home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава II ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

— Если бы ты знала, Мэгги, как он умен! — сказала Люси, усадив смуглую леди в кресло, обитое красным бархатом, и опустившись на скамеечку у ее ног. — Он должен тебе понравиться — я так надеюсь на это!

— О, мне нелегко угодить! — с улыбкой сказала Мэгги, играя длинным локоном Люси, по которому скользил луч солнца. — Джентльмен, считающий себя достойным Люси, должен быть готов подвергнуться строгому разбору.

— Право, он даже слишком хорош для меня, и когда его нет, мне почти не верится, что он меня любит. Зато когда он со мной, все мои сомнения рассеиваются. Но я была бы в отчаянии, если бы кто-нибудь, кроме тебя, знал о моих чувствах.

— Значит, вы не помолвлены? И если я не одобрю твой выбор, у тебя еще есть возможность передумать, — произнесла Мэгги с шутливой серьезностью.

— Ты знаешь, я рада, что мы не помолвлены, — вслед за помолвкой люди поневоле начинают спешить со свадьбой, а мне хочется, чтобы еще долго все было как сейчас, — сказала Люси, настолько поглощенная собой, что пропустила мимо ушей шутку Мэгги. — Иногда я просто боюсь услышать от Стивена, что он уже говорил с папой: у папы на днях в разговоре проскользнуло, что он и мистер Гест ждут этого. Сестры Стивена теперь тоже очень милы со мной, хотя вначале мне казалось, что они не совсем одобряют его выбор. И это вполне естественно: даже представить себе трудно, что такое маленькое, неприметное существо, как я, будет обитать в величественном Парк-Хаузе.

— Но ведь люди не улитки; кому же придет в голову требовать, чтобы они были ростом с дом? А разве сестры мистера Геста великанши?

— О нет! К тому же они совсем некрасивы… Я хотела сказать — не особенно красивы, — поправилась Люси, уже раскаиваясь в своем невеликодушном замечании, — а он… О, он очень красив, по крайней мере так считают все.

— А ты? Ты, конечно, не считаешь его красивым?

— Не знаю, — сказала Люси, краснея до корней волос. — Мне не следует его расхваливать, не то ты будешь разочарована; а вот ему я готовлю прелестный сюрприз и посмеюсь над ним вволю. Впрочем, не буду тебя в это посвящать.

Поднявшись с колен и склонив набок свою хорошенькую головку, Люси отступила на несколько шагов, словно собираясь писать портрет с Мэгги и оценивая, достаточно ли изящна ее поза.

— Встань на минутку, Мэгги!

— Что ты там затеяла? — с невольной улыбкой спросила Мэгги, поднимаясь с кресла и поглядывая на свою хрупкую, воздушную кузину, фигурка которой совершенно терялась в безупречно спадавших складках шелка и крепа. Люси еще несколько мгновений молча предавалась созерцанию, потом сказала:

— Не могу понять, какое колдовство в тебе, Мэгги! Почему тебе так к лицу этот неприглядный наряд, который, кстати сказать, давно уже пора заменить новым. Хотя, Знаешь, нынче ночью я напрасно пыталась представить тебя в красивом модном платье, все равно ты виделась мне в твоем стареньком мериносовом: оно словно создано для тебя. Наверное, и Мария Антуанетта выглядела более величественно, чем когда бы то ни было, в платье с заштопанными локтями. Ну, а если бы мне вздумалось так нарядиться, я стала бы совсем незаметной — как какой-нибудь лоскуток.

— О, конечно, — сказала Мэгги с иронической серьезностью, — и тебя вместе с пылью и паутиной вымели бы из комнаты, и, подобно 3олушке, ты очутилась бы в золе у камина. Дозволено ли мне будет сесть?

— Пожалуйста, — смеясь сказала Люси. Затем, словно занятая важными мыслями, она стала откалывать от платья крупную агатовую брошь. — Как хочешь, Мэгги, а брошками мы должны поменяться. Твоя маленькая бабочка выглядит на тебе ужасно глупо.

