home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава VII ВНОВЬ ПОЯВЛЯЕТСЯ ФИЛИН

Утро следующего дня было дождливым; в такое утро джентльмены, если только безотлагательные дела не удерживают их дома, склонны наносить длительные визиты прекрасным своим соседкам. Моросящий дождь, с которым вполне можно мириться, пока верхом или попросту пешком добираешься до желанной цели, ежеминутно грозит перейти в ливень, одновременно обещая и совсем прекратиться; поэтому ничто, кроме бурной ссоры, не заставит вас раньше времени закончить визит — скрытая неприязнь в таких случаях бессильна. Если же речь идет о влюбленных, то что может быть желаннее для них дождливого английского утра! Солнце в Англии не внушает доверия — шляпки всегда в опасности, а если вам вздумается расположиться на траве, это скорее всего повлечет за собой простуду. Зато дождь вполне надежен. Вы надеваете макинтош, мчитесь под дождем и вскоре оказываетесь в гостиной на своем излюбленном месте: немного выше или ниже вашего божества (что для метафизических умов является, в сущности, одним и тем же и объясняет, почему женщинам поклоняются и вместе с тем смотрят на них свысока), в приятной уверенности, что ни одна леди не пожалует с визитом.

— Я думаю, Стивен придет сегодня раньше обычного, — сказала Люси. — Так всегда бывает в дождливые дни.

Мэгги промолчала. Она сердилась на Стивена и готова была, как ей казалось, возненавидеть его. Не будь дождя, она непременно отправилась бы к тетушке Глегг, чтобы не встретиться с ним в этот день. Теперь же ей придется подыскать предлог, чтобы остаться с матерью и не выходить к гостям.

Но Стивен не пришел раньше обычного; его опередил другой, более близкий сосед. Когда Филип вошел в комнату, он собирался лишь издали поклониться Мэгги, полагая, что их дружба составляет для всех тайну, которую он должен оберегать; но Мэгги поднялась ему навстречу, протягивая руку, и он тотчас же понял, что Люси во все посвящена. Эта встреча взволновала обоих, хотя Филип в течение многих часов готовился к ней; впрочем, как и все те, кто не привык рассчитывать на людское благожелательство, он редко терял самообладание и из чрезмерной гордости никогда не выдавал своих чувств. Чуть побледневшее лицо, сжатые ноздри, голос, звучавший несколько напряженней обычного, — все, что посторонний взгляд счел бы признаком холодного равнодушия, было для Филипа единственно возможным выражением его глубокой внутренней драмы. Но Мэгги была подобна музыкальной струне, в которой все рождает отзвук, и, подавая руку Филипу, она почувствовала, что глаза ее наполняются слезами. Это не были слезы горя; скорее они имели то же происхождение, что слезы женщин и детей, которые, обретя наконец надежную защиту, оглядываются назад на грозившую им опасность. Ибо Филип, до сих пор живший в ее сознании неотделимо от мысли, что Том вправе за это упрекнуть ее, с недавнего времени стал для Мэгги второю совестью, источником силы и спасения. Ее спокойная, нежная привязанность к нему, уходящая корнями в далекое детство, воспоминания о долгих мирных беседах, постепенно развивавших склонности, присущие ее натуре, и самый характер его любви, взывавшей скорее к жалости и женской преданности, чем к тщеславию и прочим Эгоистическим свойствам, — все это теперь казалось ей чем-то священным, было тем светлым прибежищем, где она могла искать защиты от искусительных соблазнов, которым должно противиться все лучшее в ней, ибо они лишь внесут гибельное смятение в душу и несчастье в ее судьбу. Эти новые чувства к Филипу победили все сомнения и колебания, которые она иначе испытывала бы, боясь преступить в своих отношениях с ним границы, определенные Томом; и когда, протянув руку Филипу, Мэгги ощутила, что глаза ее наполняются слезами, она даже не пыталась сдержать их. Все произошло так, как предполагала Люси, и она всем сердцем ликовала при мысли, что вновь соединила влюбленных, хотя, при всем своем расположении к Филипу, она не могла не признать, что кузен Том был до некоторой степени прав, возмущаясь внешним несоответствием этой пары, — ведь он был прозаический человек, кузен Том, и не любил поэзии и сказок. Люси немедленно принялась болтать, чтобы помочь Мэгги и Филипу преодолеть неловкость первых минут.

