home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 14

Трое суток в сыром подземелье – удовольствие, которого не пожелает никто в здравом уме и трезвой памяти. В замке ландграфа Медренского роль застенка исполняла яма, перекрытая сверху замшелыми бревнами. Глубокая – даже Мудрец, встав на цыпочки, не смог дотянуться до потолка, довольно широкая – около пяти шагов в поперечнике.

Их заставили спуститься по корявой лестнице (даже не лестнице, а обаполу с прибитыми поперечинами), а потом втянули ее наверх.

Об освещении никто не задумывался. Зачем оно заключенным? Пока не ушли стражники с факелами, свет проникал сквозь решетку, перекрывающую входное отверстие, и Кирсьен разглядел потеки на стенах, хранящих еще следы зубила и кувалды. Помнится, он еще подумал, что замок-то стоит на скале и подкопом из темницы не спасешься.

Кулак глупостями голову не забивал. Первым делом высмотрел кучу подгнившей соломы. Подошел к ней, пошевелил ворох сапогом.

– Эй, там, наверху! – крикнул он, задрав голову. – А свежей охапочки не подкинете?

– Обойдешься! – грубо ответил один из стражников, наклоняясь над дырой.

– Зря грубишь! – ухмыльнулся кондотьер. – Случаи всякие бывают… Сегодня я в яме, а завтра – кто ведает? Один Триединый…

– Чего?! – зарычал охранник. Хотел просунуть древко алебарды между прутьями и ткнуть седобородого наемника, но более разумные товарищи удержали его, а потом и вовсе увели от решетки.

Кондотьер вздохнул, плюхнулся на солому.

– Не вышло. А жаль…

– Чего жаль? – удивился Кир, присаживаясь рядом. Солома была липкой и скользкой одновременно. Гнилье гнильем! Молодой человек принялся вытирать измазанную ладонь о штаны.

– Брось, – опустился рядом Мудрец. – Лучше привыкай побыстрее!

– Да как к этому можно привыкнуть?

– Человек ко всему привыкает.

– Не знаю… – Кир покачал головой и скорчил зверскую рожу, уверенный, что все равно его никто не увидит.

Так и вышло. Кулак зевнул, крякнул и замер, вытянув ноги. Очевидно решил, что, пока суд да дело, нужно выспаться. Не так часто ему выпадают мгновения отдыха. Война, походы, марши… Хоть в темнице никто не дергает.

Мудрец мурлыкал какую-то песенку, мотива которой Кирсьен не узнал. И не мудрено – долговязый наемник не слишком-то дружил с музыкой. Как говорится, медведь на ухо наступил. Хотя петь любил, а на дружеские подначки Мелкого только улыбался.

– Почему Кулак злил охрану? – спросил парень, не сомневаясь, что Мудрец его слышит.

– Хотел оружием разжиться, – по обыкновению немногословно отозвался верзила.

– Не понял…

– А что тут понимать? Его алебардой стукнуть попытаются, а он ее заберет.

– А зачем? – Кирсьен пожал плечами. – Ведь не вылезешь.

– Не вылезешь, – легко согласился Мудрец. – Но уважать будут больше.

– Вот уж не думаю. Расстреляют сверху, и вся недолга.

– Хотели бы убить, уже давно убили бы. Еще в воротах.

Что верно, то верно. Если Джакомо Череп узнал их, то зачем было впускать опасных гостей в ворота замка? Или, уж если пустили, почему после беседы с ландграфом не пристрелили, а вздумали разоружить и бросить в подземелье? Не на выкуп же рассчитывает Медренский? Смешно даже предполагать подобное. Значит, его светлость имеет виды на кондотьера и его спутников. Хорошо бы знать, какие именно…

Хотя, если подумать, много ли вариантов может быть?

Пожалуй, правдоподобнее всего предположить, что ландграф ведет двойную игру. Для всех он – борец за свободу Тельбии, сражается с ненавистными захватчиками, прячет латников в засаду, вовсю укрепляет Медрен, вокруг которого должны сплотиться все, кому дорога независимость родной страны. Но его светлость еще и человек, обладающий живым, цепким умом. Он не может не понимать – Тельбия обречена стать новой провинцией Сасандры. Пригласив имперские войска, король Равальян подписал смертный приговор независимости своей державы. Номинально он, возможно, и сохранит видимость управления, но на самом-то деле… Пришлют из Аксамалы вице-короля, понастроят где ни попадя фортов и укрепленных городков, установят имперские порядки – таможня, сборщики подати, суды, сыск и тому подобное. И никакие крестьянские армии, состоящие из босоты, вооруженной вилами и косами, ни отряды латников, оснащенные не в пример лучше, ни интриги отдельных дворян, даже влиятельных и богатых, не изменят ситуацию. Тех, кто оказывал открытое сопротивление, сломают мощью сасандрийского оружия. Тех, кто интриговал и злословил, перекупят или убедят другими методами – возьмут семью в заложники, например. Таким образом, Медренский не может не задумываться о своем будущем, и очень даже возможно, что желает вступить в переговоры с генералитетом Сасандры. С тем же Риттельном дель Овиллом. Только хочет вести беседу не на условиях командующего пятой пехотной «Непобедимой» армии, а на своих. Для этого ему совсем не обязательно сдаваться в плен, а, напротив, хорошо бы убедить посланцев империи выступить в роли посредников, парламентеров.

Мысленно рассуждая в этом направлении, Кир не заметил, как задремал. Хоть и сыро, и холодно, а все-таки тихо и темно. Да и неспешное монотонное мурлыканье Мудреца укачивает почище колыбельной…

Проснулся он от смешанного чувства холода и голода, к которым примешивалось острое желание справить малую нужду. Молодой человек сел, обхватил себя руками, похлопал ладонями по плечам в тщетной попытке хотя бы чуть-чуть согреться.

