home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 16

Кондотьер сопел в темноте, словно растревоженный барсук. Мерил шагами подземелье. Взрыкивал, как разъяренный кот, изредка пинал стену сапогом.

Мудрец потянул Кира за рукав – пойдем, мол, в сторонку, пускай человек злость на скалах вымещает.

– Врет он все, сволочь, – прошептал верзила. – Я того барона имею в виду. Ты должен понимать – война есть война. Ни одна, ни другая сторона без жестокости не обходится.

Тьялец с сомнением покачал головой:

– Убийство женщин, детей…

– Было, – не стал спорить наемник. – Лес рубят – щепки летят. Но никогда… Слышишь? Никогда мы не убивали беззащитных нарочно.

Кир подумал и кивнул. Хотя, скорее всего, его движение осталось незамеченным в густом мраке. У него не было оснований сомневаться в словах Мудреца. До сих пор он не ловил его на лжи. И не только его, но и Кулака, Мелкого, Пустельгу – то есть всех тех, кто составлял костяк отряда, собранного кондотьером с миру по нитке. Напротив, они старались быть предельно честными и с друзьями, и с врагами. Правда, с последними настолько, насколько позволяло самосохранение.

– Да ты не переживай, Малыш! – Верзила хлопнул парня по плечу. – Теперь уж нам живыми не выбраться!

«Это что, шутка? – подумал Кир. – Если так, то довольно неудачная. Ладно еще погибнуть, защищая родину или восстанавливая попранную справедливость, но чтобы так, ни за что ни про что, в забытом Триединым и людьми замке, от рук грязных, вонючих палачей…»

– Малыш… – вздохнул Мудрец, словно прочитав его мысли. – Смерть есть смерть. Неважно, где ты умираешь – в конной сшибке или от холеры на загаженной простыне в армейском лазарете. Неважно, когда ты умираешь – в пятнадцать или в девяносто, на рассвете или в полночь. Неважно, почему ты умираешь – от шального болта или топора палача. Важно одно – как ты умираешь.

– Что-то я не…

– Неправда. Все ты понимаешь. Ты не можешь не понимать. Я живу немало и научился разбираться в людях. Так вот, Малыш, ты – человек со стержнем внутри. На таких, как ты, держалась и держится Сасандра. А мелкие размолвки с законом? У кого же их не бывает? Только у забитых и запуганных мещан. Но они и не способны на поступок. А мы с тобой способны. Ведь так?

– Ну…

– Не надо скромничать. Умирать следует достойно. Так, чтобы враги, возжелавшие тебя унизить, подавились своей желчью, а оставшиеся в живых друзья позавидовали хорошей, белой завистью.

– А что надо сделать для этого?

– Когда как, Малыш, когда как… В нашем случае нужно утащить с собой как можно больше врагов. Как можно больше, раз уж всех не получится. Надеяться не на что, а значит, остается только драться.

– Да я их зубами грызть готов! – Кир сжал кулаки.

– Вот и чудесно. Я тоже. И командир не откажется, я думаю.

Кондотьер, хоть и шагал по темнице в расстроенных чувствах, последнюю фразу не пропустил.

– Пускай спустятся! – со злостью бросил он, остановившись на мгновение.

– Вот и я про то же самое! – усмехнулся Мудрец. – Ну что? Спорим, я троим успею шеи свернуть?

– Да я верю. – Кирсьен пожал плечами. – Сам зарекаться не буду, но приложу все силы… Хорошо бы барона за горло подержать.

– Это точно, но он сюда не сунется. Н’атээр-Тьян’ге – Змеиный Язык. Дроу не дают кличек зазря. Ни врагам, ни друзьям… Ладно, отдыхай.

Наемник уселся, привалившись спиной к стене, дернул Кира за штанину.

– Отдыхай, я сказал. С голодухи много не навоюешь, так хоть силы побереги.

Молодой человек не заставил себя уговаривать. Плюхнулся, где стоял. А какая разница, если везде сыро, везде холодно, везде твердый камень?

Кулак походил еще немного и тоже присел. Медленно и раздельно проговорил:

– Есть люди, которым выгодно, чтобы война в горах Тумана не закончилась никогда… Ты слушаешь меня, Малыш?

– Да, конечно! – отозвался Кир, не решивший еще для себя, интересно ему выслушивать исповедь кондотьера или нет. С одной стороны, о соратниках хорошо бы знать все. А с другой? Как говорят в народе, меньше знаешь, крепче спишь. Правда, спать им осталось уже недолго. Барон Фальм не походил на тех людей, что бросают слова на ветер. Вот с Медренским можно еще поторговаться, он своей выгоды не упустит, может подыгрывать и вашим, и нашим.

– Это не только наши генералы, – продолжал седобородый. – Хотя они тоже кровно заинтересованы. На войне быстро растут по службе, получают награды, имения и благородные титулы. Война лишний раз доказывает, что Сасандре нужна армия. Сильная, сытая, отлично вооруженная. Все это правда. Я сам кормлюсь войной и могу понять имперских военных. Но есть еще люди… Не уверен, стоит ли называть их людьми. Они боятся мощи Сасандры, доблести ее солдат, умения мастеровых, хитрости купцов и разума ученых. Именно они стравливают нас время от времени с Айшасой. А если задуматься? Чуждое нам королевство на противоположном берегу моря… Ни нас их заботы не волнуют, ни им от наших ни холодно, ни жарко. Что нам делить? Два десятка жалких островов?

