home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


На согнутом локте

Рассказ Даниила Нежного


Да, я, как и вы, все еще вынужден жить в этом мире. Согласен: не надо ничему удивляться в нем. И готов повторить, что за счастье пребывать в нем все мы платим непомерную цену. Лучше неведомого собеседника из клиники не скажешь: “И счастье это заключено в простой истине: мир не стоил бы ни гроша, не существуй в нем Любви!

А любовь – божественная субстанция, состав которой не меняется от формы сосуда, в который она налита”.

Чудо заложено в обычном. И чем обычнее обычное, тем больше в нем скрыто чуда. Хотя открывается оно, как и вообще чудеса, как смерть – каждому в свой черед, свой назначенный час. Только совсем немногим, единицам дано, выпав из стандарта, заглянуть за край. Чтоб рассказать другим. Чтобы нас обнадежить, что ли? Ведь зачем-то дано?

Вот и мне открылось, но Неожиданно и спокойно, – как бы получше выразиться? – обыденно, что ли Больше того, я так и живу с этим своим чудом, и живу совсем обычной, повседневной, что ли, жизнью.

Я наслушался здесь самых невероятных историй, и, боюсь, на их фоне мое повествование будет обыденным и скучным. Я ухитрился как-то пропустить все эти “революционные” изменения в обществе и его нравах, “язык мой беден, и повесть моя будет печальной”, как сказал поэт.

Я родился в годы, когда так называемые шестидесятники обзаводились детьми. Обзавелись и мои “предки”, так я появился на свет. Эти нелепые мечтатели и донкихоты остепенялись, дряхлели по мере того, как мы подрастали. Все эти Хэмы в свитерах не понимали, что они выглядят уже нелепо, но родители забыли или постеснялись снять старика с его морем со стены в нашей кухне. К моей зрелости как раз

Ельцин влез на танк. Впечатления на меня это никакого не произвело.

Разве немножко было стыдно за него. Я вообще очень переживаю, когда другие попадают в неловкие положения.

Потом началось такое, от чего захотелось отодвинуться, и я стал отодвигаться. Заделался рабочим в геологической партии, потом ходил с археологами, а когда эти дела стали накрываться, я стал охотником.

Да, профессиональным охотником. Ходил по Алтаю. Был на Среднем и

Южном Урале. Довелось побывать и в Приморье. Рыл корешки, лазил за мумиё, помыл и золотишка. Приходилось много ездить. Меня не очень любили в коллективах. Я не пью. Сторонюсь женщин, если они грубы или доступны. Люблю собак и всякую вообще живность. Вроде бирюка. Но я совсем не бирюк. Просто я однажды увидел женскую голову, лежащую на локтевом сгибе.

Это случилось на перроне, рядом стоял пассажирский скорый поезд какой-то дальней станции назначения. Отправка задержалась, он там всегда и стоит-то две минуты, а тут застрял Красный светофор, путейцы что-то заколачивали. А я ошивался в ожидании попутного местного “рабочего” поезда, вечно тут нерегулярного. В ватнике и с мешком. С сеттером гордоном Чангом.

Женщина сидела внутри вагона. Лица ее я не видел. Я видел локтевой сгиб и голову, затылок Русые волосы, абрис щеки, еще – шея. Я обратил внимание сначала на шею. Что-то от птицы. Так лебеди кладут голову назад, на сложенные крылья. Вообще крупные птицы.

Щека была румяной, но смуглой. С родинкой. Небольшой родинкой. Я это успел заметить. От шеи начиналась спина, она изливалась – иначе не сказать – куда-то в темноту за ней, и от нее веяло покоем, покоем грации, покоем красоты. Такое схватываешь сразу. Таких спин, таких поз, так согнутого локтя и так уложенной головы на свете – единицы.

Да, и это единицы на миллионы. И чтобы женщина так прилегла, внутри нее тоже должен был царить покой. И красота. У хороших скульпторов такие ракурсы и наклонения можно увидеть: Майоля, Родена, Сидура

Я понял, что теперь мне не будет жизни, пока я не найду вот такую женщину, с таким локтем и таким склонением головы.

