home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава ХIII УНОСИМЫЕ ТЕЧЕНИЕМ

Меньше чем через неделю Мэгги вернулась в Сент-Огг, и внешне жизнь ее потекла почти так же, как до отъезда. Без всяких усилий с ее стороны получалось, что утро она проводила отдельно от Люси, ибо, согласно данному ею слову, должна была навещать тетушку Глегг, и вполне естественно, что в эти последние недели она гораздо больше времени уделяла матери: ведь, кроме всего прочего, необходимо было обсудить все, что было связано с хозяйством Тома. Но Люси ни под каким видом не желала допустить, чтобы кузина отсутствовала и по вечерам: Мэгги всегда должна возвращаться от тетушки Глегг до обеда. «Иначе что же останется мне?»—со слезами на глазах повторяла Люси, надувая губки — а перед этим никто не мог устоять. И мистер Стивен Гест непонятно почему взял за обыкновение обедать у мистера Дина так часто, как только допускало приличие, хотя раньше он уклонялся от этой чести. В первые дни он каждое утро начинал с того, что твердо решал не обедать там и не появляться по вечерам до тех пор, пока не уедет Мэгги. Он даже замыслил в эту благоприятную июньскую пору отправиться путешествовать: головные боли, на которые он постоянно ссылался, объясняя ими свою рассеянность и молчаливость, являлись достаточно убедительным предлогом для этого. Но путешествие не было предпринято, и к концу четвертого дня никаких определенных решений относительно вечерних визитов не последовало. Он думал о них не иначе, как о последних коротких часах, когда ему еще позволено видеть Мэгги, когда можно украсть у судьбы еще одно прикосновение, еще один взгляд. Во имя чего он должен отказываться от этого? Им нечего было скрывать: они всё знали, они признались в своей любви и отреклись друг от друга; скоро они расстанутся. Голос совести и присущее им благородство вынуждают их к этому: Мэгги, из самых глубин своей души воззвав к Стивену, убедила его; но ведь могут же они, прежде чем навсегда разойтись, через разделяющую их пропасть взглядом задержаться друг на друге — и потом отвернуться и терпеливо ждать, чтобы совсем угасло Это странное сияние их глаз.

