home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА 7

Евгения чувствовала себя отвратительно. Она все выяснила. Группа студентов старших курсов и аспирантов Ла Сапьенца, кучковавшихся вокруг князя Боргезе, подготовили театрально-музыкальное действо на тему гомосексуализма Гоголя. «Три возраста гения». Сегодня, в пятницу вечером, им предстояло поставить спектакль.

Евгения пролистала сценарий и жалела, что затеяла эту авантюру. Она несколько раз была на грани позвонить Марианне и под каким-нибудь удобным предлогом или вообще без предлога все отменить. Но не смогла себя заставить. Она не особенно верила, что Гремину угрожает опасность, но прекрасно отдавала себе отчет в том, что второго шанса получить то, что она хотела, у нее не будет.

Евгения заехала за Марианной чуть раньше назначенных 19.30. Когда Марианна вышла вместе с

Греминым, она стиснула зубы до боли, чтобы не застонать. «Если тебя не убьет эта тварь, тебя убью я…». Евгения успела вообразить себе, как втыкает нож в спину Гремину и проворачивает, но вовремя взяла себя в руки. Гремин уже открывал дверь машины, чтобы усадить Марианну. Через минуту они расселись. Евгению прорвало.

– У меня большие сомнения, что Гоголь был гомосексуалистом. Просто не вяжется. Это было бы зафиксировано и в мемуарах, и в научной литературе. В тогдашней России в свете гомосексуализм в мужской среде не считался чем-то особо предосудительным. В отличие от Америки. Министр просвещения Уваров был гомосексуалистом, о чем прекрасно знали все, включая императора. Да что там! А Чайковский! Алексей Апухтин, довольно известный поэт. Был еще такой писатель – Владимир Мещерский. Князь Корсаков – вице-президент императорской Академии наук, кстати, любовник Уварова. Думаю, для общей картинки нам будет небесполезно посмотреть спектакль. Во всяком случае, за одно я ручаюсь – цитаты будут воспроизведены дословно. Ребята, при их вольностях, очень скрупулезны.

Марианна отреагировала с легким раздражением:

– Не волнуйся, Евгения! В нашей ситуации, – Евгения приняла к сведению, что Марианна не отделяет себя от Гремина, – у нас особого выбора нет. Мы взрослые люди. А потом, я надеюсь, – ничего запредельного там не будет. Ты же нас не на оргию ведешь?

Евгения замялась. Марианна уставилась на нее. Та затруднялась с ответом.

– Ну, в общем, там будет специфическая обстановка. Я бы не исключала ничего.

Вмешался Гремин:

– Да господи! Всегда же можно уйти! Какие проблемы! Для меня сейчас важна любая зацепка.

Они приехали чуть раньше. Чтобы познакомиться. Евгения не без труда уговорила хозяина разрешить привести двух друзей. Они, мол, всерьез интересуются жизнью и творчеством Гоголя. Хозяин согласился с условием, что они приедут заранее. Остальные гости – постоянные члены кружка – собирались попозже и анонимно. Как обычно, приезжали в масках.

Евгения уже бывала у князя Боргезе, и каждый раз испытывала потрясение. У князя была немаленькая, одноэтажная вилла по старой Аппиевой дороге следующая калитка за мавзолеем Цецилии Метеллы. К вилле примыкал участок земли, ничем не занятый, как бы обнимавший с задней стороны мавзолей. Поскольку и прилегающие участки были не застроены, свободны от деревьев, открывался шикарный вид, изумительный, завораживающий. Особенно на закате… Приедь они получасом раньше, застали бы закат во всей его красе. Сейчас же на горизонте виднелся лишь кусочек апельсинового солнца. Над землей царило предчувствие сумерек. Все покрывала благоговейная тишина.

Но главная прелесть виллы заключалась не в ее местоположении и не в этом ни с чем не сравнимым ощущением тишины и одиночества в двух шагах от Рима посреди убегавшей вдаль равнины. Не в очаровательной вилле эпохи либерти, заполненной предметами раскопок, чаще нелегальных и нигде не зарегистрированных. И не в старинном фиговом саду. Вилла славилась среди знатоков римской старины своими каменоломнями. Именно каменоломнями – не катакомбами. Там никого никогда не хоронили. Под участком на сотни метров в разные стороны расходились просторные подземные галереи. Они залегали не глубоко, но сохранились в идеальном состоянии. Когда-то, во времена Римской империи, здесь добывали известняк. Потом о каменоломнях забыли. И это спасло их. Сегодняшнее представление давали в одной из просторных штолен.

