home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


5

Проснулся он от легкого озноба и неясного ощущения тревоги. Открыл испуганно глаза – солнце уже сползло к горизонту, а в глубине рощи, между деревьями, накапливался еще не плотный, но явственно различимый сумрак. От реки тянуло прохладой, ныл бок, в который уткнулась банка с крабами, онемела затекшая рука. Юрий Иванович пошевелил ею, глянул машинально на часы: 19.00. «Ого, семь вечера! – Он выпрямился, помотал головой, потер ладонями щеки. Сонно огляделся, увидел Юру и ужаснулся. – Батюшки, весь день проспал!»

Юра, набросив на голые плечи куртку, все так же сидел под деревом. Рядом с ним развалился на-траве плечистый, широкогрудый, с руками, оплетенными, казалось, одними сухожилиями, Ленька Шеломов. Парни повернули головы, и по застывшим улыбкам Юрий Иванович понял, что они только что мирно и дружно беседовали. Это удивило Юрия Ивановича – Ленька никогда не был его приятелем: Юрий Бодров в упор не видел, не замечал здоровяка и тугодума Шеломова, особенно, когда тот помогал после школы отцу-конюху – возил на лошади дрова,сено, навоз.

– Идиотизм какой. Тоже мне Рип Ван Винкль наоборот! – Юрий Иванович натянуто засмеялся. – Приехал бог весть из какой дали и дрыхну, точно пастушок на лужайке.

Ленька прыснул, сдерживая смех, отвернулся.

– Я не храпел? – смущенно поинтересовался Юрий Иванович.

– Храпели, – желчно подтвердил Юра.

– Извини, брат. Уснул я крепко: защитная реакция на стресс, нечто вроде анабиоза, – и вдруг удивленно ахнул: – Что это у тебя за фонарь?

Юра торопливо прикрыл ладонью левый глаз.

– Ну, я поплыл, – Ленька пружинисто вскочил, сиганул стремительным росчерком в воду.

– Ленька, что ли, врезал? – удивился Юрий Иванович.

– Ну да, еще чего, – обиделся Юра, Посопел, сорвал травку, закусил ее. – Цыпа с кодлой приходил, – пояснил неохотно. – Я на тот берег, к своим, плавал. Гляжу, а здесь, из кустов, – мотнул головой за спину Юрия Ивановича, – Цыпа и вываливается. Ну, я сюда. Витька Лазарев, Ленька – за мной… Гад, свинчаткой, наверно, зацепил. – Он потрогал пальцами щеку, качнул головой, усмехнулся. – Хорошо, что вас эта свора сразу не увидела.

– Да-а, история, – Юрий Иванович обрадовался было, что Юра подрался, но тут же ему стало страшно. Он уже в чайной уловил какое-то странное, двойственное отношение к себе юному и сейчас внезапно понял, осознал его – это было чувство отца к любимому, но не оправдавшему надежды сыну. – Теперь этот дефективный тебе житья не даст.

– Не, – уверенно успокоил Юра. – Ленька с ним потолковал, Цыпа побоится его братьев.

Юрий Иванович вспомнил пятерых братьев Леньки. Все они, здоровенные, мордастые, уверенные в себе, работали в МТС, и Юра, когда встречал их, всегда испытывал странное раздражение и неприязнь: отчего Шеломовы вечно такие довольные и, пожалуй, счастливые, если стали обыкновенными работягами? Зачем заканчивали десятилетку, почему никуда не поступали и, видимо, не стремились ни к чему, кроме как жениться после школы и остаться до конца дней в этом затхлом Староновске.

– Бодрый! Юрка! Айда-ка сюда, сказать чего-то хочу! – заорал с того берега Ленька.

Он, подпрыгивая, пританцовывая, вытряхивал воду из уха, остановился, махнул рукой. И Витька с Лидкой – последние, кто не ушел с пляжа, – тоже замахали.

Юра вопросительно-неуверенно глянул на Юрия Ивановича.

– Надо бы уважить, – поощрил тот. – Да и мне искупаться не повредит. Взбодрюсь.

Он разулся, стянул рубаху, брюки, увязал все в пиджак. Раскинул руки, потянулся, похлопал по белой, дряблой груди.

– Чего это вы… чего это у вас трусы какие-то бабьи? – Юра поморщился, презрительно указал взглядом на пестрые, в лютиках-цветочках, плавки Юрия Ивановича.

– Темнота, – снисходительно улыбнулся тот, – пуритане… Это последний вопль моды. Специально для Черного моря купил, – и помрачнел.

Цепляясь за кусты, спустился к воде. Взвизгнул: «А, собака, хороша!» – поплескал подмышки, окунулся, зажав пальцами ноздри и уши.

– Дай узел! – потребовал.

Принял от Юры пиджак с одеждой, поплыл, выставив сверток над поверхностью. Теплая и почти неощутимая наверху вода внизу свивалась в холодные жгуты, терлась скользкими, тугими, словно змеи проплывали, струями о ноги. Мелькнуло в голове: «А зачем ехать к морю? Можно и сейчас…» – но мысль показалась такой глупой и кокетливой, что Юрий Иванович фыркнул. И хлебанул, закашлялся.

– Давайте вещи, – решительно попросил Юра. – Утонете еще.

– О себе позаботься, гуманист. Мой час пока не пришел, – огрызнулся, отплевываясь, Юрий Иванович.

Он уже нащупал ступнями дно. Встал, побрел к берегу. «Старею. Задохся, – подумалось тоскливо. – Раньше этот паршивый ручеек и за речку-то не считал».