— А мой неприглядный наряд? Не нарушит ли твоя брошь его очарования? — сказала Мэгги и покорно опустилась в кресло, между тем как Люси, снова пристроившись на скамеечке, отстегнула пресловутую бабочку. — Как жаль, что мама не разделяет твоего мнения; вчера вечером она никак не могла примириться с тем, что это мое парадное платье. Мне, правда, удалось скопить немного денег, но они предназначены для оплаты уроков. При таком образовании, как у меня, никогда не найдешь хорошего места.

Мэгги тихонько вздохнула.

— Пожалуйста, Мэгги, не делай такого скорбного лица, — сказала Люси, прикалывая брошь и любуясь точеной шеей Мэгги. — Ты забыла, что тебе не надо больше возвращаться в твою противную школу и без конца чинить детские платья.

— Ты права, — сказала Мэгги. — Я совсем как томящийся в неволе белый медведь, которого мне раз довелось видеть в зверинце. Помню, я тогда подумала, что он, бедняжка, так отупел, двигаясь взад и вперед по тесной клетке, что, выпусти его на свободу, он все равно станет топтаться на месте. Так и мы — постепенно свыкаемся со своим несчастьем, и оно переходит в привычку.

— О, я собираюсь обрушить на тебя столько развлечений, что ты мигом избавишься от этой своей дурной привычки, — сказала Люси, рассеянно прикалывая к воротнику черную бабочку, в то время как ее полный нежности взгляд встретился со взглядом Мэгги.

— Милая ты моя крошка' — воскликнула Мэгги в порыве любви и восхищения. — Как бы я хотела быть такой, как ты! Тебя так радует чужое счастье, что, наверное, ты прекрасно могла бы обойтись без своего.

— Не знаю; пока мне не пришлось испытать этого, — сказала Люси. — Я всегда была очень счастлива. Не представляю себе, как бы я выдержала, свались на меня настоящее горе, — кроме смерти мамы, мою жизнь ничто еще не омрачало. Зато на твою долю выпали тяжелые испытания; и все же я уверена, что ты, так же как я, сочувствуешь людям.

— Нет, Люси, — возразила Мэгги, медленно качая головой. — Я была бы гораздо счастливее, если бы умела, как ты, радоваться чужому счастью. Конечно, я сочувствую людям, когда они в беде, и для меня было бы невыносимо сделать кого-нибудь несчастным, но порой меня раздражает вид счастливых людей, и я ненавижу себя за это. Мне кажется, с годами я становлюсь все хуже, все эгоистичнее. Это ужасно!

— Я не верю ни одному твоему слову, Мэгги! — укоризненно сказала Люси. — Все это только твоя мрачная фантазия. Скучная, безрадостная жизнь нагнала на тебя уныние.

— Возможно, — сказала Мэгги, откидываясь в кресле; сделав над собой усилие, она улыбнулась лучезарной улыбкой, сразу же прогнавшей хмурые тучи с ее лица. — Скорее всего в этом повинна школьная еда — водянистый рисовый пудинг, приправленный Пинноком. Будем надеяться, что мое уныние не устоит перед мамиными кремами и этим прелестным Джеффри Крейоном.[87]

С этими словами Мэгги взяла со стола книгу.

— Как ты думаешь, могу я показаться кому-нибудь с этой брошкой? — спросила Люси, подходя к висящему над камином зеркалу, чтобы проверить, какое она производит впечатление.

— Ни за что на свете: если мистер Гест увидит на тебе эту брошку, он, несомненно, покинет ваш дом. Ступай скорее, приколи другую.