– Торговля, – несмело вставил Кир. – Отец как-то говорил, что во всех войнах виноваты купцы…

– Да? Очень даже может быть. Очень. Многие готовы за звонкий солид рискнуть не только своей жизнью, но и жизнями еще сотни людей… Но в случае с Айшасой это пример неудачный. Слишком мы разные. Слишком много у нас есть товара, которого нет у них. И наоборот. А это значит, что нашим странам проще торговать между собой, чем бороться за влияние на какую-нибудь жалкую Фалессу или нищую Итунию.

Он почесал бороду, зевнул. Продолжал:

– Тем людям, о которых я веду речь, сильная Айшаса не нужна так же, как и сильная Сасандра. Их задача – все время сталкивать нас лбами. А кроме того, чтоб уж наверняка, травить на человеческую расу всех наших соседей – кентавров, дроу, альвов, гоблинов…

– Насколько я знаю, – возразил молодой человек, – почти все войны с нелюдскими расами начинали мы, люди.

– Не без этого. Конечно, у человечества лапы загребущие. Так и хотят заграбастать то Великую Степь, которую все равно не в состоянии распахать, то леса на склонах гор Тумана, куда тоже не слишком-то стремятся переселенцы – летом дожди, зимой снегопады и морозы, – то Край Тысячи Озер, где люди вообще не способны выжить из-за дурного воздуха, гнилой воды, кусачих тварей и сырости. Хвала Триединому, северная пустошь слишком далеко, чтобы нашлось королевство, претендующее на нее, а то и с великанами войны не избежали бы…

– Вот видишь…

– Вижу. Я многое вижу. Нам шепчут: дроу – уродливые карлики, огнепоклонники, язычники, людоеды и просто сволочи… А ну-ка, убедите их, что человек – это звучит гордо! Пусть добровольно склонят головы и признают превосходство нашей расы! Ах, не хотят? Тогда жжем поселения, разрушаем капища и даже поляны распахиваем, где они стояли! А те же самые умники в это время нашептывают остроухим: люди посягают на ваши исконные права – охотничьи угодья, привольные леса, даже веру вашу хотят изменить, перекроив по своему желанию! В итоге дроу берутся за луки и начинают очищать свои леса от остроносых, как они нас называют. А люди, в свою очередь, бросают полк за полком на штурм круч и ущелий, чтобы утвердить свое превосходство. Вот не можем мы признать, что какая-то раса в чем-то лучше нас! А на юге кентавры обиделись – какому-то умнику из вице-королей Окраины вздумалось сделать их оседлыми племенами. Это их-то! Прирожденных кочевников, у которых не только обычаи, но и способ существования привязан к долгим странствиям по Степи. Какой кентавр с подобным издевательством согласится? Вырежут караван купцов, разрушат факторию. А умники тут как тут – они человеческое мясо жарят на кострах! Унижение! Позор! Ату их!!! Армию на юг, полк на восток, дивизию на север! А наемники и вовсе каждой дырке затычка! Зачищаем стойбища! Поводим рейды, чтобы похитить или убить вождя повстанцев! Генералы используют тактику «выжженной земли», хотят устрашить и сломить сопротивление, а кто должен выполнять грязную работу? Мы. Наемники. И если бы я не сровнял с землей то капище…

Кулак неожиданно замолчал. Прислушался.

– Эй, Мудрец! – воскликнул он настороженно. – Ты слышишь?

– За тобой услышишь… – проворчал верзила. – Разошелся, как проповедник, приобщающий гоблинов к вере в Триединого… Помолчи малость.

Кондотьер послушался и смолк. Даже дыхание затаил. Кир тоже навострил уши, но ничего не услышал. Ну, журчит вытекающая тонкой струйкой из трещины в скале вода. А что еще? Даже стражники наверху не храпят. Похоже, на службу они наплевали и ушли отдохнуть в более удобных условиях, нежели караулка.

Что же они хотят услышать? Неужели шум схватки?

– Вот неслухи! – проговорил Кулак, но в голосе его вместо недовольства чувствовалось плохо скрываемое восхищение. – Я же приказал им…

– А когда они тебя слушались? – усмехнулся Мудрец. – Так, притворялись только.

– Ну, не скажи… – возразил кондотьер. – Обычно они выполняют…

– Что? Что вы услышали? – бесцеремонно вмешался Кирсьен.

– Орет кто-то, – пояснил Кулак. – Особый крик. Его ни с чем не спутаешь…

– Штурмуют замок, – добавил Мудрец. – Хотел бы я знать – кто?

– А что, тут есть поблизости еще вооруженная банда, кроме нашей? – деланно поразился Кулак. – Или другие такие ослушники, как Мелкий с Пустельгой?