Мудрец продолжал тихонько напевать. Вот уж правду говорят – бодливой корове Триединый рогов не дал. Замечено, у кого ни слуха ни голоса, тот больше всех петь любит.

Кирсьен поерзал на скользкой соломе, мучаясь – вставать или не вставать. Надо бы… Но вроде как неудобно. Отхожего места в яме не предусмотрено, а парня с детства воспитывали, что только звери справляют нужду там, где спят и едят. Да и то не все, а свиньи с коровами в хлеву, кони в стойле. Подневольные, в общем-то, твари. А уважающий себя хищник всегда найдет местечко подальше от логова.

– Не ерзай! – вдруг проговорил Кулак, до этого сохранявший неподвижность, будто и в самом деле продолжал спать. – Первый раз в застенке, что ли?

– Само собой, первый… – ответил Кир. И даже обиделся слегка. Он что, похож на человека, ошивающегося по тюрьмам?

– Ничего! Лиха беда начало! – В голосе кондотьера звучала неприкрытая насмешка. – Иди к противоположной стенке, там канавка вроде как была. Я видел.

Обвыкшие в темноте глаза тьяльца смутно различили, как Кулак поднялся, потянулся, хрустнув костями, и последовал собственному совету. А веселое журчание, раздавшееся через несколько мгновений, заставило молодого человека вскочить и поспешить за командиром.

– Вот-вот! – одобрил его поступок седобородый. – Уж лучше под стенку отлить, чем штаны обмочить. Так, господин лейтенант?

– Тем паче, долго нам тут не жить! – добавил с соломы Мудрец.

– Это точно, – согласился кондотьер. – Мы допустили ошибку. Недооценили врага. Ход теперь за Медренским. Что предложит?

Кир вернулся на нагретое, если можно так сказать, место. Вроде бы мелочь, а как полегчало! Не зря один записной остряк утверждал, что душа человеческая прячется под мочевым пузырем. Зато теперь с удвоенной силой на него обрушились холод и голод – зачастую неразлучные спутники. Парень вздохнул:

– Он бы поесть предложил для начала. Хотя бы корочку. – В животе урчало. Кажется, кинь ухналь[40] – переварит.

– Э, нет! И не жди! – Мудрец звучно высморкался. – Знаешь, как в Камате мясо в кислом вине выдерживают, чтоб мягче стало? Так и нас денек-другой подержат… Чтоб не ерепенились чересчур.

– Верно, – подтвердил Кулак. С ехидцей прибавил: – А вот о мясе мог и помолчать.

– Ну, извини, командир. Больно сравнение хорошее.

«Сравнение, конечно, хорошее, но вот кишки об этом не знают – скоро сами себя сожрут», – подумал молодой человек. Покрутился, устраиваясь поудобнее, – раз уж кормить никто не собирается, надо силы беречь. И тепло. Спросил:

– Что говорить на допросе будем? – Сам он в глубине души побаивался, что допроса может и не быть. А вдруг ландграф задумал уморить их голодом? Непрошеная мысль обожгла ледяным ужасом. Смерти в бою он давно приучил себя не бояться, но вот так – в сырой, холодной яме, от голода и жажды…

– А валите все на меня! – легко ответил Кулак. – Мол, знать ничего не знаем и ведать не ведаем… А у него секретные предписания от генерала армии.

– Ты полегче, – пробурчал Мудрец. – Без лишнего героизма. Думаешь, этим мы свои задницы спасем? Как бы не так!

– И в мыслях не было! – хмыкнул кондотьер. – Просто так на вранье труднее подловить. Играйте дурачков, и все тут.

– Ну, спасибо! – Верзила издал короткий смешок. – Удружил. Не знаю, как Малыш, а я дурака изображать не люблю.

– Я тоже не очень-то… – вмешался Кирсьен.

– Значит, полюбите! Приказы не обсуждаются, ясно?

– Ясно, – обреченно кивнул Кир.

– Не переживай, Малыш! – подбодрил его Мудрец. – Прорвемся.

Ненадолго воцарилось молчание. Потом кондотьер крякнул:

– Эх, одного боюсь… Не наломали бы дров наши. С них станется.

Кирсьен хотел возразить. Дисциплина, мол, и все такое… Но потом задумался – а как он повел бы себя на месте оставшихся на свободе товарищей? Неужели бы удрал, спасая свою жизнь, и не попытался бы выручить попавших в беду? И не мучила бы его в таком случае до конца дней совесть?

Трудно ответить.

Конечно, его с детства приучали – приказ есть приказ. Но ведь и друзей бросать тоже как-то нехорошо. Впрочем, нехорошо – это еще мягко сказано. Подло бросать друзей.

«Ага! Особенно подло, когда в роли брошенного ты сам. Так ведь, господин т’Кирсьен делла Тарн? Хочется, чтобы тебя вытащили? А сколько человек при этом погибнет, значения, вроде бы, и не имеет? Э-э, нет… Кулак с Мудрецом во сто крат порядочнее тебя. Они не пытаются выкарабкаться любой ценой».

Тут Киру захотелось стукнуть себя по носу. Чтоб аж слезы из глаз потекли. Но он подумал, что будет выглядеть смешно и нелепо – в подземелье с разбитым носом. А потому насупился и попытался уснуть.


Громкий окрик вырвал Кирсьена из состояния блаженной дремоты.

