home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА 14

Девушки спали в разных углах постели, когда их разбудил Гремин:

– Вставайте, красавицы, пора! Давайте же, проснитесь! Раз, два, три – проснулись!

Пробуждения давались Евгении тяжело. Но поскольку ночью почти не пили, похмелья не было, голова не раскалывалась, не маячила серая мохнатая пелена перед глазами, и голова просветлела быстро. Минута – и Евгения вразумительно посмотрела на Гремина.

– Нам нужно, пока все спят, аккуратно подъехать к вилле Кастель дель Ручелло и еще раз поговорить с хозяином, – сказал он.

– А ты условился с камердинером?

– Нет, а зачем? Камердинеру я вчера подарил бутылку прекрасного французского арманьяка. А для надежности аккуратно поднакачал туда снотворного – через пробку, шприцем с тонкой иглой. Бутылка, думаю, до утра не дожила. Собак на территории, похоже, не держат, электросигнализация не установлена… Так что давайте быстренько! Кофе выпьем в машине. Термос я приготовил.

Девушки не заставили себя долго ждать. Евгении потребовалось минут семь, чтобы привести себя в порядок, Марианне – чуть больше. Каждая одевалась в своей комнате, так что обмениваться утренними банальностями им не пришлось. Но и волком друг на друга они тоже уже не смотрели.

Они выехали в пять утра. Рассвет только-только занимался. Все покрывала легкая, прозрачная дымка. Не шевелились ни листик, ни травинка. Царила безбрежная, бесконечная тишина. И гармония. Казалось, так будет всегда.

По проселочной дороге, петлявшей между виноградников, просыпавшихся ото сна, они за десять минут, не спеша, добрались до задних ворот виллы. Оттуда оставались какие-то двести метров внутренней дороги до хозяйственного крыла усадьбы. Гремин остановил машину. Они вылезли с намерением перелезть через забор, но ворота были распахнуты. Ночью прошел короткий ливень. Земля еще не успела затвердеть, и на грунте отчетливо виднелись следы толстого протектора. Причем дорога была им исчерчена довольно густо. Скорее всего, машина проехала и туда и обратно. А еще петляла одна полоска, много тоньше. Местами пропадала. То ли велосипед, то ли мотоцикл. Евгения присела, чтобы получше рассмотреть.

– Судя по ширине протектора, скорее всего джип, – поставил диагноз Гремин. – И велосипед. Кажется, американский.

Евгении намек не понравился.

– Вперед! – скомандовал Гремин.

И они бодрым шагом по обочине, чтобы не сбивать следы, направились к вилле. Миновали вчерашний ботанический сад.

Перед крыльцом следы перемешались в сплошное месиво. Видно, на этом пятачке джип разворачивался. Велосипед тоже вскоре обнаружился – валялся под окнами.

Дверь на кухню была распахнута. На полу, у самого входа, распластался камердинер. В правой руке он сжимал вальтер. Гремин наклонился, понюхал ствол, покачал головой.

– Он не успел выстрелить, – и попросил своих спутниц: – Постойте на месте, не топчите!

Камердинер лежал на животе, голова была по-чудному закинута. Набок и вверх.

– Вызвать «скорую»? – с сомнением спросила Марианна.

– Пока не стоит, – Гремин не суетился. Он спокойно коснулся тремя пальцами шеи лежащего. – Смерть наступила примерно час-полтора назад. Перелом позвоночника. Очень непростой прием. Требуются ловкость и физическая сила.

Он оглядел пол вокруг тела. На керамической плитке, старой, изношенной, грязно кирпичного цвета, при еле-еле брезжившем свете что-либо разглядеть было трудно.

– Не знаю. Но я бы побился об заклад, – сказал он, – что нападавший был один. – И, помолчав, добавил: – Пошли.

Стараясь не шуметь, они перебрались на господскую половину. Гостевая комната, коридор. Спальня хозяина, скорее всего, этажом ниже. Спустились по темной боковой лесенке. Дверь в спальню была закрыта. Обернув ручку платком, Гремин потянул. Дверь еле слышно заскрипела.

