home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


1

В тот год нам пришлось нарядиться римлянами, и должен сказать, что в тоге и с коротким мечом на боку я выглядел омерзительно. Впрочем, Грек выглядел куда омерзительнее.

Так уж повелось. Оканчиваешь колледж или университет, а потом год за годом являешься на традиционные встречи своего выпуска. Почему бы и нет? Тут тебе и старая дружба, и деньги, и возможность завязать полезные деловые связи. И опять-таки — деньги!

Ну, мне-то не повезло, как другим. Да что говорить! В этих словах история всей моей жизни: мне-то не повезло, как другим! Я не учился ни в Гарварде, ни в Принстоне, ни в Йеле. Даже в Колумбийском университете, Калифорнийском или Чикагском не учился. А учился я в Огле-могле. И не притворяйтесь, будто бы когда-нибудь слышали про Огл-могл, даже если я назову его полный титул: "Оглтропский агрономическо-механизаторский колледж". В нашем выпуске — то есть выпуске 1940 года — было пятьдесят восемь человек, а на десятую встречу явилось ровно тридцать.

Свинство, верно? Только тридцать старых выпускников еще сохранили достаточно совести и студенческого духа, чтобы приехать на десятую годовщину, облачиться в римские тоги, напиться до одурения и обновить былую дружбу. А вот те, с кем больше всего хотелось бы повидаться и вспомнить молодость, — ну, например, Фейнбаргер ("Пароходство Фейнбаргера"), Скруп из голливудской студии М.Ж., Диксон, член правления банка "Нейшнл сити", и прочие — те вовсе не явились. Все мы были очень разочарованы, а я особенно.

Короче говоря, вечером на банкете я сидел рядом с Эль Греко. Ну, просто никого больше там не было. Понятно, не с испанским художником — тот вообще-то умер, если не ошибаюсь. Я имею в виду Теобальда Греко, которого мы прозвали Греком.

Я назвал себя, а он тупо уставился сквозь толстые стекла очков на мою физиономию.

— Хэмпстед? Хэмпстед?

— Вирджил Хэмпстед, — подсказал я. — Ты ведь меня не забыл. Старину Вирджи.

— Ага! — сказал он. — А в бутылке что-нибудь осталось, старина Вирджи?

Я налил ему. У меня создалось впечатление, позже подтвердившееся, что пить он не привык.

Я сказал:

— До чего же это здорово — снова увидеть всех ребят. Правда? Погляди-ка на Толстяка Детвэйлера! В жизни не видел ничего смешнее этого абажура, который он напялил вместо шляпы!

— Передай-ка мне бутылку, ладно? — потребовал Греко. — Вирджи, хотел я сказать.

— Все еще наукой занимаешься? — спросил я. — Ты всегда был голова, Грек. Даже сказать не могу, как я всегда завидовал вам, творческим людям. Сам-то я коммивояжер. Моя территория в здешних местах, Грек, и скажу тебе: это золотое дно! Да, золотое дно. Если бы я знал, где раздобыть небольшой капитал, то сумел бы расширить операции и… Ну, не стоит нагонять на тебя скуку разговорами о моих делах. Так чем же ты сейчас занимаешься?

— Трансмутацией, — отчетливо выговорил он, уткнулся лицом в стол и захрапел.

Меня никто и никогда не называл шляпой — всякими другими словами называли, но не шляпой.

Я знал, что такое трансмутация. Был свинец — становится золотом, было олово — стало платиной, ну и прочее в том же духе. И вот на следующее утро, наглотавшись таблеток от головной боли и черного кофе, я навел справки в колледже и выяснил, что Грек живет неподалеку от колледжа. Потому-то он и был на нашей встрече — а то я никак не мог понять, почему он вдруг оказался там.

Я занял у Толстяка Детвэйлера денег на такси и поехал по адресу, который мне дали.

Это был не обыкновенный дом, а облезлое фабричное здание. Над входом висела вывеска:

Т.ГРЕКО ОРГАНИЧЕСКИЕ И МИНЕРАЛЬНЫЕ УДОБРЕНИЯ

Так как дело было в воскресенье, фабрика казалась пустой, однако я толкнул дверь и она открылась. Из подвала доносился шум, поэтому я спустился по лестнице и очутился в довольно-таки зловонной лаборатории.