Кажется, только вчера они угодили в каменный мешок, а ведь прошло уже несколько дней… Мудрец утверждал, что двое суток. Тьялец ему не слишком-то верил. Он думал, не меньше пяти-шести дней. Да и по чем можно время определять в кромешной темноте? Разве что по отросшей щетине.

Все это время они боролись с голодом при помощи сна. Поистине волшебное средство! Вода в подземелье нашлась: прямо из стены текла тонкая струйка, образующая на полу лужу, которая, в свою очередь, стекала в узкую, но глубокую трещину. А вот с едой ландграф Медренский поскупился. Ни черствой корочки, ни обглоданной кости…

– Эй вы! Не сдохли еще?

Кир открыл глаза.

Над дырой в потолке метались багровые блики факелов. На их фоне черным пятном выделялась голова стражника.

– Живые, вражье семя? Аль нет?

Мудрец задрал голову, зевнул, неторопливо ответил:

– Твоими молитвами, служивый…

Охранник заржал:

– Ну, коли моими, то недолго вам осталось!

Его товарищи оценили шутку. Хохотали так, что сверху на узников посыпался мусор вперемешку с песком.

– Ладно! – сурово проговорил кондотьер. – Говори, чего надо, и проваливай! Я спать хочу.

– Не выспался еще? – ехидно поинтересовался стражник.

– Тебе что за дело?

– У-у, кошкин сын! – Говоривший топнул, от чего в яму снова полетели кусочки грязи и древесная труха. – Слушай, что я скажу!

– Ну?

– Вылезайте по одному! Его светлость кличет!

В дыру просунулась та самая лестница, которая не так давно привела Кира в ужас своей шаткостью.

– Я первый, – негромко сказал Кулак и полез наверх.

Когда подошвы его сапог последний раз мелькнули перед глазами товарищей, около дыры послышалась какая-то возня. Потом все стихло.

– Вяжут, – уверенно сказал Мудрец. – Значится, на допрос. Вот и дождались. – И взялся за перекладины.

Поднимаясь последним, Кир не знал, чего и ждать. Но потом решил: будь что будет. Уж лучше пришибут наверху, чем томительное ожидание в яме.

Не бог весть какие яркие факелы слепили отвыкшие от света глаза.

– Лицом вниз! – приказал стражник и, не дожидаясь ответа, ткнул парня в спину.

Вот и попробуй не подчинись! Все равно повалят и свяжут, как барана, только позора не оберешься.

Кир молча улегся рядом с Кулаком. Сам завел руки назад.

Один из охранников – пока остальные стояли с арбалетами наготове – сноровисто стянул ему запястья ремешком. Крепко, надежно, но без особой жестокости, что вселяло малую надежду на благополучный исход беседы с Медренским. Челядь по обыкновению чутко отзывается на настроение хозяина. Никогда не упустят возможности покуражиться, если знают, что это им сойдет с рук.

– Поднимайтесь – и вперед! – скомандовал тот стражник-весельчак, что говорил первым.


Они поднялись по вырубленной в скале лестнице (тьялец подумал, что, когда спускались, она показалась вдвое короче), миновали несколько разных дверей – хлипких и окованных железом, закрытых и распахнутых настежь, свернули пару раз и оказались снова в главном зале замка. Ошибки быть не могло – камин, на стенах знамена и щиты, оружие и охотничьи трофеи. В кресле на возвышении восседал ландграф. Его светлость Вильяф Медренский. Рядом с ним – какой-то человек с бородкой клинышком и золотой серьгой в ухе. Гость сидел, непринужденно развалясь и закинув ногу за ногу. В отличие от хозяина, который словно кол проглотил и вдобавок барабанил пальцами по подлокотнику. Медведи, вырезанные на спинке кресла, занесли корону так, словно собирались стукнуть его светлость по темени. Скрываясь в темном углу, замер Джакомо Череп, скрестив на груди могучие руки. Горящие факелы бросали отблески на его наголо обритую голову.

– Явились, лазутчики?! – то ли спросил, то ли обрадовался ландграф.

Кондотьер пожал плечами и с ответом не спешил. В самом деле, зачем? Кто позвал, тот пусть и говорит.

– Ишь, молчат! – воскликнул его светлость, обращаясь к болтающему ногой соседу. – Гордые!

Тот сбил соринку с рукава и промолчал.

– Ничего, гордость легко выбить можно! – оскалился ландграф. – Вместе с зубами!

Джакомо пошевелился в углу, всем видом выражая готовность начать выбивать гордость и зубы немедленно.

– Вы говорить собираетесь? – вдруг нахмурился Медренский. Кир заметил, что для его светлости смены настроения так же обычны, как морозы для зимы в Гронде.

– Если вы, господин граф, думаете, что мы будем просить помилования, то ошибаетесь, – неторопливо и внушительно проговорил Кулак. – Но просто побеседовать… Отчего бы и нет?

Сосед Медренского с интересом глянул на кондотьера, потер ногти о рукав. Осмотрел их, подышал, потер еще раз. Будто когти точил.

– Нет, вы слышали, господин барон! – воскликнул Медренский. – Он не прочь побеседовать! Каков мерзавец!

Барон подкрутил ус, прищурившись, уставился на наемников. Под его медово-желтыми глазами Киру стало очень неуютно. Смотрит, словно оценивает – не съесть ли? А если съесть, то на завтрак или обед? Сытая ленца и полное превосходство.

– Я слыхал о некоем кондотьере по кличке Кулак, – произнес он медленно, растягивая слова на западный манер. Медренский заинтересованно повернулся, но загадочный барон уже замолчал. Снова принялся полировать ногти.