Люси быстро выпорхнула из комнаты, но Мэгги не воспользовалась ее уходом и не стала рассматривать альбом; она опустила его на колени, а тем временем глаза ее обратились к окну, за которым виднелись залитые солнцем пышные клумбы весенних цветов и стройный ряд лавров — а там, вдали, серебристая ширь милого старого Флосса, словно погруженного в сладкую утреннюю дрему. В окно лились свежие и нежные запахи сада; птицы неустанно взлетали и снова садились, щебетали и пели. И все же глаза Мэгги наполнились слезами. При виде хорошо знакомых картин на нее в первый же вечер нахлынули горестные воспоминания, и хотя вновь обретенный покой матери и дружеское расположение Тома наполняли ее радостью, она все же чувствовала себя не участницей счастливых событий, а сторонней наблюдательницей: так радует нас дошедшая издалека добрая весть о друзьях. Память и воображение красноречиво твердили ей о нужде, не давая вкусить от тех благ, что предлагало мимолетное настоящее; будущее представлялось ей еще более мрачным, чем прошлое, ибо после долгих лет добровольного самоотречения в ней снова пробудились былые желания и мечты, все труднее стало переносить безрадостные дни, заполненные ненавистным трудом, все настойчивее осаждали ее образы той яркой, полной разнообразия жизни, к которой она так тянулась и которая казалась ей до отчаяния несбыточной. Скрип открывающейся двери заставил ее очнуться, и, быстро смахнув слезу, она принялась перелистывать альбом.

— Знаешь, Мэгги, есть одно удовольствие, перед которым не устоит даже твое уныние, — проговорила Люси, едва переступив порог комнаты, — это музыка, и я угощу тебя ею на славу. Мне так хочется, чтобы ты снова начала играть! Ведь ты, когда мы учились в Лейсхеме, была гораздо способнее меня.

— Ты бы от души посмеялась, — сказала Мэгги, — если бы видела, как я снова и снова наигрываю маленьким ученицам их нехитрые гаммы, просто чтобы лишний раз пробежаться пальцами по милым клавишам. Но, право, я не отважилась бы теперь сыграть что-нибудь более сложное, чем «Прощайте, скучные заботы».

— Я помню, в какой неистовый восторг ты приходила, когда слушала рождественские гимны, — сказала Люси, принимаясь за вышивание, — и ты могла бы снова услышать самые любимые из них, будь я только уверена, что ты смотришь на некоторые вещи иначе, чем Том.

— Мне кажется, в этом ты можешь не сомневаться, — улыбнулась Мэгги.

— Вернее — на одну определенную вещь, — продолжала Люси, — потому что, если ты разделяешь чувства Тома, мы рискуем остаться без третьего голоса. В Сент-Огге молодые люди, любящие музыку, наперечет. В сущности, только Стивен и Филип Уэйкем как-то разбираются в ней и способны петь.

Тут Люси подняла глаза от вышивания и увидела, что Мэгги изменилась в лице.

— Тебе неприятно слышать это имя? Если так, я никогда не произнесу его больше. Мне ведь известно, что Том всячески избегает Филипа.

— Нет, я отношусь к этому иначе, чем Том, — оказала Мэгги, вставая с места и подходя к окну, как бы для того, чтобы полюбоваться видом. — Мне Филип всегда нравился — с тех самых пор, как я девочкой увидела его в Лортоне. Он был таким добрым, когда Том поранил себе ногу.

— Как я рада! — воскликнула Люси. — Значит, ты не возражаешь, если он иногда станет приезжать к нам. Мы будем чудесно музицировать, а то без него это почти невозможно. Я очень привязана к бедняжке Филипу. Только жаль, что он так болезненно переживает свое увечье. Наверное, оттого он и бывает таким печальным, а порой даже угрюмым. Как грустно видеть его бледное лицо и жалкую горбатую фигурку среди рослых, сильных мужчин.

— Но, Люси… — сказала Мэгги, напрасно пытаясь остановить этот поток болтовни.

— Ты слышишь колокольчик? Это, верно, Стивен, — продолжала Люси, не замечая робкой попытки Мэгги прервать ее. — Меня особенно восхищает в нем то, что всем своим друзьям он предпочитает Филипа.

Теперь Мэгги даже при всем желания не смогла бы ничего сказать; дверь гостиной отворилась, и Минни уже приветствовала недовольным ворчанием стройного молодого человека, который подошел к Люси и, пожав ей руку, о чем-то спросил, выражая тоном и взглядом больше нежности, нежели того требует простая учтивость: он явно не подозревал, что в комнате присутствует третье лицо.