— Весьма похвально с вашей стороны, — начала она своим нежным, тонким голоском, напоминающим щебетание птички, — прийти к нам тотчас же по приезде. Этим вы отчасти искупили вашу вину; пожалуй, я прощу вам, что вы бежали самым непозволительным образом, даже не известив друзей. Вот садитесь сюда, — продолжала она, предлагая ему низкое удобное кресло, — не бойтесь, к вам будут милостивы.

— Плохой правитель получился бы из вас, мисс Дин, — сказал Филип, усаживаясь. — Кто же поверит в вашу строгость? Люди, уповая на вашу снисходительность, не боялись бы совершать проступки.

Люси что-то шутливо возразила ему, но Филип не слышал, что именно, ибо он невольно повернулся к Мэгги, которая, не таясь, смотрела на него тем нежным и испытующим взглядом, каким мы встречаем друзей после долгой разлуки. При каких обстоятельствах они расстались! Филип так живо и по сей день ощущал все случившееся тогда — таким острым и отчетливым было это воспоминание, так властно воскресало в нем все, сказанное в последнем разговоре, что ему казалось, будто это было только накануне. И со свойственной ему ревнивой недоверчивостью, которая у неуверенных в себе натур всегда сопровождает сильные чувства, он вообразил, что читает во взгляде Мэгги признаки перемены. Уже то, что он заранее страшился и отчасти ожидал этого, делало неизбежным возникновение у него подобной мысли, поскольку веские доказательства обратного отсутствовали.

— Для меня наступили блаженные дни отдыха, — сказала Мэгги. — Люси, словно добрая волшебница-крестная, в мгновение ока превратила меня из жалкой прислужницы в принцессу. Я с утра до вечера предаюсь удовольствиям — она угадывает каждое мое желание.

— Я уверен — своим присутствием вы доставляете мисс Дин не меньшую радость, — ответил Филип. — Ей приятнее баловать вас, чем целый зверинец маленьких питомцев. У вас, Мэгги, прекрасный вид; перемена сказалось на вас благотворно.

Этот светский разговор продолжался до тех пор, пока Люси, решив положить ему конец, не воскликнула с хорошо разыгранной досадой, что ее ждут неотложные дела, и не покинула комнату.

В ту же минуту Мэгги и Филип оказались рядом и, соединив руки, посмотрели друг на друга с выражением грустной удовлетворенности, подобно вновь свидевшимся друзьям, которых объединяет одна общая печаль.

— Я сказала Тому, что хочу видеть вас, Филип, и, исполняя мою просьбу, он освободил меня от обещания.

Мэгги, со всегдашней своей порывистостью, хотела немедленно дать понять Филипу, как должны сложиться их отношения, но тут же оборвала себя. События, происшедшие сразу же после того, как он сказал ей о своей любви, были настолько мучительны, что у нее не хватило духа первой заговорить о них. Ей казалось, что далее простое упоминание о брате, так жестоко оскорбившем Филипа, неизбежно причинит ему боль. Но Филип, весь поглощенный мыслями о ней, был в этот миг нечувствителен ко всему на свете.

— Значит, мы можем быть хотя бы друзьями, — проговорил Филип.

— А ваш отец не станет возражать? — спросила Мэгги, отнимая руку.

— Никто не властен заставить меня отказаться от вас, Мэгги, если только вы сами того не пожелаете, — сказал Филип, краснея. — Отец не сможет повлиять на это мое решение. Я не подчинюсь ему.

— Тогда ничто не метает нашей дружбе; мы будем встречаться друг с другом, разговаривать все то время, что я буду гостить у Люси. Мне придется скоро уехать, даже очень скоро, — как только я найду место.

— Это так неизбежно, Мэгги?