Выбрался из воды. Буркнул поджидавшему Юре:

– Я в сторонке посижу, мешать не буду. Не обращай на меня внимания.

Прошел мимо притихших одноклассников, заметил, что Лидка действительно сделала шестимесячную завивку и действительно стала похожей на овцу, остановился около покосившегося плетня огорода, который подполз к самому пляжу. Бросил на траву одежду, сел рядом. Отшвырнул ногой иссохшую, тонкую лепешку коровьего навоза, вспомнил опять первую поездку а колхоз, себя, Синуса, Владьку, вспомнил, как брезгливо подкладывал в костер такие вот лепехи, они лениво, но жарко горели, и сразу же зримо, до галлюцинации четко представил огонь и увидел, как корчится в пламени, извивается, чернея, исписанная бумага, превращаясь ненадолго в гримасничающие лица знакомых, бывших приятелей, бывших, так называемых, друзей, женщин, жен, не вызывающих ни радости, ни признательности, ни зависти. Стало тоскливо, пакостно на душе, и Юрий Иванович посмотрел на Юру.

Тот стоял рядом с уже одевшимся Ленькой, слушал, снисходительно улыбаясь, Лидку. Она, сложив ладошки перед лицом, что-то быстро и умоляюще говорила. Юра, словно почуяв взгляд Юрия Ивановича, встревоженно глянул в его сторону. Отвернулся. Но тут же оглянулся снова, всмотрелся. Ткнул кулаком в бок Леньку, отмахнулся от Лидки, как от надоедливой мухи, и побрел к Юрию Ивановичу.

– Юра, я прошу тебя. Я очень прошу, – крикнула девушка и прижала к груди кулачки.

– Отстань, не твоя забота! – рыкнул через плечо Юра.

Она потопталась и, беспрестанно оглядываясь, пошла вслед за Витькой и Ленькой.

– О чем тебя Матафонова просит? – полюбопытствовал Юрий Иванович.

– А, курочка-ряба. Хочет, чтобы я сегодня же уехал. Из-за Цыпы, – Юра, поискав место, бережно положил одежду на землю. – Ну и куда мы с вами теперь?

– Не знаю, – Юрий Иванович вытянул из узла джинсы. – Надо бы по городу походить, повспоминать.

– Давайте, – вяло согласился Юра. – Заодно к Борзенкову завернем. Ребята хотят, чтоб я упросил его мать отпустить Владьку на вечер.

– А свою-то ты предупредил? – ворчливо спросил Юрий Иванович. Он с кряхтением зашнуровал туфли. И замер, согнувшись.

Только сейчас сообразил Юрий Иванович, что ведь мать тоже здесь, рядом, и похолодел. Он увидел ее в воображении такой, какой та была в его семнадцать лет – красивой, тоненькой, с аккуратными волнами короткой стрижки, с ямочками на щеках, по которым можно сразу угадать притаившуюся улыбку, с большими карими глазами, иногда встревоженными, а чаще гордыми за сына. Ему стало страшно – ведь мать сейчас моложе его – и стыдно, и больно: во что превратился он, обрюзгший, потасканный, лысый, где растерял все ее ожидания и надежды?

– Я ей позвонил после экзамена, – бубнил Юра, одеваясь. – А на вечер все равно не пойду. Вас ведь одного оставлять нехорошо, – добавил с издевкой и осекся. – Что с вами?

– Не догадываешься? – Юрий Иванович улыбался и чувствовал, что ему становится совсем уж жутко. – Она ведь и моя мать.

– Ну и что? – машинально спросил Юра. Но лицо у него начало бледнеть, глаза расширялись и расширялись.

– Дошло? Вот именно: нельзя мне ей показываться, никак нельзя! – Юрий Иванович с силой шлепнул себя по лбу, стиснул его, застонал. – Зря, зря я здесь оказался. Ничего мне это не дало, кроме горечи, и чем дальше, тем горше…

– А может, все-таки вам стоит встретиться с матерью, – робко посоветовал Юра.

– С ума сошел! – испугался Юрий Иванович. – Это стопроцентный инфаркт. Ты вон какой непробиваемый и то… А она… Да и кем я ей представлюсь? Это Владька к своей может заявиться из будущего. Как же: академик, на белом коне.

– Ну и вы скажите… – начал было Юра, но Юрий Иванович возмутился.

– Врать?! Хватит, всю жизнь врал – надоело, – он сосредоточенно смотрел в воду. Долго смотрел. – Нет, не поверит она, догадается. – Устало поднялся. Достал очки, хотел надеть, но, взглянув на Юру, протянул ему. – Возьми, нечего синяками сверкать.

– Не, не, – тот оттолкнул руку. – Не надо. Засмеют, скажут – стиляга.

Они прошли вдоль огородов по тропинке, белой от пыли, свернули в переулок, попетляли недолго окраиной и вышли на улицу Ленина.

Низкое солнце заползло за ровную пелену облаков, окрасив их в розовое, и выглядело огромным багровым кругом. Предвечерние сумерки разлились над землей; дали скрадывались в туманном зыбком мареве, точно перспективу улицы написали жидкой тушью по мокрому серому картону. В недвижимом воздухе плавал слабый запах начинающей цвести липы. Покрикивая, носились мальчишки на велосипедах; степенно, под ручку, прогуливались важные пары в светлых шелковых и габардиновых – несмотря на теплынь – плащах-пыльниках. В шипении и потрескивании тек от Дома культуры бурненький, усиленный репродуктором, ручеек фокстрота «Рио-рита».