Здесь уже Первой империей не пахло – позднее Барокко, в самом пышном, густом цвету. Темно-малиновый балдахин, прикрепленный к потолку, тяжелый бархат, квадратная кровать.

Глаза Евгении поспешили скользнуть вбок. Одеяла в кружевных пододеяльниках грудились у подножия кровати. Кровать была громадная, а Серджо Франкини, без ночной сорочки, в центре ее казался крохотным и щупленьким цыпленком, приготовленным под карпаччо на серебряном блюде. Теперь его оставалось хорошенько отлупить молоточком, поперчить, посолить, полимонить.

Евгения взглянула на Гремина. Тот сосредоточенно всматривался в сторону веранды, той самой, с балюстрадой, которой они восхищались накануне. Дверь на веранду была распахнута, легкий ветерок покачивал шторы, на полу жирно отпечатались кровавые следы. Гремин прищурился, выглянул наружу. Следы вели дальше. Он постоял минуту в задумчивости, потом произнес:

– Их двое. Один раненый, другой – поддерживает. Или один у другого под пистолетом.

На сладковатый дурман свежей крови наслаивался кисло-гнилой запах рвоты. У камина, в углу, пол был обильно перепачкан блевотиной. Евгения тоже почувствовала позыв.

В комнате хватало света. Уже рассвело. Посередине необъятной кровати возлежал труп Серджо Франкини. Почти в позе Христа: ноги вместе, руки в стороны. Возлежал в кровавом болоте. То, что когда-то было великолепной периной, застеленной белоснежными простынями, сейчас представляло собой густое красное месиво. Ни одного белого островка.

Первой не выдержала Марианна:

– У него помимо Паркинсона была гемофилия. Еще с молодости. Достаточно крохотной ранки – и кровь потом не удавалось остановить днями.

Вокруг постели тоже лужи крови. Пол был старый, неровный, – паркет, видимо, не перекладывали с конца XVIII века – и кровавый ручеек успел добежать до двери на веранду.

– Что все это значит? – спросила Евгения у Гремина. Непроизвольно вопрос прозвучал грубо, враждебно.

– Очень просто, – Гремин не обиделся. – На войне, если не хочешь работать ножом, самым эффективным методом пытки считается этот. Клиента укладывают на пол. Простреливают левую кисть, потом правую. Левое предплечье, потом правое. Левое плечо – правое. Левая стопа – правая. До бедра доходят только отпетые садисты, из удовольствия. Чаще всего человек заговает на третьем, четвертом выстреле…

– Важно только, чтобы калибр был покрупнее. А здесь, похоже, стреляли из пушки. Да, профессионально сделано.

Евгении почудилось, что она уловила нотки восхищения в этом слове – «профессионально», и она едва удержалась, чтобы не улыбнуться.

Гремин кисло скривился.

– Попробуем догнать их. Они не успели далеко уйти.

Следы возле дома вели все к той же двери на кухню, где стоял джип. Потоптались у искусственного пруда. Судя по примятой траве на берегу, здесь неизвестные обмыли обувь. Дальше кровавые пятна исчезали.

– В машину! Бегом! Нужно догнать их прежде, чем они свернут на нормальную дорогу, – бросил Гремин. – Там никаких следов не найти.

Ехали недолго. Минут десять. За джипом. Елочка протектора четко отпечаталась рубцами на грунтовом покрытии. В итоге оказались у подножия колокольни Сан Бьяджо, где стоял широкий песочно-желтый джип. Дверь была не заперта.

Гремин жестко скомандовал:

– Ждите меня здесь. Не сметь за мной, – потом смягчился. – Я прошу вас – не нужно.

Гремин вытащил из-за пояса «беретту», стандартную, как в итальянской армии. «Профессионалы всего мира носят оружие за поясом», – только и успела подумать Евгения. Свой кольт она держала в сумочке.

