home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА 19

Когда утром открыли врата Сан-Джованни ин Латерано, возле алтаря лежал труп мужчины лет шестидесяти в облачении францисканского монаха. Поодаль валялся окровавленный нож. Смерть наступила в результате резаной раны брюшной полости и выстрела в голову. Об этом сообщили газеты.

Но Гремин газет не читал. Да Гремина вообще уже не было. Был студент, молодой, с саквояжем, в рубашке в клетку на американский фасон и в дешевой курточке, неоднократно стиранной, в грубых башмаках на толстой подметке. Так одеваются в Германии или Скандинавии. Единственное, что могло привлечь к нему внимание, – неестественная бледность лица да некоторая скованность движений. Он слегка прихрамывал и, по-видимому, ему доставляла боль правая рука. Саквояж он нес в левой.

Едва ударило десять часов, молодой человек появился у входа в Германский археологический институт, что на вия Сардиния. Хорошенькая девушка, секретарша, веснушчатая блондинка, явно не ожидала увидеть столь раннего посетителя.

– Вам что, господин? Студент застеснялся.

– Извините меня, ради бога, прошу, простите за беспокойство. Я проездом в Риме. Уже сегодня после обеда мне нужно переезжать в Перуджу, там у меня курсы. Я понимаю, что требуется записаться заранее, но я только вчера приехал.

– Чем я могу помочь вам? – спросила девушка.

Несмотря на робость, в голосе и во взгляде молодого человека что-то приковывало ее внимание. Какой-то магнетизм, внутренняя энергия.

– Моя мечта – хоть одним глазком увидеть фонды, посвященные назарейцам, – заволновался молодой человек, – это тема моей дипломной работы. Я их обожаю! Если бы можно было оформить временное разрешение, мне нужно хотя бы полчаса. Под вашим надзором, как угодно…

Девушке странный посетитель нравился все больше и больше. Ее симпатичные полненькие щечки порозовели, глаза заблестели. Она незаметно откинула рукой волосы и привстала, обнаружив приятную тяжесть хорошо сформированного бюста:

– А вы кто, простите? Немец?

– Да, немец, – сразу перешел на немецкий посетитель. – Я из Эльзаса. Всю свою жизнь, если не считать войну, я прожил под французской оккупацией. Можете представить?

Он искательно заглянул в девичьи глаза. Девушке было трудно разделить энтузиазм молодого человека. Ее принадлежность к немецкой расе выражалась в том, что ее отец, аспирант Ла Сапьенца, женился на хорошенькой фрейлейн, дочке директора Германского археологического института. И вот их дочь, итальянка до мозга костей, неважно говорящая по-немецки, раз в неделю, по субботам, помогала на приеме посетителей в институте. Она охотно подыграла своему нечаянному собеседнику.

– Я тоже немка, как вы догадываетесь! У меня мать немка.

– Замечательно, мы с вами соотечественники. Ребенком я изучал немецкий язык фактически тайком. Это сказывается на моем произношении…

В институт было не принято пускать первого встречного с улицы. Но девушке определенно нравился этот молодой человек с его горячностью, и ей не хотелось с ним расставаться

– А у вас есть какой-нибудь документ?

– Да. Вот мой студенческий билет.

– Оставьте его здесь.

Она пробежала данные глазами: обычный студенческий билет, точнее, билет аспиранта Кельнского университета, по факультету истории искусств. Ганс Кюхельгартен. Мм, Ганс. Немодно, конечно, но ничего.

– Фонда Товарищества назарейцев как такового у нас не существует. Товарищество никогда не имело четкой организации, выборных органов. Не было и архива. Но я надеюсь, вы не разочаруетесь. Материалов хватает. Почти все назарейцы состояли членами института и регулярно посещали наши мероприятия. Сейчас я вас проведу в хранилище основных фондов.

– Спасибо огромное. Я разберусь.