— Да, мне не следует долго оставаться здесь; потом будет очень трудно привыкать к той жизни, к которой я рано или поздно должна буду вернуться. Я не хочу ни от кого зависеть и не могу жить у брата, хотя он очень добр ко мне. Том готов обо мне заботиться, но для меня это было бы невыносимо.

Филип какое-то время молчал, затем проговорил прерывающимся, высоким голосом, который выдавал сдерживаемое волнение:

— Разве нет другого выхода, Мэгги? Неужели вы навсегда обрекаете себя на эту жизнь — вдали от тех, кто вас любит?

— Да, Филип, — ответила она, как бы оправдываясь и моля его поверить, что иного выбора у нее нет. — Ro всяком случае, пока не изменятся обстоятельства. Что будет дальше, я не знаю. Но я все чаще склоняюсь к мысли, что любовь не принесет мне счастья. В моей жизни она всегда переплеталась со страданием. О, если бы я могла создать себе мир вне любви — как мужчины!

— Вы опять возвращаетесь к прежней мысли, Мэгги, — правда, облекая ее в новую форму — к той мысли, против которой я всегда восставал, — сказал Филип с оттенком горечи. — Вы боитесь страдания и ищете покоя в самоотречении, а это значит — искалечить и изуродовать себя. Что было бы со мной, попытайся я избегнуть страданий? Мне оставалось бы только призвать на помощь презрение и цинизм, если бы, конечно, я не впал в своего рода манию величия, вообразив, что коль скоро я нелюбим людьми, я любимец небес.

Филип говорил все с большей и большей горечью; слова его были не только ответом Мэгги — в них он изливал чувства, владевшие им в эту минуту. Он испытывал мучительную боль. Гордость и деликатность удерживали его от какого бы то ни было намека на слова любви, на любовные обеты, которыми они когда-то обменялись. Ему казалось, что этим он как бы напомнит Мэгги о ее обещании, как бы прибегнет к недостойному на его взгляд принуждению. Филип не разрешал себе даже сказать, что сам он не изменился, ибо это тоже походило бы на мольбу. Его любовь к Мэгги больше, чем все иные чувства, носила отпечаток болезненно преувеличенного представления о собственной неполноценности: он думал, что Мэгги, что все вокруг только так и воспринимают его.

В Мэгги громко заговорила совесть.

— Вы правы! — воскликнула она с тем же детским раскаянием, что и прежде, когда он в чем-нибудь укорял ее. — Я знаю, что вы правы. Я слишком много думаю о своих чувствах и недостаточно о чувствах других — о ваших, Филип. Если бы вы всегда были со мной, чтобы бранить и поучать меня! Как много сбылось из того, что вы мне предсказывали!

Мэгги, пока говорила, облокотилась на стол и, опустив голову на руки, смотрела на Филипа с виноватой нежностью, как бы признавая его превосходство; он ответил ей взглядом, выражение которого постепенно обрело для нее свой смысл: ей показалось, что в нем сквозит понимание… Неужели же Филипу удалось проникнуть в то, что сейчас вспомнилось ей? В то, что было связано с возлюбленным Люси? Эта мысль заставила Мэгги содрогнуться, ибо внесла ясность в ее положение и по-новому осветила все происшедшее накануне вечером. Почувствовав в сердце тяжесть, порой сопровождающую внезапную душевную боль, Мэгги невольно убрала руку со стола и изменила позу.

— Что с вами, Мэгги? Что-нибудь случилось? — спросил Филип с неизъяснимым беспокойством: он всегда готов был рисовать в трагическом свете все, что касалось их обоих.

— Нет… ничего, — сказала Мэгги, напрягая всю свою волю. Нельзя допустить, чтобы у Филипа родилась эта чудовищная мысль; она должна гнать ее и от себя. — Ничего, — повторила Мэгги. — Это только игра воображения. Помните, вы когда-то говорили, что рано или поздно мне придется расплачиваться за свое отречение от жизни — кажется, вы так это называли? Ваши слова оправдались. Я слишком страстно предалась музыке и всем прочим удовольствиям, как только они представились мне.