Когда-то у меня была сестра. Очень давно она погибла, разбилась в горах. Ей тогда было двадцать, мне – семнадцать. И я, разумеется, не мог, пегий жеребчик, ничего такого в ней разглядеть. Мы с ней даже, бывало, могли сцепиться, ну как это бывает между почти ровесниками-братьями-сестрами, как бывает на площадках молодого зверья. После ее гибели я долго носил на своем предплечье царапину от такой “схватки”. Меня, помнится, потрясло, что та, чей перламутровый ноготь оставил эту маленькую коростку, лежит уже в земле, изувеченная, а царапину еще больно сковырнуть.

У сестры как раз была родинка на щеке. Грациозностью я ее наделил уже по памяти, годы спустя, любуясь ею на вдруг иногда выныривавших далеких фото – ищешь чего-то, наткнешься и застынешь. Похожих на нее я почти не встречал. Или мне так казалось.

Но после встречи на полустанке с незнакомкой в окне я и не требовал от судьбы послать мне женщину, похожую на сестру, мне нужна была та головка с русыми волосами, – а сестра была брюнетка, – голова, лежащая на локтевом сгибе. Мне нужен был тот величавый покой, та увесистая грация, которая открывает вход в другую совсем жизнь. Там только, в той жизни, пока еще скрытой от меня, и может существовать эта жаркая, ровная, как зной в пустыне, мощная, как длинная океанская волна, и надежная, как становой хребет, любовь земной женщины к земному мужчине. Та любовь, которую язык не поворачивается назвать небесной, но которая ведет происхождение именно оттуда.

Запах облаков, грозы, леса, роговой, птичий запах этих тяжелых волос

– он стал преследовать меня с той минуты, как поезд дернулся и медленно поплыл, увозя незнакомку, припавшую к локтю в истоме страсти, которая в такой женщине живет, как вино в старой амфоре – густое и крепкое. Собственно, это и есть суть крови, вспомним евхаристию. Нет, никакого греха тут нет, Христос был тоже страстным человеком, огонь только такой крови способен гореть века.

Состав нехотя, с трудом уносил свою ношу, словно она была какой-то непредусмотренной перегрузкой, – понятной мне стала на свой манер и задержка, и ремонт – что-то тут было адресовано и лично мне. Это был сигнал, знак, послание, и я его принял, повиновался ему, жизнь пошла моя с тех пор совсем по-другому. Я на том мокром темном перроне умер и родился заново. Какие-то силы вдруг проснулись во мне, которых я в себе и не подозревал. Тут крылось какое-то нарушение биологии, мобилизация сил, дотоле спрятанных, но заложенных в каждом. Просто они могут так и не проснуться. Во мне проснулись. Как очухался, наконец, и поезд, стряхнув скованность, он разгрохотался на всю округу, издал низкий, расщепленный на гребень звуков вой и утянул свой хвост, подобно дракону.

Стало неожиданно тихо и пусто. Словно весь мир вымер. Лес подступил к перрону и дохнул на меня и собаку холодом. Он стал похож на заколоченный дом, этот лес.

Люди куда-то все подевались. Косой дождь, пройдя из конца в конец, намочил асфальт платформы, и она стала сразу черной.

– Пошли, Чанг, – сказал я таким убитым голосом, что собака виновато покосилась на меня и поджала хвост.

В тот вечер мы так и не уехали. Поезда отменились из-за ремонта до утра, я переночевал с рыбаками в вокзальном закуте с железной печкой, которая не грела, но я не чувствовал холода, не сомкнул глаз, я лежал с открытыми глазами на жесткой скамье и видел только тот сумрак вагонного нутра, локоть и голову на нем. Я видел ее всю.

Я мог бы сказать, как она одета, как ходит, поворачивается, смеется, какой у нее голос. Я хорошо представлял ее не очень стройную талию, ее грудь, слабо стянутую, под серым, – именно серым, грубым шерстяным платьем, ее лодыжки, тонкие, как у лошади, в темно-коричневых чуть блестящих чулках, черный матовый ремешок с тусклой оловянной пряжкой, серебряные украшения – браслет и что-то на шее. На ней был наброшен платок, род шали, сизо-синей, на запястье тускло блестели стальные мужские часы. Еще я вдруг вспомнил заколку в густых русых волосах, которые вздымались в заколотом месте гривой, опять же лошадиной гривой, выдававшей энергию, которая спрятана была в ней, как в чудесном аккумуляторе или небольшой электростанции.