— Позвольте мне представить вас моей кузине мисс Талливер, — не скрывая легкого злорадства, промолвила Люси и обернулась к Мэгги, которая, отойдя от окна, приближалась к ним.

Стивен не сразу справился с изумлением, охватившим его при виде этой высокой темноглазой нимфы с головкой, увенчанной короной черных блестящих волос; Мэгги, в свою очередь, испытала незнакомое доселе чувство: впервые в жизни ей была принесена дань в виде румянца смущения и низкого поклона, в котором склонился перед ней статный молодой человек, почему-то внушивший ей робость. Это новое ощущение было приятным — настолько приятным, что почти улеглась тревога, вызванная в ней упоминанием о Филипе. И когда она села в кресло, глаза ее ярко блестели, а на щеках играли краски, придававшие особую прелесть ее лицу.

— Теперь оцените, какой поразительно верный портрет вы нарисовали позавчера, — сказала Люси, милым смехом выражая свое торжество. Она наслаждалась замешательством своего возлюбленного, тем более что обычно все преимущества были на его стороне.

— Ваша коварная кузина ввела меня в заблуждение, мисс Талливер, — сказал Стивен и, усевшись подле Люси, принялся играть с Минни; на Мэгги он взглядывал только украдкой. — Мисс Дин говорила, что у вас голубые глаза и светлые волосы.

— Простите, это говорили вы. Я только не хотела поколебать в вас веры в ваш дар ясновидения.

— Желал бы я всегда так грешить против истины, — сказал Стивен, — и потом убеждаться, что реальность много прекраснее моих предвзятых суждений.

— Вы с честью вышли из неловкого положения, сказав то, к чему вас обязывает учтивость, — проговорила Мэгги.

В ее взгляде сверкнул легкий вызов; Мэгги понимала, что портрет, нарисованный Стивеном заочно, отнюдь ей не льстил. Люси ведь говорила, что он склонен к насмешке. И весьма самоуверен, мысленно добавила она.

«Однако с ней надо быть настороже!» — мелькнуло в голове у Стивена. Позже, когда Мэгги склонилась над шитьем, он подумал: «Хотел бы я, чтобы она снова на меня посмотрела» — и наконец ответил:

— Я полагаю, учтивые фразы время от времени отвечают своему назначению. Когда мы говорим «благодарю вас», мы действительно испытываем благодарность, и не наша вина, что те же слова люди произносят, желая отклонить не очень приятное предложение. Согласны вы со мной, мисс Талливер?

— Нет, — ответила Мэгги, глядя ему прямо в глаза. — Когда мы произносим обычные слова по какому-нибудь необычному поводу, они звучат особенно выразительно: ведь они сразу обретают особый смысл, как старые знамена или будничное платье в храме.

— Тогда мой комплимент должен быть вдвойне выразителен, — сказал Стивен, теряясь под устремленным на него взглядом Мэгги и плохо понимая, что он говорит. — Слова, которыми я воспользовался, были явно недостаточно красноречивы.

— Комплимент красноречиво говорит лишь о безразличии, — сказала Мэгги, слегка покраснев.

Люси не на шутку встревожилась, решив, что Стивен и Мэгги не понравились друг другу. Она всегда опасалась, что Мэгги слишком умна и своеобразна, чтобы прийтись по вкусу этому насмешливому джентльмену.

— Но, Мэгги, — вмешалась она, — ты ведь никогда не скрывала, что любишь, когда тобою восхищаются, а теперь ты, по-моему, недовольна тем, что кто-то осмелился выразить свое восхищение вслух.

— Вовсе нет, — сказала Мэгги. — Мне очень приятно знать, что мною восхищаются, но комплименты никогда меня в этом не убеждали.

— Я больше не сделаю вам ни одного комплимента.

— Благодарю вас: этим вы докажете ваше уважение.