Гремин поднимался быстрыми длинными шагами по узкой, крутой каменной лестнице, которую они преодолевали накануне. Евгения хотела выждать хотя бы секунд тридцать, но Марианна с шумом полезла сразу же, и Евгении ничего не осталось, как следовать за ней. Она сняла пистолет с предохранителя…

Гремин, оставив попытки подняться неслышно, скакал по ступенькам. Евгения старалась не отставать, грудь разрывало. Наконец квадрат утреннего света. Гремин впереди резиновым мячиком выпрыгнул наружу. И сразу откатился в сторону, на случай если будут стрелять. Но никто не стрелял… Тишина. И молчание. Долгое и странное. Наконец удивленный голос Гремина:

– Отец Гермоген, что вы здесь делаете?

Отвечали по-французски. Голос сильно не молодой, властный.

– А, мой юный друг? Сейчас прибью этого подонка и спокойно вам все объясню за стаканчиком «граппы».

Девушки аккуратно высунулись. У одного края колокольни застыл Гремин с «береттой» в опущенной руке. Пространство посередине занимала звонница. С другой ее стороны на каменном парапете стоял незнакомец, – Евгения была уверена, что она где-то встречала этого человека. Высокий, худой мужчина лет семидесяти пяти, с копной всклокоченных седовато-серых волос, с орлиным носом, властными губами, лицо изрыто глубокими морщинами и совершенно чистый лоб. Одет, как католический священник вне службы: темный костюм, форменная рубашка, легкая золотая цепь. Крест спрятан во внутреннем кармане пиджака. В левой руке он сжимал массивный пистолет – «парабеллум», как потом выяснилось, – и направлял его вниз.

Услышав шум у люка, старик обернулся вполголовы. Девушки, сообразив, что им нечего бояться, выпрямились. И здесь на их глазах случилось непредсказуемое. Они едва успели заметить, что за парапетом кто-то висел. Виднелись только руки, судорожно вцепившиеся в мраморную балку, и кусочек лысой головы. Когда отец Гермоген на секунду отвлекся на шорох, одна белая от напряжения рука внезапно схватила священника за щиколотку и потянула к себе.

Чтобы сохранить равновесие, отец Гермоген резко накренился, зашатался и потерял равновесие. Евгении показалось, что его снова дернул тот второй, висевший. И отец Гермоген рухнул с парапета на каменный пол. Длинное, тяжелое тело шлепнулось с глухим стуком, последовал щелчок.

Отцу Гермогену не повезло. Его голова лопнула. Мозг вперемешку с кровью медленной серой массой вытекал наружу. В распахнутых, уставившихся в небо глазах застекленело изумление: «Как такое могло произойти?» Несколько судорожных движений, и тело застыло. «Парабеллум» отец Гермоген так и не отпустил.

Девушки пребывали в оцепенении. Вывел их из этого состояния голос Гремина. С трудом узнаваемый в своей будничности.

– Ну а вы-то, отец Федор, еще долго будете висеть? Поднимайтесь! Дать вам руку?

Через два часа все было кончено. Местные карабинеры перетащили труп отца Гермогена в участок. Были сняты первые показания. Установили, что Серджо Франкини расстреляли из «парабеллума», который вплоть до смерти сжимал отец Гермоген. Других отпечатков пальцев на оружии не обнаружили. Вскоре должен был подъехать следователь из Рима.

В ожидании устроились в незатейливой таверне. Не в ближайшей, а чуть поодаль, чтобы не было видно колокольни. «Церковь Богу, колокольню – дьяволу!» – Евгения вспомнила где-то прочитанную или услышанную фразу.

Они уселись за грубым деревянным столом в углу. Есть никому не хотелось. Заказали столового вина. Влили в отца Федора стакан «граппы», той, что перед смертью упомянул отец Гермоген.

У отца Федора долго не сходило с лица выражение испуга, у него были выбиты передние зубы, содраны в кровь руки и вывернуты ногти, мокрая сутана была в грязи. Евгении подумалось, что в таком облачении он вполне мог сойти за францисканца. Придя в себя, умывшись, позволив себя перебинтовать и выпив «граппули», истерзанный оборванец на глазах преобразился.