Юрий Иванович остановился на перекрестке, хищно шевельнул мясистыми ноздрями.

– Ах ты, милая провинция, – нараспев, не то с насмешкой, не то с грустью протянул он. – У самовара я и моя Маша… Благовеста только не хватает.

– Скажите, – Юра откашлялся, – а мать в ваше время еще жива? – и по голосу слышно было, что он боится ответа.

– Да, купила кооператив рядом с моим бывшим домом, – помолчав, резко ответил Юрий Иванович. – Только она стала совсем седая и старая.

– Из-за меня? – уныло спросил Юра.

– Из-за меня, – не раздумывая, твердо заявил Юрий Иванович.

Он развернулся и пошел навстречу музыке; шел серединой тротуара, не сбавляя уверенный шаг, и владельцы шелковых да габардиновых плащей, знавшие, что все должны уступать им дорогу, отскакивали в растерянности, чтобы не столкнуться, и долго, возмущенно смотрели ему вслед. Около Дома культуры Юрий Иванович остановился.

Вились у освещенных окон пацаны, с деланно безразличным видом кучковались старшеклассники, которым школьная мораль запрещала ходить на танцы, мельтешили в фокстротном ритме фигуры за стеклами, монументально возвышался на крыльце легендарный в Староновске милиционер Гажушвили – усатый, с побитой оспой физиономией, желчный. Он лениво ощупал взглядом Юрия Ивановича, в глазах на секунду блеснули настороженный интерес и подозрительность: «Чужой. Не наш!» Но сразу же блеск погас: рядом с неизвестным бородачом остановился известный всему городу хороший человек, правильный юноша Бодров.

Юрий Иванович нащупал Юрину руку, сжал ее – в двери мелькнул Цыпа. Он рванулся было на улицу, но, сделав лишь шаг, опять вильнул в глубь подъезда. Оттуда вынырнули одно за другим, как поплавки на воде, лица его дружков и снова исчезли. Юрий Иванович беззвучно засмеялся, забулькал горлом, захрюкал, заколыхал животом. Приобнял Юру. Тот, окаменевший – видно, предчувствовал встречу с Цыпой, – расслабился, вяло улыбнулся серыми губами.

– Завтра спектакль? – Юрий Иванович прочитал вслух афишу. – «Свои люди – сочтемся». – Добавил, поразмышляв. – Он же «Банкрот», он же «Несостоятельный должник».

– Да, – Юра смутился. – Кружковцы решили в честь моего окончания школы сделать нечто вроде бенефиса.

Юрий Иванович не забыл этого, но ведь сегодня Юра не пойдет к Тонечке, поэтому, может, никакого спектакля не будет. Он вздохнул.

– Уйдемте отсюда, – тоскливо попросил Юра.

Они прошли квартал, свернули за угол, остановились около двухэтажного, с пристроями, балкончиками, лесенками, дома, в подвале которого жили в однокомнашой квартиренке Борзенковы.

– Ты хоть сейчас извинись перед Владькой.

– Без вас знаю, что делать, – огрызнулся Юра. Смутился. – Простите. Но, в самом деле, зачем вы все время поучаете?

«Ого, прощения попросил. С ума сойти можно!» – обрадовался Юрий Иванович, но виду не подал.

– Ты еще не слышал, как я поучаю, – буркнул сердито. – И не дай бог услышать.

– Ладно, я скоро, – Юра повернул кольцо калитки, скрылся во дворе.

А Юрий Иванович перешел на другую сторону, прислонился к забору и уже более внимательно оглядел жилище Владьки. Вспомнился утренний разговор с Ларисой-женщиной, ее шуточки, что вот, мол, в честь Бодрова, глядишь, улицы называть станут, и подумал без зависти, что со временем этот проулок действительно будет имени Борзенкова. Мемориальную-то доску наверняка когда-нибудь прикрепят на этой халабуде, экскурсанты будут приходить в квартиру, которая окажется почему-то на втором этаже, цокать языками, переступив порог отдельной комнаты будущего академика – «Сразу видно, что жил гений: какие редкие книги, какие сложные приборы!» – осматривать мебель, снесенную со всего города; пионеры школы имени Борзенкова надраят парту Владислава Николаевича до блеска, вытирая ежедневно пыль, – парта, скорей всего, окажется не та: без царапинки, сияющая лаком. Лучшие, а значит, самые прилежные и воспитанные дети будут бороться за право сидеть на ней, и никогда им не придет в голову, что Владька ой как редко выглядел ангелом, ой как часто получал нагоняи за поведение. Дряхлые старички и старушки на сборах и собраниях примутся рассказывать о том, какой необыкновенно милый, послушный, исполнительный мальчик был товарищ Борзенков, хотя никогда не знали его ребенком…

На улице Ленина разом зажглись все фонари, и полумрак, отброшенный яркими желтыми конусами света, уплотнился до темноты. Юрий Иванович повернул голову. По тротуарам главной улицы все так же степенно проплывали габардиновые и шелковые плащи. В Староновске никогда не было никакой промышленности, за исключением ликеро-водочного, пивного заводов и нескольких артелей, поэтому фланирующая элита состояла из служащих всяческих «загот» – «скот», «зерно», «сырье» – и городской администрации. Сколько помнит себя Юрий Иванович, они всегда поражали его безмятежно-самоуверенными лицами, которые прямо-таки излучали достоинство и значительность. В детстве Юра страстно хотел стать одним из этих людей; подрастая, уже знал, что займет место среди городского начальства; взрослея, был уверен, что пойдет дальше и выше, но уважение, при котором хочется снять шляпу, прижать ее к груди и опустить очи долу, к районному избранному обществу сохранил.