Бедная Мэгги! Она настолько не привыкла бывать в обществе, что склонна была придавать значение фразам, продиктованным простой учтивостью, и сама никогда не произносила незначащих слов, которые рождаются только на губах. Дамам, более искушенным в светском обхождении, ее способность волноваться по столь ничтожному поводу показалась бы просто смешной. Даже и она почувствовала, что в этом случае ведет себя несколько нелепо. Правда, Мэгги вообще была противницей комплиментов и когда-то в порыве досады сказала Филипу, что считает диким обычай твердить с глупой улыбкой дамам, что они прекрасны: не повторяют ведь ежесекундно старикам, что они почтенны. И все же — как она безрассудна, что пи с того ни сего проявила столько запальчивости! Ведь до этой встречи ей ни разу не случалось видеть Стивена Геста — почему же она приняла так близко к сердцу пренебрежительные слова, сказанные о ней до их знакомства! Не успев кончить последнюю фразу, Мэгги устыдилась. Она не отдавала себе отчета в том, что причина ее раздражения кроется в охватившем ее ранее более приятном чувстве: так иногда невинная капелька холодной воды, разрушая блаженное ощущение тепла, которое мы испытываем, причиняет нам жгучую боль.

Стивен был слишком хорошо воспитан, чтобы не почувствовать, что разговор принял неловкий оборот, и быстро перевел его на другую тему: он спросил Люси, не известно ли ей, когда наконец откроется благотворительный базар, и можно ли надеяться, что она обратит свой милостивый взор на предметы более благодарные, нежели эти шерстяные цветы, которые расцветают под ее пальчиками.

— Наверное, в будущем месяце, — сказала Люси. — Ваши сестры трудятся еще усерднее — ведь им отведена самая большая палатка.

— О да! Но они священнодействуют у себя в гостиной, а туда я не вторгаюсь. Кажется, вы не подвержены этому модному пороку, мисс Талливер. Вы не вышиваете? — спросил Стивен, видя, как Мэгги что-то подрубает простым швом.

— Нет, — сказала Мэгги, — дальше мужских рубашек мое искусство не простирается.

— Твой простой шов выглядит так изящно, что я попрошу у тебя несколько образчиков для базара, — это не хуже вышивки. Но, право же, для меня загадка — как ты стала такой мастерицей; ведь в былое время ты терпеть не могла рукоделия.

— Разгадать эту загадку нетрудно, дорогая, — сказала Мэгги, спокойно поднимая глаза. — Волей-неволей мне пришлось научиться: только шитьем я могла заработать себе на жизнь.

Люси, сколь ни была она добра и простодушна, немного смутилась: Мэгги могла бы не упоминать об этом в присутствии Стивена. Возможно, признание Мэгги было отчасти продиктовано гордостью — гордостью бедняка, который не стыдится своей нужды. Но будь она даже королевой кокеток и пожелай придать особую пикантность своей красоте, она и тогда не смогла бы выдумать ничего удачнее. Я не уверен, что сказанная без всякой аффектации фраза о бедности и шитье ради заработка сама по себе произвела бы впечатление на Стивена, но так как Мэгги была красива, то после этих слов она показалась ему еще более непохожей на всех прочих женщин.

— Я умею вязать, Люси, — продолжала Мэгги. — Может быть, это пригодится для базара?

— И даже очень. Я завтра же дам тебе красный гарус и засажу за работу. Каким завидным талантом обладает ваша сестра, — сказала Люси, оборачиваясь к Стивену, — ведь она лепит! Сейчас она делает по памяти чудесный бюст пастора Кена.

— Что ж, если она не забудет сдвинуть глаза как можно ближе и раздвинуть уголки губ как можно дальше, Сент-Огг, несомненно, будет потрясен сходством.

— До чего же вы безжалостны! — сказала Люси с упреком. — Никогда не думала, что вы способны так непочтительно говорить о пасторе Кене.