Грек был там. Вытаращив глаза, длинный, тощий, он метался по лаборатории и, казалось, ловил бабочек.

Я кашлянул, но он меня не услышал. Он продолжал бегать, задыхаясь и что-то бормоча себе под нос, и размахивал в воздухе чем-то вроде электрического тостера на палке. Я присмотрелся. Нет, это был не тостер, но что это было, я понять не мог. Сбоку у этого приспособления имелся счетчик, и его стрелка бешено металась по шкале.

Что именно ловил Грек, я не рассмотрел.

Собственно говоря, я рассмотрел одно: ловить ему было нечего.

Попробуйте представить себе эту картину: Грек носится взад и вперед, не спуская правого глаза со стрелки счетчика, а левым сверля пустоту. Он все время натыкается на различные предметы, а потом вдруг останавливается и обводит взглядом стоящие на лабораторных столах приборы, а то щелкнет выключателем или повернет рукоятку и снова срывается с места.

Продолжалось это минут десять, и, по правде сказать, я уже начал жалеть, что не потратил деньги Толстяка Детвэйлера на что-нибудь более полезное. Грек, очевидно, свихнулся, другого быть не могло. Но раз уж я был здесь, то решил подождать, что будет дальше.

И действительно, через несколько минут Грек, по-видимому, изловил то, за чем гонялся, — во всяком случае, он остановился, тяжело дыша.

— Эй, Грек! — сказал я.

Он, вздрогнув, обернулся.

— А! — сказал он. — Старина Вирджи! — и привалился к столу, переводя дух.

— Чертенята! — выговорил он, отдуваясь. — Они, видно, думали, что на этот раз ускользнули. Но я с ними справился.

— Да, конечно, — сказал я. — Еще бы! Можно я войду?

Он пожал плечами. Не обращая на меня внимания, положил тостер на палке, щелкнул какими-то выключателями и выпрямился. Свистящий звук постепенно затих, мерцавшие лампочки потухли. Другие продолжали гореть, но Грек, по-видимому, считал, что может кончить это свое занятие, в чем бы оно ни заключалось.

Потом подошел ко мне, и мы пожали друг другу руки. Я сказал одобрительно:

— А симпатичная у тебя лаборатория, Грек. Не знаю, что это у тебя за оборудование, но оно очень доро… доброкачественное, хотел я сказать.

Он хмыкнул.

— Так и есть. И то и другое. Дорогое и доброкачественное.

Я засмеялся.

— Послушай, — сказал я, — ты вчера здорово накачался. Знаешь, что ты сказал мне о том, чем ты здесь занимаешься?

Он быстро взглянул на меня.

— Что?

— Ты сказал, что занимаешься трансмутацией, — и я засмеялся еще громче.

Он смерил меня задумчивым взглядом, и мне было показалось… ну не знаю, что мне показалось, но мне стало не по себе. У него там было полно всяких непонятных штуковин, и его рука потянулась к одной из них.

Но потом он сказал:

— Старина Вирджи!

— Вот-вот, — подтвердил я поспешно.

— Я должен извиниться перед тобой, — продолжал он.

— Да за что же?

Грек кивнул.

— Я ведь забыл, — признался он смущенно. — Я только сейчас вспомнил, что это я с тобой бывал откровенен на последнем курсе. Единственный поверенный моих секретов. И ты сохранял мою тайну все это время.

Я кашлянул.

— Брось! — сказал я великодушно. — Пустяки какие!

Он одобрительно кивнул.

— Да, это похоже на тебя, — сказал он, отдаваясь воспоминаниям. — Десять лет, а? И ты ни словом не проговорился, верно?

— Ни словом, — заверил я его, и это было чистой правдой. Я действительно ни словом не проговорился. Даже самому себе. Дело в том, что я не имел ни малейшего понятия, о чем он говорил. Я сохранил его тайну? Я даже не помнил, что это была за тайна! И теперь чуть с ума не сходил от злости.