Евгения увидела перед собой русского попа, говорившего на скверном французском. У него была невнятная бородка, густые брови, проницательный взгляд добрых с хитрецой карих глаз, большие руки и брюшко. Если бы не ощущение скованности, которое испытывала Евгения, чувствуя тайную опасность. Ее поразило, что отец Федор, отогревшись и выпив свою «граппу», отнюдь не производил впечатление человека, только что пережившего ужасный шок.

О том, что произошло, отец Федор поведал, причитая и напоминая самому себе, что нужно укрепить все замки в церкви, прежде всего замок на двери Ольги Васильевны, и прекратить давать ночлег всяким проходимцам.

Ни для кого не составляло секрета, что отец Гермоген и отец Федор не сильно любили друг друга. По правде, они ненавидели друг друга всеми фибрами души. Тому хватало причин. Один был профессиональным священником, принял постриг по призванию, в юности. Другой – кадровый военный, офицер Генштаба, обратившийся к Богу от безысходности в самую тяжелую минуту своей жизни. Один – малообразованный, едва осиливший духовную академию. Второй – поступил мальчишкой в кадетский корпус, чтобы бороться с врагами Отечества, окончил Академию Генштаба и Московскую консерваторию, сдал экстерном экзамены на философский факультет Московского университета и в армии сделал блестящую карьеру. Один всю жизнь бросал вызов течению, другой всю жизнь плыл по течению. Один, несмотря на годы, ранения, увечья, до последних дней оставался красивым, видным мужчиной, из тех, на кого и в монашеском рубище заглядывались и кинозвезды, и герцогини. Другой – облысевший, располневший, неприметный. Представить отца Федора с женщиной – разве что с Ольгой Васильевной у самовара, – не получалось.

Но и это еще не все. Отец Федор свято верил, что какая бы власть ни правила в Москве и Питере: большевики, Советы, Сталин, НКВД, – Россия все равно остается Россией. Как бы власть ни притесняла Церковь, все равно это наша власть. И в меру своего разумения и своих скромных возможностей старался приблизить свой приход Святителя Николая к советской власти, к советскому посольству, к матери-Родине.

Отец Гермоген такую позицию отвергал категорически и бескомпромиссно. Для него Россия с большевиками не была Россия. Так же как для него не существовало выбора, кто он первее: русский или дворянин. Он – дворянин, а дворянство, как благородство, не знает национальности.

Оба не особенно скрывали свои убеждения. Храм Святителя Николая стал центром притяжения для той эмиграции, которая после победы Советского Союза, и тем более после смерти Сталина, была готова многое простить и забыть. Напротив, маленький греческий храм Святого Варфоломея, где приютили отца Гермогена и где он проповедовал, превратился в прибежище ярых, неисправимых антисоветчиков…

Они иногда навещали друг друга. Бывало, на пасхальной неделе отец Федор приглашал отца Гермогена на обед. И оба следили друг за другом.

И вот отцу Федору бдительные прихожане донесли, что отец Гермоген куда-то собрался. Отец Федор всполошился и направился к отцу Гермогену. Узнал, что тот хочет посетить отца Исидора, тот при смерти. И навязался отцу Гермогену в попутчики.

Отец Исидор жил в городке Понджибонси, недалеко от Сиены, невзрачном для тех красивейших мест. Ему было за девяносто. В прошлом царский сановник, благообразный старичок с седеньким младенческим пушком на съежившейся головке, с миниатюрной крольчачьей бородкой, маленькими ручками, сложенными на груди, – он умирал уже лет пятнадцать. В честь приезда единоверцев старичок поднялся, слегка воскрес. Они послужили в ближайшей часовне, вместе составили простенькую трапезу. А поутру, оставив отца Исидора на попечении молоденькой девушки лет двадцати, худенькой, робкой, неизвестно кем ему приходившейся, стали возвращаться. Близилось к вечеру, и, проезжая съезд на Кьюзи, отец Гермоген без предупреждения повернул.

– Ты куда?

– Навещу старого приятеля, графа Серджо Франкини. В 1914 году он был третьим секретарем итальянского посольства в Санкт-Петербурге. Ох мы погуляли вместе! Шампанского испито – не описать…

Отец Гермоген мечтательно покрутил головой. Отец Федор ему поверил.