Все это время Мэгги пребывала в какой-то апатии, почти оцепенении, настолько не вяжущемся с ее обычной стремительной и порывистой оживленностью, что Люси должна была бы призадуматься, не будь она убеждена, что враждебность Тома к Филипу и перспектива томительного изгнания, на которое Мэгги сама себя обрекала, — достаточные причины для угнетенного состояния духа. Но это внешнее оцепенение скрывало борьбу чувств, такую ожесточенную, какой Мэгги не знала, не могла даже представить себе во все эти тяжелые годы: ей казалось, что зло, до поры притаившееся в ней, теперь пробудилось к жизни во всеоружии своей неодолимой силы. Были моменты, когда бессердечный эгоизм готов был завладеть ею: почему не Люси, не Филип должны страдать? Она уже страдала многие годы — и кто тогда пожертвовал чем-нибудь ради нее? А теперь, когда вся полнота существования — любовь, богатство, утонченная жизнь, беспечный досуг — все, чего она так страстно желала, стало доступным ей, — почему должна она пойти на жертву и предоставить другим то, что, быть может, им не так нужно? Но в это неистовое смятение чувств со все возрастающей силой врывались прежние, издавна знакомые ей мысли, время от времени подавляя его. Была ли эта жизнь, так манившая ее, той истинной полнотой существования, о которой она мечтала? Что останется тогда от ее воспоминаний о душевных усилиях, от сочувствия к чужой боли, воспитанного в ней годами лишений и преданной любви, от божественного предвидения чего-то, составлявшего святость жизни и более высокого, нежели личные радости? Можно ли, изранив себе ноги, насладиться прогулкой? Так как же сможет она насладиться существованием, в которое вступит, поправ верность и преданность — лучшие свойства своей души? И потом, если боль так страшна ей, как же страшна она другим! «О боже! не дай мне причинить боль, дай мне силы ее вынести!» Как могла она пасть до того, что ей приходится бороться с искушением, от которого, ей казалось, она так же ограждена, как от преднамеренного злодейства? Когда, в какой проклятый миг впервые ощутила она в себе чувство, пришедшее в столкновение со столь присущим ей прямодушием и благодарностью, со всеми ее сердечными привязанностями, и почему тогда же не отринула его от себя с ужасом, как нечто презренное? И все же, коль скоро она не позволит победить себя этой странной, сладостной, покоряющей силе, коль скоро лишь ей одной придется страдать… та же мысль, что и у Стивена, пробудилась в ее душе: прежде чем навсегда расстаться, они вправе позволить себе мгновения безмолвного признания. И разве Стивен не страдает? Она видела это, видела его все возрастающую болезненную усталость, которая, когда он не делал над собой усилий, переходила в полное безразличие ко всему, кроме возможности смотреть, не отводя глаз, на Мэгги. Могла ли она хоть изредка не ответить на его умоляющий взгляд, повсюду следовавший за нею, словно еле слышный стон любви и боли? Все меньше и меньше способна она была противостоять ему, и вечер наконец свелся для них обоих к мгновениям ответных взглядов; Мэгги и Стивен непрестанно думали об этих мгновениях до тех пор, пока они не наступали, и тогда уже не думали ни о чем другом. Было нечто еще, доставлявшее тайную радость Стивену, — пение; таким путем он мог разговаривать с Мэгги. Вероятно, он сам не понимал, что его толкает к этому желание, идущее вразрез со всеми его решениями: желание сохранить власть над ее душой. Чтобы понять Стивена, нам достаточно проследить за собственным поведением, и мы тогда обнаружим, что оно диктуется бессознательными побуждениями.

Филип Уэйкем был более редким гостем, по иногда и он появлялся по вечерам. Как-то в час заката, когда все четверо сидели на лужайке, Люси сказала:

— Теперь, когда пришел конец визитам Мэгги к тетушке Глегг, мы будем до самого ее отъезда каждый день кататься на лодке. Из-за этих несносных визитов Мэгги и вполовину не насладилась удовольствием, которое предпочитает всем другим. Разве я не права, Мэгги?

— Предпочитает всем другим способам передвижения — надеюсь, вы это имели в виду? — проговорил Филип, улыбаясь откинувшейся в садовом кресле Мэгги. — Иначе она предала бы душу призраку этого лодочника, что. по преданию, появляется на Флоссе, и вечно скользила бы в его ладье.

— А вы хотите быть ее лодочником? — подхватила Люси. — Если вы согласны на эту роль, можете присоединиться к нам, мы доверим вам весла. Будь Флосс тихим озером, а не рекой, мы чувствовали бы себя вполне независимыми от мужчин — ведь Мэгги чудесно гребет. Но Флосс не озеро, и нам придется прибегнуть к услугам наших благородных рыцарей, которые — увы! — не так уж стремятся к этому.

Она с шутливым упреком кинула взгляд на Стивена, который расхаживал взад и вперед, тихо напевая фальцетом: «Как жаждет пригубить душа божественный напиток». Стивен не откликнулся на слова Люси, продолжая держаться в стороне; все последнее время он часто вел себя так в присутствии Филипа.

— Вы как будто не расположены кататься на лодке? — сказала Люси, когда Стивен подошел и сел рядом с ней. — Разве вы разлюбили грести?

— О, я не выношу большого общества, — ответил он почти раздраженно. — Я приду, когда не будет никого другого.

От мысли, что эти слова могут обидеть Филипа, Люси покраснела: непривычно было слышать от Стивена подобные вещи, но ему явно нездоровилось все последнее время. Филип покраснел в свою очередь, и не столько от обиды, сколько от смутного подозрения, что угрюмость Стивена как-то связана с Мэгги, поднявшейся при его словах с места и подошедшей к лавровым кустам, чтобы полюбоваться закатом на реке.