Вначале Кир обрадовался. Ну, еще бы! Друзья не забыли, пришли на помощь. А потом вспомнил обрывистые склоны холма, на котором возвышался замок ландграфа, крепкие ворота, серьезные лица лучников, шагающих по настилу вдоль стен. Разве смогут двадцать человек – пускай даже искушенных в военном деле – одолеть защищающих твердыню стражников? Призрачная надежда… Скорее всего, погибнут, так ничего и не добившись. Бессмысленная, хоть и красивая жертва.

Эх, если бы можно было хоть как-то помочь товарищам! Ну, к примеру, отвлечь часть стражников. Джакомо называл его колдуном. Если бы это оказалось правдой! Тогда, в поединке с Джиль-Карром, он не задумывался, что делает и, главное, как делает. Все вышло как бы само собой. Да и после, в сражении на дороге, когда полк господина т’Арриго делла Куррадо атаковали латники Вильяфа Медренского, он защитился от чужой стрелы скорее по наитию, чем осознанно. И с тех пор никакие проблески чародейского таланта в нем не просыпались, несмотря на (что греха таить?) неоднократные попытки повторить успех.

И в этот раз наверняка ничего не удастся.

Уж лучше послушать – вдруг получится распознать знакомые звуки или голоса?

Он снова напряг слух и вновь признал свою полную несостоятельность. Что они могут различить в каменном мешке, который вырублен в скале да сверху перекрыт настилом из бревен? Еще и вода журчит постоянно… Причем так громко.

Мгновенная догадка обожгла молодого человека. Он вскочил и приблизился к ручейку, вытекающему из стены, – единственному источнику воды в подземелье. Не доходя трех шагов, он почувствовал плещущуюся под подошвой воду, а в лицо дохнуло холодом, будто осенью около заводи. Парень протянул руку – ладонь обожгла ледяная струя, бьющая под напором, как из какого-нибудь фонтана в Аксамале.

– Мудрец! Кулак! – крикнул Кир. Он догадывался, что происходит, но разум, как бывает в подобных случаях, пытался найти достойную отговорку, а еще лучше – переложить оглашение приговора на другого. Казалось, что тогда будет не так страшно. – Сюда идите!

– Что такое? – начал, поравнявшись с Киром, кондотьер, но, услышав плеск и ощутив холодные брызги, сразу все понял. – Три тысячи снеговых демонов!

– Да-а-а-а… – протянул Мудрец. Как ни странно, без всякого страха, а скорее, разочарованно. – Зря мечтали, выходит…

– О чем? – ляпнул парень, не подумав.

– Как это «о чем»? О том, чтобы умереть в бою, – спокойно объяснил верзила.

– Ну, не в бою, так хоть в драке, – хохотнул Кулак. – А граф нас как сусликов утопить решил. Знаешь, Малыш, как сусликов из нор выливают?

– Приходилось. Только у нас в Тельбии не суслики вредят, а слепыши.

– Слепыши? Ага! – чему-то обрадовался Мудрец. – Знаю эту заразу! Ох, и зловредная же сволочь! Сил нету!

Кир поморгал в темноте. О чем это они? Разве можно обсуждать полевых вредителей, когда жить осталось от силы час с небольшим? А то и меньше, если учесть, с какой силой лупит струя, разбиваясь о пол темницы в мелкую пыль.

Вот и все, господин т’Кирсьен делла Тарн, тьяльский дворянин, бывший лейтенант гвардии Аксамалы, теперь уже и бывший наемник Кир по кличке Малыш. Говорят, кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Что ж, должно быть и наоборот пословица тоже верна. Сколько раз удача спасала его от, казалось бы, верной смерти? От чужого клинка на дуэли, от шальной стрелы в бою?.. А когда в детстве, еще не выучившись как следует держаться в седле, попытался проскакать на отцовском жеребце и тот утянул отважного несмышленыша в конюшню? На полпальца голова разминулась с прочным деревянным брусом притолоки. А когда уже подростком рвал яблоки в саду и под дворянским сынком обломалась крепкая с виду ветка? Даже ногу не сломал. Отделался испугом, глубокой царапиной на щеке и родительской трепкой. А вот теперь захлебнется. И самое обидное что? А то, что сделать-то ничего нельзя. Не оставил им ландграф Вильяф надежды на спасение. Не поборешься за свою жизнь. Можно только кричать, проклинать всех и вся. А толку?

– Да уж, – проговорил рядом Кулак. – Обидно получается. И в глотку вцепиться некому.

– Да демоны с ней, с глоткой-то… – отозвался Мудрец. – Мне обидно, что стоять до конца придется. Лично я штаны мочить не собираюсь.

Кир хотел возразить – все равно ведь скоро весь намокнешь, от подошв до макушки. Но потом подумал, что и вправду обидно. Что за смерть с мокрыми штанами? Некрасиво и не достойно настоящего мужчины.

Широкие копыта Желтого Грома раз за разом грохали в ворота. Дубовые доски трещали, но держались. Почечуй так и подпрыгивал на месте – даром что в дедушки многим из бойцов годился, – норовя продвинуться поближе и помочь кентавру шестопером. Но разбушевавшийся степняк уже не видел ничего вокруг и мог запросто зашибить неосторожного, рискнувшего проскочить мимо него.

– Арбалеты заряжайте! – прикрикнула на мужчин Пустельга.