Девушка провела гостя в хранилище. Тот скромно поставил свой саквояж в уголке и радовался, как ребенок, гладя руками шершавые коробки и вскрикивая: «Боже, надо же, не может быть!», когда натыкался на имена: Овербек, Корнелиус… Что-то он снимал с полок, что-то открывал, над чем-то застывал. Лучана, так звали девушку, решила на час-полтора оставить его одного. Пусть поиграется…

Удостоверившись, что за ним не следят, студент совершенно переменился.

Он направился к старинному шкафу, выкрашенному в несколько слоев черным лаком. Шкаф состоял из квадратных ящичков, каждый из которых был обозначен буквой латинского алфавита: А, В, С… Это был общий алфавитный указатель Германского археологического института.

Молодой человек выдвинул ящичек с буквой «С». Внимательно перебрал бумажные карточки.

Нужного не нашел, но ничем не выказал раздражения. Опустился на колено, слегка скривившись от боли, вытянул ящичек с буквой «Т». На сей раз поиски увенчались успехом. На карточке из плотной светло-коричневой бумаги размером с визитку было аккуратно выведено фиолетовыми выцветшими чернилами крупными псевдоготическими буквами, хотя и на итальянском языке: «Colonnello Al. Tschertkow». Следующей строчкой следовало обозначение архивного дела, цифра и буква. Скорее всего, номер стеллажа и номер полки соответственно. И наконец, третьей строчкой значилось: «Sul registro („Alessandro Certkoff“) in data 12 e 19 aprile 1839».

Даже для очень хорошо образованного человека, если он не исследовал историю русской колонии в Риме в первой половине XIX века, имя Александр Чертков едва ли что-либо сказало. Однако специалист по творчеству Гоголя мог припомнить, что под фамилией «Чертков» Гоголь вывел талантливого художника, попавшего в сети дьявола и затем обезумевшего – в первой редакции своей повести «Портрет». Правда, во второй редакции фамилию «Чертков» писатель переиначил на «Чартков». В кругу друзей ходил слух, что Гоголь произвел замену, дабы не обижать своего хорошего приятеля, известного археолога и нумизмата полковника Александра Черткова. Но об этом, очевидно, не имел ни малейшего понятия молодой студент-немец.

Молодой человек проверил имя «Чертков» по журналу посещения мероприятий института и удовлетворенно хмыкнул. И снова углубился в леса стеллажей, пока не нашел коробку, обозначенную интересовавшими его буквами.

У студента дрожали ноги, он придвинул поближе единственный стул, сел, сдул пыль с коробки, снял крышку. Сверху лежал старый, потертого сафьяна маленький портфель. Поблекшего малинового цвета. Студент открыл его.

В первом отделении хранилось письмо Черткова ученому секретарю института, в оригинале, написанное на французском языке и датированное 1 мая 1840 года. Этим письмом полковник препровождал перевод доклада директора музея города Керчь, что в Крыму, посвященного нумизматическим находкам на полуострове. К тексту была приколота тусклая карточка такого же цвета и формата, как в алфавитном указателе, с краткой информацией, набитой слегка скачущими буквами первых пишущих машинок – немецкой «Ундервуд» начала века или чего-то в этом роде: «Опубликовано в Анналах Института археологической корреспонденции, том XII, 1840, стр. 5». Молодой человек заложил свою находку обратно.

Во втором отделении он обнаружил оригинал документа, поискам которого посвятил последние месяцы своей жизни. Студенту не нужно было вчитываться в текст, чтобы проверить себя. Это был тот же самый документ, на старинной бумаге, с архаичной каллиграфией.

Студент вынул из саквояжа помятую бледно-зеленую корочку. В ней лежали два документа или, точнее, документ и копия, хотя оба относились к прошлому веку, судя по толщине и шершавости бумаги, по ее желтизне, по выцветшим чернилам. Он перебрал страницы оригинала. Ему явно не хотелось расставаться с этими листками бумаги. Он посидел в задумчивости, потом встряхнул головой. Видно, решил в последний раз перечитать.

