home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава IV БРАТ И СЕСТРА

Мэгги отправилась к брату уже в середине дня. Чтобы застать его дома, она выбрала тот час, когда он приходил обедать. Том нанимал комнату у человека не совсем ему чужого. Наш друг Боб Джейкин вот уже восемь месяцев как с молчаливого согласия Мампса обзавелся женой, а также одним из тех старинных, прорезанных лабиринтами коридоров диковинных домишек на берегу Флосса, где его мать и жена предоставляли любителям речных прогулок две лодки, в которые он вложил часть своих сбережений, и сдавали внаем гостиную и свободную спальню, чтобы, как говорил Боб, не впасть в грех от безделья. Вот при каких обстоятельствах, к удовольствию обеих заинтересованных сторон, Том в качестве жильца водворился в доме Боба.

Дверь отворила жена Боба. Это была крохотная женщина, обликом своим напоминавшая голландскую куклу; рядом с матерью Боба, вдруг выросшей за ее спиной и заполнившей весь проход, она производила то же впечатление, что и люди, которые так кстати для скульптора постоянно толпятся у подножия огромных статуй, подчеркивая их грандиозность. Открыв дверь, крохотная женщина низко присела и подняла на Мэгги взгляд, полный благоговейного трепета; но как только Мэгги проговорила с улыбкой: „Могу я повидать брата?“ — она, придя в необычайное возбуждение, обернулась и воскликнула:

— Матушка, матушка, скажите Бобу — это мисс Мэгги! Господи, да входите же, мисс, — продолжала она, распахнув боковую дверь, и, стремясь предоставить гостье как можно больше места, так плотно прижалась к стене, что почти слилась с ней.

Грустные воспоминания нахлынули на Мэгги, когда она вошла в тесную гостиную, которую только и мог теперь ее бедный брат называть своим домом, — а ведь в минувшие годы это слово обозначало для них обоих отчий кров со всеми привычными с детства и милыми им предметами. Однако не все в этой комнате было незнакомо Мэгги. Взгляд ее сразу же упал на большую Библию, и вид этой ветхой книги отнюдь не способствовал тому, чтобы разогнать грустные мысли. Мэгги молчала, отдавшись воспоминаниям.

— Не присядете ли вы, мисс? — сказала миссис Джейкин и, смахнув со стула несуществующую пыль своим передником, подняла за уголок эту принадлежность туалета и со смущенным видом поднесла ее к лицу, не переставая при этом с интересом рассматривать Мэгги.

— Значит, Боб дома? — спросила Мэгги, овладев собой и улыбаясь этой оробевшей голландской куколке.

— Да, мисс, только он, должно быть, моется да наряжается, пойду-ка я погляжу, — сказала миссис Джейкин, исчезая за дверью. В самом скором времени она возвратилась, храбро выглядывая из-за спины мужа, который, появившись во всем великолепии своих белоснежных ровных зубов и голубых глаз, еще с порога почтительно кланялся Мэгги.

— Как поживаешь, Боб? — спросила Мэгги, протягивая ему руку. — Я собиралась навестить твою жену и, если миссис Джейкин не возражает, приду к вам на днях именно с этой целью. Но сегодня меня привело другое: мне надо поговорить с братом.

— Он скоро воротится, мисс. У него дела как по маслу идут, у мастера Тома то есть. Он так в гору пошел, что скоро всех здесь обскачет, — попомните мои слова, мисс.

— Я уверена, Боб, как бы судьба не вознесла Тома, никогда он не забудет, чем обязан тебе; я только повторяю слова, сказанные им на днях.

— Э, мисс, вольно же ему так думать. Хотя вообще-то я знаю, мастер Том зря слов на ветер не бросает, это не то что я: у меня часто язык попусту мелет. Ей-богу, я все равно что опрокинутая бутылка: слова льются, льются, никак их не удержишь. Ну, а на вас, миге, любо-дорого глядеть, прямо сердце радуется. Что скажешь, Присси? — проговорил Боб, оборачиваясь к жене. — Видишь теперь, что я говорил правду. А ведь не много сыщется товаров, которые я не перехвалил бы, коли уж возьмусь про них рассуждать.

Казалось, маленький носик миссис Джейкин, следуя примеру ее глаз, тоже почтительно устремился вверх, к Мэгги, однако теперь она настолько осмелела, что была в состоянии улыбнуться, присесть и даже произнести:

— Мне страсть как не терпелось поглядеть на вас, мисс, а то мой муж с того самого дня, как стал меня примечать, бывало, начнет про вас рассказывать, да так и остановиться не может, будто совсем в уме повредился.