Я слышал ее запах, чуть более сладкий на мой вкус, запах амбры – привет капитану Ахаву из “Моби Дика”, занимавшему мое воображение одно время с его кашалотами и тайной, спрятанной в костяных колодцах их мокрых голов, тайны, связанной сразу с Любовью и Тем, за кем гоняется Ахав до сих пор Оставим Ахава – вероятно, это был запах таких духов и тела, сильного и теплого. Так пахнут чистые охотничьи собаки, так пахнет хорошо обжитой дом из лиственницы, так пахнет поле в ветреный солнечный день. И еще – к букету примешивался свежий аромат начинающейся летней грозы. Холод огня и озона. Мятной ласки.

Я не видел ее губ

Следующая встреча с этой женщиной, на поиски которой должна была уйти вся моя жизнь, во всяком случае, та ее часть, которую предназначено мне дожить, произошла при более драматических обстоятельствах.

Прошло со дня первой встречи лет около трех.

Мы ехали на большой машине, вроде ЗИЛа-130, большого трехосного военного грузовика, везли дизель буровикам, я подрядился доставить и помочь установить. Рядовая поездка, в тех местах я намеревался поохотиться на соболя. Браконьерская охота, лицензию дают только местным промысловикам, нужен был повод там пошататься, он подвернулся, я воспользовался. Тайга, красотища, шаманские места, мухоморы, кеты – реликтовое племя, да опасные шатуны, не медведи – те не так опасны – люди. Через протоку, одну из тех, с которых начинается и Енисей, надо было переправляться на пароме. Вот мы к переправе и ехали. Надо было успеть дотемна, пока паромщик не залег или не запил.

Все то время, что мы ехали по широкой укатанной дороге, впереди нас маячил джип-вездеход, солидный такой японский фургон, с лебедкой и фонарями на хромированной штанге-линейке на крыше. Что-то меня заставляло вглядываться в этот фургон, а он, стоило только к нему приблизиться, нажимал и легко отрывался. Потом дорога ухудшилась, пошли ухабы и колдобины, японец притормозил, а нам хоть бы что. Мой шофер – не то дембель, не то уголовник, – только давил на газ и весело подпрыгивал, приговаривая: “Эх, сейчас я его уделаю, ешь-малина!”.

По сторонам, вплотную – то кедрач, то ельник, густой – не войти!

Рысь лениво перебежала дорогу, дымчато-рыжая, наглая. “Винтарь-то расчехли, братан!” – оскалился мой водила. Я не отвечал, все смотрел на тачку впереди. И вдруг увидел – из окна с опущенным стеклом высовывался локоть! Женский загорелый локоть. Тот! И когда обе машины пошли совсем шагом – разметанные гати стояли почти баррикадами – на локоть легла голова. Порыв ветра поднял гриву светлых волос, и лебединая шея удобнее уложила голову на локтевой сгиб. Словно женщина не тряслась в железной коробке, а плыла по воздуху над землей.

Я весь подобрался. Мне ясно было, что женщина не одна, что в такой глухомани без надежного спутника женщин не бывает. Закатанный рукав тоже был не от штормовки геолога, а принадлежал куртке из камуфляжной модной ткани. В конце просеки выскочило красное предпоследнее солнце, и на руке вспыхнули серебряные браслеты.

– Посигналь! – попросил я шофера.

– Да ну их к лешим! – неожиданно отказался пугать хозяев джипа мой ухарь. – Еще посадишь аккумулятор из-за какого-то лоха. Тебя что, телка, что ль, пробила?

Я ничего не ответил, наклонился и через его руку несколько раз ударил по клаксону. Мы издали почти паровозный гудок, а джип опять припустил.

Странно мы гляделись в этой глухомани: джип с наворотами и ревущий, преследующий его монстр, когда тут неделями ничего, кроме вездехода раз в месяц, не встретишь.

Лес раздался, открылся берег, сторожка паромщика, мачта с антенной и сама переправа: несколько чаек болтало на воздушном потоке над бревенчатым дебаркадером, обвешанным по бокам старыми покрышками.