Теперь же, побывав в будущем, зная, почем сотня гребешков, он с неприязнью наблюдал за местным чиновничеством и подумал с непонятным злорадством: вот эти люди и не подозревают, что рядом, в подвальной комнатенке, сидит перед матерью и умоляюще глядит на нее очкастый мальчишка, который через десятка два лет растормошит Староновск, принесет ему мировую известность. И эти важные, уверенные в незыблемости сущего, местные значительные лица будут только покряхтывать, когда неизвестный им земляк Борзенков взбаламутит тихую благостность Староновска, швырнет, словно камень в болото, в вялые и привычные заботы горожан – о женитьбах, сметах, дефиците в магазинах, отчетности перед вышестоящими – новые, непредставимые, дикие идеи, за которые его почему-то вознесут и за которые они, отцы города, ничего не понимая в делах и проблемах товариш,а Борзенкова, должны будут восхищаться, восторгаться, гордиться им. «Кажется, я стал совсем уж злым и несправедливым, – недовольно поморщился Юрии Иванович. – Люди как люди…»

Калитка скрипнула, и он похвалил себя за то, что убрался от ворот, – Владьку вышла провожать мать.

– Я понимаю вас, Юра, и все-таки мне кажется это несколько, несколько… – она так и не нашла нужного слова. – Ведь будет же выпускной вечер, для чего же эта – как ее назвать? – вечеринка?

Голос был встревоженный, и хотя мать Владьки, женщина интеллигентная, старалась следить за интонациями, слышно было, что она недовольна и огорчена.

– Ну, мама, ну договорились же, – стыдясь за нее, устало сказал Владька. – Выпускной – это официально, а тут – в последний раз вместе.

Он вышел почему-то с велосипедом, и Юрий Иванович, поднатужив память, вспомнил, что именно в конце десятого класса Владька сварганил какую-то сверхмощную динамо-машину, которая давала свет, как прожектор.

– Хорошо, Владислав, хорошо, больше не буду.

– Я обещаю вам, что все будет пристойно, – с достоинством заверил Юра, и Юрий Иванович насторожился: голос опять был бархатистый, и даже с покровительственными нотками.

– Я верю вам, Юра. Вы такой прекрасный товарищ моему сыну.

У Юры хватило ума не окликнуть Юрия Ивановича, и тот, выждав, когда мать Владьки уйдет, неспешно направился за приятелями. Они, поджидая, остановились на улице Ленина. Счастливый Владька, смущенно поглядывая на Юрия Ивановича, улыбнулся, дернуя головой, изображая поклон, – поздоровался.

– Значит, договорились? Я покатил. Ты обязательно приходи, а то я не знаю, что там делать. До свидания, – еще раз дернул головой, прощаясь с Юрием Ивановичем.

Вскочил на велосипед. Электросистема оказалась действительно мощнейшей: габардиновые и шелковые плащи шарахнулись от луча фары – подумали, наверно, что их бесшумно настиг мотоцикл…

– Где вечер? – Юрий Иванович искоса глянул на довольное лицо Юры, – У Шеломовых? У Лидки?

– Будто не знаете.

– Конечно, нат. Это для тебя кажется таким значительным – последний раз вместе с классом, а я… – Юрий Иванович увидел, как потускнело лицо собеседника. Хотел извиниться, сгладить впечатление, но решил остаться до конца честным: ведь он-то на эту вечеринку не ходил, не позвали. – А я, если помнишь, был приглашен к Тонечке и, если помнишь свое настроение до встречи со мной, быть с классом и не собирался.

– Помню, – Юра совсем перестал улыбаться, даже натянуто, – У Лидки встречаемся.

– Можно проводить тебя?

– Я не пойду! – отрубил Юра.

– Не изрекай, а главное – не делай глупостей. Ты обещал Владьке, обещал его матери. Старайся не быть трепачом, – Юрий Иванович говорил вяло, будто нехотя. Помолчал и добавил с неожиданной для самого себя грустью: – Кроме того, как ни крути, вы встречаетесь действительно в последний раз. Десять лет жили, худо-бедно, но вместе… Это будет вспоминаться, поверь, – и убоявшись, что выглядит или нравоучительным, или сентиментально-смешным, закончил грубо: – Не ломайся! Я не хочу, чтобы ты ради меня корчил из себя жертву.

– Не кричите! – так же резко ответил Юра. – Это вы жертва, а не я. Не поняли, что ли? У вас вса позади, у меня – впереди…

– У тебя впереди я! – привычно, не особенно-то и вдумываясь в эти слова, заметил Юрий Иванович.

– Исключено. Не дождетесь, – сдерживая себя, постарался как можно спокойней ответить Юра.

И все-таки реплика Юрия Ивановича испортила ему настроение. Он, ссутулившись, наклонившись вперед, словно боролся со встречным ветром, пошел вверх по улице. Юрий Иванович, посмеиваясь, посматривая по сторонам, двинулся следом.

Юра поджидал его у входа в скверик напротив церкви – там, где утром ошеломленный Юрий Иванович на цыпочках крался к своему дому.

– Хорошо, я пойду, если вы считаете нужным, – глядя в сторону, сказал юноша. – При условии – вы отправитесь со мной!