— Мисс Дин, приглашая меня, не предполагала, что Этим она лишит себя общества остальных, — проговорил Филип. — Я вынужден отказаться от предложенной мне чести.

— Право же, вы не должны отказываться, — сказала Люси, весьма раздосадованная. — Завтра я особенно рассчитываю на ваше присутствие. Прилив начинается в половине одиннадцатого: будет так восхитительно провести два часа в лодке и, добравшись до Лукрета, пешком вернуться домой, прежде чем солнце начнет уж очень пригревать. Почему вы возражаете против прогулки вчетвером? — добавила она, глядя на Стивена.

— Я возражаю не против прогулки, а против того, чтобы в лодке нас было четверо, — ответил Стивен, опомнившись и стыдясь своей неучтивости. — Если бы речь шла о прогулке вчетвером — этим четвертым были бы вы, Фил. Но мы не станем делить между собой высокую честь сопровождать дам. Я поеду в следующий раз.

Этот разговор привел к тому, что Филип вновь начал с тревожным вниманием наблюдать за Стивеном и Мэгги. Когда все они возвратились в дом, решено было заняться музыкой, и, поскольку миссис Талливер и мистер Дин увлеклись игрой в крибедж, Мэгги уединилась, присев к столику с книгами и вязаньем, однако не принималась за работу и в рассеянности слушала музыку. Вскоре Стивен выбрал дуэт, который, по его настойчивой просьбе, должны были петь Люси и Филип: он и раньше не раз просил их об этом, но в Этот вечер Филипу казалось, что за каждым словом и взглядом Стивена скрывается какая-то цель, и он пристально наблюдал за ним, сердясь в то же время на свою подозрительность. Разве Мэгги не опровергла все его сомнения? А ведь она была сама правдивость: нельзя было не верить ее словам, ее взгляду во время их последнего разговора наедине. Вероятно, Стивен совершенно очарован ею (да и что могло быть естественнее?); но Филип чувствовал, что поступает низко, пытаясь проникнуть в горестную тайну друга. Тем не менее, он не спускал глаз со Стивена, который отошел от рояля, медленно приблизился к столику, где сидела Мэгги, и с небрежным видом принялся перелистывать лежавшие там газеты. Потом он сел спиной к роялю и, прижав локтем газету и опершись головой на руку, погрузился в чтение, словно был увлечен столбцом местных новостей в «Лейсхемском вестнике». В действительности он смотрел на Мэгги, которая, казалось, не обратила внимания на его приближение. Присутствие Филипа давало ей силы для борьбы: ведь всем нам легче проявлять сдержанность там, где на нас взирают с почтением. Но наконец до нее донеслось слово «дорогая», произнесенное с нежной и горькой мольбой — так просит тяжелобольной о том, что должен был бы получить и без просьбы. Она ни разу не слышала этого слова со времени их прогулки в Бассете, когда оно снова и снова срывалось с губ Стивена так же непроизвольно, как если бы то был едва внятный стон. Филип ничего не мог слышать, но, став по другую сторону рояля, он увидел, как Мэгги встрепенулась, потом, покраснев, посмотрела на Стивена и тотчас же с опасением оглянулась на него. Она ие подозревала, что Филип следит за ней, но все ее существо пронзил стыд от сознания необходимости что-то скрывать — стыд, заставивший ее подняться с места, подойти и встать позади матери, занятой игрой в крибедж.