Она с решительным видом взялась за шитье, а Филип тем временем, наблюдая за ней, терялся в догадках — все ли она ему сказала, и не скрывается ли еще что-нибудь за ее словами? Правда, это так похоже на Мэгги — мучиться из-за смутного недовольства собой. Но тут раздался всем знакомый оглушительный звук дверного колокольчика, разнесшийся по всему дому.

— Какое шумное оповещение! — воскликнула Мэгги, полностью овладев собой, хотя и не без некоторого внутреннего трепета. — Куда же девалась Люси?

Люси не осталась глуха к призыву колокольчика и спустя некоторое время, вполне достаточное, чтобы не спеша обменяться приветствиями, ввела Стивена в гостиную.

— Рад вас видеть, старина, — проговорил Стивен, направляясь прямо к Филипу и сердечно пожимая ему руку; Мэгги он поклонился издали. — Великолепно, что вы вернулись! Только зачем же так усердно подражать воробью и устраивать себе резиденцию под самой крышей, да к тому же исчезать и появляться, не извещая об этом слуг? Я раз двадцать, не меньше, взбегал галопом по бесчисленным ступенькам в это ваше святилище искусств, и все понапрасну, хотя слуги уверяли меня, что вы дома. Подобные вещи омрачают дружбу.

— Меня редко кто навещает, и потому я считал излишним ставить слуг в известность о моих отлучках, — сказал Филип, на которого в этот момент угнетающе подействовали мужественная жизнерадостность Стивена и его звучный голос.

— Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете, мисс Талливер? — повернувшись к Мэгги, спросил Стивен и с чопорной учтивостью протянул ей руку, всем своим видом показывая, что исполняет долг вежливости.

Мэгги с гордым безразличием подала ему кончики пальцев, ответив: „Благодарю вас, прекрасно“. Филип не сводил с них внимательного взгляда; Люси же, привыкшая к этим неожиданным переменам в их обхождении друг с другом, лишь с сожалением подумала, что какая-то инстинктивная антипатия время от времени берет верх над их взаимной благожелательностью. „Мэгги не из тех женщин, что могут нравиться Стивену; а ее раздражают в нем свойства, которые она принимает за самонадеянность“, — так объясняла себе все простодушная Люси. Стоило Мэгги и Стивену закончить обмен подчеркнуто любезными приветствиями, как каждый почувствовал себя уязвленным холодностью другого. И Стивен, забрасывая Филипа вопросами о его недавнем путешествии, все время думал о Мэгги и досадовал, что никак не может вовлечь ее в разговор, хотя раньше ему это неизменно удавалось. „У Мэгги и Филипа вид как будто не особенно счастливый, — подумала Люси, — первое свидание, верно, не принесло им радости“.

— Мне кажется, все мы немного отсырели от дождя, — сказала она Стивену. — Не заняться ли нам музыкой? Надо воспользоваться тем, что здесь Филип. Спойте нам дуэт из „Мазаньелло“[96] — Мэгги не слышала его, и, я уверена, он ей понравится.

— Ну что ж, начнем! — воскликнул Стивен, направляясь к роялю. — Ла-ла-ла, — пропел он приятным басом, пробуя голос.

— А вы будете аккомпанировать, Филип? — спросила Люси. — Тогда я могла бы продолжать мою работу. Вас это не затруднит? — добавила она, бросая на него милый вопрошающий взгляд и, как всегда, испытывая беспокойство, пришлось ли ее предложение по душе другому; как видно, ей не терпелось вернуться к вышиванию.

Филип просветлел при этих словах, ибо есть ли, кроме сильного страха и горя, такие чувства, которым музыка не приносила бы облегчения? А его в этот момент обуревали чувства глубоко затаенные и столь же сложные по своей сущности, как любое трио или квартет, призванные передать любовь, ревность, смиренную покорность и жгучее подозрение в одно и то же время.

— Для меня это удовольствие, — сказал оп, усаживаясь за рояль. — Только таким путем можно восполнить несовершенство человеческой природы и объединить в себе одновременно три лица — музыканта, певца и слушателя.