На кухне их встретил хозяин дома – князь Боргезе. Молодой человек лет тридцати пяти, то есть явно не студенческого возраста, но еще продолжавший чему-то учиться. Порочность и пресыщенность причудливым образом сочеталась в нем с воинствующим любопытством до жизни. Несмотря на горы потребленных наркотиков и реки выпитого вина, у него сохранилась прекрасная голова. Евгения не раз слышала, как ее отец сожалел: «Если бы князь, при всех своих пороках, посерьезнее занялся наукой, не важно какой, он бы достиг невероятных результатов. У него настоящий талант исследователя».

Евгения представила Гремина. Марианна и князь были знакомы. Евгения несколько опасалась, как эта тусовка воспримет нового гостя. Кроме князя на кухне пили вино и жарили вырезку его постоянная приятельница – высокая крупная девушка с роскошной копной каштановых волос, чувственными губами и огромными рубиновыми серьгами и двое особо приближенных друзей. По совместительству сценарист и режиссер-постановщик. Все пока без масок. Однако тревоги оказались напрасными. Евгения в очередной раз убедилась, как легко Гремин, при всей своей кажущейся застенчивости, завоевывал расположение самых разных людей.

Ему для этого не нужно было особенно стараться. Когда требовалось, Гремин мог быть классическим представителем французской золотой молодежи, выросшей между богемой и высшим светом. В другой ситуации представал интеллектуалом, способным часами анализировать Пруста. А при необходимости оказывался бывшим партизаном, которому смерть не однажды дышала в лицо. Без видимого усилия он мог предстать и коммунистом, и глубоко верующим прихожанином, и человеком белой эмиграции, и сыном своих родителей, тайных агентов Коминтерна. Во всех ипостасях Гремин чувствовал себя естественно. Наверное, потому, пыталась разгадать его Евгения, что он не насиловал себя. Он был самим собой. И белогвардейцем, и интеллектуалом, и партизаном, и православным, и коммунистом.

Вот и сейчас Евгения с удивлением обнаружила, что, выходя из машины, Гремин успел незаметно ослабить галстук, взъерошил волосы, принял должное выражение лица и предстал перед Боргезе почти своим. Более того, перед французским произношением гостя князь чуть стушевался. Выяснилось, что у них куча общих знакомых, что Гремин в Париже отсмотрел чуть ли не все экспериментальные постановки последних лет и бывал дома у Сартра.

Около полдевятого, когда они уже успели выпить по паре бокалов и слегка перекусить вырезкой, слуга доложил о первых гостях. Все переместились на веранду, надев маски, предусмотрительно заготовленные хозяином. Черные, бархатные, маски оставляли открытой нижнюю часть лица, рот не стесняли, но, как отметила Евгения, вглядываясь в лица своих приятелей, угадать, кто есть кто, было трудно.

Гости приезжали в масках, парами и поодиночке. Никто никого не приветствовал. Ограничивались кивками. Мужчины – пожатиями рук. Центром притяжения стал обильный стол в центре веранды. Добрую его половину занимали открытые бутылки вина. «Наверное, несколько дюжин», – прикинула Евгения. Белое, «Орвьето» и «Фраскати». На блюдах лежали куски крупно поломанного пармезана и тонко нарезанной ветчины. Гости, догадываясь, что других угощений не предвидится, без стеснения, со вкусом отдавали должное и тому и другому. На свежем воздухе, в едва наступивших сумерках, под легкую прохладу безыскусная закуска поедалась с неподдельным аппетитом. Особенно с вином. Пили все. И помногу.

В девять прозвонил колокол. Появились двое слуг с факелами, тоже в масках. Хозяин, единственный, кого можно было узнать по жестам гостеприимства, стал приглашать к выходу. Гости неохотно отрывались от стола, прихватывая бутылки вина. Одну бутылку прихватил Гремин. Евгения на всякий случай последовала его примеру.