Слева карабкалась на стену пятерка Мелкого. Наемники забросили крюки на колья и поднимались по скале, отталкиваясь ногами и перехватывая руками веревки. А правее пятерка Мигули по одному друг за другом скрывались в расселине. Они должны были незаметно подобраться к основанию частокола, а там, воспользовавшись промоиной, которую защитники замка по обычной нерадивости провинциального гарнизона не заметили, проникнуть во двор.

– Готово! – радостно заорал Брызг и вскинул приклад к плечу.

– Бей, кто высовывается! – распорядилась воительница и выстрелила первой. Кажется, попала.

Антоло убивать не хотел. И так слишком много душ сегодня отправятся к Триединому. Понятно, война есть война и все такое… Но пускай его руки останутся чисты. И совесть тоже.

Почечуй сунул парню в руки арбалет – заряжай, мол! Антоло уперся ногой в «стремя», прикрепленное перед дугой, напрягся. Взвел. Уже вкладывая болт в желобок и передавая оружие коморнияку, подумал: а ведь хорошо, что у них в отряде арбалеты легкие, дорожные; были бы обычные, армейские, состоящие на вооружении пехотных полков Сасандры, так легко он бы не отделался – крутил бы ворот до пота между лопатками.

Арбалеты защелкали. Вельзийцы, Таран и Гозмо, помогали Антоло перезаряжать, а остальные стреляли по всему, что шевелилось за остриями бревен.

Крики с противоположной, северной стены подтверждали, что крестьянам Черного Шипа удалось казавшееся невозможным. Умело используя дымовую завесу, они подобрались к холму и теперь взбирались на частокол.

– Эх, держите меня, а то вырвуся! – визжал Почечуй, выпуская болт за болтом.

Белый стрелял без суеты, и, похоже, ни одна его стрела не пропала зря. Очередной раз Антоло удивился – откуда в коротышке дроу такая силища, ведь длинный лук не всякий взрослый мужчина согнет?

Наемники Мелкого во главе с лейтенантом перевалили через ограду. Вскоре из-за ворот донеслись ожесточенные крики. Табалец различил голоса Мелкого, Тедальо, Тычка…

Желтый Гром просунул толстые пальцы в щель между створкам ворот. Напрягся, захрипел от натуги, дернул на себя.

– Есть! – воскликнула Пустельга.

– Пошла, родная! – Гозмо потянул из ножен меч.

Тяжелые, окованные железом створки дрогнули и распахнулись.

От зрелища, открывшегося его глазам, Антоло покрылся холодным потом.

На воротах пришпиленный двумя длинными стрелами висел каматиец. Кровь из пореза на щеке стекала на черные как смоль усы, но губы улыбались.

– Руби их, братцы! – Голос Тедальо был почти неразличим из-за шума и звона стали, и Антоло скорее не услышал, а прочитал его слова по губам.

В двух шагах впереди, сцепившись, как любовники в неразрывном объятии, лежали окровавленные тела. Два латника в черных сюрко с серебряными медведями, измазанными грязью. Наемники в кожаных бригантинах и коротких кольчугах-бирнье,[47] бацинетах и койфах.[48] Стражники, вооруженные гизармами и алебардами. Стрелки в жаках и кожаных шлемах с бронзовыми заклепками. Среди их тел виднелись изрубленный почти до неузнаваемости Карасик, Тычок, проткнутый четырьмя стрелами, Лошка с обезображенным лицом. Еще дальше, скорчившись, уронив «воловий язык», застыл Мелкий. Ступни его ног еще подергивались. Перед ним стоял тот самый гость ландграфа Медренского, чей приезд наемники наблюдали третьего дня. Тут же, подняв луки в напряженном ожидании, изготовились к стрельбе сопровождавшие его дроу. Но не четверо, а лишь двое. Яростная схватка переполовинила остроухих стрелков.

Антоло не сразу разглядел невысокого человека в тяжелом доспехе, какие пользовались заслуженной славой два века тому назад, – нагрудник, оплечья, наручи и поножи. Все начищено, все сверкает. На макушке хундсгугеля[49] старинного образца торчит черный флажок все с теми же медведями.

Сам господин ландграф?

Скорее всего, судя по тому, как сомкнулись вокруг защитники замка.

Желтый Гром, первым ворвавшийся в форбург, поднялся на дыбы и заорал боевой клич на своем наречии. Уже согнувшие луки, дроу опешили. Антоло помнил, как лесной народ относится к обитателям Великой Степи, и не удивился. Ну, никак они не ожидали увидеть кентавра! Растерянность остроухих стоила им жизни. Белый всадил одному из них стрелу в глаз. Второй получил подарок от Почечуя – болт в живот.

– Бей их! – заверещала Пустельга, разряжая арбалет в лицо медренского латника.

– Бей! Бей-убивай! – подхватили ее клич наемники, бросаясь в отчаянную атаку. – За Мелкого!!!

Защитники замка ответили нестройным:

– Медрен! Медрен и Тельбия!

Но кричали они как-то без воодушевления.

А потом завертелась карусель схватки.