— Ну, как тут не позавидовать! — воскликнул Стивен. — Мои руки ни на что не годны — впрочем, кажется, это вообще свойственно людям с государственным складом ума. Поразительная склонность к превосходству умственных способностей над всеми иными! Надеюсь, вы обратили на это внимание, мисс Талливер? — Стивен невольно, по своему обыкновению, апеллировал к Мэгги, и она, покраснев в ответ, не удержалась от колкости.

— Да, я обратила внимание на то, что вы склонны при случае обнаруживать свое превосходство, — сказала она, улыбаясь, и Филипу в эту минуту всей душой хотелось верить, что она не находит эту черту Стивена приятной.

— Будет вам! — воскликнула Люси. — Музыки, музыки! А наши пороки и добродетели мы обсудим в другой раз.

Когда Мэгги слушала музыку, она всегда делала попытку заняться шитьем — и всегда безуспешно. Сегодня она приложила к этому особые усилия, ибо мысль, что Стивену известно, как приятно ей его пение, рождала в ней уже не просто шутливый протест; к тому же она знала — он всегда становится так, чтобы видеть ее. Но старания Мэгги ни к чему не привели: вскоре она выпустила из рук шитье, и все ее благие намерения растворились в душевном волнении, вызванном проникновенным дуэтом. Казалось, волнение это рождало в ней одновременно силу и слабость — силу, толкавшую ее к наслаждениям, и слабость, делавшую ее неспособной противиться им. Когда мелодия неожиданно перешла в минор, Мэгги даже на мгновение привстала, так велико было ее возбуждение. Бедная Мэгги! Как она была прекрасна, когда оказывалась во власти звуков, беспощадно овладевавших ее душой. Видно было, как вся она трепещет, как, наклоняясь вперед, сжимает руки, чтобы подавить внутреннюю дрожь, а ее широко раскрытые глаза сияют, вновь обретая детское выражение восторженной изумленности которое всегда возвращалось к ней в счастливые минуты. Люси, обычно сидевшая за роялем и никогда не видевшая Мэгги в таком состоянии, теперь не смогла устоять перед искушением украдкой подойти и поцеловать ее, а Филип, время от времени бросая из-за нот взгляд на Мэгги, думал о том, что никогда не видел ее такой взволнованной.

— Еще, еще что-нибудь! — сказала Люси, когда дуэт исполнили второй раз. — И опять что-нибудь бурное. Мэгги всегда говорит, что любит стремительный поток звуков.

— Тогда мы споем „Поскорей же пустимся в путь“. Это как нельзя лучше подходит к дождливому утру. Но в силах ли вы пренебречь вашими священными обязанностями и петь с нами? — проговорил Стивен, обращаясь к Люси.

— О да! — ответила она, смеясь. — Только отыщите, пожалуйста, на этажерке „Оперу нищих“.[97] Она в истрепанном переплете.

— Чрезвычайно полезное указание, если учесть, что там имеется десятка два переплетов, соперничающих своей истрепанностью!

— А пока сыграйте нам что-нибудь, Филип, — сказала Люси, видя, что он перебирает клавиши. — Что это вы сейчас играли? Какая прелестная мелодия! Мне она совсем незнакома.

— Разве вы никогда ее не слышали? — спросил Филип, повторяя мотив уже более отчетливо. — Это из „Сомнамбулы“[98] — „Ah! porche non posso odiarti“.[99] Я не знаю всей оперы, но, кажется, тенор говорит героине, что будет всегда любить ее, даже если она его покинет. Когда-то я пел вам это по-английски: „Я буду верен своей любви“.

Нельзя сказать, чтобы Филип совсем случайно остановил свой выбор на этой арии; она могла косвенным путем выразить Мэгги то, что он не мог заставить себя сказать ей прямо. Мэгги не пропустила ни слова из того, что Филип говорил Люси, и, когда он запел, она поняла страстную жалобу, заключенную в мелодии. Этот исполненный мольбы голос не обладал высокими достоинствами, но Мэгги он был давно знаком: приглушенно и урывками он пел ей во время прогулок по тропинкам, поросшим травой, в зеленых лощинах и под раскидистым ясенем в Красном Овраге. В словах будто звучал какой-то упрек… Хотел ли этого Филип? Мэгги жалела, что в разговоре с ним ей не удалось более ясно внушить ему, что он должен отказаться от своих надежд и что в силу непреодолимых препятствий любовь их невозможна. Пение Филипа трогало, а не волновало ее; оно навевало воспоминания и мысли, и ее возбуждение сменилось спокойной грустью.