Они остановились в недорогой гостиничке не доезжая Монтепульчано, договорились проснуться утром пораньше и вместе отправиться в поместье Кастель дель Ручелло. Но то ли от непривычки к разъездам в машине (в джипе трясло нестерпимо), то ли от усталости и подозрительности, отец Федор спал из рук вон плохо.

Около четырех раздался приглушенный рокот. Когда отец Федор спустился, отца Гермогена уже след простыл. Ночной дождь хорошо промыл небо. Светили звезды. Джип оставлял глубокую колею.

Отец Федор без спроса позаимствовал старый велосипед кого-то из прислуги, – здесь он перекрестился: «Грешен, прости меня Господи. Надо будет вернуть», – и пустился вдогонку. Ворота в поместье он обнаружил незапертыми. Машина припарковалась у черного входа. Камердинер был еще теплый.

Послышался выстрел, потом еще один. Отец Федор разыскал спальню графа и от ужаса представшей его взору картины его вывернуло наизнанку. Отец Гермоген направил пистолет на отца Федора, но на его счастье душегуб все пули израсходовал на бедного Франкини. Раздался пустой щелчок. И тогда отец Гермоген широким движением руки, наотмашь, как хлыстом, ударил отца Федора по лицу пистолетом. Потом отца Федора, потерявшего сознание, потащили к машине. Он очнулся от тряски. Левой рукой отец Гермоген держал руль, а правой – упирал дуло в бок отцу Федору, полусидевшему на соседнем сиденье.

– Больно было до одури, – сознался отец Федор. – И от выбитых зубов, и от рассеченных губ, и от жутко неудобной позы.

Ну а дальше они уже все себе представляли. Отец Гермоген остановился около колокольни и, пиная отца Федора дулом «парабеллума», заставил его подняться на крышу. Там приказал встать на парапет лицом к нему и падать спиной вниз. Взывания к милосердию, к Господу – ни к чему не привели. Отец Гермоген только ухмыльнулся. Попытка обратиться к другому аргументу – мы же православные, русские, дворяне, наконец, – оказалась еще менее успешной: «Ты такой же дворянин, как я – китаец! Мои предки с Иваном Грозным Казань брали, а твои, насколько мне известно, дослужились до коллежского асессора в городе Сран-Урюпинске после отмены крепостного права. Так что не надо. Прыгай, сука!»

Отец Федор прыгнул. Как он рассказывал, он сам не понял, что произошло. Видно, слишком велика была воля к жизни. Ему удалось ухватиться за парапет. Сперва отец Гермоген рассвирепел, но развеселился и решил поиграть. Стал наступать на пальцы.

– Несмотря на возраст и худобу, дядька он здоровый. Сапоги до сих пор заказывал себе гвардейские, у лучшего римского сапожника. Мои бедные пальцы аж захрустели. Еще раз-другой, я бы отпустил, – жаловался отец Федор.

И тут появился Гремин, и окрыленный внезапной надеждой, с неизвестно откуда взявшейся силой отец Федор ухватился за ногу своего мучителя. А тот возьми да и потеряй равновесие.

– Промысел Божий, другого объяснения я не вижу, – подытожил отец Федор.

Они переглянулись. Марианна явно была ошеломлена. Евгения не знала, как расценивать происшедшее. Гремин выглядел невозмутимым.

Отец Федор уже настолько восстановился, что, справившись с овощным супом, несмотря на отсутствие зубов, рискнул подпитать себя знаменитой местной вырезкой. Он снова чувствовал себя полностью в своей тарелке, с осуждением поглядывал на девиц. Изрек, что всем четверым сейчас лучше пищи телесной, как ничто помогла бы хорошая исповедь.

По существу, они могли бы уже ехать. Оставалась безделица. После завершения драмы на колокольне они вызвали карабинеров и потом рассказали все – в рамках разумного, естественно. Теперь следовало подписать протокол. Марешалло обещался привезти бумаги часам к двум. Уже отбило три.

И тут в тратторию вошел человек, не местный, и решительным шагом направился к их столику. Он был в костюме, при галстуке, коротко пострижен, с коротенькими ухоженными усиками. Под мышкой держал пачку газет. Гремин заметно побледнел.