Вскоре Филип отправился домой во власти страшного сомнения, смешанного с мучительной уверенностью. Теперь он уже не мог противиться мысли, что между Мэгги и Стивеном существует какое-то обоюдное понимание, и до поздней ночи его болезненно впечатлительная душа была отягощена этим, доводившим его почти до безумия, фактом: он не находил объяснения, способного примирить это обстоятельство со словами и действиями Мэгги. Когда наконец непреодолимая потребность верить в нее с вновь возродившейся силой овладела им, понадобилось не много времени, чтобы ему открылась истина: Мэгги борется, она хочет устранить себя — вот ключ ко всему, что он наблюдал после своего возвращения. Но, вопреки этой уверенности, его одолевали сомнения, которые он не в состоянии был отогнать. Воображение рисовало ему все происшедшее. Стивен до сумасшествия влюблен в Мэгги; он, должно быть, сказал ей об Этом; она отвергла его и спешит обратиться в бегство. Но он — откажется ли он от нее, зная, что ее чувство к нему делает ее почти беззащитной, — думал Филип с сокрушающим отчаянием.

Когда наступило утро, он испытывал такую слабость, что был не в силах, несмотря на свое обещание, участвовать в речной прогулке. Смятенный и подавленный, он ни на чем не мог остановиться, не мог принять никакого решения. Сперва ему пришла мысль, что надо немедленно увидеть Мэгги и просить ее открыться ему; вслед за тем он начал сомневаться, насколько позволительно его вмешательство. Разве все это время он не навязывал себя Мэгги? В давние годы она произнесла в своем юном неведении некие слона: этого достаточно, чтобы возненавидеть его хотя бы потому, что слова эти стали для нее оковами. И вправе ли он просить, чтобы она открыла ему свои чувства, когда она намеренно таит их от него? Он не должен видеть ее до тех пор, пока не уверится, что им руководит не себялюбивый гнев, а лишь бескорыстная забота о ней. Рано утром он написал и отослал со слугой коротенькую записку Стивену, извещая его, что внезапное недомогание не позволяет ему сдержать слово, данное им мисс Дип. Не будет ли Стивен так любезен, что передаст его извинения и заменит его?

У Люси созрел прелестный план, примиривший ее с отказом Стивена участвовать в прогулке. Она узнала, что ее отец в десять часов поутру едет каретой в Линдум, а ведь Линдум — то самое место, где ей надо непременно побывать, чтобы сделать совершенно необходимые покупки, которые никак нельзя отложить до другого случая; и тетушка Талливер тоже должна ехать, кое-какие покупки имеют отношение и к ней.

— Для тебя ничто не меняется, ты все равно поедешь кататься, — сказала она Мэгги, когда, окончив завтрак, они вместе поднимались по лестнице. — Филип будет здесь в половине одиннадцатого. Утро восхитительное. И не возражай, пожалуйста, грустное создание! Какая польза в том, что я волшебница-крестная, если ты отворачиваешься от всех моих чудес? Не думай о несносном кузене Томе: ничего не случится, если ты разок ослушаешься его.

Мэгги не упорствовала. Она почти радовалась этому плану: может быть, она обретет хоть немного сил и спокойствия, побыв наедине с Филипом, — это было бы возвращением к прежней более спокойной жизни, ибо душевная борьба тех дней казалась ей теперь отдыхом по сравнению с нынешним каждодневным смятением. Она приготовилась к поездке и в половине одиннадцатого уже сидела в гостиной.

Звонок раздался точно в назначенное время. Мэгги с печальной нежностью думала, каким сюрпризом окажется для Филипа их утренняя прогулка вдвоем, как вдруг услышала в холле твердые, быстрые шаги, отнюдь не похожие на шаги Филипа: дверь растворилась, и вошел Стивен Гест.

В первый момент оба были слишком взволнованы, чтобы Заговорить. Стивен уже знал от слуг, что все остальные уехали. Мэгги встала и снова села; сердце ее отчаянно билось; Стивен, бросив шляпу и перчатки, молча сел рядом. Она думала, что скоро должен явиться Филип, и с огромным усилием — видно было, как она дрожит, — поднялась, чтобы пересесть на другой стул, подальше.

— Он не придет, — тихо произнес Стивен. — Вместо него еду я.

