home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА 11

Первой добилась результата Евгения. Через несколько дней она позвонила Марианне и оживленно загалдела:

– Послушай, кажется есть след. Я познакомилась с одним человеком. Женщиной. Она врач. Последователь Фрейда и Фромма. И профессионально изучала психическое заболевание Гоголя. Мне кажется, если ее разговорить, она нам могла бы рассказать кое-что интересное. Ты сможешь сегодня организовать компактный ужин на четверых у себя?

Гремин пришел заранее. Евгения – вместе с гостьей, француженкой болгарского происхождения. Лет пятидесяти пяти. По имени Божана. Марианна сразу заметила, что, несмотря на чудовищную разницу в возрасте, они с Греминым с первых слов понравились друг другу.

Высокая, худая, нос с горбинкой, черная челка с легкой проседью, непрерывно курящая, порывистая Божана могла поразить мужское воображение.

– Похожа на Ахматову, – шепнул Гремин Марианне.

Марианна уже знала, кто такая Ахматова. Божана не услышала. Улыбнулась.

На аперитив устроились в библиотеке. В знак уважения к французскому гражданству Гремина и Божаны, Марианна подала настоящий киралиготе.

Божана приехала в Рим на два месяца для чтения курса лекций по истории психоанализа в Ла Сапьенца. Ее родители, богатые болгарские антиквары, полуармянских, полугреческих кровей, эмигрировали во Францию, опасаясь потрясений, еще в самом начале века. Она окончила медицинский факультет Сорбонны, потом продолжила медицинское образование в Вене. С молодости увлекалась психоанализом. Судя по ее элегантному намеку, была любовницей то ли Фрейда, то ли одного из его ближайших соратников. Пробовала практиковать, но осознав, что при ее непонятной национальности и безалаберном образе жизни из этого ничего путного не получится, Божана переключилась на околомедицинскую журналистику. Писала о половых извращениях разных исторических знаменитостей. В годы войны была корреспондентом американского «Медицинского журнала» при штабе Эйзенхауера.

Собственно, и с Евгенией она познакомилась благодаря своим американским завязкам. После Рима Божана собиралась отправиться в США по приглашению Принстонского университета. Ей вроде бы обещали грант на написание истории первых лет психоанализа. С визой что-то не ладилось. И тогда кто-то из коллег посоветовал ей обратиться к дочке профессора Капулетти, работавшей секретарем у американского посла. Виза была получена. И Божана, по-серьезному признательная, была готова расплатиться одним из двух доступных ей способов: поделившись информацией из неисчерпаемых резервов своих наблюдений. Ко второму, более простому, способу в последнее время Божана прибегала все реже.

Марианне Божана агрессивно не понравилась. Но Евгения опять, похоже, попала в точку. Болгарка, с ее прошлым и профессиональным амплуа, действительно могла знать что-то интересное. И мешать Гремину ее допрашивать Марианна не собиралась.

Покончив с аперитивом, они переместились в обеденный салон. Марианна не слишком любила присматривать за горничной и еще меньше – готовить, поэтому на вечер она выписала официанта из «Кампонески», наверное лучшего ресторана Рима, специализировавшегося на пьемонтской кухне. И блюда заказала там же. Так частенько поступал ее отец. Получилось просто, дорого и по-французски: улитки в «Шабли» и утиная грудка под апельсиновым соусом. Чтобы помочь преодолеть первые подступы к деликатной теме, заранее проинструктировала официанта обильно обносить вином. Перед очарованием бесподобного «Пуи фюме» устоять было нелегко. А под утку – «Кло де Вожо Гран Крю».

Евгения подала сигнал:

– Сознаюсь, едва мы с Божаной познакомились, я сразу подумала: нам надо обязательно встретиться вместе. Ведь мы все, не будучи русскими, так или иначе связаны с Россией и русской культурой. Даже Марианна, – взяла грех на душу Евгения, – изучала в Университете русскую литературу. Но у нас есть и общая страсть – любовь к Гоголю.

Божана чувствовала себя замечательно и частенько, скорее по привычке, бросала кокетливые взгляды на Гремина. Однако она четко помнила, зачем ее позвали и откликнулась сразу.

– О да, Гоголь – та еще штучка. Преинтереснейший тип. Знакома я с ним, правда, не была, но немножко занималась его судьбой. Давно, когда вас, девушки, еще не было на свете. Так что спрашивайте, не стесняйтесь.

Гремин тоже не заставил себя просить дважды. Над легендой он, так показалось Марианне, не слишком ломал голову.