— Уж эти мне теноры! — заметил Стивен, с нотами в руках ожидавший, пока Филип допоет арию. — Вы развращаете прекрасный пол, воспевая в трелях свою сентиментальную любовь и постоянство, которые попираются самым коварным образом. Как видно, только обезглавив вас и поднеся вашу голову на блюде — а так, помнится, поступали со средневековыми трубадурами и труверами — можно прекратить эти смиренные излияния. Я считаю необходимым предложить противоядие, а тем временем мисс Дин, быть может, найдет в себе решимость оторваться от своих коклюшек.

И Стивен пропел с дерзкой веселостью:

Ужель умру я в муке страстной

Оттого, что ты прекрасна?

словно наполняя жизнью и бодростью самый воздух комнаты. Люси, всегда гордившаяся Стивеном, что бы он ни делал, засмеялась и, глядя на него с восхищением, подошла к роялю; Мэгги, как ни хотела она противостоять духу песни и певцу, была захвачена и покорена невидимым влиянием: ее увлекала за собой волна, с которой у нее не было сил бороться. Но, полная гневного стремления не выдать себя, она схватила шитье и продолжала с похвальным усердием делать неровные стежки и колоть себе пальцы, не подымая глаз и оставаясь внешне безучастной к тому, что происходит вокруг, до тех пор, пока все три голоса не слились в песне „Поскорей же пустимся в путь“.

Боюсь, что в душу Мэгги неминуемо закралось бы чувство тайного удовлетворения, знай она только, как этот дерзкий и самонадеянный Стивен целиком поглощен ею, как быстро его решимость держать себя с ней подчеркнуто равнодушно переходит в раздражающе-непреодолимое желание добиться от нее какого-нибудь знака расположения, обменяться с ней полувзглядом или полусловом. Ему не пришлось долго ждать удобного случая: когда перешли к музыке из „Бури“,[100] Мэгги, встав с места, направилась в другой конец комнаты за понадобившейся ей скамеечкой; не участвовавший в это время в пении Стивен, от которого не ускользало ни одно ее движение, угадал ее желание и, предупреждая его, бросился к скамеечке; подняв ее, он посмотрел на Мэгги такими умоляющими глазами, что было бы бессердечием не ответить ему благодарным взглядом. А когда вам под ноги подставляет скамеечку самоуверенный молодой джентльмен, и этот джентльмен, столь уверенный в себе, не совсем вам безразличен, и, становясь вдруг покорным и внимательным, он медлит и склоняется к вам с вопросом — не опасно ли сидеть на сквозняке между окном и камином и не будет ли ему позволено передвинуть для вас рабочий столик, — то, само собой разумеется, все это вызывает предательскую нежность в ответном женском взгляде, особенно если первые жизненные уроки были преподаны вам на прозаическом, будничном языке. Для Мэгги подобные знаки внимания не были привычны, они были чем-то совсем новым в ее жизни, и свойственная ее натуре потребность в поклонении сохранила всю свою первоначальную свежесть. Предупредительно нежный тон Стивена заставил Мэгги поднять глаза на склонившееся к ней лицо, когда она произносила в ответ: „Нет, благодарю вас“, и, вопреки всему, взгляд, которым они обменялись, был полон для них той же прелести, что и накануне. Со стороны Стивена это был лишь обычный акт вежливости, потребовавший не больше одной-двух минут, и Люси, занятая пением, едва ли обратила на это внимание. Но для Филипа, в душе которого жила уже смутная тревога, готовая находить себе подтверждение в самых незначительных случайностях, неожиданное рвение Стивена и преображенное лицо Мэгги, очевидно отразившее сияющую улыбку, обращенную к ней, составили столь разительный контраст с недавним подчеркнутым безразличием, что он сразу же усмотрел в этом горький для себя смысл. Вновь зазвучавший голос Стивена действовал на его взвинченные нервы так раздражающе, словно то был лязг железа; Филипу даже захотелось извлечь из рояля резкий и пронзительный звук. В действительности он не имел сколько-нибудь разумных оснований заподозрить существование недозволенных чувств между Мэгги и Стивеном — так по крайней мере говорил ему здравый смысл, — и ему не терпелось поскорее оказаться дома, чтобы, хладнокровно обдумав ложные впечатления, доказать себе их несостоятельность. Но вместе с тем ему хотелось оставаться до тех нор, пока будет Стивен, — всегда быть с Мэгги, когда с ней Стивен. Бедному Филипу представлялось естественным, более того — неизбежным, что любой мужчина, увидев Мэгги, должен в нее влюбиться. Но у нее нет надежды на счастье, если, увлеченная несбыточными мечтами, она полюбит Стивена; рта мысль окрылила Филипа, позволив ему рассматривать свою любовь к Мэгги в более благоприятном свете. Оглушенный бурей чувств, он стал путать ноты, и Люси уже поглядывала на него с недоумением, когда приход миссис Талливер, позвавшей их завтракать, дал повод Филипу закончить игру.