— О, мы не можем ехать, — выговорила Мэгги, снова опускаясь на место. — Люси не ожидает, она будет огорчена. Почему не придет Филип?

— Он нездоров и просил меня заменить его.

— Люси уехала в Линдум, — сказала Мэгги, поспешно снимая шляпку. Руки ее дрожали. — Мы не должны ехать.

— Хорошо, — мечтательно отозвался Стивен, глядя на нее и перекидывая руку через спинку стула. — Тогда мы останемся здесь.

Он смотрел в самую глубину ее глаз: таинственные и далекие, словно звездная мгла, они в то же время были близкими, полными застенчивой любви. Мэгги сидела не шевелясь — может быть, мгновение, может быть, минуты, — до тех пор, пока не унялась беспомощная дрожь и горячий румянец не окрасил щек.

— Слуга ждет; он понес подушки в лодку, — вымолвила она. — Вы не пойдете, не скажете ему?

— Что мне ему сказать? — почти шепотом проговорил Стивен.

Теперь он смотрел на ее губы. Мэгги не отвечала.

— Поедемте, — умоляюще шепнул он, поднимаясь и беря ее под руку, чтобы помочь ей подняться. — Нам уже недолго быть вместе.

И они пошли. Мэгги чувствовала, как ее ведут по саду мимо кустов роз, уверенно и нежно помогают сесть в лодку, заботливо укладывают подушки и плащ у ее ног, раскрывают над ней зонт (о котором сама она забыла). Казалось, все та же посторонняя воля, без участия ее собственной, увлекает ее за собой, словно это была приданная ей самой сила, которую своим внезапным действием возбуждает в нас тоническое средство — ничего другого она не чувствовала. Памяти как бы не существовало.

Они быстро скользили по реке, Стивен греб, и течение несло их мимо домов и деревьев Тофтона, все дальше, мимо Залитых солнцем полей и лугов, проникнутых невинной радостью, обращенной без единого упрека к плывущим в лодке. Дыхание молодого, еще не изведавшего усталости дня, восхитительно ритмичный всплеск весел, обрывок песни пролетающей птицы, словно перелившийся через край избыток счастья, сладостное одиночество двух существ, слитых воедино в глубоком ненасытном взгляде, который не нужно отводить, — что еще могло быть в их душах в этот первый час? Томительно нежные, приглушенные возгласы время от времени срывались с уст Стивена, продолжавшего медленно, почти машинально грести: они ни о чем не говорили, ибо что такое слова, как не выражение мыслей? А мыслям не было места в той волшебной дымке, которая окутывала их, мысли принадлежали далекому прошлому и не менее далекому будущему. Мэгги лишь смутно различала берега, мимо которых они плыли, взгляд ее, не узнавая, скользил по селениям, ей было известно, что их еще несколько до Лукрета — там они всегда останавливались и оставляли лодку. Мэгги всегда была склонна к рассеянности, и не было ничего удивительного в том, что она не замечала знакомых мест.

Но наконец Стивен, который греб все более и более вяло, вовсе перестал грести; он отложил весла, скрестил руки на груди и стал смотреть на воду, словно наблюдая за тем, с какой скоростью движется лодка без его помощи. Эта внезапная перемена заставила Мэгги встрепенуться. Она взглянула на уходящие вдаль поля, на близкие берега и поняла, что они ей незнакомы. Страх овладел ею.

— О, мы, кажется, уже миновали Лукрет, — воскликнула она, оглядываясь назад в надежде все же увидеть его. Но ни одного селения вблизи не было. Снова повернувшись к Стивену, она обратила к нему встревоженный, вопрошающий взгляд.

Продолжая смотреть на воду, он проговорил странным, мечтательным и отсутствующим тоном:

— Да… давно.

— О, что же мне делать? — вскричала Мэгги в отчаянии. — Мы вернемся домой так не скоро, а Люси… Господи, помоги мне!

