home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


VII

До Камы барки плыли восемь дней. Ночью приставали где попало. Приставали и днем около селений, в которых закупали хлеба. Можно бы много написать про то, как бурлаки плыли восемь дней, да не стоит, потому что первый день плавания походил на прочие: тот же крик лоцманов, те же песни бурлаков, та же возня их, те же думы бурлаков. Бурлака мало интересует природа: видит он баское место, да что толку? Не про него оно устроилось так… Ему бы поесть только хорошенько да поспать в тепле… А там, может, и лучше будет. Только работа больно как тяжела! Почти Четверть бурлаков чувствуют боль, и половина этих больных лежит, да и на них покрикивают лоцманы: что дрыхнете!

– Ой, помираю! – стонут бурлаки.

– Я те помру! Пошел, робь!.. – кричит лоцман. А бурлак и пошевелиться не может. Два бурлака умерли. Их зарыли на берегу. А зарыть очень легко, легко и в реку с камнем бросить, потому можно сказать, что они убегли. Сельское начальство не скоро отыщешь, надо ждать дня три, да еще привяжется. Уж лучше, как зарыли; все знают, что человек-то помер; ну, и спи, родной; по крайности не мучишься!.. Пожалеют бурлаки мертвеца да и забудут в тот же день, только ночью иным мерещится во сне что-то страшное. У заводов и больших сел барки и коломенки останавливаются для закупки провизии. Прикащики дают бурлакам деньги на харчи, и с прибытием барок набережные заводов, сел и деревень оживают. Бурлаки запасаются хлебом, наполняют кабачки; жители навязывают им разные сласти – мясо, брюшину, яйца, лук, огурцы и т. п. – и продают, сравнительно с приволжскими местами, очень дешево. Бурлак, имеющий деньги, непременно покупает что-нибудь и, главное, непременно вернется на барку навеселе. Пила с Сысойком пробавлялся даром. Ни у него, ни у ребят его, ни у Сысойки не было денег. Хлеб, купленный в заводе, давно весь вышел, так как каждый съел в сутки по полковриге. Когда не стало у них хлеба, они воровали из котомок других бурлаков. На рынках, в селах и заводах, Пила на хитрости пустился. На рынках обыкновенно кричат:

– Хлеба купи! луку купи! Пила и говорит: давай. И наберет пять ковриг. Сысойко наберет огурцов и луку.

– А вы деньги подайте?

– А ты подожди. Нас, гли, сколь – не убежим.

– Знаем мы вас!

– Толкуй ошшо! Сказано, прибегу. К торговке или к торговцу приходят другие покупатели. Пила и Сысойко уходят на свою барку; а как ушли, и поминай как звали. Таким же манером он и мясо покупал. На пристанях бурлаки отдыхали: этот отдых был для них каким-то праздником. Накушавшись хлеба, доставши сластей, они дружно ели кучками и ели очень много, так много, что другой крестьянин не съест столько: возьмет пленку луку, съест, – мало, еще съест; возьмет огурцы, съест, у другого попросит; нальет из котла щей в большую деревянную чашку, накрошит в нее хлеба, водицы речной подольет и хлебает огромной бурлацкой ложкой. Целого котла не доставало на толпу, и они, выхлебав щи, нальют чашку воды и опять хлебают с крошками. Да и щи-то какие: вода да мясо, без всякой приправы… Зато все едят дружно, не сердятся, не завидуют, как будто все родные братья. Наестся бурлак и начнет проминаться – что-нибудь ладит, кое-кто лапти чинит, кое-кто спит, развалившись на палубе, так что только ветерок развевает волосы да бороды. Вечером стоит посмотреть на бурлаков, чего-то они не делают: и поют, и пляшут, и играют на гармониках, точно забыли денной труд, точно радуются, что они миновали опасность, не нарадуются, что дождались-таки волюшки-свободушки, и не думают, что завтра опять будет тяжелый труд… Почти каждый бурлак, плывущий не в первый раз, знает песню «Вниз по матушке по Волге», и песня эта часто поется разом на трех, шести барках. Больно нравится бурлакам эта песня, – почему, они не дадут отчета, только чувствуют, что она хорошая песня и лучше ее нет другой песни. Дети Пилы тоже радовались вместе с бурлаками. Работа их была легкая, и брат с братом постоянно толковали об чем-нибудь.