– Значит, ты хочешь побеседовать? – после затянувшегося молчания порывисто воскликнул ландграф. – Тогда начинай первым! Зачем вы хотели меня выманить? Меня интересует истинная цель! Ну же!

Кулак откашлялся.

– Что ж, господин граф, скрывать не буду. Меня прислал генерал Риттельн дель Овилл.

– Больше похоже на правду, чем сказки об Айшасе! Продолжай!

– Генерал хочет предложить вам мир. И союз.

– Да? Вот как? Именно поэтому он бросил полк на штурм моего города?

– А как бы вы вели себя на его месте? – и глазом не моргнул седобородый. – Лишний довод.

– Довод? Ах, вот как? Грабить и убивать мирных жителей! Это лишний довод?

– Если они откроют ворота, никто не пострадает. Так что если вам дороги жизни ваших подданных, господин граф…

Барон Фальм резко выпрямился на стуле. Стукнул каблуками об пол. Повторил с нажимом:

– Я слыхал о кондотьере по кличке Кулак.

– И что с того, барон? – раздраженно бросил Медренский. – Что толку от слухов?

– Не скажите, любезный господин граф, не скажите… Порой слухи дают пищу для размышлений, а умный человек может выудить из бесполезных, казалось бы, сведений те, которые потом можно использовать для собственного блага. Или блага небезразличных ему людей.

– Да? И какой побасенкой про бравого кондотьера вы меня порадуете?

Джакомо Череп позади них скорчил зверскую рожу. В его оскале ясно читалось: ни единого хорошего слова о Кулаке он не слыхивал ни разу в жизни.

– Насколько я помню… – неспешно промолвил Фальм. – Насколько я знаю, восемь лет назад, во время войны в горах Тумана, некий Кулак командовал карательным отрядом. – Скосив глаза, Кир увидел, как закаменели челюсти Мудреца. Кондотьер сохранял видимое спокойствие, но его плечи заметно напряглись. – Имперцы называли эту войну Мокрой… Почему?

Кулак вздрогнул, но не ответил.

– Сейчас это пытаются объяснить тем, что в месяце Овцы в горах Тумана всегда идет дождь. Неправда. Мокрой эту войну назвали потому, что скалы стали мокрыми от крови. Крови имперцев.

– Ну, я бы так не сказал… – возмущенно бросил Джакомо.

– Ты там был, наемник? – обернулся к нему Фальм.

– Был! – с вызовом ответил бритоголовый.

– Может, продолжишь рассказ?

Череп задрал подбородок:

– В другой раз.

– Поэт… – задумчиво проговорил барон. И продолжил сам: – Дроу сопротивлялись отчаянно. Впрочем, как и всегда. Горцы предпочитают умереть, но не сдаться. Сасандра стянула к западной окраине Барна три пехотные армии и корпус вольнонаемных окраинцев. Ну, последние в горы не лезли, а больше вылавливали по лесам разведчиков из горных племен. Вас интересует, господа, откуда я все это знаю?

Ландграф кивнул. А Кулак прорычал:

– Догадываюсь!

– Правильно догадываешься. Все-таки ты опытный воин, хотя и сволочь. Я снабжал дроу наконечниками для стрел, налаживал подвозку провианта через перевалы, уговаривал лучших лекарей Дорландии помочь повстанцам. А ты? – Барон привстал. – Что ты делал? Напомнить? Ты жег мирные стойбища! Убивал стариков, женщин и детей! Ты надругался над святынями народа дроу!

– Ложь! – От каждого слова Фальма кондотьер вздрагивал, как от удара хлыстом.

– Ах, ложь? А что же ты делал?

– Я исполнял приказы.

– Приказы? Ну, конечно! Как легко прикрываться приказами командования! Да ты по колено в крови! И твой друг, мастер двуручного меча, тоже! И коротышка! И стерва стриженая, которую вы с собой таскаете!

– На войне убивают. Не убьешь ты, убьют тебя.

– Расскажи это тем дроу, которые находили сожженные стойбища!

Кондотьер сгорбился, словно ему на спину кинули мешок самое малое в кантар весом, но упрямо повторил:

– Войны ведут для того, чтобы побеждать. Ты видел, что они делают с нашими пленными?

– Видел! – вызывающе подбоченился Фальм. – И поделом!

Кулак прыгнул вперед с места, в два прыжка поравнялся с бароном, который, хоть и не ожидал нападения, все же сумел уклониться грациозным движением. Наемник врезался плечом в спинку стула, опрокинул его, но и сам упал. Джакомо Череп с видимым удовольствием впечатал сапог кондотьеру в лицо.

Мудрец, рыча, как медведь, боролся сразу с тремя удерживающими его стражниками.

А Кир оцепенел. Столько всего обрушилось на его разум, что молодой человек и не знал теперь, кому верить, за кого сражаться. Война войной, но, по его мнению, ничто не могло оправдать бессмысленную жестокость.

– Не балуй, малый… – проговорил рядом охранник, и шеи парня коснулось холодное железо. Меч или корд… Впрочем, какая разница?

Когда Мудреца наконец-то придавили к полу, а Кулака, трясущего бородой, измазанной кровью, волоком оттащили на прежнее место, барон как ни в чем не бывало вернулся на стул, закинул ногу за ногу и продолжал:

– Дроу ненавидели их банду. Многие воины горных племен клялись уничтожить их. Но, увы… зло живет и побеждает в нашем мире, как ни жаль. Самое страшное по меркам дроу преступление они совершили, когда разрушили тайное капище, скрытое в почти недоступном ущелье. Это скрытое место, священное для горцев. Даже мне не разрешили побывать там. Но эти подонки… Их привел изменник. Шаманы горцев после прокляли его и лишили имени. Видите, любезный господин граф, какой именитый гость посетил ваш замок?