Въезд на дебаркадер был свободен.

Джип, не снижая скорости, влетел на сбитый из плах настил.

Пандус-сходни, по которым на паром заезжали машины, был поднят.

Подъезд к нему сейчас перегораживал хлипкий барьер, импровизированный переносной шлагбаум. В ту же минуту я заметил, что паром находится метрах в пятидесяти от берега.

Джип, не замедляя хода, сшиб барьер, опрокинул в воду сходни и с победным ревом взмыл над дебаркадером. Мы с водителем только успели охнуть и выкрикнуть каждый свое, что-то нечленораздельное, изумленное. Потом наступил шок. Потому что джип грохнулся на воду, поднял тучи брызг и торжественно и скоро стал погружаться. Когда мы подбежали к краю дебаркадера, на месте машины крутилась и пузырилась воронка. Потом вода разгладилась как ни в чем не бывало.

– Нет, ну ты видел, блин? – мой водила был ошарашен и возбужден. -

Он что, датый был? Или обдолбанный? А? Ты видел? Нет, ну я вам скажу, в натуре! Какую тачку загробил, урод! Отдал бы мне, а потом топился! И телку, слушай, он и девку с собой уволок, блин! А может, из-за нее?

Я не отвечал. Я лихорадочно вглядывался в темную, напряженную воду.

По ней крутились едва заметно выпуклые такие линзы, какие выдают омуты, водовороты, марракотовы бездны, скрытые речной невинностью.

Что-то кричал паромщик с подплывающего неспешно парома – громоздкой понтонной конструкции с будкой и двумя лебедками. Я разглядел и трос, который раньше не заметил, – он тянулся от барабана, чавкающего смазкой, через блоки к парому, провисая порой и целуя воду.

Никто не появлялся на поверхности, которую с минуты на минуту заполнит подплывающий гигантский плот-понтон.

“Как они вынырнут? Как же они выплывут? – в панике соображал я. -

Надо что-то придумать, что-то предпринять, черт возьми!”

Не раздумывая я бросился в воду.

Вода в такое время года – октябрь – в тамошних местах холоднее некуда. Случается придонная мерзлота, ледяная вода.

Меня обожгло, а потом стало жарко. Видно, потрясение было сильным, я кипел изнутри. В мути ничего разобрать было невозможно. Я прошел колуном несколько метров, и, как мне показалось, встал ногами на крышу тонувшей машины.

Неуклюже я развернулся ногами вверх, уцепился за что-то, что принял за штангу с фонарями, подтянулся и прижался к стеклу. Мне показалось, я вижу нутро автомобиля. Как потом выяснилось, быть этого не могло, тем более что стекло у них было опущено и закрыть его она бы не успела. Но тогда – тогда я видел! Я видел ее лицо и разглядел наконец губы. Почему-то мне это казалось важным. Как я и ожидал, у нее были полные темные губы, даже на вид мягкие. Нежные шелковые губы, целовать которые мечтает каждый мужчина. От таких губ, если их коснуться своими, можно потерять сознание. Глаза ее были полузакрыты, но я твердо знал, что они – серые.

Я попытался нашарить ручку, дергал за что-то, хотел открыть дверь, мне показалось, женщина отрицательно покачала головой, давая понять, что делать этого не следует. Потом меня поволокло кверху, видно, я не выпустил воздух из легких, меня выталкивала вода, сказывался опыт ныряльщика. Потом все помутилось, и вода стала наполнять рот, а я стал ее лихорадочно глотать.

Потом по затылку меня что-то стукнуло. Потом я отчаянно замолотил ногами.

– Счастливым родился, – сказал мне позже паромщик, то ли Федор, то ли Прохор, я не запомнил хорошо. Вернее, помнил да забыл. – Если бы меня не развернуло, ты б хрен выплыл. Развернуло меня, я руль-то и бросил, за тросом не углядел. Ты б не бросил? Такое не каждый день увидишь.

– Чума он, – плевался зло шофер. – Знал бы – не повез ни за что! Ешь малина! За бабой нырять собрался, блин! Гляньте на него. А ты его спасай.