— Будет, будет, — смущенно оборвал ее Боб. — Ступай погляди, готов ли у тебя обед, а то как бы мастеру Тому не пришлось потом дожидаться.

— Надеюсь, Боб, твой Мампс дружелюбно встретил миссис Джейкин, — опросила Мэгги, улыбаясь. — Помню, ты всегда говорил, что он будет очень недоволен, если ты женишься.

— Э, мисс, — сказал Боб, ухмыляясь, — он про это и думать забыл, когда увидел, какая она маленькая. Сперва он все прикидывался, будто ее и нет вовсе или что она недомерок какой. А вот насчет мастера Тома, мисс, — тут Боб понизил голос и сразу стал серьезным, — хотя он как из чугуна отлит — ни с какого бока внутрь не заглянешь — ну да у меня глаз зоркий, и теперь, когда я уже не расхаживаю больше с коробом, а стал вольной птицей и, выходит, не знаю, что мне с моими мозгами делать — не пропадать же им зря, — поневоле приходится думать, что у кого на душе делается. Так вот, не нравится мне, мисс, что сидит мастер Том один, хмурый как туча, брови у него насуплены и все в огонь глядит, и это каждый вечер. Ему бы теперь малость повеселеть — такой джентльмен, прямо на диво, мастер Том то есть! И жена замечала, что войдет она к нему, а ему и ни к чему, что она тут; сидит, насупившись, и смотрит в огонь, словно кого там видит.

— Он постоянно думает о делах, Боб, — сказала Мэгги.

— Э, мисс, — произнес Боб, еще больше понижая голос, — сдается мне, тут еще кое-что примешано. У него ведь слова клещами не вытянешь, у мастера Тома, ну да у меня глаз наметанный, и вот в прошлое рождество я уж было думал, что углядел, где его слабое место. Это насчет маленького черного спаниеля, мисс, — эдакая чистопородная безделка, — уж чего он только не придумывал, чтобы раздобыть его. Но с той поры на него прямо что-то нашло, еще пуще стиснул зубы, и весь свет ему не мил, хотя с чего бы, кажется, — дела у него идут на славу. Я это вам к тому рассказываю, мисс, что, может, вы тут чем подсобите теперь, как вы приехали. Он ведь все один-одинешенек, никогда на людях не бывает.

— Боюсь, это не в моей власти, Боб, Том не очень меня слушается, — сказала Мэгги, немало потрясенная высказанной Бобом догадкой. Ей никогда и в голову не приходило, что Том может страдать от любви. Бедняжка! Надо же ему было влюбиться в Люси! Но, быть может, все это лишь измышления неугомонного ума Боба. Разве нельзя подарить собачку из родственных чувств или наконец просто из благодарности. Но тут Боб воскликнул: „А вот и мастер Том“, — и издалека донесся звук отворяемой двери.

— Я знаю, Том, как тебе дорога каждая минута, — проговорила Мэгги, едва Боб оставил их наедине, — и сразу скажу, что привело меня к тебе. Я не хочу, чтобы из-за меня ты лишился обеда.

Том стоял, прислонившись спиной к камину, а Мэгги сидела к нему лицом, и на нее падал свет. От Тома не укрылось ее смятение, и он сразу же угадал, о чем будет разговор. Вот отчего его голос звучал так холодно и сурово, когда он произнес: „Что же это?“

Тон, которым задан был вопрос, пробудил в Мэгги дух протеста, и она изложила свою просьбу совсем иначе, чем это было задумано. Встав с места и глядя на Тома в упор, она сказала:

— Я хочу, чтобы ты освободил меня от обещания относительно Филипа Уэйкема. Вернее — я обещала, что не буду видеться с ним, не сказав тебе об этом, — вот я и пришла сказать, что хочу его видеть.

— Прекрасно, — отозвался Том уже совсем ледяным голосом.

Но не успела Мэгги договорить, как раскаялась и устрашилась, что слова ее, сказанные холодным, вызывающим тоном, снова создадут отчужденность между ней и братом.

— Я не ради себя обращаюсь к тебе, дорогой Том. Поверь, я сама не стала бы просить тебя об этом, но ты же знаешь, что Люси дружна с Филипом, и она хочет, чтобы он бывал у них в доме — он зван к ним нынче вечером; вот мне и пришлось сказать Люси, что я не могу с ним встретиться без твоего согласия. Мы будем видеться только в присутствии посторонних. Никогда у нас не будет никаких тайн.