Медренский кривился скептически. Похоже, речи Фальма не затронули слишком уж сильно его душу. Если бы Кулак был на его стороне, то графу попросту было бы начхать на его преступления и жестокость. Да хоть по жареному младенцу на завтрак!

– С ним шляется остроухий, – прогудел Череп.

– Не сомневался, – кивнул барон. – Предатель, убийца и мясник… Что может быть общего у вас с этим человеком, любезный господин граф?

Кондотьер снова рванулся, но его удержали. Один стражник ударил его в ухо. Второй приставил к кадыку нож.

– Не дергайся, урод!

– Я знаю, кто ты… – натужно просипел Мудрец. Нелегко разговаривать лежа лицом вниз, когда тебе на спину уселись два здоровых, откормленных мужика. – Белый говорил… Ты – Змеиный Язык. Остроухие называли тебя Н’атээр-Тьян’ге. Так?

Фальм не ответил. Отвернулся, будто бы не расслышал, зевнул.

– Вот, любезный господин граф, кто служит империи зла. Уверен, Риттельн дель Овилл приказал привезти вашу голову. В мешке. Я слышал, среди генералитета Сасандры нынче в моде, можно сказать, украшать приемные залы имений сушеными головами побежденных врагов.

Медренский подкрутил ус, потер кончик носа.

«Он меня совсем придурком считает? – подумал ландграф. – Оставил бы эти страшилки для крестьян и горожан… Они будут бояться имперцев, а значит, драться как одержимые, защищая город. Я понимаю, что дель Овиллу живой я мешаю, но чтобы голову сушить? Глупость…»

– А вот этот – колдун! – вдруг вмешался Джакомо, тыча пальцем в Кира. – Он Джиль-Карра убил!

– А кто первый начал? – возмутился тьялец. И замолчал, сообразив, что его слова звучат по-детски. Вроде: я не виноват, он первый драться полез!

– Колдун? – округлил глаза ландграф. – Любопытно… Колдун бы мне на службе пригодился. – Он рассуждал вслух, наслаждаясь брезгливым недовольством барона и плохо скрываемой ненавистью Черепа. – Остальных-то можно и на кол. А колдунами не разбрасываются в наше время. Слышишь, парнишка, ты и впрямь чародейством балуешься?

– Да пошел ты!.. – неожиданно даже для самого себя выпалил Кир. – Я – тьяльский дворянин! Меня не купить!

Кровь отхлынула у ландграфа от щек.

– В яму всех троих! – Он вскочил, подошел почти вплотную к Кирсьену. – Легкой смерти не жди, ублюдок!

Молодой человек собрался плюнуть ему в лицо, но ландграф не ограничился оскорблением. Сиятельное колено врезалось парню в пах, а когда он, охнув, согнулся в три погибели, Медренский добавил кулаком в ухо.

Колокольный звон в голове помешал Киру услышать, что говорил барон хозяину замка, когда их потащили обратно, в подземелье. Зато уже в коридоре, ведущем вниз, он ясно различил шепот Мудреца:

– Лопух, конечно, но наш человек…


В эту ночь Антоло спал мало. Виной тому были не только мысли, которые вились в голове, будто осы вокруг ковша с патокой. Нет, конечно, счастлив тот, кто не пытается задуматься, что делает, и осмыслить свой жизненный путь. Достоин зависти и человек, способный вот так вот взять, развернуться и уйти, которому плевать, как он выглядит в глазах невольных попутчиков и что о нем подумают. Как Ингальт, например. Попрощался, забросил тощую котомку на плечо и растворился в зеленом подлеске.

Бывший студент корил себя, что не смог поступить так же. Грубый и суровый быт наемников, как ни странно, лег на сердце ученому парню. Все эти шутки-прибаутки, ядовитые подначки, произносимые без всякой задней мысли, а просто чтобы товарищ по отряду не расслаблялся… Забота, с которой они учили его, бестолкового пехотинца, ездить верхом. А упражнения с мечом, которыми Пустельга едва не изморила парня? Ведь они искренне хотели помочь ему выжить, приспособиться к этому миру, исковерканному войной, в котором ему пришлось оказаться волей Триединого.

И как же их бросить после этого? Даже кентавр – а это племя испокон веков враждует с людьми – решил остаться и помогать наемникам выручать командира. А он уйдет? И забудет, что банда Кулака спасла его от озверевшей толпы?

Нет. Жители Табалы никогда от опасности не бегали. Их упрямство вошло в пословицы и поговорки. И он не побежит.

Убивать, решил для себя Антоло, он, конечно, не будет. Ну, только в том случае, если попадет в безвыходное положение. Такое случается – либо он, либо ты. Но только в этом случае.

Нападать на замок без предварительной разведки лейтенанты наемников запретили. Если бы иметь численное преимущество хотя бы пять к одному, сказал Мелкий. А они в меньшинстве. Тут нужно серьезно подумать, поломать голову и попытаться хитростью решить спор в свою пользу. Хотя бы преодолеть барбакан и ворота, а там, как заметил Почечуй, один наемник троих графских стражников стоит.

Но как туда попасть? Что придумать?

Они спорили едва ли не до вечера, но никто не сумел подкинуть стоящую идею.

Бучило советовал переодеться в селян и попытаться проникнуть в замок, якобы доставляя харчи.

– И ты думаешь, Трельм Зубан твою бороду не узнает? – ехидно осведомилась Пустельга.

Северянин замолчал. Обиженно засопел, но спорить не стал, признав правоту воительницы.