— Я был уверен в тебе, — сказал Грек, вдруг оттаивая. — Я знал, что могу тебе доверять. Наверное, так — иначе я бы ничего не сказал тебе, правда?

Я скромно улыбнулся. И продолжал изо всех сил напрягать свою дурацкую память.

Потом он сказал:

— Ладно, Вирджи. Ты имеешь право на вознаграждение за то, что умел молчать. Вот что: так уж и быть, я скажу тебе, над чем я работаю.

И сразу у меня напряглась шея. Что он сказал? "Так уж и быть…"? Я сам часто пускал эту фразу в ход.

— Для начала, — сказал Грек, внимательно всматриваясь в меня, — тебя, может быть, интересует, чем я занимался, когда ты вошел?

— Конечно, — ответил я.

Он немного поколебался.

— Некоторые… ну, частицы, нужные для моих исследований, постоянно стремятся к освобождению. Я могу держать их под определенным контролем лишь при помощи электростатических сил, генерируемых вот здесь, — и он взмахнул штукой, похожей на тостер на палке. — Назначение же их… Вот, посмотри!

Эль Греко начал возиться с мерцающими стеклянными приборами на одном из столов, а я наблюдал за ним, признаюсь, с некоторой долей подозрения.

— Что ты там делаешь, Грек? — спросил я довольно грубо.

Он оглянулся на меня. Тут я с удивлением обнаружил, что подозрение было обоюдным; он хмурился и медлил в нерешительности. Наконец он тряхнул головой.

— Нет! — сказал он. — На минуту я… Но ведь я могу доверять тебе? Могу? Тебе, который хранил мою тайну десять долгих лет!

— Еще бы, — сказал я.

— Ну, ладно.

Он перелил воду из мензурки в трубку, изогнутую подковой и открытую с обоих концов.

— Смотри сюда, — сказал он. — Ты еще помнишь хоть что-нибудь из курса физики, который нам читали в колледже?

— Да уж так получилось, что мне было некогда освежать…

— Тем лучше, тем лучше, — сказал он. — Значит, ты не сумеешь ничего украсть.

У меня даже дух захватило:

— Слушай-ка!..

— Не обижайся, Вирджи, — сказал он настойчиво. — Но ведь это — миллиард долларов. Впрочем, ерунда. Когда дойдет до дела, то знай ты даже столько, сколько все наши дураки профессора вместе взятые, это все равно не помогло бы тебе ничего украсть.

Он потряс головой, рассеянно улыбнулся и снова занялся своими мерцающими приборами. Сказать по правде, я весь кипел. С меня довольно! У него не было ни малейших оснований ставить мою честность под сомнение. Я и не помышлял использовать положение в ущерб ему, но раз так, то…

Он сам напрашивался на это! Буквально напрашивался.

Грек отрывисто постучал по изогнутой трубке стеклянной палочкой-мешалкой, требуя моего внимания.

— Я смотрю, — сказал я самым дружеским тоном, потому что благодаря ему я уже твердо знал, что буду делать.

— Прекрасно, — сказал он. — Итак, знаешь ли ты, чем я занимаюсь на этой фабрике?

— Ну… производишь удобрения… Так написано на вывеске.

— Ха! Ну нет! — сказал он. — Это просто ширма. Я разделяю оптические изомеры — вот что я делаю.

— И очень хорошо! — горячо поддакнул я. — Рад это слышать, Грек.

— Заткнись! — неожиданно прикрикнул он. — Ты же не имеешь ни малейшего представления о том, что такое оптический изомер, и сам это знаешь. Но попробуй немножко подумать. Это не физика, это — органическая химия. Есть такие соединения, которые существуют в двух видах, на первый взгляд идентичных во всех отношениях, кроме того, что одно представляет собой зеркальное отражение другого. Как перчатки на правую и левую руку: каждая из них есть другая, вывернутая наизнанку. Ты все понял?

— Конечно, — сказал я.

Он задумчиво посмотрел на меня, потом пожал плечами.