– Ну что, Гремин? Что скажете? Я же вас предупреждал держаться подальше от таинственных историй. И вот снова трупы. Целых три. Нездорово получается.

– Здравствуйте, комиссар. Не говорю традиционное «мне приятно вас видеть».

– А вам сказать нечего?

– Да, строго говоря, так. Все, что я и мои друзья знали, – мы рассказали вашим коллегам. Хотя мы, естественно, в вашем распоряжении.

– Понимаете, в чем проблема и ваша, и моя, – обратился к Гремину комиссар. – Я не сомневаюсь в вашем алиби. Ни в коей мере. Вы никого не убивали. Но почему-то людей убивают после того, как они поговорят с вами.

Комиссар поморщился, как от зубной боли. В комнате словно похолодало. Евгения и Марианна, сжавшись в креслах, во все глаза смотрели на Гремина. Он как ни в чем не бывало молчал, ожидая дальнейшего хода своего оппонента. «Хотя тот, наверное, вовсе и не был оппонентом», – подумала Евгения.

Лишь отец Федор попытался встрять.

– Комиссар, храни вас Господи, да что вы говорите. Андрей Николаевич у нас регент церковного хора в храме Святителя Николая, что на виа Палестра.

Комиссар прервал его:

– Падре, извините, дайте мы завершим разговор. Прошу прощения, – тихо, но таким тоном, что отец Федор больше не возникал.

Гремин продолжал безмолвствовать.

– Ну что же, молчите. Ваше право. Я бы на вашем месте тоже молчал. Думаю, вы сами до конца не понимаете, что происходит. Ну что же, послушайте.

Комиссар отслоил из пачки газет, которые у него были под мышкой, сегодняшнюю «Коррьере делла Серра», вытянул римское приложение, полистал. Где-то на третьей странице нашел то, что искал. Развернул, показал присутствующим. Статья называлась «Смерть в конюшне». Рядом фотография заброшенной конюшни, недалеко от Рима, чуть в сторону от новой Аппиевой дороги. Вчера утром бродяги нашли там труп женщины и из страха, чтобы их не обвинили в убийстве, позвали полицейских. Кто она, даже ее возраст – пока не удалось определить. Согласно газетной информации, перед смертью женщину сильно пытали. Ей жгли пятки, поломали кости, вырезали груди, поотрезали пальцы, выжгли глаза. Все это комиссар излагал нейтральным голосом, словно сообщение о футбольном матче «Сиены» с «Сандорией».

– Зачем вы нам это зачитывате? – попыталась было возмутиться Евгения.

– Не надо, Женя, – по-русски остановил ее Гремин.

– Действительно не надо, мадемуазель. Ваш друг все понял. Эта женщина – Божана Клионис, с которой вы ужинали вместе вчетвером, две недели назад. Она и до, и после того вечера неоднократно встречалась с вами. Хотя, опять-таки, вас никто не подозревает.

– Комиссар, извините, можно вопрос? – Гремину вернулся его обычный, вежливо-жесткий голос.

– Сколько угодно!

– Давайте отойдем в сторону.

Они переместились на крыльцо. Евгения быстро подошла к бару, чтобы попросить стакан воды. Напрягла слух. Ни единого слова Гремина не улавливалось. Комиссар отвечал громче.

– Не знаю. Честно. Кто убивал – консул или отец Гермоген – не знаю. Будем проверять, проведем баллистическую экспертизу, заново снимем все отпечатки. Если вы спросите мое личное мнение – скорее отец Гермоген. Впрочем, ручаться не стану. Не исключаю, что настоящий убийца благополучно на свободе и замышляет очередное преступление.

Берегитесь. Это единственное, о чем прошу вас. Несмотря ни на что, вы мне симпатичны. Потому что следующим будете вы. Вы и ваши подруги.

Комиссар зашагал прочь. Гремин так и остался на крыльце, погруженный в себя. Евгению он не заметил.


ГЛАВА 13 | Проклятие Гоголя | ГЛАВА 15