Легман, Брызг и Почечуй стояли за ночную вылазку. Мелкий их поддерживал, но заметил, что хоть Малая Луна нынче и на убыль пошла, но зато торчит в небе с полуночи, а вечером Большая в первой четверти тоже света предостаточно дает. Остается уповать на тучи, которые все чаще и чаще – осень, как никак, – стали затягивать небосвод.

Неожиданно для себя Антоло предложил поджечь лес и атаковать замок, скрываясь в дыму.

– Ну, ты… энтого… сказанул! – восхитился Почечуй. – Его разожги… энтого… попробуй!

– Да разжечь-то как раз легко… – задумалась Пустельга. – Как добиться, чтоб ветер на замок был? Чародеев у нас нет.

– И задохнемся в дыму, – с сомнением покачал головой Тедальо. – Он что нам ни к чему, что им…

– Ну, не подходит, значит, не подходит. – Антоло не обиделся: наемники отнеслись к его предложению довольно серьезно, никто не высмеивал, не пенял, что, мол, нечего учить ученых.

– А давайте мы с сыном Великой Степи подойдем к воротам, – вдруг взял слово Белый. До того дроу сидел, скрестив ноги, и играл, втыкая нож в плотный дерн. – Им в диковинку будет… Глядишь, и откроют.

– А если не откроют… энтого… а? А если… энтого… расстреляют у ворот? – возмутился коморник.

– Там твои сородичи были. Ну, с приезжим этим… – высказал предположение Тедальо. – Договориться никак?

Остроухий сморщил и без того уродливый курносый нос и махнул рукой:

– Нет!

– Ты думай, что говоришь! – напустилась на каматийца Пустельга. – Белый от них сам ушел. Добровольно. Дроу такого не прощают.

– Вот и я про то… энтого… Заделают… энтого… ежика…

– Какого ежика? – удивился Антоло.

– Обнаковенного… – Бучило красочно изобразил втыкающиеся со всех сторон стрелы.

– На себе… энтого… не показывай! – тут же сварливо одернул его коморник.

Северянин охнул, сделал знак от сглаза.

– Вы как знаете, а я все о дыме думаю… – неожиданно ляпнул Мелкий.

– Во! И я бы… энтого… покурить… – начал было Почечуй, но Легман чувствительно толкнул его в бок, а Пустельга оскалилась, схватившись за рукоять ножа.

– Тихо, старый! Тебе бы все зубоскалить!

– Только пугать меня… энтого… не надо, – обиделся коморник и замолчал.

Все уставились на Мелкого. Коротышка морщил лоб и шевелил губами, словно вел сложный спор с самим собой.

– Ну? Что ты надумал? – нетерпеливо воскликнула женщина. – Да не томи же!

– Я вот думаю… Что, если дым просто в лесу запустить, чтоб они в замке всполошились?

– И чо? – открыл рот Брызг.

– Да ничо! Вылезут поглядеть – назад уже не залезут!

– Добрая задумка! – крякнул Бучило. – А ну как не вылезут?

– Не вылезут – это точно! – поддержала его Пустельга. – Я бы гарнизоном командовала – ни за что не повелась бы. Разведчиков послала бы.

– Все равно, ворота откроют, – стоял на своем Мелкий. – А мы тут…

– Ерунда! – махнула рукой воительница. – Ничего мы не придумаем. Завтра как получится, так и получится… Зато умрем красиво!

– Верно. – Тедальо сплюнул. – Запомнят нас в Тельбии. И внукам заповедают с наемниками связываться. Так, братья?

Собравшиеся на поляне бойцы сдержанно зашумели.

– Хорошо… энтого… дите ушло… – проскрипел Почечуй.

– Какое такое дите? – не поняла Пустельга.

– Так девочка ушла, – пояснил Карасик. – Цветочек. Уж два дня. А ты не заметила?

– Да не до того было… – развела руками женщина.

– Неисповедимы пути сааген, – твердо проговорил Желтый Гром. – Духи ведут их по жизни. Сегодня здесь, завтра там.

«Какие там духи? – подумал Антоло. – Сумасшедших ведет больной разум. Сегодня видят одно, а завтра – другое. Но все равно, хорошо, что она ушла. Останется жить. Нет никакой необходимости девчонке из тельбийской глубинки погибать вместе с наемниками из Сасандры».

Пока он размышлял, лейтенанты приказали отдыхать и готовиться к завтрашнему бою. Бою, который для многих, если не для всех, может стать последним.

Наемники воспользовались временем по-разному.

Кто-то спал. Как сказал Почечуй: «Вдруг… энтого… война, а я… энтого… уставший!»

Кто-то точил клинки, гоняя и гоняя оселком вдоль лезвия. Карасик в десятый раз примерял бригантин, снимал и подтягивал ремешки на спине, но никак не мог добиться желаемого. «Это ж надо так похудеть, – бурчал он. – Доходяга доходягой… То ли дело раньше!»

Белый поочередно доставал из колчана стрелы и, проколов палец, на каждой рисовал непонятные значки и символы кровью. Желтый Гром, вооружившись двумя укороченными копьями, играл с ними, как жонглер, – вращал, подбрасывал, ловил, привыкая к весу, наносил удары острием и плашмя.

Антоло решил не утомляться, размахивая железом. Ведь все равно за один день не наверстать времени, упущенного в предыдущей жизни. Верно некогда Гусь (где он теперь, чем занят?) говорил: «Перед смертью не надышишься». Вместо изнурительных упражнений он сходил к ручью, обмылся до пояса – насколько парень помнил из курса университетского обучения, грязь, попавшая в рану, убивает вернее некоторых ядов.