– Ни за что! – Юрий Иванович понимал, чего стоило предложить такое: наверняка Лидка упросила мать уйти, чтобы одноклассники веселились без помех, а тут явится Бодров со стариком. Вот так номер! – И не выдумывай. Я поброжу по городу, а потом мы встретимся…

– Еще чего! – возмутился Юра. – По городу, ха! Нечего по нему ночью бродить, – и Юрий Иванович догадался, что тот боится за него из-за Цыпы. – Я тоже тогда не пойду.

– А-а, была не была, – Юрий Иванович махнул бесшабашно рукой. – Ты ведь ночуешь сейчас в сарайчике. Давай я тихонько прокрадусь туда и буду тебя ждать?

– Идея, – обрадовался Юра, но тут же сник. – Только…

– – Мать не догадается, я буду тише мыши,- – опередил Юрий Иванович и почувствовал, как опять заныло, заболело сердце. – Шагай вперед!

Они прошли сквериком, миновали дерево, возле которого Юрий Иванович нынче затравленно озирался, пролезли в дыру, и опять Юрий Иванович был близок к обмороку – в кухне дома его детства горел свет и даже скользнула-один раз по занавеске неясная тень.

– Дома, – почему-то шепотом сказал Юра. – Значит, так, когда я зажгу в комнате свет, идите смело в сарай. Пока мать расспрашивает меня да поздравляет, – он усмехнулся, – вы вполне устроитесь.

Юрий Иванович крадучись подошел к калитке, вцепился в ручку и замер.

Вспыхнул в комнате свет. Юрий Иванович рванул калитку, быстро шагнул во двор и чуть не упал. В грудь ему с силой ударились собачьи лапы, теплый язык обслюнявил лицо, и Юрий Иванович, отшатнувшись, увидел блестящую шелковистую шерсть, восторженно приподнятые пятнышки над глазами пса, радостный оскал.

– Тихо, тихо. Молодец, умница, – -зашептал Юрий Иванович и вспомнил кличку. – Место, Рекс!

Ухоженный, барственного вида сеттер отскочил, упал на спину, перевернулся. Поскуливая, заюлил, заизвивался вокруг ног, заколошматил по воздуху хвостом. «О, господи, вот чудо-то! Узнал безоговорочно. – У Юрия Ивановича защекотало в глазах, запершило в горле. – Как он, бедный, не сошел с ума, когда любимый Юра раздвоился…» – - а сам уже тяжело и неуклюже подбежал к сарайчику, распахнул дверь и ввалился внутрь. Вытер лицо, привалился к стене, чтобы отдышаться. Заранее пугаясь, что опять накатит расслабляющее, обезволивающее воспоминание, открыл глаза и сразу узнал в тусклом свете маленького оконца железную кровать, заправленную голубым одеялом, стол с керосиновой лампой, табурет, карту мира на стене, но, оказалось, все выглядит незнакомым, чужим,

Снаружи изнывал, плакал Рекс.

– Ну-ка, на место. Я вот тебе! – зашипел, затопал Юрий Иванович.

Пес стих. Юрий Иванович осторожно приоткрыл дверь, увидел, как уходит собака, опустив понуро голову, и сразу потерял ее из виду – перевел взгляд на веранду, освещенную голой яркой лампочкой, на перила с тонкими бялясинами, на темные кружевные спирали вьюнков, которые стыдливо, робко тянулись вверх по невидимым отсюда нитям. Сеттер подошел к крыльцу, оглянулся виновато на сарай и, встав передними лапами на ступеньку, вытянулся в неудобной, напряженной позе.

Ждать пришлось долго. Наверно, мать усадила Юру ужинать, расспрашивала, удерживая около себя. Юрий Иванович терпеливо, не шелохнувшись, не изменив позы, стоял у щели, прислушиваясь к тихим шорохам во тьме, к еле ощутимому намеку на аромат ночных фиалок, который преследовал в воспоминаниях о детстве, и поймал себя на том, что отвлекся, что блуждает мыслью в сегодняшнем и вчерашнем дне, посматривает в небо, выискивая звезды, виденные утром. Опустил глаза и даже вздрогнул, увидев на веранде, рядом с Юрой, какую-то девушку в светлом платье, но сразу же, одновременно с удивлением, ударило под сердце, в голову – мать! Она оказалась еще миниатюрнее и красивей, чем в воспоминаниях. Было далеко, глаза слезились от напряжения, но Юрий Иванович каким-то обострившимся зрением увидел и ее счастливое лицо, и улыбку, притаившуюся в уголках губ, и легкую, от сдерживаемого смеха, дрожь подбородка. «Мать, это же она», – твердил Юрий Иванович, но не чувствовал ничего – женщина на веранде оставалась симпатичной, миловидной, но чужой, и только когда она знакомым движением нервно сжала горло длинными пальцами, губы ее на долю секунды скорбно стиснулись, а в глазах мелькнули тревога и боль, Юрий Иванович сразу увидел мать в будущем – поседевшую, заплаканную, – и перехватило дыхание, и чуть не вырвался крик. В плече часто и колко задергалась какая-то жилка. Юрий Иванович отшатнулся от двери, сжал до боли в висках зубы.

Когда снова решился посмотреть в щель, Юра уже подходил к сараю, а мать, задумчивая, сгорбившаяся, смотрела ему в спину. Юрий Иванович отскочил, сшиб табуретку, подхватил ее, сел на кровать.