— А, мистер Филип! — сказал мистер Дин, когда они вошли в столовую. — Давненько я вас не видел. Отец ваш, кажется, в отъезде. На днях я зашел к нему, но мне сказали, что его нет в городе.

— Дела заставили его провести несколько дней в Мадпорте, — ответил Филип, — но он уже возвратился.

— Что, земельное владение по-прежнему его конек?

— Как будто, — проговорил Филип, весьма удивленный этим внезапным интересом к делам отца.

— Так, так, — произнес мистер Дин. — Если я не ошибаюсь, у него имеются земли и по ту и по другую сторону реки?

— Совершенно верно.

— А! — продолжал мистер Дин, разрезая пирог с голубями. — Должно быть, он теперь убедился, что земля — это крепкий орешек, дорогостоящий конек! У меня вот никогда не было конька, я не поддавался своим причудам. Но хуже нет, когда люди воображают, что из конька можно извлечь выгоду. Деньги сыплются из их карманов, как зерно из дырявого мешка.

Люси было несколько не по себе от этой неуместной критики расходов мистера Уэйкема. Но мистер Дин тем и ограничился и в продолжении всего завтрака был необычно Задумчив и молчалив. Люси, хорошо изучившая отца и имевшая свои причины интересоваться всем, что касалось Уэйкема, непременно захотела узнать, почему мистер Дин затеял этот разговор. Последовавшее затем молчание утвердило ее в подозрении, что вопросы были заданы неспроста.

Решив выведать у отца то, что ее интересовало, Люси прибегла к испытанному способу, к которому обращалась всегда, когда ей хотелось что-нибудь сказать или о чем-нибудь спросить мистера Дина: по окончании обеда она под благовидным предлогом удалила миссис Талливер из столовой, а сама устроилась на скамеечке у ног отца. Мистер Дин в подобных случаях испытывал наивысшее удовольствие, право на которое, как он полагал, давали ему его заслуги, и готов был даже мириться с тем, что Люси не любившая, чтобы на нее сыпался табак, завладевала его табакеркой.

— Тебе ведь не хочется спать, папочка? — спросила Люси, придвигая поближе скамеечку и разгибая толстые пальцы, сжимавшие табакерку.

— Пока нет, — отозвался мистер Дин, окидывая взглядом еще одно заслуженное им удовольствие, которое заключал в себе стоящий на столе графинчик. — А могу я узнать, чего хочется тебе? — добавил он с нежностью, ущипнув ее украшенный ямочкой подбородок. — Ты, наверное, ластишься ко мне, чтобы вытянуть у меня из кармана еще несколько соверенов для своего базара? Э?

— Вот ты и ошибся — у меня нет сегодня корыстных мотивов. Мне просто хочется поболтать с тобой. Любопытно, почему тебе сегодня вздумалось расспрашивать Филипа Уэйкема о землях его отца? Это было так странно: ведь ты никогда и словом не упоминал о мистере Уэйкеме, и вдруг тебя почему-то беспокоит, что он попусту тратит свои деньги.