Имя шофера я помню, хоть оно и обычное – Николай. Нам с ним пришлось прокуковать у этого парома трое суток, пока ждали спасателей и милицию. Паромщик Федор-Прохор вызвал их по сотовому телефону, а сам решил запить горькую, пользуясь случаем. Сначала Николай составлял ему компанию, но когда хозяин переправы пошел в штопор, мой водила отступился.

– Нам такой хоккей по барабану. Лучше я порыбачу, тут с ним всякое здоровье подорвешь, блин. У его же неограниченные возможности.

Имелось в виду, что паромщик располагал запасами спиртного, которых хватило бы на месяц бригаде лесорубов. Он, похоже, принимал подношения за всякие дополнительные услуги – переправлял геологов, которых поджимали погода и сроки, и так далее. Сообразить нетрудно.

На чердачке его хибары вялилась и рыбка. С хлебом было туговато, но хлеб – не основная закуска на Руси. Обходятся частенько одним сухарем.

Меня спас как раз Николай. Он зацепил меня багром, снятым со щита, едва я показался из-под борта. Так багром, как полено, подвел он меня на отмель, потом уже они вытянули меня на берег вдвоем.

Сутки я приходил в себя. В меня вливали водку. Потом догадались растереть водкой. Потом подъехавшие мужики из далекого поселения кетов (есть там такой народ) напоили изготовленным на костре отваром. Пока ждали милицию и водолазов, народу поднабилось в ожидании переправы довольно. Все поневоле участвовали в моем воскрешении. И через сутки я был здоровее прежнего.

Разговоров о происшествии было много поначалу, но потом они иссякли.

Окончательная версия – приехали специально.

Маленькое пояснение: у тамошних жителей место это у переправы называлось коротким словом “Переход”. Не “Переправа”, как следовало ожидать по смыслу, а именно “Переход”. Местные жители передавали, что до паромной переправы здесь переправлялись на лодках. Но не всегда на тот берег, а – время от времени – в лучший мир. Здесь проходило переменное и очень коварное течение. Оно то стелилось по дну, то подымалось к поверхности. Иногда оно кружило на месте, иногда устремлялось буквально на середину, так что река вставала, не шла ни взад, ни вперед. Собравшиеся к праотцам садились в лодку с трехдневным запасом провианта, тепло одевшись и набрав подарки для

Главного Шамана, отталкивались от берега шестом, а весел не брали вовсе. Иных река принимала охотно. Иных – выбрасывала, не хотела пускать. Находились такие, что до пяти раз предпринимали попытки

“уйти” через переход и так и убирались восвояси не солоно хлебавши, ни как еще. Я нахлебался как следует.

Все мы, ожидавшие, когда явятся власти и спасатели, а заодно отопьется паромщик, Федор или Прохор, обитали или в холодной горнице хозяина переправы, или в летней кухне, где топилась сложенная из древних кирпичей печь. Кирпич притащили сюда с места, где втихомолку здешний люд разобрал останки старинной часовни, разрушенной еще в тридцатые.

Варился кулеш с вяленой рыбой, калмыцкий плиточный чай, куда добавляли молоко и сало. Припасы у народа были разные, потому что и народ подобрался разный.

– Ну, и куда ж попасть можно через этот ваш “переход”? – домогался мой напарник Николай. – В рай или прямиком на сковородку, в натуре?

– Кому куда, – отвечал ему старик из старообрядцев, не желая вступать в разговор, но негодуя на речи грубого и курящего Николая.

– Тебе точно на сковороду, – язвила какая-нибудь из женщин.

– Ет-то только с тобой на пару, красавица!

– Чего ее не переведут отсюда, переправу? – интересовался кто-то. -

Раз опасность есть.

Никто на это ничего не отвечал.

– Так переправщик-то энтот, он и есть шайтан! – вдруг брякнул один, похожий на якута рабочий с буровой.

– Говори да не заговаривайся! – горячился Николай. – За такой базар надо отвечать! Почему это он “черт”? Ну, колись, япона твоя мать!

Удалось выведать, что в этом заколдованном месте всегда жил и колдун при нем. Я потом заметил и чурки и болванки – остатки старых идолов, и ленты, повязанные на сучьях засохших лиственниц.