– Я вас замкну, – деловито зашептал Юра, проскользнув в дверь, – а то вдруг она надумает сюда зайти. Но это ненадолго, – вынул из-за пазухи полукольцо твердой копченой колбасы. – Больше ничего не мог спереть, – пояснил, будто извиняясь. – Я скоро приду. Свет постарайтесь не зажигать и… – помялся, – если можете, не курите. Мать здорово чует это дело.

Пошарил глазами, схватил со стола первую попавшуюся книгу. На пороге обернулся, тихо засмеялся:

– Вот гадство, с собакой-то чуть не влипли. Я думал, она дома. Когда проходил по двору, не было, а захожу в хату: здрасьте – гуляет!

Хлопнула дверь, брякнул засов, щелкнул замок, и Юрий Иванович остался один.

Он понюхал колбасу, погладил пальцем гладкие шишечки, вздутия на ее боках, улыбнулся – в детстве, в классе третьем-четвертом, это было самым большим лакомством, самой большой радостью для Юрки. Мать в летние каникулы возила его в областной город: на трамвае покататься, большие дома посмотреть, газировкой и мороженым побаловаться, и в первом же привокзальном гастрономе покупала твердую, вкусно пахнущую колбасу, и они сидели на какой-нибудь скамейке под пыльными, чахлыми кустами, откусывали поочередно то от, похожей на эту, кривой колбасной палки, то от длинной, с золотистой корочкой, булки, внутри которой был белый-белый, сминающийся под пальцами мякиш; смотрели друг на друга, улыбались, и им было хорошо.

Юрий Иванович положил колбасу на стол и откинулся к стене. Слабо улыбаясь, он был еще там, в далеком для Юрия Ивановича и совсем недавнем для Юры детстве, вспомнив которое, все время видел перед собой мать – и эту, стоящую на веранде, с встревожившимися на мгновенье лицом, и ту, будущую, располневшую, усталую, погасшую, и увяла улыбка, и стало вскоре так невмоготу от стыда и тоски, что, верь он в бога, упал бы сейчас на пол, взвыл бы, покаялся бы, повинился, дал бы любой обет, лишь бы вырвать из сердца эту боль, это отчаяние от невозможности исправить, изменить хоть что-то в жизни.


Лицом к лицу

Долго сидел он, чувствуя, как уплывают, истаивают силы, как остается от него, Юрия Ивановича, одна пустота, то гулкая, будто внутри колокола, то звенящая, точно далекий занудливый комар, и в пустоте этой, сначала смутно и расплывчато, но постепенно заполняя ее всю, вырастали думы о Юре. Юрий Иванович уже отстранился от него, не считал собой, и то чувство, которое смутно возникало в чайной и прояснилось на берегу, когда увидел синяк под глазом, чувство отца к сыну, ширилось, крепло, превращаясь в тревогу за судьбу этого чужого-родного парня.

Сумерки в сарае сгустились до плотной тьмы, но Юрий Иванович не замечал этого. Он видел какой-то солнечный, яркий день и Юру – веселого, в белой рубашке, смеющегося: то среди колб, реторт, пробирок, то среди каких-то хитроумных машин и приборов, то плавающим в невесомости в кабине космического корабля, то в накомарнике и болотных сапогах среди чахлых елок и кустарника, то даже за штурвалом комбайна или у непонятного гигантского станка.

Юрий Иванович позабыл о месте, где находится, о времени, глядя на эти, наползающие одна за другую, картины, будто смотрел по черно-белому телевизору подряд все передачи про хороших и интересных людей. Видения и похожи-то были на экранные изображения – плоские, иногда контрастные, иногда смазанные, – и Юрий Иванович мельком отметил в памяти, что, наверное, и вызваны они подсознательной завистью к тем, кого показывают в телепрограммах, хотя всегда считал, что презирает этих героев на час. И еще мелькнуло, словно думал о постороннем, что, скорей всего, вызвана эта зависть не тщеславием, а тоской по конкретному, реальному делу, в котором имеется нечто материальное, осязаемое, есть задача и решение ее, есть заранее ожидаемый результат и получение его.

Но ни разу не увидел Юрий Иванович Юру не только писателем, но и журналистом; когда же мелькнуло из-за этого недоумение, он задержал его, задумался, посуровел и чуть не вздрогнул, точно проснувшись, – так ненавистна показалась сама мысль, что Юра, обделенный даром божьим, будет вымучивать слова и фразы, исходить, в лучшем случае, патокой фальши, а в худшем – превратится в него, Юрия Ивановича.

Вдруг его даже в жар кинуло – как нет божьего дара? Вспомнил афишу у Дома культуры, вспомнил, как не раз ловил себя на том, что держится, даже оставшись один, словно на сцене, и, обрадованный, решил, что нашел разгадку себя молодого – он актер, и все, что делал, было игрой. Играл в активиста, играл в принципиального борца, играл в рубаху-парня. От такого вывода стало неловко, и Юрий Иванович принялся торопливо припоминать, каким был в драмкружке. Талантлив? Кто знает, но во время репетиций становился по-настоящему счастлив; в образ входил легко и действительно чувствовал себя другим: то вальяжным, то хитрым, то злым, то мудрым, то простофилей, если роль того требовала. Да и товарищи по сцене с ним считались, восхищались, кажется, искренне – не раз Юра замечал, войдя в роль, что наступала вдруг тишина, а партнеры и партнерши смотрят на него изумленно и растерянно, будто на незнакомого.