Осенний день клонился к вечеру.

Лагерь наемников, и без того не слишком шумный, затих, затаился, растворился в лесной тишине. Табалец долго ворочался под кустом, рассматривая звезды, то и дело проглядывающие сквозь сплетение ветвей. Выбраться бы на поляну, оценить расположение небесных светил – благоприятно ли они настроены для него на завтрашний день? Хотя нет… Глупая идея. Без таблиц, секстанта, карт взаиморасположения ничего не сделаешь. Только запутаешься.

Неслышно ступая, из темноты возникла Пустельга. Молча улеглась рядом, прижалась плоским животом. Мозолистая узкая ладонь скользнула под рубашку… Антоло вздрогнул:

– Ты…

Воительница закрыла ему рот по-мужски требовательным поцелуем.

От нее пахло железом, сыромятной кожей и солнцем. Молодой человек успел подумать, что и в любви она, как с мечом в руках, – напористая, прямолинейная и сильная…


На рассвете Антоло открыл глаза. Пустельги рядом не было.

«Может, все мне приснилось? С голодухи… Сперва тюрьма, потом армия. Женщин видел лишь издалека…» – подумал он.

Нет. Царапины на спине и кровоподтек на шее присниться не могут!

Парень вскочил на ноги, поежившись от утренней прохлады, расправил рубашку, потуже затянул ремень, пристегнул ножны с мечом.

Вот и настал этот день.

Будет бой.

Многие из банды увидят сегодня закат? Да и сам он?

А ведь столько еще дел не сделал, столько книг не прочитал, столько мест не увидел…

– Эй, Студент! – окликнул его Тедальо. – Бегом сюда!

Каматиец махал рукой из-за кустов. Антоло подбежал к нему, прикрывая воротом шею – ему казалось, что все только и смотрят на багровую отметину со следами зубов.

– Бегом сюда! – повторил наемник. – Только ты еще не видел!

Антоло бросилась в глаза неестественная порывистость каматийца. Такое возбуждение уместно у сельских парней в предвкушении вечерней танцульки, но не у бывалого воина перед схваткой.

На бегу табалец прикрывал лицо локтем, иначе ветки выхлестали бы глаза.

Вот и полянка, где вчера они собирались на военный совет…

А это еще кто?

Почти вся поляна оказалась заполнена людьми. Вооруженными людьми. Людьми, одетыми в крестьянские портки и рубахи, но поверх деревенской одежки напялившими кто нагрудник, явно снятый с сасандрийского солдата, кто кожаный жак[41] – наследство конного стрелка, кто помятый и старательно выправленный шлем. В руках они сжимали вилы, рогатины, косы и цепы. Несколько человек где-то раздобыли настоящее оружие – две гизармы, три пехотные пики и вуж.[42]

Сколько же их?

Не меньше сотни, даже на неопытный взгляд вчерашнего школяра.

Кто они? Зачем здесь? Пришли помочь или…

Впрочем, никакого «или» быть не могло. Пришельцы вели себя более-менее дружелюбно. Улыбались, почесывали кудлатые бороды. Один, рыжий до огненности, с хрустом грыз большое румяное яблоко. Капельки сока весело посверкивали в бороде.

Да и на лицах собравшихся здесь же наемников читалось что угодно – удивление, легкая насмешка, растерянность, – но не враждебность.

Пустельга и Мелкий разговаривали в сторонке со здоровенным чернобородым мужиком, одетым в самую настоящую кольчугу. Воительница с жаром рассекала воздух ребром ладони, воин с протазаном поднимался на цыпочки, стараясь хоть чуть-чуть возвышаться над плечом собеседника, а бородатый что-то показывал на пальцах – похоже, излагал некий план.

Антоло пошел прямо к ним, но возникший откуда ни возьмись Почечуй вцепился ему в рукав, зачастил:

– Нет, ну надоть! Слышь, Студент? Пришли… энтого… еще до света. Ты, парень… энтого… еще харю давил. Видать, всю ночь… энтого… шли. Ну, мимо наших сторожей… энтого… мышь не проскочит! Заметили, окликнули, как водится… Арбалеты… энтого… приготовили. А они… энтого… толкуют: мы с миром пришли и хотим… энтого… с вами плечо к плечу… энтого… сражаться. Грят, хотим, мол… энтого… с ландграфом поквитаться… Их же рота, не меньше… энтого!

– Кто такие? – шепнул табалец, наклоняясь к заросшему седым жестким волосом уху.

– А слыхал… энтого? Крестьянские армии!

– Роты, – поправил старика Антоло.

– Чего? А, да! Рота… энтого… вооруженных крестьян!

Хоть парень и не считал себя знатоком воинского искусства, но догадался, что серьезной угрозы для засевших в замке графских латников вкупе со стражей толпа селян, похватавших что ни попадя, не представляет. Уж если два десятка опытных наемников опасаются идти на приступ…

– Скажи, Почечуй, – с сомнением покачал головой табалец. – Скажи мне, ради Триединого, они что, заговоренные от стрел?

– Нет… энтого… А энто ты к чему?

– Так разве можно их на стены бросать?

Коморник озадаченно заморгал, а потом хитро усмехнулся и легонько стукнул кулаком Антоло в плечо.

– Соображаешь… энтого! Только мы, Студент, тоже… энтого… не пальцем деланные! Ежели объединиться, то мы… энтого… сила! Вот они и сговариваются… энтого…

Антоло еще раз окинул взглядом порывистую Пустельгу, Мелкого, пыжащегося вырасти, но тем не менее вставляющего замечания в разговор (и, судя по уважительному выражению лица чернобородого, весьма дельные), и самого вожака крестьян, разговаривающего степенно и рассудительно, будто готовился к жнивам. Может, и выйдет толк?