Текст гласил:

«Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

Мы нижеподписавшиеся, маркиз Сильвио Альбернони, землевладелец, и Жан Доменико Аннони, адвокат, находясь в здравом уме, твердой памяти и добром здоровьи, свидетельствуем.

13 февраля 1843 года поздно вечером мы возвращались домой после партии в карты. Особняк Альбернони, как известно, находится на виа Грегориана, а адвокат Аннони снимал этаж в палаццо Летта на вия Дуэ Мачелли. Вечер выдался великолепный, дождя не обещало, поэтому мы отпустили экипажи и решили прогуляться. Проходя по вия Сан Никола да Толентино мимо давно заброшенной и забитой досками церкви Санта Лючия, мы услышали странные звуки, как будто внутри кто-то кого-то колотил и кто-то звал на помощь. Мы прислушались, из церкви на самом деле раздавались крики о помощи. Мы стали стучать в дверь, но она не поддавалась. Не иначе как люди, находившиеся в церкви, проникли туда с другого входа. Наконец с помощью наших тростей мы отодрали доски и вступили внутрь. В церкви никого не было, лишь на алтаре стояла полусгоревшая свеча. Все было покрыто пылью и затянуто паутиной. Мы поспешили на звук голосов.

С большим трудом, больше наощупь, мы обнаружили спуск в крипту и тихо спустились туда, приготовив трости к бою, но не исключая и того, что нам придется прибегнуть к клинкам, поскольку мы оба были при шпагах. Зрелище, представшее очам нашим, когда мы спустились в крипту, было ужасно. Крипта была совершенно пуста, не было ни распятия, ни дарохранительницы, ни фресок, ни какой-либо церковной утвари, ни лавок. Странным образом в углу стоял грубый деревянный стол, довольно большой, какие ставятся на кухнях для приготовления пищи. На нем лежал труп обнаженной женщины, возраст которой не поддавался точному определению. Судя по раздутости членов и по голубоватому оттенку кожи, а также по исходившему от нее сильному запаху гнили и тины, это была утопленница, уже порядком тронутая тлением.

В противоположном углу крипты зажался маленький, щуплый человек в сюртуке, закрывавший лицо руками, над которым возвышался обидчик его. Это был крупный мужчина в коротких кожаных штанах, в кожаной куртке без рукавов и полосатой рубашке, как одеваются портовые артельщики, с толстой палкой в руках, которой он лупил съежившегося беднягу. После каждого удара маленький человек взвизгивал, но ничего не отвечал.

«Что здесь происходит?» – в один голос спросили мы. Нападавший обернулся к нам и, наверное, хотел уже нагрубить, но, увидев двух крепких мужчин с тростями и при шпагах, передумал, переменил выражение лица и попросил разрешения объяснить, что происходит, на что мы ответили согласием. Говоря на римском диалекте, этот простолюдин сказал нам буквально следующее:

– Сейчас я все поясню вашим светлостям. Я служу при кладбище, и этот окаянный грешник попросил меня добыть ему труп молодой девушки. Он назвался художником и сказал, что это нужно ему для этюда к картине. Все мы христиане, Христос учил нас смирению и снисходительности к грехам ближних наших, и я рассудил, что с этой несчастной все равно ничего не случится, если господин художник посмотрит на нее несколько минут. Мы с ним условились о цене – 20 скудо. Но когда я вернулся в урочное время, то обнаружил эту несчастную совершенно раздетой, как вы видите ее сейчас. Мало того, этот господин отказался платить, говоря, что он заказывал молодую девушку 20 лет, а этой проститутке – он позволил себе назвать эту несчастную проституткой – не меньше 40. Согласитесь, как в этом положении мне не возмутиться. Бог с ним, если она не подходит ему для этюдов, но заплатить-то он должен.