Вечером Антоло пытался вспомнить, как все это было, что он видел, что ощущал, и не смог собрать воедино разрозненные куски-картинки. Только непрекращающийся, дрожащий крик, слившийся в воинственную и пугающую мелодию, оставался постоянным.

Парень голосил вместе со всеми, размахивал мечом вместе со всеми, толкался… Ударил кого-то кулаком в распахнутый, зашедшийся криком рот. Сбил костяшки, измазавшись в липкой слюне, чужой и своей крови.

На его глазах Пустельга саданула коленом по причинному месту латника, а когда тот скрючился, косо ударила по шее, срубив голову.

Перьен размахнулся мечом, но противостоящий ему стражник оказался проворнее, воткнув тьяльцу острие гизармы между ребер.

Желтый Гром сражался, весело оскалившись. В оружие превратились все четыре его копыта. Когда-то так же он оборонялся против пытающихся скрутить его солдат. Только тогда кентавр был пьян и с трудом держался на ногах, а сейчас холодный расчет и ненависть сделали его безжалостным убийцей. Прыжок вверх, задние ноги выстреливают назад, подобно тарану! Приземлившись, степняк встает на дыбы, сметая передними ногами двоих латников. Копыта плющили шлемы и сминали нагрудники, словно пергамент. Ни на миг не останавливалось копье, чертя острием смертоносный узор.

Старый Почечуй ловким ударом в висок свалил стрелка, но вынырнувший сбоку Джакомо – Антоло узнал его по обритому наголо черепу – пнул его ногой в бок. Коморник повалился на раненого стражника. Они сцепились, размахивая кулаками, покатились под ноги сражающимся. Более молодой противник подмял Почечуя и уже вцепился одной рукой в горло.

Антоло хотел помочь старику, но споткнулся о мертвое тело и упал прямо на руки Джакомо. Командир графской дружины ударил его рукоятью шестопера по ребрам. Оттолкнул, замахнулся, вознамерившись размозжить голову. У парня потемнело в глазах от боли – ребра еще не вполне отошли после драки в деревне. Он наотмашь хлестнул Черепа мечом. Особо не задумывался – лезвием или плашмя. Лишь бы отогнать. Каким-то чудом зацепил по щеке. Брызнула кровь. Джакомо зарычал. Лягнул табальца под колено, как следует врезал в челюсть с левой.

Опрокинувшись навзничь, Антоло так ударился спиной, что воздух со свистом вылетел из легких. Рот наполнился горячей солоноватой влагой. Вверху, заслоняя пронзительно-синее небо, чернела громада бергфрида. Клубы дыма качались над гребенкой частокола. А через ограду перепрыгивали заросшие бородищами мужики в овчинных полушубках нараспашку, мерлушковых шапках, сжимающие в руках вилы, косы, топоры.

Замахнувшийся шестопером Джакомо обернулся на крик и увидел, как волна крестьян, возглавляемых Черным Шипом, сметает с настила редких защитников и обрушивается вниз, окружая ландграфа вместе с его охраной.

Череп забыл о поверженном противнике.

– Уходим! Уходим! В башню! – выкрикнул он, взмахивая оружием для пущей убедительности.

– Бей-убивай! – словно ответил ему охрипший голос Пустельги.

– В башню!

– А-а-а! Кошкины дети!!

– Сдавайтесь!

– Н’атээр-Тьян’ге! Ш’ас! К’аху, даа тюа т’реен![50] – визгливо выкрикнул Белый.

Антоло, преодолевая боль, поднялся.

Черный флажок с серебряными медведями, прикрываемый стражей и латниками, плыл к воротам бергфрида.

Крестьяне окружили огрызающийся сталью строй, будто мутные воды разлившейся реки неприступный прибрежный холм. И так же бессильно откатились, оставив лежащие неподвижно и корчащиеся от боли тела.

– Уйдут ведь! – Пустельга размахивала мечом, пританцовывая на месте.

– Пустите! Пустите, сирые! – надрывался Бучило, стараясь протолкаться через спины, воняющие потом и плохо выделанными овчинами. – Дайте нам!

Куда там! Озверевшие от запаха крови, опьяненные боем, крестьяне не слышали даже криков своего предводителя, хотя Черный Шип, удерживающий на плече самый настоящий моргенштерн,[51] изо всех сил пытался призвать деревенское воинство к порядку.

Запоздало в бой ввязалась пятерка Мигули. Они правильно оценили положение и, не слезая с частокола, дали залп из арбалетов.

Стреляя по толпе, не промажешь. Воины Медренского падали под ноги соратникам. Их ожесточенно, давая выход извечной ненависти землероба к нахлебнику, живущему его трудом, добивали крестьяне.

Но все же защитники замка успевали скрыться. Пускай их число уменьшилось вдвое, а боевой дух почти угас, как угли старого костровища, они сражались до последнего, не щадя себя и не испытывая жалости к побеждающему врагу.

Последняя стрела Белого чудом проскользнула меж смыкающихся створок.

– Проклятие! – взмахнула окровавленным клинком Пустельга. – Ледяного Червя им в задницу! Готовьте таран.

Воительница не собиралась отступать и давать Медренскому с его прихвостнями передышку.


Стоять по грудь в ледяной воде – то еще удовольствие!

