы белом тюрбане стоял Джанук. Он опирался на василиск, из которого покойный Джон Гуд собирался выстрелить в тот момент, когда стрела заставила его глаза померкнуть. В левой руке у Джанука горел факел Джона Гуда.

— Не советую, — повторил он и развернул ствол пушки так, чтобы жерло смотрело прямо на солдат, которые готовились выстрелить в гребцов.

Этого оказалось достаточно. Солдаты испуганно замялись, а потом все как один убрали аркебузы за спину. Им на всю жизнь хватило воспоминания о стремительно разлетающихся осколках металла.

С легким кивком Жан повернулся и стал подниматься по трапу. Хакон следовал за ним. Солдаты расступились, и Жан снова взглянул в окровавленное, искаженное от ярости лицо капитана.

— Я решил, что мы сделаем. Мы…

Лавальер завопил:

— Я не веду переговоров с простолюдинами!

Жан улыбнулся:

— В один прекрасный день мы, простолюдины, снесем твой маленький миленький замок. Но чтобы нам обоим доить до этого славного дня, сейчас ты заткнешься и выслушаешь меня. Или мой друг с галеры закончит этот разговор раз и навсегда.

Джанук помахал факелом. Капитан попытался высокомерно фыркнуть — и поморщился от боли. Жан продолжил:

— У нас есть два корабля и два небольших судна, которые были прикреплены к большой галере. Не поделить ли нам добычу?

— Я не уйду с «Персея», — гнусаво ответил капитан.

— Мой милый капитан, но кому понадобится отнимать его у вас? Нет, вы оставите «Персея» себе. Мы возьмем «Серебряную Змею» и расстанемся… если не друзьями, то, по крайней мере, не врагами.

Лавальер посмотрел на своих запуганных и измученных людей, а потом — на наведенную на них пушку.

— Похоже, у меня нет выбора, — недовольно прогнусавил он. — Хорошо. Я оставлю себе моих рабов, и мы поплывем обратно в Тулон, чтобы переоснаститься. А ты можешь забрать арабов и негров, и пусть они везут тебя в преисподнюю.

Жан снова посмотрел на главную палубу и встретился взглядом с Акэ. Он стоял среди своих соплеменников гордо и прямо, несмотря на боль и потерю крови.

— Нет, — сказал Жан, поворачиваясь обратно. — За мое недолгое знакомство с рабством я понял, что оно мне не нравится. Все, кто хочет пойти со мной, могут это сделать. Кому охота вернуться во Францию, пусть отправляются с тобой. Акэ и его люди могут взять один из маленьких кораблей арабов и плыть, куда захотят.

Это заявление поразило Лавальера. Он смог только вопросить:

— А побежденные арабы? Мое право победителя приковать их к веслам, как они приковали бы меня!

— Арабы вправе забрать второй маленький корабль. Там будет тесновато, но зато они смогут присоединиться к своим собратьям со второй галеры — той, что без мачты.

Предложение Жана быстро разлетелось по обоим кораблям, повторенное на самых разных языках. Все — и арабы, и христиане — единодушно решили, что этот человек безумен. Но каждый на своем языке добавил, что подобное милосердное безумие может оказаться особым даром Бога. Оно даровало им свободу. Однако все опасались, что это божественное безумие сменится человеческой рассудительностью, поэтому пираты и негры поспешили избавиться от своих оков, запастись водой и продуктами и устроиться на двух одномачтовых баркасах, которые стояли на воде по другую сторону от «Серебряной Змеи».

Жан наблюдал за тем, как соплеменники Акэ умело работают веслами. Свобода придала их гребле новую энергию, а маленький парус быстро поймал ветер. Когда баркас начал удаляться, Акэ, стоявший на носу с перетянутой парусиной грудью, повернулся и в последний раз встретился с Жаном глазами. Легкий поклон — и он исчез из виду.