Том еще больше нахмурился и некоторое время не смотрел на Мэгги. Потом, повернувшись к ней, произнес медленно и внушительно:

— Тебе известно, что я об этом думаю, Мэгги. Нет нужды повторять то, что ты слышала от меня год назад. Пока был жив отец, я считал своим долгом делать все, что в моей власти, чтобы не дать тебе опозорить его, себя и всех нас. Теперь я не стану тебя неволить — поступай как знаешь. Ты хочешь быть независимой — так ты сказала мне после смерти отца. Изволь. Я своего мнения не меняю: если твоим избранником станет Филип Уэйкем, помни — у тебя больше нет брата.

— Нет, нет, милый Том! Поверь, я хорошо понимаю, что сейчас не время обо всем этом думать. Я знаю, что это только приведет к несчастью. Но ведь я пробуду здесь совсем недолго, пока не найду работу. И вот мне хотелось бы в эти немногие дни по-прежнему быть в дружеских отношениях с Филипом.

Сурово нахмуренное лицо Тома несколько смягчилось.

— Я не возражаю, чтобы вы иногда виделись в доме дяди: не следует возбуждать толков. Но у меня нет к тебе доверия, Мэгги. От тебя можно ожидать чего угодно.

Это были безжалостные слова. У Мэгги задрожали губы.

— Зачем ты так говоришь, Том? Это жестоко! Разве я не делала всего, что было в моих силах, не сносила всего безропотно? И я сдержала слово, которое дала тебе, когда-когда… Мне ведь тоже не сладко живется, Том, не лучше, чем тебе.

Ее душили слезы, в лице появилось что-то детское. Если Мэгги не была охвачена гневом, на нее всякое ласковое или сердитое слово действовало, как на маргаритку — луч солнца или тень от тучки: желание быть любимой всегда будет склонять ее к покорности, как это было в детстве на старом чердаке. Слова Мэгги нашли отклик в душе Тома, но он выразил свои братские чувства так, как это ему было свойственно. Мягко опустив руку на плечо Мэгги, он произнес тоном доброго наставника:

— Послушай, Мэгги. Вот что я хочу тебе сказать. Ты ни в чем не знаешь меры — у тебя нет ни благоразумия, ни самообладания, и при этом ты убеждена, что умнее всех, и не терпишь, когда тобой руководят. Вспомни, я не хотел, чтобы ты работала. Тетушка Пуллет с радостью приняла бы тебя под свой кров, и ты жила бы, как тебе подобает, в кругу родных, а там я смог бы предоставить тебе и матери свой дом. Это всегда было моим желанием. Я мечтал, что моя сестра будет леди, и я заботился бы о тебе, как того хотел наш отец, пока тебе не представилась бы хорошая партия. Но мы с тобой ни в чем не сходимся, и ты всегда поступаешь по-своему. Хотя, кажется, здравый смысл должен был подсказать тебе, что брату, который больше тебя знает жизнь и людей, виднее, что подобает и приличествует его сестре. Ты сомневаешься в моей доброте и не сознаешь, что я стремлюсь к твоему благу, к тому, что я считаю для тебя благом.

— Да… я знаю… дорогой Том, — сказала Мэгги, силясь удержать слезы, но все еще всхлипывая. — Я знаю, ты готов очень многое для меня сделать. Я вижу, как ты работаешь, как не щадишь себя. И я полна благодарности. Но, право же, не во всем я могу следовать твоим советам: мы с тобою так непохожи друг на друга! И ты не понимаешь, как иной раз меня задевает то, что тебя оставляет равнодушным.

— Понимаю. Очень хорошо понимаю! Нужно быть совершенно равнодушной к чести семьи и к собственному доброму имени, чтобы принимать тайные ухаживания Филипа Уэйкема. Не будь у меня других причин с отвращением относиться к этому союзу, я и тогда не потерпел бы, что имя моей сестры как-то связывают с именем человека, отцу которого настолько ненавистна мысль о нашей семье, что знай он о намерениях сына, он с презрением оттолкнул бы тебя. Мне казалось, то, что произошло у тебя на глазах перед смертью отца, должно навсегда отвратить твои мысли от Филипа Уэйкема. Так было бы с кем угодно, Мэгги, но за тебя я не поручусь. Я ни в чем за тебя не поручусь. То ты находишь удовольствие в каком-то нелепом самоотречении, то у тебя не хватает решимости противиться тому, что сама находишь дурным.

В словах Тома была заключена жестокая правда — та твердая скорлупа правды, которая только и доступна умам холодным и лишенным воображения. Мэгги всегда сжималась от прямолинейности его суждений: все в ней восставало против них, и в то же время она чувствовала себя униженной — казалось, он подносил ей зеркало, отражавшее все ее слабости и безрассудства. Это был словно пророческий голос, предрекавший ее будущие падения, — а между тем она, в свою очередь, судила Тома, мысленно повторяя себе, что он ограничен, несправедлив, что ему непонятны те душевные стремления, которые являлись источником всех прегрешений и безумств, делавших ее жизнь в глазах Тома цепью бессмысленных загадок.