Артельщик имел типическую внешность человека, промышлявшего людскими пороками, и роль бескорыстного вершителя добродетели ему плохо удавалась. Но рассказанная им история казалась довольно достоверной. Мы не знали, что делать. Нам обоим хотелось быстрее выбежать из церкви и забыть о случившемся. Мы подошли ближе к избитому, и что-то в этой сгорбленной фигуре показалось нам знакомым. Мы пригляделись, это был Николай Гоголь. Он перестал закрывать лицо руками, поднял глаза на нас и разрыдался. Объяснения были излишни. Мы спросили у артельщика, сколько Гоголь был ему должен. На этот раз, видя, что мы знакомы с его клиентом, тот обнаружил большую честность. Выяснилось, что 10 скудо Гоголь ему уже заплатил, и оставалось еще 10 скудо. Мы дали этому презренному причитавшиеся ему деньги и пригрозили сдать его в полицию, если он попадется нам еще раз.

После того как артельщик, получив свои деньги и всячески благодаря нас, называя и спасителями, и благодетелями, и отцами, пятясь, покинул крипту, мы наконец смогли заняться нашим другом. Гоголь пребывал в невменяемом состоянии, и единственное, что мог делать, это целовать руки нам в знак признательности. Слезы капали из очей его. Нам ничего не осталось, как поднять его под руки и вывести на свежий воздух. Затем, так же под руки, мы отвели его в ближайшую тратторию, которую рассчитывали найти открытой, на площади Сан Сильвестро. Усадили за стол, заставили выпить «граппы», после чего заказали пасты, поскольку знали, что в любом состоянии души и при любом заболевании Гоголь был большой охотник до итальянской пасты. Заказали бутыль орвьето и попросили объяснить, что произошло. Гоголь сперва в свойственной ему манере отпирался, что, дескать, ничего не произошло, сущее недоразумение, но мы ему напомнили, что только что спасли честь его… И он нам сознался, что с молодых лет страдает чудовищным болезненным влечением к покойникам. Благодаря вере в Бога и правильной жизни без какой бы то ни было близости с кем бы то ни было, ему, как правило, удается противостоять этому страшному недугу, но иногда дьявол овладевает им, и тогда он проявляет слабость. Это случается редко, раз в несколько месяцев. Тогда он договаривается с людьми, промышляющими этим ремеслом, и ему в надежное место доставляют тело молодой женщины, и он смотрит на нее.

Затем мы спросили, как могло произойти то, свидетелями чему мы стали в тот вечер, и он ответил, что его обычный посредник серьезно занемог, поэтому Гоголю пришлось самому обходить портовые кварталы, и там он встретил этого типа. Гоголь стал всячески извиняться перед нами за причиненное беспокойство и благодарить за спасение и неожиданно предложил компенсировать понесенные нами затраты. К великому изумлению нашему, он вынул кошелек и заплатил нам наши десять скудо. Когда же мы спросили его, почему он сам не расплатился с этим ужасным человеком, Гоголь прищурился и с хитрецой объяснил нам, что тот разбойник обманул его, они договаривались о молодой девушке, умершей того же дня или накануне, а доставил старую утопленницу, проведшую в воде не меньше недели.

На протяжении всего разговора Гоголь продолжал благополучно поедать свою пасту, попросил даже второе блюдо, обильно запивая вином. После его признания мы поняли, что больше нам разговаривать не о чем. Но Гоголь явно оставался не в себе и чуть ли не грезил наяву, что ему нужно вернуться, взять с собой трость и как следует отлупить этого негодяя, который вздумал надуть его. Было очевидно, что отпускать его одного в ту ночь было нельзя. Проводив Гоголя домой до его квартиры на страда Феличе, мы вернулись обратно в нашу тратторию, чтобы обсудить, как нам быть с Гоголем, и договорились о следующем.