– Спасибо, я вам расскажу в двух словах, в чем суть. История почти детективная. И даже фельетонная. В годы войны со мной в партизанском отряде воевал старый белый эмигрант. Из знати. К тому же гомосексуалист и монархист, не скрывавший ни своих сексуальных, ни политических предпочтений. Понятно, что основное население партизанского отряда – молодые и здоровые нормальные ребята – держали его за чужака, хотя по-своему уважали, потому что старик, – а ему тогда было хорошо за шестьдесят, – люто ненавидел немцев, именно немцев как таковых, отнюдь не только нацистов, и отлично, грамотно воевал. Ни на что не претендуя и ничего не ожидая. Бывшему царскому генералу, ему никому ничего не требовалось доказывать.

Гремин как-то упоминал историю про старого белогвардейца, но тогда Марианна не придала ей значения. Сейчас она прислушалась.

– А ко мне старик испытывал определенную симпатию. Все-таки я тоже русского происхождения. Единственный в отряде. К тому же интеллигент. И хотя, очевидно, не педераст, но бурно свое презрение к человеческим слабостям ближних не выражал. Короче, старика, обычно, замыкавшего цепочку, прикрывая отступление огнем, – он был классный стрелок, – накрыло миной. И оторвало обе ноги. Мы его вынесли. Наверное, его можно было спасти. Но он сам нас остановил, когда мы попытались перетянуть изуродованные культяпки: «Не надо. От потери крови самая легкая смерть. Дайте лучше папиросу и стакан коньяка». Я с ним просидел до конца. Он мне оставил свои личные вещи: часы, золотой портсигар, Евангелие на греческом XVIII века. Попросил после войны разыскать своего последнего любовника – молодого парнишку, аспиранта Сорбонны. Того отправили в Освенцим. И тогда же он мне рассказал, что в Италии остались сенсационные документы, раскрывающие загадку болезни и смерти Гоголя… Потом меня закрутила жизнь, и я не вспоминал о предсмертных словах старика. Но сейчас, будучи в Италии, было бы грешно не проверить информацию. Пока наши изыскания ни к чему не привели, нам нужна ваша помощь. Как вы считаете, кем Гоголь все-таки был – некрофилом или гомосексуалистом?

Гремин замолчал. Женщины внимали ему, как зачарованные. Марианна не верила своим ушам. Когда Гремин начинал свой рассказ, была абсолютно уверена, что он даст более-менее правдоподобную липу. А сейчас она не знала, что и думать.

Божана слушала предельно внимательно, что, впрочем, не мешало ей с нескрываемым удовольствием отдавать должное утиной грудке и вину. Почувствовав на себе взгляды трех друзей, включилась в беседу. Ее густой, низкий, прокуренный и невероятно сексуальный голос полился свободно и уверенно.

– Я не буду долго рассказывать о себе. Это никому не интересно. Я посвятила Гоголю около года своей жизни. Ему и Достоевскому напополам. Конечно, двое даже таких мужчин не могли заполнить всю мою жизнь целиком. – Она улыбнулась. – Но тем не менее целый год большую часть своего времени, энергии, страсти я отдавала именно им двоим.

Я хотела написать книгу. Сюжет ее мне подсказал Эрих Фромм. Когда-то мы с ним близко дружили, – Божана мечтательно замолкла, словно вспоминая. Потом улыбнулась. – Ну, ладно. Бог с ним. Я должна была с позиций психоанализа проанализировать, как комплексы этих двух великих людей отражались в их творчестве. С Достоевским было проще.

– Ну, это классический случай, – поддержала Евгения. – Карты.

«Вот у кого патология, у Евгении, – Марианна рассердилась. – Не может не выскакивать!»

Но Божана не обратила внимание, повинуясь своим мыслям.

– Да, с Гоголем сложнее, – она замолчала, словно вспоминая.

– А почему вы не дописали книгу? Не жаль было бросать? – спросила Марианна.

– Не поверите. По мере того как я погружалась в тему, мне становился слишком неприятен сам персонаж. В один прекрасный момент я не могла себя преодолеть. Стало противно. Знаете, это моя болезнь. Я не могу слишком долго находиться с мужчиной, если он мне не нравится. Так или иначе о личной жизни Гоголя мне кое что известно.

Она снова улыбнулась, не без самодовольства, и обратилась к Гремину, переходя на «ты»:

– Я попробую ответить на твой первый вопрос. Он не совсем удачно сформулирован. Скорее всего,

Гоголь был и некрофилом, и гомосексуалистом. Имел четко выраженные садистские пристрастия. Умненький Набоков в недавнем эссе о Гоголе, опубликованном на английском, приводит прелюбопытнейшие примеры. Так, сам Гоголь однажды сознался Пушкину, что самое забавное зрелище, какое ему пришлось когда-либо наблюдать, – как обезумевшая от боли кошка металась по раскаленной крыше горящего дома. Или другой сюжет. В Швейцарии великий русский писатель однажды несколько часов кряду занимался тем, что расплющивал тростью маленьких ящериц, выползавших погреться на солнышко. Подобных эпизодов немало. Я перелопатила массу документов, и у меня нет ни малейшего сомнения, что у Гоголя имелся целый клубок извращений. Но дело в другом. В загадке. Тут вы все трое абсолютно правы. Загадка Гоголя действительно есть.