Мудрец справедливо заметил, что ландграф мог бы их убить, не затапливая темницу целиком. В такой купели человек долго не выдержит – сердце остановится. Неслучайно итунийские рыбаки даже плавать не учатся. В Сельдяном заливе, где они ставят сети, лишь в месяце Лебедя можно купаться без риска застудиться насмерть, а с Ворона по середину Коня он вообще покрыт льдом. Упадешь за борт, бороться со стихией нет смысла. Если сидит в лодке товарищ, который поможет – протянет руку или бросит веревку, значит, повезло. Если нет, то не успеешь ты и пять раз прочитать утреннюю молитву Триединому, как пучина поглотит хладный труп. И кем бы ты ни был – пышущим здоровьем силачом или жалким худым замухрышкой, – спасения нет. Пока вода поднималась от колен до пояса, Кирсьен понял почему.

Кулак рычал в бессильной ярости. Верзила воспринимал неизбежность с видимым равнодушием. Изредка отпускал едкие замечания, касающиеся личности его светлости ландграфа, а также своих мокрых штанов. Кир же находил мало веселого в сложившейся ситуации. Какая радость умирать, не встретив еще двадцатую весну?

Вода бурлила и клокотала. Неизвестно, с каким источником связан родник в стене подземелья, но уровень поднимался вдвое быстрее, чем изначально предположил Кир. Интересно, зачем Медренскому эта хитрая ловушка, если любого заключенного можно попросту уморить голодом? Наверняка здесь какая-то загадка, освященная канувшими в прошлое годами и поколениями.

Когда плещущая мелкой волной вода коснулась небритого подбородка, Кир не выдержал:

– Долго мы еще будем ждать, как бараны мясника?

Мудрец хохотнул:

– А ты что предлагаешь? Нырнуть и дырку для стока расковырять?

– Или взлететь? – мрачно добавил Кулак. – Есть такие рыбы в Ласковом море – из воды выпрыгивают и летят…

Молодой человек поднялся на цыпочки, иначе вода попала бы в рот. Горячо воскликнул, хотя от холода зуб на зуб не попадал:

– Если надо взлететь, я готов! Но не сидеть же сложа руки?!

– Ишь, летун какой нашелся… – проворчал Мудрец. – Ладно! Забирайся мне на плечи. Кулак! Помоги ему!

Не говоря ни слова, кондотьер потянул Кира за рукав. Вдохнул поглубже, нырнул, подхватил под колено – так ухажеры подсаживают в седло благородных дам. Мгновение, и парень уселся на плечах у верзилы.

Мудрец в два шага очутился под решеткой.

– Ну, что, Малыш, достанешь?

Тьялец потянулся, силясь дотянуться до прутьев хотя бы кончиками пальцев.

Нет!

Не получается.

– Не могу, – убитым голосом ответил Кир.

– То-то же… – наставительно произнес Кулак. – Ну что ж, попытка не пытка. Можешь там и оставаться, Малыш.

– Ты что это выдумал? – зябко повел плечами Мудрец. – Мне вода за шиворот течет.

– Ничего не выдумал. – Кондотьер закашлялся, сплюнул воду. – Ему уже с макушкой будет.

– А ты? – Мудрец переступил с ноги на ногу.

– Поплыву сейчас.

У Кира сжалось сердце. Как же он поплывет, когда сапоги, куртка, тяжелый пояс ко дну тянут?

– Пусти меня! – дернулся он на плечах долговязого. – Командира спасай!

– Сиди! – Пятерня Мудреца вцепилась ему в лодыжку, словно капкан. – Пробуй еще раз дотянуться! Много там не хватает?

– Да ладонь! А может, и две! – прикинул на глазок тьялец.

– Тогда тянись! Тянись, как кот за сметаной! Старайся, Малыш!

Кир почувствовал, что его приподнимают. Запоздало удивился – ну и силища у Мудреца! А потом…

Верзила пошатнулся, потерял равновесие, взмахнул руками, и молодой человек с громким плеском обрушился в воду. От неожиданности он пытался закричать, но вода хлынула в горло. Кир забулькал, захрипел, понял, что задыхается. Он изо всех сил задрыгал руками и ногами, но кромешная тьма не позволяла определить, где верх, где низ.

Липкий ужас, обжигающий сильнее зимней стужи, ворвался в душу парня.

Если раньше смерть лишь маячила неподалеку, как назойливый бродячий кот, скалилась, манила к себе, то сейчас она придвинулась вплотную, заглянула в глаза, обдавая смрадным дыханием оголенного черепа.

Кир не хотел умирать!

Не хотел, и все тут! И готов был бороться из последних сил.

Неужели даже благоприобретенная власть над воздухом, дважды спасавшая ему жизнь, не сможет помочь?

Он попытался вспомнить, каким образом сумел подчинить корпускулы воздуха? Ведь если однажды сумел слепить щит, отражающий стрелы, то почему не попытаться притянуть животворный воздух сюда, под воду.

Ну, давай же!