Сжав руки, она разрыдалась, как испуганный ребенок: она думала только о встрече с Люси, о том, что прочтет в ее огорченном, недоумевающем взгляде — сомнение или, быть может, заслуженный упрек.

Стивен поднялся, сел с нею рядом и мягко разжал ее стиснутые руки.

— Мэгги, — сказал он проникновенным голосом, полным спокойной решимости, — не будем возвращаться до тех пор, пока ничто уже не сможет нас разлучить, пока мы не станем мужем и женой.

Необыкновенный звук голоса, ошеломляющие слова остановили рыдания Мэгги. Она сидела теперь совсем неподвижно, словно на минуту поверив, что Стивен видит какую-то возможность все изменить, уничтожить злосчастные обстоятельства.

— Поймите, Мэгги, что все произошло помимо нашей воли, вопреки нашим намерениям. Мы никогда не думали, что снова окажемся вдвоем: все это сделали другие. Смотрите, как течение уносит нас вперед, прочь от этих ложных уз, которыми мы тщетно пытались опутать себя. Оно доне сет нас до Торби; там мы сможем сойти на берег, наймем карету, которая умчит нас в Йорк, а затем в Шотландию. Мы нигде не задержимся ни на мгновение, пока не будем связаны друг с другом навек — так, что только смерть сможет разлучить нас. Это единственное правильное решение, дорогая, единственная возможность вырваться из этих Злосчастных пут. Все словно сговорилось указать ее нам. Мы ничего не замышляли, ни о чем не думали.

Стивен говорил с настойчивой, страстной убежденностью. Мэгги слушала, переходя от безумной треноги к безотчетной потребности верить в то, что только течение реки в ответе За все случившееся, что можно скользить вместе с быстрым бесшумным потоком и не надо больше бороться. Но в ее полуусыпленное сознание зловещей тенью вторглись прежние мысли, и внезапный ужас перед гибельным кругом упоения, уже готовым сомкнуться, породил в ней чувство яростного протеста против Стивена.

— Пустите меня, — вскрикнула она в смятении, глядя на него сверкающими от негодования глазами и пытаясь высвободить руки. — Вы хотели отнять у меня возможность выбора. Вы ведь знали, что нас унесло так далеко! Вы осмелились злоупотребить моим доверием. Такой поступок недостоин мужчины.

Раненный этими упреками, Стивен оставил ее и, вернувшись на прежнее место, скрестил на груди руки: он был в отчаянии от той безысходности, которая предстала перед ним после слов Мэгги. Если она не согласится плыть дальше, он должен будет проклинать себя за то, что поставил ее в ложное положение. Ему нестерпимо было знать, что она считает его поведение недостойным: это страшило его даже больше, нежели разлука с ней. Наконец он сказал, с трудом сдерживая бушевавшие в нем чувства:

— Я не заметил, что мы миновали Лукрет, пока не показалось следующее селение; тогда мне пришло в голову, что мы должны плыть дальше. Мне нет оправдания. Я должен был предупредить вас. Этого достаточно, чтобы вы меня возненавидели; ведь вы не любите меня так, как я вас, иначе все было бы для вас безразличным. Хотите, я остановлю здесь лодку, и вы сойдете на берег? Я скажу Люси, что сошел с ума, что вы ненавидите меня, и навсегда уйду из вашей жизни. Вас никто не осудит за то, что я вел себя так непростительно.

Воля Мэгги была парализована. Легче было устоять перед мольбами Стивена, чем перед этой вызванной им к жизни картиной: он страдает, в то время как она оправдана; легче было отвернуться от нежного взора, чем выдержать взгляд, исполненный гнева и боли, который словно отстранял ее, обрекая на эгоистическое одиночество. После слов Стивена ей стало казаться, что все доводы ее совести — не более чем себялюбивая забота о собственном благе. Негодующий огонь в ее глазах угас, и она смотрела на Стивена застенчиво и скорбно. Она осудила его за то, что по его вине преступила границы, — она, которая сама была так слаба.