По мере того как Божана говорила, чувствовалось, что тема зажигает ее. В полумраке фиолетовая губная помада, когда болгарка усмехалась, отливала иссиня-багровым. Она успела основательно выпить. Глаза заблестели. Щеки разрумянились. Голос приобрел театральный пафос. Сделав длинный глоток, Божана покачала головой:

– «Кло де Вожо» – наверное, лучшее вино в мире. Не стоило тратить столько денег.

– У меня еще есть неплохой «Сотерн», – похвасталась Марианна, ни на минуту не забывавшая, что ее задача хозяйки в том, чтобы постоянно подпаивать гостью. – Давайте переберемся в салотто. Там нам будет удобнее.

Божана полностью овладела обстановкой. Она не зря практиковала психоанализ.

Усевшись поудобнее в уютном кресле с бокалом холодного «Сотерна», она обвела взглядом своих собеседников. Те устроились напротив. Марианна и Гремин на диванчике. Евгения на массивном низком пуфе. С Цезарем на коленях.

– Давайте поиграем. Попробуем суммировать, что вызывает недоумение в жизни Гоголя. Что в ней было странного?

– В каком смысле? – спросила Марианна.

– В самом простом. Ну, вот вы – красивая молодая девушка. Что вам бросается в глаза в первую очередь? Наверное, что Гоголь не был женат. Избави бог, в этом ничего криминального нет. Но в общем-то и сейчас, и тогда это достаточно нехарактерный стиль поведения для мужчины, которому хорошо за тридцать. Согласитесь?

– Ну да, конечно.

– Что еще? Что вы находите странным? Божана пошарила глазами по столу.

– Лист бумаги найдется? Давайте попробуем положить на бумагу.

Марианна принесла блокнот и карандаш. Божана устроилась поудобнее, усевшись с ногами в кресле, при этом и бутылка «Сотерна» оставалась поблизости.

– Итак, первое, что мы записали: неженатый. Второе что?

– Ну, если продолжать эту линию, – предположила Евгения, – то отсутствие каких-либо романов с женщинами. Если не считать полуроман со Смирновой. В постели они наверняка не были.

– Записали: отсутствие романов с женщинами. Что дальше?

– Явно ненормальное отношение к некоторым своим приятелям, – подал голос Гремин. Марианна обратила внимание, что, задав направление, тот сознательно уходил в тень, стараясь не доминировать в разговоре. – А если уж называть вещи своими именами, то откровенное влечение к мужчинам, свидетельством чему, в частности, переписка Гоголя с Герасимом Высоцким, Данилевским, Погодиным и так далее.

– Правильно. Записали: влечение к мужчинам. Доказательство – переписка Гоголя. Что еще?

Снова встряла Евгения со своими манерами студентки-отличницы и американо-еврейским акцентом:

– На мой взгляд, стоит отдельно упомянуть эпизод с Виельгорским. – Евгения бросила выразительный взгляд на Марианну.

Та сообразила. Ей все-таки надлежало поддерживать версию о своей специализации по русской литературе.

– Тогда следует упомянуть и эпизод с поэтом Языковым. Как-никак они вместе жили на вия Феличе больше полугода.

Божана великодушно согласилась.

– Можно записать, хотя этот эпизод сам по себе ничего не доказывает. Из соображений экономии многие русские, да и не только русские, путешественники по Европе в те времена вместе снимали квартиры. А что касается Виельгорского – это особая статья. Тут целый клубок доказательств. И тот знаменитый текст Гоголя, который исследователи десятилетиями дружно пытались представить как отрывок из несуществующего романтического произведения… «Ночи на вилле». – Марианна была вынуждена признать: «Старая кокотка, пожалуй, разбирается в Гоголе. Не то что Евгения». – И разрыв Гоголя с Волконской, а с влиятельными покровителями и особенно покровительницами Гоголь старался не порывать… Ведь, если честно, версия про двух ксендзов, попытавшихся на смертном одре обратить Виельгорского в католичество, откровенно слабовата.

Евгения пожелала уточнить.

– Извини, для ясности. – Она тоже перешла на «ты». – На твой взгляд, у Гоголя с Языковым скорее всего, ничего не было, а с Виельгорским было?