Юрий Иванович хмыкнул, огладил бороду. «И при поступлении никакого двухгодичного стажа не надо, – он заворочался, заулыбался, однако вскоре приуныл. – Богема, правда, черт ее дери…»

Повздыхал и начал, сперва несмело, потом настойчивей, уверять себя, что не все, дескать, артисты богемны, что Юра не такая уж тряпка, есть ведь и у него воля, неужто не устоит? Конечно, устоит, тем более, что станет заниматься любимым делом, а это – ого-го! – самое главное. Но еще главнее – Юра сможет прожить не одну, унылую и безрадостную, бесполезную жизнь, а множество: ярких, страстных, красивых. И он уже видел Юру то Штирлицем, вместо Тихонова, то Гамлетом, вместо Смоктуновского, то Гуровым, вместо Баталова; он видел, как задумчивый и отрешенный Юра сидит в гримуборной, а потом, все такой же сосредоточенный, чтобы не расплескать найденный образ, идет темным павильоном туда, где суетятся люди, громоздятся прожектора, а на ярко освещенной площадке поджидает нереальная среди щитов, фанеры, досок гостиная с розовыми обоями, гнутой мебелью, лампой под зеленым абажуром, и уже нервничает, ломает пальчики субтильная героиня в гипюровом платье и с бутоньеркой незабудок на корсаже.

Иногда видения эти заслонялись портретами Юры в журналах «Советский экран», «Спутник кинозрителя»; Юрий Иванович, нахмурясь, гасил, гнал такие крамольные мысли-образы, но они манящей, сладкой контрабандой всплывали все отчетливей, отражая затаенные давние мечты о признании, популярности, славе, и Юра представал то в белом смокинге, среди вечерних туалетов, атласных лацканов, манишек, обнаженных женских плеч, то около кинотеатра «Россия», над которым лениво колышутся флаги кинодержав, раздающим автографы восторженным поклонницам в мини-юбках…

Радостно гавкнул Рекс, заизнывал, заскулил, затоптал часто и беспорядочно. Юрий Иванович настороженно повернул голову. Скрежетнул замок, брякнул засов, скрипнула дверь. В сером ее проеме вырос силуэт Юры.

– Вы здесь? – испуганно спросил он.

– Здесь, здесь, – добродушно отозвался Юрий Иванович. – Входи.

Ему показалось, что он услышал довольный выдох, но обрадоваться этому не успел – Рекс скользнул мимо Юры извивистым длинным пятном, ткнулся мокрым носом в щеку, в губы.

– Тьфу, напугал! – сплюнул Юрий Иванович.

– Место, Рекс! А ну пошел отсюда! – притворно страшным голосом гаркнул Юра, и пес так же стремительно исчез в ночи.

Юра чем-то стукнул по столу, звякнул. Чертыхнулся шепотом.

– Я схожу к матери, отмечусь, – сказал деловито и грубо. – Потерпите еще немного.

Дверь захлопнул, но Юрий Иванович встал, приоткрыл ее. Проследил, как Юра сгустком черного прошел сквозь тьму, вынырнул из нее, облитый светом лампочки веранды, взбежал легко и пружинисто на крыльцо, исчез в доме. Юрий Иванович окликнул Рекса. Тот возник сразу и, ластясь, взблескивая колдовской прозрачной зеленью глаз, шмыгнул внутрь. Юрий Иванович долго тискал его, тормошил за длинные мягкие уши, зарывался лицом в густую, почти не пахнущую псиной шерсть.

– Посмотрите-ка на него. Ай да Рекс! – Юра опять возник в двери. – Интересно, как он вас себе представляет?

– Мне гораздо интересней, как ты себя представляешь, – Юрий Иванович оттолкнул собаку, которая стремительно нырнула под кровать, охлопал руки.

Юра промолчал. Запер дверь, повозился у стола.

– Зажгите спичку.

Синевато-белый огонек зажигалки отшвырнул ночь в углы, кинул по стене огромную, переломившуюся на потолке, тень Юры, сверкнул бликами на гладком боку длинногорлой бутылки, белом изгибе тарелки.

– Что это? – удивился Юрий Иванович.

– Это я от Лидки принес. Набрал всего понемногу. Вы обедали-то когда, есть, наверно, хотите?

Юра взял зажигалку, зажег фонарь. Стало светло, уютно, буднично.

– Спасибо. Есть я, правда, не хочу, но спасибо… Весело было?

– Да всяко. И весело, и не очень. Болтали, вспоминали. Девчонки даже слезу пустили, – Юра сдернул с крючка раскладушку, с треском расправил ее алюминиевые суставы. – О вас много спрашивали.

– Вот как? – Юрий Иванович не удивился, но решил, что надо изобразить изумление. – Поразил я одноклассников?

– Ага, – сухо подтвердил Юра. – Они подумали, что вы «с приветом». А я вас представил писателем-фантастом, которого не печатают. Про космос рассказал, про то, как здесь всякие дома понастроят. Про бабочку эту самую рассказал, будто вы такой рассказ написали, но вас, оказывается, опередил американец. И еще будто вы написали, как один мужик в свое детство попал и сам с собой встретился.

– Не догадались? – встревожился Юрий Иванович.

– Не, кто ж такому поверит. Один Владька вроде что-то почуял… Мы поделимся с вами постелью? – Юра подошел к кровати, посмотрел исподлобья.

– Конечно, конечно, – Юрий Иванович вскочил. – Пойду покурю. Не бойся, я в рукав. Мать, если выйдет, не заметит.