— Я понимаю, что с вами произошло то же, что и со мной, — проговорила она уже с иным упреком — с упреком любви, взывающей к доверию. Мысль о страданиях Стивена подействовала на нее больше, чем все его доводы: она роковым образом слилась в сознании Мэгги с прежними обязательствами, которые давали ей нравственные силы для сопротивления.

По ее тону, по выражению глаз Стивен понял, что она смягчилась, ему снова открылось небо. Он пересел к ней, взял ее руку и в молчании облокотился на борт лодки, страшась словом или взглядом опять вызвать гнев и возмущение. Ее согласие означало для него жизнь: все остальное было безнадежным, мучительным горем. Так скользили они все дальше, отдыхая в этом молчании, точно в гавани, боясь, как бы порыв чувств вновь не разъединил их, пока не заметили, что погода испортилась: сгустились тучи, и легкий бриз превратился в холодный ветер.

— Вы простудитесь, Мэгги, на вас такое легкое платье. Позвольте мне накинуть вам плащ на плечи. Привстаньте на мгновение, дорогая.

Мэгги повиновалась; было какое-то неизъяснимое очарование в том, чтобы подчиняться чужой воле, которая решает и действует за тебя. Укутанная в плащ, она снова села; Стивен взялся за весла — им надо было спешить, чтобы как можно скорее добраться до Торби. Мэгги едва ли сознавала, что ею сказано или сделано нечто бесповоротное. Отказ от борьбы всегда притупляет сознание — это какая-то усыпленность мысли, растворение нашей личности в другой. Обстоятельства вынуждали Мэгги сдаться: лодка уже четыре часа медленно скользила по реке, Мэгги устала, изнемогла, ее утомленные чувства восставали против необходимости покинуть лодку и идти пешком многие мили. Все, казалось, способствовало тому, чтобы она полностью подчинилась неодолимому таинственному чувству, твердившему, что разлука со Стивеном — это смерть души; одно опасение ранить его, обжигая ее, как каленым железом, побеждало решимость. К тому же она была полна счастьем настоящего, счастьем видеть его рядом с собой. Ее ослабевшая воля не способна была противиться этому.

Вскоре Стивен заметил, что к ним приближается судно. Во время утреннего прилива их уже обогнало несколько судов, в том числе пароход, шедший в Мадпорт; но в последний час они не встретили ни одного. Стивен внимательно всматривался в это судно, словно оно навело его на новую мысль, потом перевел взгляд на Мэгги.

— Мэгги, дорогая, — сказал он наконец, — если это судно идет в Мадпорт или в какой-нибудь другой город на северном побережье, нам лучше всего просить их взять нас на борт. Вы устали, собирается дождь — нам нелегко будет добраться до Торби в этой лодке. Это торговое судно, но, надеюсь, там можно будет удобно устроить вас. Мы захватим подушки из лодки. Право же, это лучшее из всего, что можно придумать. Они будут рады взять нас: денег у меня с собой достаточно, я хорошо заплачу.

От этих слов сердце Мэгги снова тревожно забилось, но она молчала — все пути были одинаково трудны.

Стивен окликнул судно. Это было голландское торговое суденышко, направлявшееся в Мадпорт, и помощник капитана, англичанин, сообщил ему, что при попутном ветре они будут на месте меньше чем через два дня.

— Мы слишком далеко заплыли, — сказал Стивен, — и я решил добираться до Торби. Но погода ненадежная, и эта леди — моя жена — устанет и проголодается. Примите нас на борт, а лодку возьмите на буксир. Согласны? Я хорошо заплачу.

Мэгги, теперь уже совершенно обессилевшую и трепещущую от страха, подняли на борт, где она вызвала общее восхищение. Помощник капитана опасался, как бы леди не пришлось испытать слишком большие неудобства, — ведь у них нет ни одной каюты шире и длиннее, чем церковная скамья. Но по крайней мере они могли похвастаться голландской чистотой, делавшей все остальные недостатки терпимыми. С помощью подушек, взятых из лодки, для Мэгги на корме сразу же соорудили ложе.