На другой день, после полудня, мы пришли к Гоголю домой, где нас провели в гостиную. Гоголь появился, как обычно, в халате, хорошо выспавшийся и, судя по всему, в отличном расположении духа, не взирая на пару синяков. Он принял нас так, как будто накануне ничего особенного не произошло. Мы сказали, что нам нужно с ним переговорить. Гоголь сперва сделал вид, что он не понимает, о чем идет речь, и нам пришлось проявить твердость. Сообразив, что мы не уйдем, и зная не хуже нашего, что слуги и многочисленные компаньоны его подслушивали каждое слово, Гоголь согласился прогуляться с нами. Он неторопливо оделся, и мы вышли, чувствуя на себе удивленные взоры домочадцев его. Мы направились неподалеку, в сквер на Монте Пинчо. Дул сирокко, и обычных для этого часа гувернанток с детьми почти что не было. По предварительной договоренности между нами слово взял адвокат Аннони и сказал следующее:

– Господин Гоголь, до вчерашнего дня мы считали себя друзьями вашими и, полагаю, имели возможность поведением своим подтвердить это. Если вам угодно, мы и сейчас готовы считать себя вашими друзьями. Но для этого вы должны выполнить одно условие. Вы должны в церкви, призвав в свидетели Господа Бога, торжественно поклясться, что вы никогда больше не повторите тот страшный, богопротивный грех, свидетелями которого мы стали вчера. Если вы откажетесь принять эту клятву, мы будем вынуждены известить о случившемся вашего духовника, ибо иного выхода у нас нет, потому что, если произойдет скандал, он станет губительным для репутации вашей. Мы не желаем падения и унижения вашего. Так что решайтесь. Только от вас зависит выбрать судьбу вашу.

Гоголь выслушал нас с видимо подавленным видом. Он пытался возразить нам, ссылаясь на свою принадлежность к православной вере. Но мы были приготовлены к таким попыткам его и разъяснили, что, насколько нам было известно, любому православному христианину дозволялось молиться в католической церкви. После речей наших воцарилось молчание, которое продолжалось весьма долго. Наконец Гоголь стремительно повернулся и отвечал нам так:

– Я принимаю ваши условия, господа. Вы правы, это давно пора сделать, это страшный грех. Если бы вы знали, как я страдаю! Никто больше меня не мучается, сколько раз разбивал я в кровь лоб свой, замаливая прегрешения мои, сколько ночей бессонных провел в молитвах, сколько изнурял себя суровым постом! Но я должен сделать вам одно сообщение. Этот грех совершаю не я. Точнее я, но это не я уступаю дьяволу, подпадаю под его власть, это Господь Бог отдает меня во власть дьявола. Вам это покажется странным, но это так, это Господь Бог отдает меня во власть дьявола, чтобы я совершал эти богопротивные вещи и потом имел возможность рассказать о них в иносказательной форме в своих произведениях, потому что мои произведения пишутся во имя Господа Бога, а для того, чтобы служить Господу Богу по-настоящему, надобно знать настоящую правду. Служить Господу Богу, не страдая, может любой, а пойти на страшный грех из любви к Господу Богу, пройти через этот грех и остаться чистым и незапятнанным в любви к Господу, на это способны не многие.

Когда Гоголь замолчал, он высокомерно обвел нас взглядом. Нам обоим стало не по себе. Если требовалось дополнительное подтверждение душевной болезни Гоголя, мы только что получили его. Не сговариваясь, мы предложили Гоголю отправиться тотчас же в церковь. Гоголь весь сник, он, наверное, рассчитывал на иной эффект откровения своего, но у нас не было ни малейшего настроения продолжать разговор о роли Господа и дьявола в его грехе. Мы спустились вниз, и, как было условлено, отправились в церковь Санта Мария ин Вия Лата, что на Корсо, известную своей чудотворной иконой Пресвятой Девы Марии над главным престолом, писанной, по преданию, евангелистом Лукой. За скромное пожертвование на бедных оказавшийся в храме второй священник согласился на время снять икону и вручить ее нам.

Мы поставили Гоголя лицом к алтарю и, держа древнюю икону перед ним, заставили его повторить за нами короткие слова клятвы, что перед чудотворным образом Пресвятой Девы Марии он клянется никогда, ни при каких обстоятельствах не уступить соблазну и не поддаться тому страшному греху, который разрушает его бессмертную душу. Мы заставили его трижды поцеловать образ Девы Марии, после чего он разрыдался, и мы оставили его.