Знакомое ощущение покалывания по всей коже…

Только гораздо сильнее, чем раньше. На это раз в него вгрызались не червячки, а маленькие юркие змейки. И вместо зуда, вызывающего назойливое желание чесаться, чесаться и чесаться, – холод. Словно ледяные сосульки воткнулись в тело и теперь ищут путь к сердцу, чтобы остановить и заморозить его…

А вода тонкими струйками пробирается в нос, давит на уши, рвется в легкие.

Нет…

Нет!

Не-е-ет!!!

С трудом удерживаясь на плаву, Мудрец нашарил чью-то полу куртки, дернул, мысленно обращаясь к Триединому: «Помоги, Господи! Дай сил и упорства!» И тут вода, неотвратимо заполняющая подземелье, вначале шарахнулась к стенкам, как живая, а потом вспучилась посредине горбом, который, удлиняясь, ударил снизу в настил, выломал решетку и разметал бревна, будто солому.

Вернулся!

Ох, как вернулся! Будто глыба на десяток кантаров весом плюхнулась!

Верзила отлетел, грянулся спиной о стену, но одежду товарища из рук не выпустил. Подтащил его ближе, разглядел бороду и золотую серьгу Кулака. А где же Малыш? Не он ли устроил погром при помощи волшебства? Не зря Череп его колдуном называл – дыма без огня не бывает…

Наверху загорланили стражники. Не ожидали? Еще бы… А кто ожидал?

А вода, набирая скорость, завертелась гигантской воронкой. Мудрец, хоть и гордился по праву силой и выносливостью, почувствовал дурноту. Он закрыл глаза и… потерял сознание.


Кондотьер застонал и перевернулся на живот. Приподнялся, кашлянул. Вода хлынула изо рта, растекаясь пенистой лужей. Он попытался сесть, но что-то держало полу куртки. Ощупав помеху, Кулак понял, что это рука Мудреца, сжавшаяся насмерть – не оторвешь. Мечник лежал, привалившись спиной к стене. В неверном свете чадящего факела его лицо с закатившимися глазами и неровно отросшей серой бородой казалось звериной мордой. Дышит? Не дышит? Не понять…

Рядом, стоя на четвереньках, отхаркивался и отплевывался Малыш.

– Живой? – позвал его кондотьер.

– Вроде бы… – нерешительно откликнулся Кир. Он еще не успел прийти в себя. Да что там! Парень до конца не осознал, что же натворил. И откуда у него столько сил и умения? Хотя об умении, пожалуй, речь не идет. Настоящий волшебник действует подобно умелому фехтовальщику – бережно расходует силы, надежно защищается, наносит точные удары и контрудары. Он же повел себя как деревенский силач, раззадоренный насмешками толпы и схвативший первое, что подвернулось под руку, – оглобля так оглобля, обапол так обапол, дубина так дубина. А дальше – по меткому присловью: сила есть – ума не надо. Это ж нужно было такое устроить?!

Правда, что именно он сделал и, в особенности, как, молодой человек не помнил. Вернее, помнил, но отрывками, мозаичными кусочками, никак не желающими складываться в целостную картинку.

Во-первых, выбил решетку.

Во-вторых, выбросил полузахлебнувшихся товарищей и себя наверх.

В-третьих, отправил в затопленную водой темницу двоих перепуганных насмерть охранников. Может, конечно, и зря. Взбунтовавшаяся вода привела их в такое состояние духа, когда любого бойца, даже самого опытного и умелого, можно брать голыми руками. Наверное, стоило их попросту припугнуть, разоружить и связать, но гнев оказался сильнее голоса рассудка.

– Вроде бы, – тверже повторил парень и попытался подняться.

У него получилось. Не сразу. Пришлось опереться о стену. Но ведь получилось!

Кулак толкнул в бок верзилу:

– Мудрец! Слышишь меня? А, Мудрец?

Долговязый напрягся, захрипел. Неожиданно кивнул:

– Слышу. Сейчас идем.

– Ты в порядке? – не поверил кондотьер.

– Не дождешься! – Мудрец открыл глаза. Подмигнул. Рывком сел.

Кир на трясущихся ногах подошел к перекошенной стойке в углу. Взял в руки алебарду.

– Мечей нет? – Кулак тоже сумел выпрямиться и заинтересованно смотрел на выбирающего оружие тьяльца.

– Не-а… – покачал головой молодой человек. – Вот это… И еще гизарма.

– Жаль. – Кулак отжал воду из бороды. – Мне бы меч…

– Ничего! Разживемся! – Верзила поднялся и решительно взял у Кира из рук алебарду. – Пошли! А то без нас закончат.

Только сейчас молодой человек вспомнил, о чем они говорили внизу, еще до потопа. Замок штурмуют. Возможно, на стенах идет бой. Гибнут их товарищи.

Подхватив гизарму, Кирсьен побежал следом за седобородым кондотьером и Мудрецом.

Лестница, коридор. Поворот.

Снова лестница!

Опять поворот и короткий отрезок коридора.

Как же глубоко уходит замок Медренского в скалу!

Хорошо хоть ответвлений коридора нет.

Еще одна лестница. Широкая, вырубленная в камне.

Мудрец шагал через три ступеньки. Кулак тяжело дышал – заядлому курильщику нелегко бежать вверх. Кир чувствовал, как легкие разгораются огнем, но не останавливался.