Мэгги ответила не сразу: слишком переполнено было ее сердце. Она села и облокотилась на стол. Тщетно было пытаться установить с братом душевную близость. Разве она не встречала всегда отпор? Слова Тома внесли смятение в ее чувства, воскресив в памяти последнюю сцену между отцом и Уэйкемом, и мало-помалу все ее нынешние огорчения отступили перед этим тягостным, но священным воспоминанием. Нет! Она не относится к таким вещам с легкомысленным равнодушием. Том не смеет обвинять ее в этом. Она обратила к нему печальный, задумчивый взгляд и сказала:

— Я знаю, Том, слова мои бессильны переубедить тебя. Но, поверь, мне не так чужды твои чувства, как тебе кажется. Я понимаю не хуже тебя, что при тех отношениях, которые сложились с отцом Филипа, — все иные основания я отвергаю, — было бы неразумным, было бы преступным питать надежды на брак, и я давно уже перестала думать о Филипс как о будущем муже… Я говорю тебе правду, и ты не смеешь мне не верить. Ведь я сдержала данное тебе слово: ты не можешь упрекнуть меня во лжи. Я не только не буду поощрять Филипа, но сразу же дам ему понять, что между нами немыслимы никакие иные отношения, кроме дружеских. Ты вправе думать, что мне недостает твердости, но по крайней мере не казни меня презрением за те проступки, которых я еще не совершила.

— Хорошо, Мэгги, — сказал Том, смягченный ее словами. — Я не стану упрямо стоять на своем. Взвесив все доводы, я должен согласиться, что разумнее всего тебе встретиться с Филипом, раз Люси желает, чтобы оп бывал у них в доме. Я верю тому, что ты говоришь; точнее, я знаю, что ты сама в это веришь. Мне только хотелось предостеречь тебя. От кого, как не от тебя, зависит, чтобы я был тебе добрым братом?

При этих словах голос Тома слегка дрогнул, и сердце Мэгги вдруг затопила волна нежности, совсем как в детстве, когда они освящали свое примирение, по очереди откусывая от одного пирожка.

— Том, дорогой, я знаю, что ты желаешь мне добра. Я знаю, как много тебе пришлось перенести и как много ты сделал для нас. Мне хотелось бы как-то скрасить твою жизнь, а не причинять тебе лишние огорчения. Ну, скажи, ты ведь не считаешь меня совсем неисправимой?

Глядя на горящую нетерпением Мэгги, Том улыбнулся: приятно было видеть его лицо, когда оно вдруг озарялось улыбкой — серые глаза под нахмуренными бровями могли быть очень ласковыми.

— Нет, Мэгги.

— И я могу оказаться лучше, чем ты думаешь?

— Надеюсь, так оно и будет.

— Ты позволишь мне как-нибудь прийти, напоить тебя чаем и еще раз посмотреть на эту крохотную жену Боба?

— Хорошо. Ну, а теперь беги. У меня нет ни одной свободной минуты, — проговорил Том, глядя на часы.

— Даже для того, чтобы поцеловать меня?

Том нагнулся и, поцеловав Мэгги в щеку, сказал:

— Ну, будь умницей. Мне надо еще многое обдумать. Нынче мне предстоит серьезный разговор с дядей Дином.

— Ты будешь завтра у тетушки Глегг? Мы собираемся рано пообедать, чтобы поспеть туда к чаю. Ты непременно должен прийти — Люси поручила передать тебе это.

— Пф! Будто у меня нет других дел, как ходить по гостям, — пробурчал Том и так отчаянно дернул колокольчик, что шнурок остался у него в руке.

— Ой, как страшно! Бегу! — воскликнула Мэгги и, смеясь, скрылась за дверью: между тем Том, как и подобает истинному мужчине, отшвырнул шнурок колокольчика в самый дальний угол комнаты, что было, однако, не так уж далеко… Я льщу себя надеждой, что это небольшое наблюдение, почерпнутое из житейского опыта, найдет сочувственный отклик в сердцах немалого числа всем известных и ныне благоденствующих мужей, когда-то на пороге своего вступления в свет питавших очень большие надежды в очень маленьких комнатках.


Глава III СЕРДЕЧНЫЕ ИЗЛИЯНИЯ | Мельница на Флоссе | Глава V ИЗ КОТОРОЙ ЯВСТВУЕТ, ЧТО ТОМ ВСКРЫЛ УСТРИЦУ