– Да. Пожалуй, так. Хотя как понимать: было не было. Если ты имеешь в виду гомосексуальные связи, – Евгения кивнула, наверняка уже сожалея, что забралась так глубоко, – тогда да. Хотя стопроцентно я не убеждена, что Гоголь и Виельгорский были близки. Весьма вероятно, но не убеждена. Однако я не исключаю, что Гоголь успел попользоваться юным Виельгорским после того, как тот помер. Но опять-таки, с точки зрения психологического портрета Гоголя это не имеет никакого значения. Абсолютно никакого. Принципиально важно другое. Что Гоголь на протяжении нескольких месяцев дожидается смерти Виельгорского. Поджидает ее, подкарауливает. Иначе как объяснить бесконечные дневные и ночные бдения у постели умирающего?

От слов Божаны всем стало не по себе. Казалось, скоро в воздухе запахнет серой и из-за тяжелых портьер выберется знакомая тень с длинным носом и окровавленными губами.

Божана между тем как ни в чем не бывало плела свое кружево.

– Но и это не самое показательное. Если в случае с Виельгорским Гоголь только ждал смерти друга, то Языкова он в прямом смысле этих слов готовил себе на стол. Как откармливают поросенка, чтобы зарезать по весне. Гоголь всеми мыслимыми и немыслимыми обещаниями соблазняет Языкова. Обещаниями комфорта, дружбы, компании, выздоровления. Только чтобы уломать того поселиться вместе в одной квартирке в Риме. Допускаю, что Гоголь надеялся на половую близость с умиравшим Языковым. Что тот, будучи тяжелобольным, несмотря на свою всем известную гетеросексуальность, не станет противиться… А может быть, Гоголь преследовал совсем другую цель. Он сознательно заманивал тяжелобольного к себе домой, чтобы терпеливо дождаться его смерти и заполучить в полное свое распоряжение его тело. Не какой-нибудь там трупик из морга, а тело близкого, родного человека, поэта и великого бабника. А Гоголь ох как любил приобщиться к знатным, богатым, известным и удачливым! Не спорю, сцена, безусловно, дикая, но вполне соответствующая образу Гоголя и стилю его поведения… И, кстати, его творчеству. Подобную сцену без какого бы то ни было насилия над здравым смыслом можно представить в канве повествования ну хотя бы «Страшной мести». Естественно, будь тогда цензура помягче… Избави боже, я не утверждаю, что именно так и было. Я этого не знаю. Но исключать нельзя ничего.

Воцарилось неловкое молчание. И Гремин, и Марианна, и Евгения дружно потупили взгляды. Марианна на правах хозяйки посчитала нужным чуть слышно произнести: «Какой-то монстр получается!»

Божана сделала вид, что не услышала, но сообразила, что увлеклась, переборщила. И быстро вернула разговор в прежнее русло.

– Так или иначе записали и Языкова. Что дальше?

Друзья переглянулись.

– Давайте прикинем, что еще было странного, подозрительного, таинственного в жизни Гоголя. Если проследить рисунок его жизни в 1830-е и в начале 1840-х годов. Что обращает на себя внимание?

Гремин покрутил бокал.

– Наверное, неожиданные отъезды Гоголя. Когда он без объяснения причин, без подготовки, никого не предупреждая, вдруг менял все свои планы, срывался с места и куда-нибудь уезжал.

– Абсолютно правильно. В жизни Гоголя присутствовали две страннейшие особенности: его неожиданные отъезды и необъяснимые кризисы его болезни. Вроде бы без каких бы то ни было заметных причин.

– Точно, – встрепенулась Евгения, – я помню, непонятные приступы болезни и меня удивляли. А кстати, чем он все-таки болел, Божана?

– А с ним, строго говоря, ничего не было.

– Как так?

– Да вот так. Во времена Гоголя его болезнь называли нервным расстройством. Потом, спустя несколько десятилетий, известный российский психиатр, если мне не изменяет память, Бажанов, Баженов, на основании свидетельств очевидцев поставил диагноз периодического психоза. По существу же ничегошеньки серьезного у Гоголя не было. Да, он страдал от расстройства кишечника, от геморроя, от запоров. Даже в предсмертные дни его донимали именно запоры. Однако это не те болезни, которые тебя подводят на край жизни и смерти. А Гоголь со своими кризисами и вправду несколько раз бывал на грани дать дуба… Еще интересней посмотреть, как накладываются друг на друга эти два рисунка – неожиданные отъезды Гоголя и обострения душевной болезни.

Божана попросила еще лист бумаги.