Но возможность ходить взад и вперед по палубе, опираясь на руку Стивена, находя поддержку в его силе. — вот что в первую очередь нужно было Мэгги, и только уж потом — пища и отдых. Мэгги откинулась на подушки с сознанием, что в этот день уже ничего нельзя решить. Все должно быть отложено до завтра. Стивен сидел подле Мэгги, держа ее руку в своей; они могли разговаривать только шепотом, глядеть друг на друга только изредка, ибо требуется немалый срок, чтобы притупить любопытство пятерых мужчин и понизить их интерес к красивой молодой чете до того уровня, выше которого, по мнению моряков, он не должен подниматься, если только речь не идет о небе или о воде. Стивен ликовал от счастья. Уверенность, что Мэгги станет его женой, позволила ему отбросить все тревожные мысли за пределы настоящего. Прыжок был сделан: если раньше Стивен терзался угрызениями совести, отчаянно боролся с непреодолимым влечением, колебался, то теперь в нем пе было места раскаянию. В несвязных словах он изливал свое счастье, обожание, нежность, веру в то, что их совместная жизнь будет небесным блаженством, что присутствие Мэгги наполнит восторгом каждый его день, что нет для него высшей радости, чем осуществлять все ее желания, что его ничто не страшит, кроме разлуки с ней. Отныне они уже никогда не расстанутся; он всегда будет с ней, все, что у него есть, принадлежит ей и лишь поэтому имеет цену в его глазах. Такие слова, произнесенные тихим прерывающимся голосом — тем самым голосом, который впервые заставил трепетать душу, полную юной страсти, — не производят впечатления на многоопытные сердца, к тому же если их произносят на почтительном расстоянии. Но бедной Мэгги их шептали на ухо, и они были подобны нектару, поднесенному вплотную к жаждущим губам: значит, существует, должна существовать для смертных жизнь радостная и легкая, жизнь, в которой любовь — уже не только самопожертвование. Под влиянием страстных слов Стивена видение этой жизни предстало перед ней так ярко и полно, как никогда раньше, и на время заслонило все реальное — все, кроме отблесков отраженного водой вечернего солнца, сливавшихся в сияние обещанного счастья, кроме руки, сжимавшей ее руку, и голоса, обращенного к ней, и глаз, смотревших с глубокой и невыразимой любовью.

Теперь уже видно было, что дождя не будет; тучи, клубясь, уплывали к горизонту, образуя огромный пурпурный вал и причудливые острова той волшебной страны, что открывается нам в час, когда садится солнце, — страны, которую стережет вечерняя звезда. Мэгги предстояло провести ночь на корме; это было лучше, чем находиться внизу. Ее укутали в самые теплые вещи, какие только нашлись на судне. Было еще сравнительно рано, но усталость навеяла на нее Дремотное желание полного покоя, и Мэгги опустила голову на подушки, не отводя глаз от алой полосы, слабо догоравшей на западе, где все ярче и ярче сияла одна-единственная золотая звезда. Мэгги подняла глаза на Стивена, который, по-прежнему склонившись над ней, опирался рукой на край борта. За всеми чудесными видениями этих последних часов, непрерывным мягким потоком струившихся вокруг нее и делавших ее совсем безвольной, таилось смутное сознание, что все это преходяще, что утро опять вернет ее к прежней борьбе, к прежним мыслям, которые отомстят ей за это недолгое забвение. Но пока все тонуло в неопределенности, и она погрузилась в сон, убаюканная мягким, струящимся над ней потоком чудесных видений, которые таяли и растворялись, подобно призрачной, волшебной стране на западе.


Глава XII СЕМЕЙНОЕ ТОРЖЕСТВО | Мельница на Флоссе | Глава XIV ПРОБУЖДЕНИЕ