— Ну, неважно. Так вот, их называют d- и l-изомерами; от латинского dextro и leva, правый и левый. И хотя они идентичны во всем, кроме того, что являются зеркальными отражениями друг друга, иногда оказывается, что один изомер гораздо более ценен, чем другой.

— Это мне понятно, — сказал я.

— Я так и предполагал. Изомеры эти можно разделить, но это дорогой процесс. А вот мой способ дешев. Мой способ быстр и прост. Я использую демонов.

— Послушай, Грек! Это уж чересчур.

Он сказал скучным голосом:

— Не разговаривай, Вирджи. Просто слушай. Меньше устанешь. Но имей в виду, что то, о чем я сказал, это лишь самое пустяковое применение моего открытия. Так же просто я мог бы использовать его для отделения урана-235 от урана-238. Собственно говоря, я уже… — Он оборвал фразу, наклонил голову набок, искоса взглянул на меня и дал задний ход.

— Ну, это неважно. Тебе известно, что такое демон Максвелла?

— Нет.

— Молодец, Вирджи! Молодец! — одобрительно сказал он. — Я знал, что стоит мне только подождать, и я вытяну из тебя правду. ("Опять двусмысленное замечание", — подумал я.) — Но ты, разумеется, знаешь второй закон термодинамики?

— Разумеется!

— Я ждал от тебя именно такого ответа, — сказал он невозмутимо. — В таком случае тебе известно, что если ты, например, положишь кубик льда в стакан с теплой водой, то лед растает, вода охладится и в стакане не окажется льда, но зато температура воды понизится. Правильно? И это необратимый процесс. То есть ты не можешь взять стакан холодной воды и — раз, два, три! — получить отдельно теплую воду и лед. Верно?

— Естественно, — сказал я. — Боже ты мой! Я хочу сказать, что это глупо.

— Очень глупо, — согласился он. — Итак, ты это знаешь? Ну, так смотри.

Он не сказал "раз, два, три!", но подкрутил что-то в одном из своих приборов.

Раздался слабый свист, что-то забулькало, затрещало, как трещат крупные искры, пробегая между раздвинутыми электродами в каком-нибудь фильме ужасов.

От воды пошел легкий пар.

Но только у одного конца трубки! С этого конца шел пар, а в другом конце был… был…

Там был лед! Сначала тонкая корочка, потом она стала толще, а у другого открытого конца изогнутой трубки вода неистово забурлила. Лед на одном конце — пар на другом!

Глупо?

Но я же видел это своими глазами!

Впрочем, в тот момент я не знал, что ничего другого не увижу.

Случилось же это потому, что в эту минуту в лабораторию, пыхтя, спустился Толстяк Детвэйлер.

— А, Грек, — прохрипел он с порога. — А, Вирджи! Я хотел поговорить с тобой до своего отъезда.

Он вошел в комнату и, отдуваясь, развалился в кресле: утомленный бегемот, изнывающий с похмелья.

— О чем же ты хочешь поговорить со мной? — спросил Грек.

— С тобой? — Толстяк обвел взглядом лабораторию со снисходительной и брезгливой усмешкой, точно взрослый, который глядит, как чумазые ребятишки лепят пирожки из грязи.

— Да не с тобой, Грек. Я хотел поговорить с Вирджи. Насчет перспектив твоей территории. Я поразмыслил о твоих словах. Не знаю, известно ли тебе, что мой отец скончался прошлой зимой и оставил мне… ну, некоторые обязательства. И мне пришло в голову, что ты, возможно, захочешь, чтобы я вложил в дело кой-какой…

Я не дал ему докончить. Я вытащил его оттуда так стремительно, что мы даже не успели попрощаться с Греком. И все эти штучки с демонами, горячей и холодной водой и так далее выскочили у меня из головы, словно ничего этого и не было. Старина Толстяк! Откуда же мне было знать, что его папаша оставил ему такой лакомый кусочек, как тридцать тысяч долларов наличными?


Уильям МОРРИСОН ПИРШЕСТВО ДЕМОНОВ | Пиршество демонов | cледующая глава