– Она не выйдет. У нее голова разболелась, От радости за меня, должно быть, – Юра усмехнулся. Сдернул одеяло, простыню, а когда Юрий Иванович приблизился к двери, добавил полуудивленно, полунасмешливо: – Она мне знаете чего наговорила? Будто весь день места себе найти не могла: все казалось ей, что мой отец где-то рядом бродит. Вот хохма, да?.. Может, она вас каким-то образом почувствовала? Я уж и сам сомневаться стал: а вдруг вы – это не я, а батя? Если бы не знал точно, что он под Ясной Поляной погиб, поверил бы.

Юрий Иванович, откинувшись затылком к теплым, шершавым доскам сарая, смотрел в небо и пытался проглотить горький, колючий комок.

– Ты ее не огорчай, – хрипло сказал он. Кашлянул, прочистил горло. – Самая великая это мука видеть ее слезы да седину, поверь мне.

– Я, что ли, ее огорчал? – неуверенно отозвался Юра. – Вы ее и обидели, когда…

– Что ты, что я – один черт! – перебил Юрий Иванович. – Не найдешь ты себе за это прощения в старости. Сам себе простить не сможешь.

Он, разжав пальцы, выпустил окурок, скользнувший к земле красной, светящейся линией. Наступил на него, раздавил, крутнув подошву.

Вошел в сарай. Юра сидел на раскладушке, широко раздвинув колени, положив на них руки отчего кисти их свисали как-то безвольно и обреченно.

– Выпьете? – кивнул на бутылку, и взгляд стал выжидательно-пренебрежительным. – Хочется, наверно?.. Давайте, я ваши крабы на закуску открою, – протянул ладонь, шевельнул пальцами.

– Крабы – табу. Это подарок товарищу Борзенкову, – Юрий Иванович сел на кровать, почти лег, выставив живот. – А ты выпьешь со мной?

– Нет, не буду. Не хочу.

– Ну и я не буду, – Юрий Иванович выпятил в раздумье нижнюю губу, шевельнул пальцами по одеялу.

– Мы как на вокзале. Перед прощанием, – заерзал Юра. – Все сказали, а времени еще навалом… Ну что, дала вам Что-нибудь эта поездка сюда?

– Мне? – Юрий Иванович перекатил голову по стене, посмотрел изучающе. – А что она могла мне дать? Все это, семнадцатилетне свое, я уже пережил когда-то… Так, картинки прошлого, как в музее, – он говорил нарочито скучным голосом, чуть ли Не зевая, чтобы позлить Юру. – А тебе мое появление что-нибудь дало?

– Конечно, – Юра дернул вяло плечом, оглядел свои руки. – Я уже говорил вам, что никогда таким, как вы, не стану. Теперь знаю это твердо.

– Дай-то бог, – Юрий Иванович отвернулся, посмотрел в потолок. – Пока тебя не было, я думал о твоей судьбе. И решил: знаешь, кем тебе надо стать?

– Кем? – в голосе Юры скользнули тревога и даже испуг.

– Поступай-ка ты, братец, в институт кинематографии. На актерский. А потом, глядишь, и режиссером станешь. Конечно, конкурс бешеный, но, думаю, ты пройдешь. Способности у тебя есть…

– Какие там способности, – засмущался Юра.

– Знаю, что говорю, – оборвал Юрий Иванович. – Лицедей ты отменный… В конце концов, думая о твоем будущем, я забочусь и о себе.

И, не спеша, с паузами, словно размышляя вслух, принялся рассказывать о кино, о малокартинье, которое как раз в эти годы будет осуждено, о фильмах, которые потрясли или просто понравились, о режиссерах и актерах, о кинофестивалях и кинозвездах, о «новой волне» и «рассерженных молодых людях», о Феллини, Антониони, Куросаве, Бергмане, Михалкове…

Юра слушал тихо, не перебивая, не переспрашивая.

Юрий Иванович поднял голову.

Юра спал, сунув под затылок ладони. Лицо было ясное, спокойное, рот слегка приоткрыт, и в уголке его, совсем по-детски, поблескивала слюна; иногда он чмокал, дергал губами и тогда обиженно, беззащитно морщился.

Юрий Иванович встал, убавил фитиль, пока тот не превратился в тоненькую сияющую полоску; сразу подползли из углов тени, окружили прозрачным полумраком стол. Юра застонал, повернулся на бок, промычал что-то и задышал ровно, глубоко, точно мужчина, уставший от нелегких забот и трудов.

Юрий Иванович лег на кровать, тоже подсунул руки под голову, как незадолго до этого Юра, и уставился в потолок. Стало грустно, но не тягостно-грустно, не пасмурно на душе, не тоскливо, а так, как бывает, когда, набегавшись по городу, вымотавшись в пустопорожней болтовне и сутолоке житейской суеты, окажешься вдруг где-нибудь на весенней поляне в березовой роще, среди белых, словно вертикальные столбы света, стволов, и оглянешься, и изумишься, и сядешь, задумавшись, в мягкую зеленую траву. Юрий Иванович увидел и эту поляну, этот березовый свет, потом он увидел свою комнату у Ольги Никитичны, потом – сильные, ленивые волны моря, медленно и широко несущие к нему от горизонта белокурчавые гребни свои, и ему стало беспокойно, тревожно, он понял, что должен – будь что будет! – пойти сейчас к матери, упасть к ее ногам, выплакаться, вымолить прощение.

Юрий Иванович вскочил, глянул испуганно на Юру и, крадучись, выбежал из сарая в уже разгоравшееся, сияющее, с веселым солнышком, ударившим в глаза, утро…


предыдущая глава | Лицом к лицу | cледующая глава