– Они тут по наследству селятся. Правда, пьющих до сего не было среди них. Но дело такое – постороннего сюда нельзя поставить. По обычаю. Здесь на самом дне и принимает второй – он тоже из них, родня, чужого не признает. Вот и держат эту пьянь, – пояснила баба, которая возвращалась после операции на глазах, еще в бинтах, она умилялась своему исцелению и возвращению, потому была разговорчивей других здешних.

– Какой такой “второй”? – спросил я, во всей этой чуши мне почудился скрытый смысл.

– Брат, значит. – Баба смотрела на мир через щелочки в бинтах. -

Второй колдун. Он их уже на ту сторону переводит – оттого -

“Переход”. Всегда было так. Мне и бабка сказывала, она им родня, выходит дело.

– Ну, чудь! Ну, жмудь! – неистовствовал Николай. – Темнотища, блин!

И верят ведь!

– Не тебе чета, байстрюк, – одернул его дед с крестом на птичьей шее. – Эти, что ушли – небось, не “жмудь”, на автомобиле приехали.

Знали, куда. Не твоем, казенном. Ты и не суйся

Ночью, едва я закрывал глаза, я видел ясно и подробно, до мельчайших деталей лицо женщины, темный салон джипа, который заливает вода, и ее жест – “не мешай”!

Это был сигнал. Второй уже. Значит, будут еще.

Приехали водолазы, приволокли компрессор, спускались несколько раз – безрезультатно. Потом подъехал кран. Водолазы заводили трос с крючьями. Джип подняли на четвертые сутки. Он был пуст. Я другого не ожидал. Когда расспросы милиции кончились и от машины отошли последние любопытные, я обшарил мокрый, в тине салон. Наградой мне была заколка. Дешевая пластиковая заколка-крокодил.

“Так что же? Она ведь не могла уйти насовсем?” Это нарушало некое обещание, которое, как я считал, я получил.

Прошло еще несколько лет.

Судьба занесла меня в Норвегию. Открылись кое-какие возможности для путешествий, я скопил денег, но не охотой уже – охотой мне опостылело заниматься после того происшествия – всякого зверя я причислил вдруг и сразу к душам, которые грех губить, занялся сбором лекарственных трав. На том же Алтае. Поднимался и на Тянь-Шань.

Норвегию я обошел пешком. Точнее – побережье. В районе шлюзов, где стоят дамбы и прорва приливных электростанций. Однажды, сидя на дамбе, я наблюдал, как при отливе обнажается берег. Нет нужды говорить, что я в свое время отбредил Гамсуном. Когда вода ушла на максимальное расстояние, из сумрака выступила моя незнакомка. Она была в том самом сером платье, платок она тянула за собой, словно он намок, хотя я отчетливо видел, что платье на ней совсем сухое.

Блестели серебряные круглые украшения у нее на груди. Даже часы были на месте.

Я спрыгнул с дамбы и пошел ей навстречу. Она опять приложила палец к губам и покачала головой. Она предостерегала. Я замедлил шаг, она тоже остановилась и улыбнулась мне. И опять эти губы! Я бы все отдал в тот миг, чтоб только она позволила их поцеловать! Мне казалось, она колеблется. Я сорвался с места, бросился к ней, она замахала сразу обеими руками и исчезла.

Я оглянулся: что-то темное клубилось позади. Поискав глазами, я нашел тумбу, метра на полтора поднимающуюся из подступившей незаметно воды. Какая-то сила толкнула меня, я и не помнил, как оказался на торце этой тумбы. И в то же время открылся шлюз станции, и вода, набранная в прилив, хлынула через водосбросы туда, где я только что стоял. Она кипела и бесновалась вокруг, до ее бурлящей поверхности от моих колен было рукой подать. Я слышал, как содрогается вымоченный дуб подо мной, но до меня рукотворная стихия так и не достала.

Да

Прошло еще несколько лет

Помните крушение парома “Эстония”? Я был на том пароме. Меня тянуло тогда к паромам. Может, и несчастье с “Эстонией” случилось только из-за меня. Бред, конечно, но я шел тогда на тот злополучный паром как на свидание. И сбылось. Заклинившую дверь моей каюты открыла именно она Мы уцелели, но заколка, которую я всегда носил при себе и даже жене не позволял к ней прикасаться (“Психованный фетишист!” – честила она меня) – та заколка исчезла. Причину гибели парома не установили до сих пор, а я точно знаю: моя Незнакомка приходила за заколкой!