– Итак, на одном листе бумаги мы с вами перечислили особенности Гоголя, свидетельствующие о его ненормальной сексуальной ориентации. Сейчас на другом я помечу основные этапы в его перемещениях и основные приступы его заболевания. Буду восстанавливать по памяти, поэтому не обессудьте, если где ошибусь… Итак, перемещения. С осени 1837 года, года смерти Пушкина, по лето 1838 года – Гоголь в Риме. Затем он находится в Риме с осени 1838 года по лето 1839 года. Кстати, это была обычная практика, люди старались уезжать из Рима на месяцы перед августовской жарой. Причем уезжает Гоголь из Рима опять-таки неожиданно, через несколько дней после смерти Виельгорского. Затем более чем годичный перерыв в приездах Гоголя в Рим. И именно в это время, осенью 1840 года, с Гоголем приключается тяжелейший меланхолический приступ. Наверное, самый тяжелый на его многострадальном веку. Гоголь оказывается при смерти, а после перенесенного приступа отправляется в Рим. С осени 1840 года по лето 1841 года он опять в Риме. Затем годичный перерыв. Когда в начале 1842 года с ним случается повторение тяжелейшего приступа. С осени 1842 года по лето 1843 года Гоголь в Риме. На этот раз вместе с умирающим Языковым. Потом перерыв в несколько лет. И в приступах, и в приездах в Рим. С осени 1845 года по лето 1846 года Гоголь последний раз проводит несколько месяцев в Риме. С тех пор, вплоть до предсмертных недель, кризисы больше не повторяются. Фактически с редкими просветлениями Гоголь все время в состоянии глубочайшей депрессии. С осени 1846 года по лето 1847 года он в Неаполе. Однако эксперимент не срабатывает. Неаполь в отличие от Рима не выводит Гоголя из депрессии. Весной 1848 года Гоголь предпринимает последнюю попытку справиться с депрессией – едет в Палестину, Святую землю. Но и это не помогает. Он возвращается в Россию, где и остается вплоть до самой смерти.

Божана замолкла. Марианна с трудом освободилась от завороженного транса. Гремин и Евгения, похоже, испытали что-то сходное. Было что-то бесовское в том, как это женщина, не первой молодости, не особенно красивая, на глазах ткала материю загадки Гоголя.

– Нарисованная схемка нам с вами пригодится. Ну а теперь давайте вернемся к началу нашего разговора. В чем же все-таки главная тайна Гоголя? Самая главная, самая непостижимая?

Божана обвела глазами присутствующих. Марианна сосредоточилась, напряглась, – но напрасно. Да она и не особенно на себя рассчитывала. Евгения, понятное дело, попробовала:

– Изменение отношения к Риму? Ведь Гоголь начинал с откровенного преклонения перед Римом, писал, что без Рима он не в силах дышать. А через несколько лет восторженное восхищение сменяется охлаждением и раздражением.

– Хорошо. И что же?

Приободренная Евгения распушила перья:

– Значит, с Гоголем что-то случилось в Риме, что заставило его переменить отношение к городу.

«Ну вот», – скривилась Марианна. Американка ничтоже сумняшеся позаимствовала аргумент у Гремина. Умная Божана вида не подала, хотя от нее, скорее всего, не ускользнула перемена в выражении лица хозяйки.

– Очень правильно. Давайте возьмем на заметку. Загадка здесь, безусловно, есть, но это скорее последствие. А тебе ничего не приходит на ум? – обратилась она к Гремину.

– Вообще-то, строго говоря, самая большая загадка в жизни Гоголя: почему он перестал писать? Вроде бы в самом рассвете творческих сил, на волне успеха – и вдруг, бац, потерять талант и перестать писать! Таких случаев навскидку я не припомню. Чуть ли не физическая неспособность писать.

– Умница! Дай я тебя поцелую!

Божана потянулась с явным намерением поцеловать Гремина в губы, но, поскольку в одной руке она держала сигарету, а в другой бокал, балансировать ей было нелегко. И Марианна не без удовольствия отметила, как ловко Гремин уклонился от поцелуя в губы, чмокнув Божану в щеку. Потом, чтобы закрепить шутливо-почтительный тон, приложился к ее руке. Той, что поближе. С бокалом.

– Тут и вправду самая главная загадка Гоголя. Над ней мучились его друзья, современники, историки литературы. Объяснений множество. Но кроме банальных рассуждений по поводу глубокого душевного кризиса Гоголя, его неспособности создать положительного героя, нарисовать положительный образ российской действительности – кроме этого, мы не имеем, по сути, ничего.

Божана вынула из элегантного серебряного портсигара новую сигарету. Гремин галантно поднес спичку. В крошечном пламени цвет губ приобрел совсем багровый оттенок.

– Давайте теперь разложим по времени. Когда Гоголь перестал писать или, точнее, когда обнаружил свою неспособность писать?

– С 1842 года, после публикации первого тома «Мертвых душ». Во всяком случае, так принято считать, – откликнулась Евгения.

– В принципе правильно. Хотя тогда Гоголь еще был полон творческих планов. Он осознал свою неспособность писать примерно тогда же, когда прекратились приступы его непонятной болезни. То есть где-то с 1845 года. Причем, ты совершенно права, – великодушно ввернула Божана, – осознание своей творческой импотенции совпадает с переменой отношения Гоголя к Риму. Тогда как прежде, как правило, после душевного кризиса наступал творческий подъем. Во время пребывания Гоголя в Италии… Итак, вопрос: что из всего перечисленного следует?