Мы не были уверены, можно ли было верить Гоголю, но надеялись на лучшее. С тех пор мы постарались больше не встречать его, избегая общих знакомых и тех мест, где можно было встретить его. Вскоре он перестал приезжать в Рим, а затем и вовсе бывать в Италии. В 1852 году, как нам стало известно, Николай Гоголь умер в Москве в возрасте сорока двух лет после тяжелой болезни и неслыханных мучений.

Спустя много лет, встретившись после долгой разлуки, мы признали за благо записать со всеми подробностями приключившуюся с нами историю и учинить следующее распоряжение, которое по смерти нашей должно иметь полную силу духовного завещания.

Сие духовное завещание в двух экземплярах в запечатанном виде представляется нами для хранения в контору нотариуса Джованни Росси по вия Рипетта, дом 11, в палаццо, принадлежащем Сальваторе Пикконе, и по истечении пятидесятилетнего термина подлежит выдаче в запечатанном же виде наследникам нашим по прямой линии мужеского пола. При отсутствии таковых у одного или у обоих из нас один из конвертов или оба конверта подлежат сожжению, не будучи ни при каких обстоятельствах вскрыты.

«Подписали Сильвио Альбернони

Жан Доменико Аннони

Что сие духовное завещание 24 мая 1866 года в двух экземплярах собственноручно написано адвокатом Жан Доменико Аннони и при нас подписано маркизом Альбернони и адвокатом Жан Доменико Аннони, бывшими в здравом уме и твердой памяти, в том удостоверяем: нотариус Джованни Росси. При сличении мною двух экземпляров почисток, приписок, зачеркнутых слов и никаких особенностей не найдено. Сие духовное завещание записано в книгу подлинником под нумером 57. В доход конторы взыскано с участвующих лиц канцелярских, актовых и на хранение 18 лир 46 чентезимо.

Лета тысяча восемьсот шестьдесят шестого мая в двадцать четвертый день

Нотариус Джованни Росси».

Студент долго сидел над документом, смотря куда-то вдаль, будто сквозь ряды стелажей, сквозь стены он видел городок Тиволи, аллею над водопадом и молодого Гоголя, прогуливающегося вместе с молодым издателем Погодиным и как будто заигрывающего с его женой.

И все было хорошо. Да, у молодого писателя было трудное детство, но у кого оно легкое. Перед Гоголем открывалось невероятное будущее, захватывающее дух, великого писателя Земли Русской, властителя дум. Больше того, пророка! За такое можно дорого заплатить многим. Весь вопрос – кому? Молодому писателю хотелось совершить что-нибудь великое во имя России, человечества, Бога. Он постепенно привыкал воспринимать себя именно так – я и Бог. Но он не знал иной формулы обращения к Богу, кроме старинной: не согрешишь – не покаешься, не покаешься – не спасешься. И не спасешь человечество. Он мучительно сомневался в своем таланте, мучительно боялся, что Бог его не услышит. И он грешил. Как ему казалось, во имя Бога, во имя славы Господней!

Гоголь окончательно уверовал в свою исключительность, в свою договоренность с Богом. Это не он грешил. Сам Господь Бог направлял его во грехе, чтобы поднять над остальным человечеством, дать силы создавать вещи невероятные, невиданные в своей проницательности и пронзительности. Иногда, правда, в душу молодого писателя закрадывались сомнения, но он отметал их. Он верил в святость и нерушимость своего договора с Богом.

Так продолжалось несколько лет. Но однажды вечером произошло страшное. Два итальянца, католики, паписты, застали его врасплох в час греха и заставили поклясться перед образом Пресвятой Девы Марии, что он победит свой грех. Православный никогда так не поступил бы. Но что сделано – то сделано. Нарушить клятву, данную Божьей Матери, молодой писатель не мог. Он покорился, решил, что это Бог устами чужеземцев указал ему, что чашу греха он испил до дна и наступил момент нести свое послание людям. Послание от Бога и во имя Бога. И он понес. И сдержал клятву, данную Божьей Матери.