Темнело. Звезды еще не проклюнулись. Гости медленно и бестолково двигались по дорожке. Постепенно прорисовались контуры странного сооружения – то ли конюшни, то ли развалин часовни. Тут стоял еще один слуга с факелом и раздавал желающим старые пледы. Открылась лестница, ведущая вниз. Узкая, спускаться приходилось по одному. Гремин было собрался пойти первым, но Евгения его остановила. Ее приятно кольнуло прикосновение к его руке.

– Я первая. Я здесь уже бывала. Смотрите под ноги!

Спустившись ступенек тридцать-сорок, они попали в темную и узкую штольню высотой метра два. Евгения прошептала:

– Здесь запасной ход. Основной открывался через карьер, но его завалили.

Над головой в десяти-пятнадцати сантиметрах нависал потолок. Идти снова пришлось по одному. Впереди метрах в двадцати к стене был прикреплен факел. Хотя, собственно, заблудиться было невозможно. Затем еще факел: штольня побежала вниз. Причем круто.

Гостей было человек тридцать, успела посчитать Евгения. В штольне образовалась легкая давка. Люди друг друга толкали, держались за стены. А потом впереди идущие словно куда-то растворялись. Евгения не успела занервничать. Неожиданный поворот штольни, и перед ними открылась просторная и светлая галерея с высокими сводами. Конечно, относительно. Высотой метра два – два с половиной. И шириной метра два с половиной – три. Вдоль стен, едва ли не впритык, были расставлены светильники. Известняк, в своем натуральном виде желтовато-серый, при свете свечей и факелов производил впечатление ослепительной белизны.

Галерея была не прямой, а слегка изогнутой. Она поворачивала направо. Выбравшись из темной штольни, все заметно оживились. То тут, то там завязывались разговоры. Шли медленно. Спешить, похоже, никому не хотелось. Подземное царство зачаровывало своей неожиданно светлой красотой. Евгения заметила, как Гремин глотнул вина прямо из горлышка, обнял Марианну, крепко прижал к себе, протянул ей бутылку. Евгении ничего не осталось, как тоже запить горечь вином.

Она на минуту задумалась, но ее вернул к жизни чей-то громкий возглас:

– Господи, до чего же красиво!

Евгения встряхнулась. Они находились в подземном зале овальной формы. Освещена была только та часть зала, где было сооружено подобие помоста или сцены. В пространстве перед сценой царил полумрак. Расставленные кое-где светильники лишь слегка рассеивали его. Угадывались плетеные диваны и кресла. Ближе к стенам зал окончательно погружался в темноту.

Евгения знала, что от зала отходили еще две или три штольни. Она предложила:

– Давайте сядем, пока есть места. Лучше в середине. Чтобы не у самой сцены. Тогда и уйти будет проще при желании.

Слова надолго повисли в воздухе. В зале была потрясающая акустика, малейший шорох, шепот, как резиновый мячик, отпрыгивал от стен и потом долго скакал, угасая.

Они устроились на плетеном диванчике. Его как раз хватало для троих. Евгения поспешила сесть в центре. Так она, по крайней мере, могла рассчитывать, что Гремин в любом случае окажется рядом с ней. В полутьме она ощутила злобный взгляд Марианны. Но Гремин со свойственной ему легкостью снял неловкость:

– Извини, Женя. Не возражаешь, я сяду в центре. У вас пледы, так и на меня что-нибудь останется.

Они поменялись местами. Тем временем устроились остальные гости. Евгения отметила, что при кажущейся неразберихе процедура была четко продумана. В зале не осталось ни одного свободного места. Зазвучала музыка. Евгения не сильно любила музыку. Но как ей показалось по размеренности и нежности, играли что-то из русских композиторов первой половины XIX века. Рояль, видимо, стоял в нише, за сценой. Она принялась разглядывать сцену, сколоченную из досок и возвышавшуюся сантиметров на тридцать. По периметру сцена была обставлена светильниками.

Внезапно прорезался мощный луч света, лунным пятном осветивший центральную часть сцены.

Музыка зазвучала громче, властно. Евгения захотела дать пояснения, но не успела.