— Разве я непочтительно отозвался о нем? Упаси бог! Но нельзя же требовать, чтобы я благоговел перед его смехотворным бюстом. Я считаю Кена достойнейшим человеком: таких, как он, немного найдется на свете. Мне, правда, нет дела до грандиозных подсвечников, которые он водрузил на столике перед алтарем, и я не намерен портить себе настроение, поднимаясь ни свет ни заря, чтобы поспеть к утреннему богослужению, но Кен — единственный из всех известных мне людей, в котором есть что-то от подлинного апостола: он раздает две трети своего дохода и, имея восемьсот фунтов в год, довольствуется сосновой мебелью и вареной говядиной! А разве не благородно было приютить у себя в доме Грэтена — мальчишку, который по несчастной случайности застрелил родную мать? Он уделяет ему все свое свободное время, чтобы только спасти беднягу от умопомешательства. Кто еще был бы способен на это! Кен не отпускает его от себя ни на шаг, я сам тому свидетель.

— Как это прекрасно! — сказала Мэгги. Она давно уже выпустила из рук шитье и слушала Стивена, затаив дыхание. — Мне еще не приходилось встречать таких людей.

— И подобные поступки Кена тем более восхищают нас, что, как правило, он весьма сдержан и суров в обхождении. В нем нет никакой слащавой сентиментальности.

— О, по-моему, он — идеал! — воскликнула Люси с милым воодушевлением.

— В этом я позволю себе с вами не согласиться, — сказал Стивен с иронической серьезностью.

— А что вы можете поставить ему в упрек?

— Он принадлежит к англиканской церкви.

— Что ж, я думаю, он придерживается истинной веры, — с глубокомысленным видом проговорила Люси.

— Да, если рассуждать отвлеченно, а не с парламентской точки зрения, — сказал Стивен. — Кен посеял рознь между диссидентами и сторонниками англиканской церкви. И будущий государственный муж вроде меня — а без моих услуг страна обойтись не может — встретит из-за этого немало затруднений, когда станет добиваться чести представлять Сент-Огг в парламенте.

— Вы в самом деле об этом подумываете? — спросила Люси, и глаза ее засияли горделивой радостью, заставившей ее мгновенно позабыть интересы англиканской церкви и вызванный ими спор.

— Не только подумываю, но и сделаю, когда подагра и забота о благе общества заставят старого Лейберна освободить место. Отец мечтает об этом, да и мои таланты… — При этих словах Стивен выпрямился и с шутливым самодовольством пригладил волосы. — Мои таланты, знаете ли, очень ко многому обязывают. Вы согласны со мной, ми «Талливер?

— Да, — ответила Мэгги и, не поднимая глаз, улыбнулась. — Такой дар слова и самообладание заслуживают самой широкой аудитории.

— Я вижу, вы необыкновенно проницательны, — сказал Стивен. — Вы уже обнаружили, что я не в меру болтлив и самоуверен, тогда как люди поверхностные обычно этого не замечают — наверное, оттого, что у меня прекрасные манеры.

Мэгги и Люси засмеялись, а Стивен подумал: „Она не смотрит на меня, когда я говорю о себе. Попробуем переменить тему“. Затем последовал вопрос — не предполагает ли Люси в ближайшую неделю посетить собрание Клуба книги — и совет выбрать для обсуждения „Жизнь Каупера“ Саути,[88] если только Люси не настроена на философский лад и не хочет вызвать переполох среди дам Сент-Огга, предложив их вниманию один из бриджуотерских трактатов.[89] Люси пожелала, конечно, узнать, что написано в этих устрашающе ученых книгах и так как всегда приятно просвещать умы дам, непринужденно толкуя о предметах, им неизвестных, то Стивен принялся с истинным блеском пересказывать ученый труд Бакленда,[90] который он как раз читал в то время. Он был вознагражден тем, что Мэгги опять выпустила из рук шитье и постепенно так увлеклась его рассказами о геологических чудесах, что, скрестив руки на груди к слегка подавшись вперед, смотрела на него без всякого смущения, словно была юным питомцем колледжа, а он — старым профессором, насквозь пропахшим нюхательным табаком. Ясный взгляд этих широко раскрытых глаз заворожил Стивена, и под конец он уже не смотрел на Люси, — а она, милое дитя, не испытывала ничего, кроме радости. Ей приятно было думать, что Мэгги наконец убедится, как умей Стивен, и что теперь они, конечно, станут друзьями.