– Ты… энтого… слышь, Студент! Я ж тебе самого… энтого… любопытного не поведал!

– Ну? Чего еще?

– Знаешь, кто их… энтого… привел? – прищурился коморник.

– Генерал Риттельн дель Овилл.

– Нет… энтого… а с чего ты?..

– А так просто! Хочешь, полковника своего бывшего назову? Изволь! Т’Арриго делла Куррадо.

– Да что ты мне… энтого… шишек имперских в глаза… энтого… тычешь?

– Да так. От скуки. Ты ж мне рассказывать не хочешь.

– Как это не хочу? Энтого… Девочка привела… энтого… Цветочек!

– Да ну? – искренне удивился Антоло.

– А ты думал… энтого… – Почечуй ухмыльнулся победоносно, ткнул пальцем в толпу. – Так вот же… энтого… она стоит!

А ведь верно! Вот она. Разговаривает с кентавром. И лицо осмысленное, не то, что у той дурочки, к виду которой привык табалец. Неужели притворялась все это время? Сейчас узнаем. Антоло решительно направился к девчонке, но его увидел Мелкий:

– Эй, Студент! А ну, давай сюда! Без тебя за стол не садимся!

«Вот болтун… За стол! Когда он последний раз за столом ел? Еще в Аксамале, пожалуй…»

Но хочешь или не хочешь, а приказ лейтенанта выполнять надо. Даже если провел часть ночи со вторым лейтенантом. Тем более что Пустельга, похоже, не выступала против его участия в совете.

Антоло подошел. Сдержанно кивнул. Удостоился подозрительного взгляда бородача.

Пустельга с размаху хлопнула его по плечу. Ну откуда у женщины такая сила? Девочки в заведении фриты Эстеллы были мягкими и нежными, утонченными и изысканными. А тут – сила, натиск, жесткость! На необъезженного коня вспрыгнет и не задумается об опасности, на мечах готова рубиться хоть с тремя здоровыми мужиками сразу, хохочет громче других над грубыми шутками. Ведь и этой ночью она не отдавалась, как пристало слабому полу, а, чего греха таить, изнасиловала его.

– Мы таки их сделаем! – воскликнула воительница. – А все твоя задумка!

– Какая? – опешил парень.

– А с дымом… – сказал Мелкий. И вдруг спохватился. – Знакомься. Это – Черный Шип.

– Кто?! – Антоло раскрыл рот.

Мелкий хрюкнул от сдерживаемого смеха, а чернобородый улыбнулся самодовольно.

– Слыхал? – прогудел он голосом низким, как у серой выпи. – Да. Это я.

Конечно, Антоло слышал о нем. О шайке Черного Шипа рассказывал еще Дыкал. Но, по словам сержанта, выходило, что восставшие крестьяне борются против армии Сасандры, а следовательно, поддерживают ландграфа Медренского, тоже выступающего против империи.

– Так вы хотите нам помочь? – проблеял табалец, совсем растерявшись.

– А то! – расплылся в широкой улыбке бородач и сразу стал похож на мельника Фирелло из Да-Вильи, родного города Антоло.

– Но мы же… – начал парень и захлопнул рот. Вдруг его друзья не ставили крестьян в известность, кому служат?

– Да знаю я! – отмахнулся Черный Шип. – Что ты глаза выпучил, молодой?

– Да я…

– Не бери в голову! За вас моя племяшка поручилась! Хорошие, говорит, люди в замке томятся… Правда?

– Ну…

– Хорошие! – Мелкий исподтишка показал табальцу кулак. – Лучше не бывает! Ну, да освободим – сам увидишь. Познакомишься. А ты, Студент, не ляпай языком что ни попадя!

– Студент? – настал черед крестьянскому вожаку удивляться.

– Самый настоящий! Из Аксамалы! – с гордостью произнесла воительница. – Это он дым пускать догадался!

– О! – Черный Шип посмотрел на Антоло с нескрываемым уважением. – Голова! Нет, правда. Ученого человека сразу видно. – Он хлопнул парня по другому плечу. Вот это силища! Если от удара Пустельги наверняка синяк останется, то поселянин запросто может кости переломать. Аж колени подогнулись!

Табалец смущенно развел руками. Мол, что придумалось, то придумалось…

– Не скромничай! – усмехнулся Мелкий. – Ты, как я погляжу, у нас на все руки мастер. И не только на руки. – Он подмигнул Пустельге, которая до половины вытащила из ножен свой любимый нож-«яйцерез».

– Мы давно хотели графушке нашему хвоста накрутить, – продолжал вожак селян. – Только как к нему приступиться? Стрелки у него исправные, стены неприступные – пока залезешь, десять раз убьют. Да и удали у наших селян мало. Одно дело фуражиров вилами побить, а другое дело – на латников переть. А тут – такая удача. С вашим умением да с нашим числом что нам графа бояться?

Антоло подумал про себя, что все не так здорово на самом деле, как на словах представляется. Конечно, имея больше сотни бойцов и несколько опытных командиров, можно большего достичь, чем вооруженная как попало толпа или кучка матерых, но малочисленных наемников. И все равно, погибнут многие. Очень многие. А вот чтобы убитых оказалось как можно меньше, надо подумать. Как следует подумать и все учесть…

Вот только вытащить бы офицеришку из плена, а потом он ему своими руками шею свернет. Чтоб знал, как попадаться! Табалец не собирался уступать личного врага никакому ландграфу Медренскому. Его месть – это его месть!


Глава 13 | Серебряный медведь | Глава 15