— Это продиктовано деловыми интересами, — ответил мистер Дин, сопровождая свои слова отстраняющим жестом, который должен был показать, что ему нежелательно чье бы то ни было проникновение в эту тайну.

— Но, папа, ты ведь сам всегда говорил, что мистер Уэйкем воспитал Филипа словно барышню; как же ты можешь рассчитывать получить от него какие-либо сведения о делах? Твои неожиданные вопросы прозвучали по меньшей мере странно. У Филипа они вызвали недоумение.

— Глупости, детка! — воскликнул мистер Дин, считавший себя достаточно искушенным в светском обхождении, которое давалось ему не без труда по мере того, как он преуспевал в жизни. — Мне стало известно, что мельница Уэйкема к его земли по ту сторону реки — Дорлкоутская мельница, принадлежавшая раньше, как ты знаешь, твоему дяде Талливеру, — не приносит ожидаемых доходов. Вот я и подумал — не проболтается ли Филип, что его отцу надоела его затея с землей.

— Вот как! А ты купил бы мельницу, папа, если бы мистер Уэйкем пожелал расстаться с ней? — живо подхватила Люси. — О, я хочу все знать об этом; я даже обещаю отдать тебе табакерку, если ты расскажешь мне. Мэгги говорит — они только о том и мечтают, чтобы рано или поздно вернуть себе мельницу. Ведь это последнее желание их отца, высказанное им перед самой смертью.

— Ш-ш, малютка! — сказал мистер Дин, воспользовавшись вновь обретенной табакеркой. — Никому ни слова об этом! Нет почти никаких шансов, что им или кому другому удастся вырвать эту мельницу из рук Уэйкема. А проведай он, что мы покупаем ее с намерением передать Талливерам, — еще менее вероятно, что он расстанется с ней. Сначала он вел себя достаточно прилично в отношении Талливера, но когда человека отхлещут кнутом, подарков от него не жди.

— Знаешь, папа, — начала Люси несколько торжественным тоном, — ты должен довериться мне! Не спрашивай, какие у меня основания говорить с тобой об этом, но можешь не сомневаться — основания серьезные. Помни — я благоразумна, право же так!

— Ну что ж, послушаем.

— Я уверена, что если ты разрешишь мне посвятить во все Филипа Уэйкема, позволишь сказать ему, что ты хочешь купить мельницу и почему ты этого хочешь, объяснить ему, что Том и Мэгги мечтают вернуть ее семье и как для них это важно, — я уверена, он поможет нам в этом. Я не сомневаюсь в его готовности.

— С чего ты это взяла, детка? — спросил мистер Дин с озадаченным видом. — Что Филипу за дело до всего этого? — Затем, бросив проницательный взгляд на дочь, он продолжал: — Уж не думаешь ли ты, что бедный малый к тебе неравнодушен и ты можешь вертеть им как хочешь? (Мистер Дин был спокоен, зная, кому отдано сердце Люси.)

— Нет, папа: ко мне он совершенно равнодушен, так же как и я к нему. Но у меня есть основания быть вполне уверенной в том, что я говорю. Не спрашивай меня ни о чем. А если догадаешься сам — молчи. Только позволь мне поступать так, как я найду нужным.

С этими словами Люси перебралась со скамейки на колени к отцу и поцеловала его.

— Ты уверена, что не натворишь глупостей? — спросил он, любуясь ею.

— Да, папа, вполне уверена. Я очень рассудительна: ведь это от тебя я унаследовала деловые таланты. Разве тебя не привела в восторг моя тетрадь для записи расходов?

— Ну, прекрасно, прекрасно; если только этот юнец умеет держать язык за зубами, то хуже от этого не будет. По правде говоря, шансы у нас невелики. Ну, а теперь ступай и дай мне вздремнуть.


Глава VI ИЛЛЮСТРИРУЮЩАЯ ЗАКОН ВЗАИМНОГО ТЯГОТЕНИЯ | Мельница на Флоссе | Глава VIII УЭЙКЕМ В НОВОМ СВЕТЕ