— Хотите, я привезу вам эту книгу, мисс Талливер? — спросил Стивен, когда поток его красноречия почти иссяк. — Там много иллюстраций, вам интересно будет взглянуть на них.

— О, благодарю вас, — снова смущенно краснея, сказала Мэгги, как только Стивен обратился к ней, и склонилась над шитьем.

— Нет, нет, — вмешалась Люси, — я запрещаю вам привозить книги для Мэгги. Она зароется в них, и ее будет не оторвать. А я хочу, чтобы дни ее проходили в восхитительном безделье: мы будем кататься на лодке, болтать, совершать прогулки и ездить верхом — Мэгги необходимо пожить беспечной жизнью.

— Кстати, — сказал Стивен, взглянув на часы, — почему бы нам сейчас не покататься на лодке? Мы проплывем вниз по течению до Тофтона, а назад вернемся пешком.

Для Мэгги ничего не могло быть заманчивее этого предложения — ведь прошло столько времени с тех пор, как она была на Флоссе. Она вышла за шляпкой, а Люси задержалась в гостиной, чтобы отдать распоряжения служанке, и, пользуясь случаем, сообщила Стивену, что Мэгги ничего не имеет против общества Филипа и не было нужды посылать ему записку. Впрочем, завтра же она пошлет ему приглашение.

— Хотите, я нагряну к Филипу и привезу его к вам завтра вечером? Когда мои сестры узнают, что у вас гостит кузина, они, конечно, захотят нанести вам визит. Утро должен буду предоставить им.

— О, пожалуйста, привезите Филипа, — сказала Люси. — И ведь Мэгги вам понравилась, не правда ли? — добавила она просительным тоном. — Ну, разве она не прелесть? И как много благородства в ее красоте!

— Слишком высока, — сказал Стивен, с улыбкой поглядывая на Люси, — и, на мой взгляд, несколько запальчива! Словом, не в моем вкусе.

Известно, что джентльмены склонны делать подобного рода признания и неосторожно высказывать дамам нелестное мнение о других представительницах прекрасного пола. Вот отчего многие женщины отлично осведомлены, что те самые мужчины, которые ревностно и самозабвенно ухаживают за ними, втайне питают к ним глубокое отвращение! То, что Люси, безоговорочно поверив словам Стивена, все же твердо решила утаить их от Мэгги, как нельзя лучше раскрывает ее характер. Но вы, зная истинную цену словам и следуя иной, высшей логике, уже предвидите ход событий, и вас не удивит, что, направляясь к лодочной пристани, Стивен, наделенный живым воображением, мысленно пожинал плоды своей удачной затеи с лодкой, размышляя! о том, что Мэгги по крайней мере дважды обопрется на его! руку и что джентльмен, желающий, чтобы глаза дам были! обращены на него, занимает крайне выгодную позицию, когда сидит на веслах. Что из этого следует? Неужели Стивена влюбился с первого взгляда в эту удивительную дочь миссис Талливер? Разумеется, нет. Подобные вещи происходя только в романах. К тому же он был влюблен и даже почта помолвлен с самым прелестным созданием на свете и уж никак не был склонен делать себя посмешищем в глазах людей. Но когда человеку двадцать пять лет и у него нет подагрических утолщений на пальцах, ему не может быть совершенно безразличным прикосновение ручки прелестной девушки. Вполне естественно и безопасно — по крайней мере при данных обстоятельствах — восхищаться красотой с удовольствием ее созерцать. А в этой девушке, изведавшей бедность и невзгоды, было что-то поистине притягательное; приятно было наблюдать и нежную дружбу двух кузин. Как правило, Стивену не нравились женщины, поражающие своей необычностью, но в этом случае необычность, как видно, была высшего порядка, и коль скоро никто не неволит человека жениться на подобной женщине, — что ж! — они вносят приятное разнообразие в рутину светской жизни.