– Слышь, как лоцман ревет! – дивуется Павел.

– Ну, уж и горло! – Ребята смеются.

– Это он на Сысойка кричит.

– Э! пусть кричит… Слышь! Во как честит!

– А вот на нас так не кричит.

– А пошто он те вчера бил?

– Уж молчи! Самово тебя бил.

– Вот што, Пашка, пошто это барка-то пишшит?

– А кто ее знат.

– Поди, мужикам-то трудно?

– Што мне… А мы вот качали-качали, а воды все гли сколь! Как ты ее ни отливай, а ее все больше да больше.

– Вот што… сделам дыру в барке-то, вода и выбежит…

– Дурень! Да ведь вода-то оттово и бежит в барку – дыры в барке-то. Ты сделай дыру – и потонем.

– А тятька-то вор: гли, сколь хлеба украл.

– Отколотим его.

– У него сила, Ванька, – прибьет! Вон и Сысойко не может с ним справиться.

– Да Сысойко вахлак; Сысойка я, что есть, прибью.

– Пойдем спать?

– Давай лучше барки пускать.

– Давай. Ребята бросают в воду щепку и смотрят: идет щепка или нет. Щепка стоит…

– Умоемся. – И ребята умываются грязной водой, покрывшей на полторы четверти дно барки. Читатель, может быть, удивился: зачем ребята умывались грязною водою, накопившеюся в барке, когда они могли бы умыться в самой реке? Во-первых, они были еще глупы, – прежде они умывались и купались в речке, находящейся в трех верстах от Подлипной, да и я забыл раньше сказать, что в Подлипной бань не существовало; во-вторых, они были водоливы, и им было мало времени на то, чтобы бегать на берег, а достать воды ведром… они, вероятно, не додумались до этого в тот момент, когда им пришла мысль,– есть вода под ногами – и ладно. Больше всего их занимало то: идет барка или нет.

– Смотри, Пашка, как лес бежит.

– Уж я смотрю.

– А барка-то стоит…

– Ну и врешь: лес бежит, и барка бежит.

– Диво!.. Пошто это барка-то бежит? Ведь ее никто не везет?

– То-то и есть. Ребята старались сами узнать, почему это так. Спросить некого. Они знали, что бурлаков не стоит спрашивать. Вот они раз бросили с барки доску, доска поплыла; бросили камень, камень утонул. Спустили шест на воду, шест потянуло книзу, и они никак не могли удержать его.

– Эка сила!

– Вот потому и тащит нас.

– А мы попробуем, зайдем в реку – поплывем али нет. Раз они зашли в воду по колено, их перло книзу.

– Эка сила – утащит! Они хотели идти дальше, и потонули бы, да их лоцман испугал:

– Потонуть вам, шельмам, хочется!

– Мы, дядя, так…

– Я те дам – так! Ступи-ко еще, и утонешь.

– А и то утонешь, вон камень потонул тоже… Лоцман говорил им, что есть люди, которые не тонут, а умеют плавать. Они не верили. В устье реки Сылвы, впадающей в Чусовую, много было барок, приплывших из других заводов; барки эти тоже двинулись вниз. Всем хотелось скорее увидать Каму, по которой плыть неопасно, а как вошел в нее, и делать нечего. Подлиповцам больше всех хотелось увидать Каму. Бают, она широкая, глубокая, сердитая такая. Сколько рек прошли, а все, бают, в Каму бегут. «Знам мы Каму-то, она от Подлипной недалеко, так там махонькая, а глубокая, рыбы пропасть, а здесь, поди, и конца ей нету, а рыбы-то, поди, людей едят…»


предыдущая глава | Подлиповцы | cледующая глава