Божана обвела присутствующих взглядом. Никто не проронил ни слова. Когда работает маэстро, публика безмолвствует. А Божана была воистину блистательна.

Поняв, что отвечать на поставленный вопрос придется ей самой, она театрально вздохнула:

– С точки зрения логики, здравого смысла, все в совокупности может означать только одно: в жизни Гоголя в первой половине 1840-х годов, скорее всего, между 1842 и 1845 годами, случилось какое-то драматическое событие, которое оказало на него сильнейшее впечатление, надломило всю его жизнь. Произошла кардинальная переоценка политических взглядов Гоголя. Он обратился к Богу. И утратил способность писать. Вообще. Напрочь.

Марианна пригляделась к Гремину. Тот слушал Божану внимательно, сосредоточенно. Не поднимая глаз от бокала, тихим голосом, как бы беспристрастно, спросил:

– И что же это за событие?

– Ну кто же тебе скажет? Я с Гоголем, не спорю, близко знакома, но не до такой степени. Наверняка это событие связано с нарушениями половой жизни. Я абсолютно убеждена. И произошло это событие в Италии…

Словно размышляя вслух, Гремин заговорил:

– Я с тобой согласен. Может быть, мы никогда не узнаем, что надломило жизнь Гоголя, но преждевременная смерть его связана с этим надломом.

– Вполне возможно, дорогой мой.

– Но я о другом хочу сказать. В эти же годы, как ты только что подчеркнула, нарастает болезненная религиозность Гоголя.

– Да, это общеизвестный факт, – попробовала вклиниться Евгения.

Ни Гремин, ни Божана не обратили на нее внимания.

– Мне кажется, он своей смертью искупал грех. Смерть Гоголя походит на самоубийство. На добровольно принятое наказание. Ты ведь наверняка читала приводимые Вересаевым воспоминания о последних днях Гоголя? В том числе о встрече с отцом Матфеем?

– Книгу Вересаева я читала, дорогуша. Твоя версия подтверждает наше центральное доказательство. Но отсутствует слишком много соединительных звеньев. Поэтому пока препротивнейшую смерть Гоголя лучше оставить в покое.

Гремин не настаивал.

– Согласен. Но если в жизни Гоголя в начале 1940-х годов случилось что-то страшное, должен остаться какой-то след, документ.

В наступившей тишине Марианна спросила:

– А почему ты думаешь, что документы остались?

Божана снисходительно улыбнулась:

– Документы обычно остаются всегда. В той или иной форме, в том или ином виде, так или иначе. Хотя бы что-то. Клочок, намек, след. Трудно уничтожить все. И тем более заново реконструировать историю. Хотя для чистоты системы доказательств я готова допустить: документов могло и не быть. И все-таки предположим, что они есть. Если они остались, они находятся в Италии.

– Почему? – воскликнула Евгения, ей не сиделось. – Может быть, и в России. В России за годы советской власти серьезные исследования Гоголя прекратились. А может быть, и в Соединенных Штатах. Вы не представляете, сколько архивных материалов по российской истории оказались в 1920-е годы в Америке. Невероятное количество.

– Не исключаю, что-то могло остаться и в России, – не спорила Божана. – Но больше шансов в Италии. Повторюсь почему: потому что российские источники, при всех оговорках, все-таки проработаны значительно лучше. Этого нельзя не признать, – она вопросительно взглянула на Гремина.

Гремин молча кивнул головой.

– Далее. Почти наверняка драма произошла в Италии. Простите, – Божана ернически перешла на «вы», как бы обращаясь к Марианне, – при всем моем уважении к Италии, историография здесь поставлена отвратительно. У вас могут запросто затеряться не только неизвестные документы о Гоголе, но и неизвестные свидетельские показания об убийстве Цезаря.

Они начинали ходить по второму кругу, когда Гремин постарался подвести черту. Все тем же тихим, нейтральным голосом обращаясь к Божане:

– Нам-то что предпринять в этой ситуации? Что посоветуешь?

Божана выдерживала паузу.

– Надо составить перечень всех итальянских контактов Гоголя. Сузить перечень, наверное, не получится. Искать здесь разрывы бесполезно. Как бывало с российскими знакомыми Гоголя. С той же Зинаидой Волконской, с Погодиными… Или – самый известный эпизод – с семьей Виельгорских. Это были не столь глубокие, не столь близкие отношения. А кроме того, разрыв с ними состоялся сам собой, естественным путем. Причем разом со всем римским кругом общения Гоголя, когда он перестал приезжать в Рим… Здесь какая-то подсказка возможна, если мы направим наши поиски на людей более или менее сексуально активного возраста. И на людей, ведших богемный образ жизни, – на знать, на художников… Да, конечно, в тихом омуте черти водятся. Но вряд ли сообщники в сексуальных приключениях Гоголя обнаружатся в кругу добропорядочных мещан, с их толстыми итальянскими матронами и макаронами.