Жан почувствовал рядом с собой чье-то присутствие. Когда все решения были приняты, всю организацию взял на себя Джанук, вновь ощутивший у себя под ногами палубу пиратского корабля. Теперь он остановился рядом с Жаном.

— Ну, мой друг, ты уже подумал о том, куда хочешь направить эту галеру? — осведомился хорват.

Жан это знал. Путь был ему ясен. Он снова ощутил, как его притягивает шестипалая рука — мягко, но настойчиво.

— В Италию. Как можно ближе к Сиене.

— Какая в этом выгода? У тебя в распоряжении пиратский корабль, и мы втроем, с этим громадиной-скандинавом, могли бы добыть в этих водах целое состояние.

— Выгода? — Жан кивнул. — В некотором смысле. Но в данном случае больше подходят слова «освобождение» и «искупление».

— Похоже, это интересная история. Сможешь скрасить наше плавание рассказом. — С этими словами хорват повернулся, чтобы идти.

— Погоди! — Жан только что осознал случившееся. — А почему ты не уплыл с остальными… прости… пиратами? Разве твой дом не там?

Джанук обернулся:

— Один из домов. Но те, кто сражались с нами и остались живы, должны были меня узнать. Сегодня я стал капитаном корсаров, который воюет против своих. И потом, у Хакима ибн Саббаха добрая дюжина братьев, и все одинаково злобные. После сегодняшнего мне даже спать спокойно нельзя. Так что пока я буду везти тебя в Ливорно, у меня найдется время поразмыслить над моими планами. Ливорно в Тоскане, примерно в одном дне езды от Сиены. Это тебе подходит?

— А тебе?

— Ливорно — вольная гавань, гнездо воров, шлюх и убийц. Там люди готовы перерезать тебе горло за грош и поставить на кон собственную бабку. — Он улыбнулся. — Город как раз по мне.

«Персей» наконец отцепился от «Серебряной Змеи», и, пока Джанук говорил, корабли неожиданно разошлись. С Лавальером согласились остаться очень немногие: большинство гребцов предпочли присоединиться к Жану, так что теперь на веслах сидели преимущественно солдаты, и работали они не слишком ловко. Да Коста, у которого во французских портах осталось слишком много жен, не пожелал выбрать жизнь пирата, и теперь он лежал между скамьями. Жан перебинтовал ему ногу, закрепив перелом шинами. Корабли находились еще достаточно близко, так что было слышно, как старик повествует лежащим рядом с ним раненым:

— Вот я и шкажал моему дружку Джануку: не жабудь, как я учил тебя штрелять иж лука…

Жан наблюдал за тем, как Лавальер — единственный оставшийся в живых командир — взялся за оброненную Корбо плеть и принялся стегать гребцов. Повернувшись спиной к этому зрелищу и лицом к заходящему солнцу, Жан устремился мыслями в Тоскану и к своей клятве.

— Еще немного, миледи Анна, — тихо проговорил он. — Еще совсем немного.

Джанук отдавал приказы морякам. Свежий ветер усиливался, а вечерняя звезда показывала новый путь.

И тут между корсаром и звездой возникла огромная тень.

— Ты все-таки скажи мне, — пророкотал Хакон, — мне это весь день не дает покоя.

— Что тебе не дает покоя, скандинав?

— Ты сказал, что для того, чтобы остаться живыми в сражении на галере, нужно помнить три вещи. А потом назвал только две. Спрятаться под скамьями…

— Да.

— И дождаться второго залпа.

— Правильно.

— А что третье?

— Третье? — Джанук прижал руки к щекам. — Ты хочешь сказать, что я не назвал вам третью вещь? Но она же самая главная!

— Да! — взорвался скандинав. — Так что это такое?

Джанук подмигнул:

— Не дать себя убить.


Глава 3. МОРСКОЕ СРАЖЕНИЕ | Французский палач | Глава 4. ТЕМНИЦА