И в расчете на помощь Божью он взялся за написание книги, которая бы спасла человечество. За историю воскресения мертвых душ. Пятое Евангелие. Но книга почему-то не давалась.

Как молился писатель! Как он умолял Господа не оставить его! Гоголь никак не мог поверить, что Господь отвернулся от него. И молился все иступленнее, доводя себя до полуобморочного состояния постом, все сильнее истязал свою плоть. Но Бог не слышал его. Талант не возвращался.

Однажды в таком пограничном состоянии между жизнью и смертью Гоголю приоткрылась страшная истина. Он впервые заподозрил, что договаривались они не с Богом. Что не Бог устанавливал условия их контракта. И не Бог давал ему индульгенцию на грех. И талант его, которым он так гордился и без которого так страдал, тоже был не от Бога. Бог не прощает, когда грех творится его именем. Слабость, жестокость, кровь – но не это. А дьявол вообще ничего не прощает…

Строго говоря, писатель повторил судьбу своего героя из повести «Портрет», художника Чарткова-Черткова, который тоже заключил контракт с дьяволом, а потом ужаснулся и попытался вернуть себе свободу и душевный покой. Напрасно…

Наконец, когда симпатичное девичье лицо заглянуло в третий раз, молодой человек очнулся.

– Сейчас, сейчас. Извините, ради бога, – он быстро опустил в портфель свою корочку, закрыл его, положил в картонную коробку, захлопнул крышку, поставил на место. Вздохнул и вышел.

– Господи, Лучана, какой вы мне сделали подарок! Это самый счастливый день в моей жизни!

И он не врал. Он вообще редко врал женщинам. Она благодарно посмотрела на молодого человека и раскраснелась.

– Скажите, Лучана, – если никто не запрашивает эти материалы, как часто они по правилам проверяются?

Девушка задумалась.

– Раз в пятьдесят лет.

– И последний раз?

– Года два назад.

– Следовательно, следующий раз будет в 2003 году?

– Да, это не библиотечные фонды, а фонды хранения. По нашим правилам, раз в пятьдесят лет мы проводим инвентаризацию и решаем, как быть. Частично материалы передаются итальянским библиотекам, что-то с разрешения итальянских властей отправляется в Германию, что-то может уничтожаться, если не представляет интереса.

– Понятно. Во всем порядок.

– Так у нас же маленькая Германия, – улыбнулась очаровательная итальянка с веснушками немки.

– Лучана, извините, и самое последнее. Просто из любопытства. Для меня назарейцы – моя жизнь. А есть ли у меня конкуренты? В последнее время кто-нибудь интересовался этими фондами?

– Не берусь сказать, – неуверенно ответила она. – Хотя, нет, обождите. Месяца четыре назад заходил какой-то немец из Восточной Европы. Профессор, наверное. Высокий такой, статный, лет пятидесяти, – видно было, что вспоминать того мужчину доставляло девушке удовольствие.

– И что?

– Да ничего. Он, как и вы, попросил разрешения посмотреть фонды, и пробыл совсем недолго.

– Жаль, что мне сегодня уезжать. Если вы разрешите, я зайду к вам, когда вернусь из Перуджи. Ровно через полтора месяца.

– Конечно, заходите, – девушка широко улыбнулась. – Я буду очень рада. Я буду вас ждать.

– Вы запомните, что меня звать Ганс Кюхельгартен?

– Как же я могу это забыть.

– Ну вот и прекрасно. До встречи, – улыбнулся ей странный посетитель. Уже безо всякой робости.

Минули недели, месяцы, годы, но о Гансе Кюхельгартене больше никто никогда не слышал. Так же как никто никогда не слышал об Андрее Николаевиче Гремине. Хотя помимо криминальной полиции Рима его искали спецслужбы самых мощных государств мира: США, СССР и Франции. Бесполезно.


ГЛАВА 18 | Проклятие Гоголя | ЭПИЛОГ