Обманув ожидания Стивена, Мэгги в первые четверть часа ни разу не посмотрела в его сторону; она не могла наглядеться на старые, знакомые ей с детства берега. Она вдруг почувствовала себя очень одинокой вдали от Филипа — только он один и любил ее той нежной, преданной любовью, которой ей так недоставало. Но вскоре внимание ее привлекло мерное движение весел, и у нее мелькнула мысль, что хорошо было бы научиться грести. Это пробудило ее от задумчивости. Она попросила дать ей весло, и когда оказалось, что она совсем не умеет с ним обращаться, в ней заговорило тщеславие. От напряженных усилий кровь прихлынула к ее щекам, и она заметно оживилась.

— Я не успокоюсь, пока не научусь грести и не смогу катать Люси и вас, — весело сказала Мэгги, выходя из лодки.

Как известно, Мэгги склонна была к некоторой рассеянности, особенно когда бывала чем-нибудь увлечена. Вот и теперь Мэгги выбрала для своего замечания самый неподходящий момент: она поскользнулась, но, по счастью, мистер Стивен Гест, подхватив ее под руку, не дал ей упасть.

— Надеюсь, вы не ушиблись? — спросил он, наклоняясь к Мэгги и с беспокойством заглядывая ей в лицо.

Как чудесно, когда кто-то высокий и сильный таким милым, деликатным образом проявляет заботу о вас! Мэгги впервые довелось испытать подобное ощущение.

Добравшись до дому, они застали там тетушку и дядюшку Пуллет, сидевших в гостиной с миссис Талливер, и Стивен поспешил откланяться, испросив позволение вернуться вечерам.

— Пожалуйста, привезите ноты Пёрселла,[91] которые вы взяли у меня, — сказала Люси. — Я хочу, чтобы Мэгги послушала то, что вам больше всего удается.

Тетушка Пуллет, нисколько не сомневаясь, что Мэгги будет повсюду сопровождать Люси и, вероятно, получит приглашение в Парк-Хауз, пришла в ужас от ее наряда; ведь если Мэгги предстанет в нем перед высшим обществом Сент-Огга, она навлечет позор на всю семью. Надо было самым быстрым и решительным образом спасать положение и по сему случаю состоялся совет с участием миссис Талливер и Люси, которые рьяно принялись обсуждать с тетушкой Пуллет, что именно из ее обширного гардероба больше всего подойдет для этой цели. Право же, Мэгги необходимо вечернее платье, и притом как можно скорее, а ростом она почти с тетушку Пуллет.

— Вот ведь незадача, что в плечах она шире меня! — проговорила миссис Пуллет. — Ей как раз пришлось бы впору мое черное штофное. Да только что делать с ее руками? — добавила она, со скорбным видом, взяв большую округлую руку Мэгги. — Разве она влезет в мои рукава!

— О, это неважно, тетя; пожалуйста, пришлите нам свое платье, — сказала Люси. — Я и не хочу наряжать Мэгги в платье с длинными рукавами. У меня есть много черных кружев, мы их как-нибудь приспособим, и руки Мэгги будут выглядеть прелестно.

— У Мэгги и без того красивые руки, — вмешалась миссис Талливер, — почти такие, как были у меня смолоду, только мои-то никогда не были смуглыми. Жалко, что она пошла не в нашу породу.

— Вздор, тетушка! — сказала Люси, поглаживая миссис Талливер по плечу. — Вы в этом плохо разбираетесь. Художник пришел бы в восторг от смуглой кожи Мэгги.

— Может, оно и так, — покорно согласилась миссис Талливер, — тебе лучше знать. Только в прежнее время смуглая кожа была не очень-то в чести у людей достойных.

— Что правда, то правда! — поддакнул дядюшка Пуллет, который сосал мятные лепешки, слушая с великим интересом разговоры дам. — Еще была такая песенка про сумасбродную

Кэт, бедняжку с темной кожей,

Что на орех была похожа.

Да, кажется, что так, а точно и не припомню.

— Пощадите, пощадите! — смеясь, но не без ноток раздражения в голосе воскликнула Мэгги. — Моя смуглая коя изменит свой цвет, если о ней будут постоянно толковать.


Глава I ДУЭТ В РАЮ | Мельница на Флоссе | Глава III СЕРДЕЧНЫЕ ИЗЛИЯНИЯ