На сцену друг за другом поднялись пятеро мужчин. Четверо примерно одного роста, высокие и хорошо сложенные. В черных бархатных масках. В коротких панталонах, стилизованных под XVIII век, и курточках. Пятый, заметно пониже, худощавый, одет был так же, только вместо бархатной на нем была венецианская маска, закрывавшая почти целиком лицо, с огромным птичьим клювом. «Гоголь», – догадалась Евгения. И услышала шепот Гремина:

– Почему так одеты?

– Первая сцена символизирует гимназические годы Гоголя. Поэтому все в коротких штанишках и курточках. Следующая – все будут в студенческих шинелях.

Раздался удар колокола. Началось первое действие. Зазвучал марш. Пятеро мужчин передвигались по сцене, словно на деревянных ногах. Они сближались, толкали друг друга, сгибались. В общем, делали какие-то бессмысленные движения. Хотя Евгении в общих чертах рассказали замысел постановки, она сперва не могла сообразить, что бы это все означало. Вскоре, однако, все стало понятно. Движения олицетворяли мальчишескую среду. Вот один сгибается, другой прыгает через него. Вот двое как будто подрались. Вот играют в салки. Вот переворачиваются через голову.

Во всех этих играх Гоголь не принимал никакого участия. Он подходил к играющим, в нерешительности останавливался, лихорадочно тер нос. Потом его ненароком толкали или опрокидывали. Он поднимался, склонив голову и согнувшись, снова брел в сторону.

Неожиданно музыка прекратилась. Прожектор погас. Без света прожектора по контрасту, несмотря на светильники по краям, сцена казалась погруженной в темноту. Слышались какие-то суматошные движения.

Зазвучала музыка вальса, и сцену снова захлестнул свет прожектора. На сцене находились две девушки и четверо мужчин, и вправду в шинелях. Девушки же в белых блузках и длинных темных юбках. Они танцевали вальс. Причем мужчины как бы передавали девушек друг другу. На сцену неловко забирается Гоголь. Он приближается к танцующим, но они его не видят. Не обращают на него внимания, даже когда задевают его. Гоголь шарахается, шатается, как пьяный, но танец продолжается без него.

Затем снова прекращается музыка. Снова гаснет свет. Снова наступает минута тишины. Когда прожектор включается, в пятне света на сцене двое. Мужчина и женщина. И в стороне, на самой кромке, Гоголь. Мужчина и женщина обнимают друг друга, целуются. Достаточно откровенно. В рот. Гоголь же стоит неподвижно. Потом начинает декламировать:

«Итак, ты все-таки любишь меня, добрый, бесценный друг. Ты оторвал часть времени, тебе драгоценного, чтобы порадовать того, который кипит неизъяснимою, жаркою к тебе привязанностью. Твое письмо блеснуло для меня звездою радости. Часто среди занятий мысленно перескакиваю в Петербург: сижу с тобою в комнате, брожу с тобою по бульварам, любуюсь Невою, морем. Короче, я делаюсь ты. Из всех друзей моих один ты не изменил мне, это меня утешает более всего, я теперь счастлив. Об одном только молю я бога, об одном думаю: чтобы скорее нам сблизиться. По крайней мере люби меня так, как я тебя. Этого для меня довольно!»

Откровенные, почти бесстыдные слова в высокопарном стиле, неуместные на фоне целующихся и ласкающихся мужчины и женщины, произвели на Евгению завораживающее впечатление. Наверное, сказалось ее нервное напряжение и выпитое вино. Она впервые за вечер забыла о Гремине. Утратила ощущение полуозноба, перемежавшегося с жаром и в оцепенении, вытянув шею, слушала текст.

Внезапно раздался звон битого стекла. Музыка прервалась. Гоголь замолчал. Мужчина и женщина освободили друг друга из объятий. Колдовство спало. Раздались звуки убегающих шагов… Гремина рядом не было. Евгения и Марианна были ошеломлены. В зале зашевелились. Повставали. В углу кто-то громко произнес: «Ну объясните же наконец, что случилось! Включите свет!» Напряжение нарастало.


ГЛАВА 6 | Проклятие Гоголя | ГЛАВА 8