Нет, Божану в Италии раздражало определенно все. Но здесь уже ничего не попишешь!

– У нас Марианна провела предварительную работу, – произнес Гремин, освободившись от своего полутранса. – Кое-какая информация у нас есть.

Марианна в частных архивах собирала по крупицам что осталось.

– Да, у нас есть список основных римских контактов Гоголя. – Марианна грациозно перегнулась, чтобы дотянуться до записной книжки. Платье туго обтянуло упругую грудь. Гремин, наверное, заметил. Все-таки она на тридцать лет младше болгарки. – Вот. Нашла.

Божана взяла третий лист бумаги.

– Ну что же. Запишем.

Список получился короткий. Фамилии встали в таком порядке: архитектор Мадзальтини, адвокат Аннони, князь Массимо, пожилая графиня Синагра, маркиз Альбернони, нотариус Феррари.

Божана покусала карандаш.

– Ладно. Теперь надо посмотреть, кто из них был ближе к Гоголю и вращался в художественных и артистических кругах. Остались ли потомки? Самый реальный шанс найти что-либо – в семьях. Семейные предания в Италии чтут. Вполне вероятно, что в семейном архиве в каком-нибудь старинном провинциальном городке мог затеряться документ, особенно если на русском. По-моему, это реальная дорога.

Божана спустила ноги на пол. Потянулась. Под блузкой обозначились контуры не маленьких, хотя очевидно не очень свежих грудей.

– Время – за полночь, выкурю сигарету, последний «Сотерн» и пойду. Все-таки нужно поспать.

А вам – удачи в ваших поисках. Не воспринимайте все слишком серьезно. Гоголь хорошую шутку любил. Особенно по молодости. А потребуется помощь – я всегда в вашем распоряжении.

Божана томно провела взглядом по лицу Гремина.

В этот момент что-то ласковое прикоснулось к ноге Марианны, чуть пониже голени, сзади. С полупьяну ей почудилось – неужели Гремин? Но это был всего лишь Цезарь. Весь разговор он никому не мешал, приходил, уходил, забирался на колени к гостям. А сейчас решил вмешаться достаточно бесцеремонно, как хозяин. Требовательно замяукал. Дескать, пора спать.

Проницательная Божана, обнаружив кота, рассмеялась. Стала собираться. Положила в ридикюль портсигар, спички.

Но Гремин, по всей видимости, еще не все для себе прояснил.

– Божана, извини. А последний вопрос можно?

– Тебе можно все…

Божана уже не стеснялась. Гремин не стал принимать вызов.

– Скажи, почему ты все-таки оставила книжку? Ведь ты же почти разгадала загадку. Тебе оставался один шаг, чтобы выяснить, почему он перестал писать.

Божана рассмеялась. Но как-то искусственно. Надломленно.

– Правду сказать или соврать?

– Правду.

– Мне приснился сон…

– Сон?

– Сон. Самый настоящий кошмар. Очень убедительный. Знаешь, XIX век, римский карнавал и на карнавале я. Причем чувствую себя совершенно естественно. Красиво одета, в толпе, веселюсь вместе со всеми. И вдруг со мной начинает происходить что-то странное: толпа идет вперед, а я, вместо того, чтобы идти вместе с толпой, остаюсь на месте, будто меня держат. Я лихорадочно соображаю, и до меня доходит, что меня и вправду кто-то держит за плечи. Я хочу повернуть голову, чтобы увидеть, кто это, а он словно читает мои мысли и шепчет мне: «Не поворачивайся, послушай лучше! Если не оставишь своего Гоголя, то умрешь», – и хохочет. Громко и долго. И под его хохот я просыпаюсь. В ледяном поту.

Божана широко и грустно улыбнулась. Она всех расцеловала. И распрощалась…

С уходом Божаны Евгения засуетилась, что было на нее не похоже. Обычно она не страдала от избытка скромности и такта. И прекрасно владела собой.

– Наша гостья чего-то под занавес скисла, – отыгралась Марианна.

– Не скисла, а скорее схулиганила, – механически поправил Гремин.

Он снова погружался в прострацию. Евгения не обращала внимание, но Марианна хорошо сознавала состояние своего друга.

– Баста, не будем завершать на мрачной ноте! – наигранно бодро предложила она. – Давайте, что ли, еще выпьем под занавес!

«Сотерн» уже кончился. Французских вин тоже не оказалось. Горничная и официант давно ушли. Марианна притащила бутылку «Пассито ди Пантеллерия». Сама открыла. Разлила по свежим бокалам, спросила у Гремина:

– Что с тобой? Ты бледен.