– Ничего! Скоро уже! – хрипло выкрикнул верзила.

– Ага! – кивнул парень. Придется поверить на слово. Сам он дороги не запомнил.

Неожиданно для самих себя они выскочили в просторное помещение, освещенное полудюжиной факелов. Неровные стены – желтовато-серый известняк весь в белесых потеках. В углах – длинные космы паутины. На полу – горки конских кругляшей.

Кир успел заметить лоснящийся круп коня, скрывающегося в широкой трещине в противоположной стене, спину человека, одетого в черное сюрко, а Мудрец уже бросился в бой, замахиваясь алебардой.

Выступивший из темного угла латник подставил треугольный щит под сокрушительный удар, но не сумел удержаться на ногах и припал на одно колено. Стрелок в кожаном бригантине вскинул к плечу арбалет, но Мудрец саданул его под дых древком алебарды и отбросил к стене. Кондотьер с разбега ударил кулаком в лицо тельбийца в открытом шлеме, перехватил запястье, выкручивая из ладони меч.

– Уйдут! – заорал Мудрец, указывая на трещину.

«Кто уйдет? Куда?» – Кир ничего не понял, в который раз подивившись сообразительности наемников. Он бы думал еще полчаса, взвешивал все «за» и «против», оценивая увиденное. Но, привыкнув доверять старшим товарищам, парень, не раздумывая, ввязался в схватку.

И сразу пожалел.

Ну, не его оружие гизарма, и все тут! С мечом было бы гораздо проще и удобнее. Не зря Кулак так старается, борется с латником за клинок.

Им противостояли полдюжины замковых стражников и два латника. Одного из них Мудрец оглушил, ударив лезвием алебарды по шлему. Второй набросился на Кирсьена.

Увернувшись от рубящего удара, парень ткнул гизармой, стараясь попасть в сочленение доспеха между пулдроном[52] и нагрудником. Враг отскочил, отмахнулся мечом.

Кулак обезоружил противостоящего ему воина, действуя лишь левой рукой. Правой он отбивался от наседающего стражника, подставляя – Кир не поверил своим глазам – предплечье под удары корда.

У него что, железная рука? Или боли не чувствует? В горячке боя случается. Рассказы о подобном молодой человек частенько слышал от отца.

– Уйдут… – уже не кричал, а стонал Мудрец. Того и гляди, разрыдается.

Трещина в скале смыкалась.

Ну и замок у ландграфа Медренского! Загадка на загадке. Хотя после подведенного к темнице водопровода тайный подземный ход не должен поражать воображение.

А кто же это уходит?

Неужели наши побеждают и его светлость решил удрать в компании господина барона, бросив родовое гнездо вместе со всеми защитниками?

– Ага! Наша берет! – выкрикнул кондотьер, разрубая грудь ближайшего стрелка, так и не успевшего вложить арбалетный болт в желобок.

– Не успеем! – ответил Мудрец не оборачиваясь. Крюком он зацепил за плечо стражника, швырнул его на латника, с которым безуспешно сражался Кир. – Не спи, Малыш, замерзнешь!

Верзила успел вогнать острие алебарды в закрывшуюся почти полностью трещину. Сталь заскрипела о камень, но в этот миг подвал наполнился шумом, топотом многих ног, криками. Целая толпа вооруженных людей. Среди косматых, как медведи, крестьян, размахивающих вилами и косами, Кир увидел лица Бучилы и Мигули, окровавленную бороду Почечуя и жесткий гребень волос Белого.

Прикрывавшие уход графа тельбийцы побросали оружие.

– Вот вы где! – Забрызганная с ног до головы кровью (судя по резвости движений, чужой) Пустельга взмахнула мечом. Попыталась обхватить сразу Мудреца и Кулака.

Почечуй несильно толкнул Кира в плечо:

– Ты гляди! Они еще и помогли нам!

– А то мы сами не справились бы, – буркнул светловолосый плечистый парень.

Радостное настроение Кирсьена, охватившее его при виде товарищей, вмиг улетучилось. Еще не хватало! Теперь студент лопнет от гордости, всем рассказывая, как спасал тьяльского дворянина.

– Шел бы ты… – начал Кир, покрепче перехватывая древко.

– А ну, погоди! – Маленькая, но жесткая ладонь Пустельги опустилась ему на плечо. – Что задумал?

– Да ничего… – Киру стало стыдно. Он отвел глаза и опустил оружие.

– То-то же! Мы тут все одной веревкой повязаны. Один за всех и все за одного! Ясно?

– Ясно, – кивнул тьялец.

– А раз ясно, пожмите друг другу руки! – продолжала наседать воительница.

Кир нахмурился и невольно спрятал ладонь за спину.

Антоло под пристальным взглядом Пустельги и прочих наемников первым шагнул вперед. Смущенно посапывая, подал руку:

– Чего уж там…

Бывший гвардеец вздохнул и пожал протянутую ладонь.

А потом ненадолго столкнулись две пары глаз.

Серые и карие.

Т’Кирсьен делла Тарн из Тельбии и Антоло из местечка Да-Вилья, что в Табале.

Еще не друзья, но уже не враги до гроба.


Глава 15 | Серебряный медведь | Эпилог