– Извини, какая-то ерунда. Мне кажется, что я совсем как Божана. Еще шаг, и я пойму, почему Гоголь перестал писать. – Гремин запнулся. – Но у меня не получается этот шаг. Протягиваю руку и ничего не чувствую. Пустота.

Он выпил вина. Евгения и Марианна переглянулись. Марианна прочитала в глазах бывшей подруги вопрос. Цепко оглядела ее всю, с головы до пят. Высокая, хотя и не как Божана, скорее худенькая. Прямые темно-каштановые волосы зачесаны назад. Высокий лоб, еврейский нос с горбинкой, слегка вспученные глаза, крупный рот, но не уродливый, губы чувственные. Скромная грудь под блузкой (она всегда так одевается, под мужчину – в темную юбку и пиджак в тонкую полоску и белую блузку с дамским галстуком). Узкие кисти, длинные пальцы, стриженые ногти. Ноги – и не длинные, и не короткие. Довольно стройные, но слишком тонкие, без приятной полноты. Серые чулки. Темные туфли на низком каблучке.

Что еще? Да ничего. Наплевать. В таких не влюбляются. Марианна тихо, еле слышно процедила: «Делай как знаешь…» Ей очень хотелось плакать. Она понимала, что сейчас произойдет. Но не была в силах что-либо изменить. И вовсе не из-за каких-то обязательств. Евгения была ей никем. Но Марианна не могла себе позволить полюбить Гремина еще сильнее. Не могла.

Евгения подсела к Гремину, поцеловала его. Нескладно – не без удовольствия отметила Марианна. Вообще-то Евгения умела целоваться. По-современному, по-американски. Гремин, пребывая в полузабытье, ответил. Потом очнулся. Глаза обрели осмысленность. Уставился на Евгению. Тут же выпрямился, отстранил ее. Бокал опрокинулся, и вино разлилось. В полумраке темная клякса, расползавшаяся по мраморной черной глади стола, казалась зловещей. Как кровь, мелькнуло в голове Марианны.

Гремин ошеломленно уставился на Марианну. Та улыбнулась в ответ. Ей очень хотелось улыбнуться саркастически, но улыбка сложилась плоской, натужной. Марианна очень устала и перенервничала. Больше всего на свете в ту минуту ей хотелось Гремина.

Евгения снова подсела к нему. Марианна – с другой стороны. Они принялись ласкать его. Гремин с ошалелым видом сидел неподвижно. Не отвечая, но и не сопротивляясь. Потом усилием воли он бережно отстранил их. И тяжело встал.

– Ну ладно. Хорошего помаленьку. Я пойду.

– Останься, прошу тебя, – умоляюще попросила Евгения.

А Марианной овладела злость.

– Ты никуда не пойдешь!

– Мне пора, поздно, – уже мягче добавил Гремин. – Завтра созвонимся, дорогая.

Он попробовал направиться к двери. Кот поднял свои огромные желтые глазищи на хозяйку, вопрошая: «Ну и что? Отпустишь его?»

Марианна хотела задержать Гремина и не рассчитала движения: тот шагнул вперед, она рванула назад, послышался треск разрываемой материи. Рукав тонкой французской сорочки поддался сразу. Марианна медленно сползала вниз, процарапывая своими кошачьими полированными ногтями предплечье Гремина. На нежном батисте расплылось пятно крови, быстро набухая.

Гремин повернулся. Собираясь твердо, раз и навсегда оторвать ее от себя. Марианне стало страшно. За себя. Она должна победить в этой схватке. И тогда она спокойно сказала то, о чем совершенно забыла:

– Ты никуда не уйдешь. Ты мне обещал тогда в Ареццо. Ты мне дал слово, что ты примешь любые правила, любые условия, которые я тебе предложу.

Сегодня я тебе предлагаю эти условия, и ты их примешь. Я тебя люблю. И буду любить всегда…

Гремин как-то весь поник. Четыре женские руки стягивали с него рубашку, капала кровь. Черный кот, не любивший и ревновавший Гремина, как и прочих мужчин, навещавших хозяйку, кажется торжествовал непонятную победу. В комнате было жарко и душно. Открыть окно в голову никому не пришло.

Хотя если бы Марианна распахнула окно, как она частенько делала летними вечерами, чтобы насладиться видом на площадь перед синагогой, она наверняка заметила бы высокую фигуру в черном, стоявшую с краю, на карнизе. Несмотря на четвертый этаж и кромешную тьму, незнакомец чувствовал себя на карнизе вполне удобно. Скорее всего, он давно расположился на своем месте и имел возможность наблюдать не только предыдущую сцену, но и весь предшествующий разговор.


ГЛАВА 9 | Проклятие Гоголя | ГЛАВА 12