Никогда не забуду, какой ужас испытали мы с женой Я забыл сказать, что я незадолго до того женился, точнее – одна прыткая особа окрутила меня, я не очень сопротивлялся, потому что знал – я могу принадлежать только той, что являлась мне. Да и позволил я себя

“окрутить” потому, что моя кратковременная жена чем-то напоминала мне ее. Укладываясь спать, она долго устраивала свою голову на согнутом локте – такая у нее была манера спать, но ей никак не удавалось положить голову в позе, которую я помнил и знал. Она прятала нос в калач полной своей руки, и я отворачивался. Мы развелись, она пожаловалась в суд на мою мужскую несостоятельность.

Я не возражал

А прими она ту позу, я бы и не знаю, чем дело кончилось.

Предпоследний раз моя незнакомка появилась совсем неожиданно. Я жил короткое время в Москве, где оформлялся в археологическую партию и заодно читал в Румянцевской (бывшей Ленинской) библиотеке кое-что о римском периоде Причерноморья.

Из библиотеки я ехал на троллейбусе до Нижних Котлов, это в районе

Южного порта, ближней к городу его части. Выходил я на кругу, на конечной остановке. Обычно со мной оставалось совсем немного попутчиков. Водители выключали даже свет в салоне на подъезде к кругу: то ли экономили аккумуляторы, то ли спешили сдать смену, чтоб быстрей попасть домой.

В полутьме мне казалось, что я плыву под водой и что вот-вот мимо окна проплывет моя русалка. Жил я у приятеля, на Нагорной улице, в десяти минутах хода от конечной первого троллейбуса.

Вот и в тот раз я с закрытыми глазами плыл и вызывал в памяти образ своей грезы. Надо сказать, я только для вас называю ее грезой, для меня она была живее самой живой и теплой женщины.

Почувствовав, что мы стоим, я поднялся, открыл глаза – в полутьме салона прямо передо мной стояла она. Так близко, что я невольно приник к ней всем телом. Она не отступила. Я легонько взял ее за плечи и поцеловал в губы. Они были полные, горячие и мягкие. Я на секунду лишился чувств. Один этот поцелуй искупил все мои пустые годы ожидания. Когда вернулось сознание, она исчезла.

Следующие несколько лет прошли незаметно, я жил тем мигом, тем поцелуем.

Я окончательно стал монахом. Видите, я ведь почти седой, хотя не такой уж и старый.

Но все же возраст давал себя знать, да и жить не очень хотелось.

Здоровье заставило бросить кочевой образ жизни, я купил комнату под

Москвой, в одном из районов города Железнодорожного. Устроился сторожем, много ли мне надо? На окошке выращиваю редкие лекарственные растения, научили корейцы еще в Комсомольске-на-Амуре.

Продаю сборы трав, своих и тех, что собираю в лесах в районе

Некрасовки. Деньги мне нужны на ксерокопирование кое-каких материалов из библиотек – продолжаю собирать все, что относится к римскому периоду Причерноморья. Секрет прост – именно там была найдена мумия той, которую назвали “Римлянкой” – знатной женшины из позднеримской эпохи. Точно такую нашли и в самом Риме. Но

“черноморская” сохранилась лучше, портрет вы могли видеть в газетах, хотя второй раз, после Рима, сенсацию организовать не удалось, да и сохранить ее наши не сумели. Трудности с деньгами, античность уже не финансируется, как прежде. Я ездил в музей, в Херсонес, но то, что мне показали, уже сильно отличалось от портрета. Мне удалось купить у хранителя музея заколку из “черноморского захоронения”, принадлежавшую “Римлянке”. Смотритель страшно радовался, что

“впарил” ее мне – ведь она была из пластмассы, которую он выдал за коралл! – я же ничего драгоценней не держал в руках – она была ее!

Единственный, с кем я дружил, был старик, которого я постоянно встречал в библиотеке, он собирал материалы по происхождению славянских племен, которые чудом сохранили в языке и обычаях приметы тех, канувших в Лету римлян.

Вообще-то он просто начитался Фоменко плюс Носенко, меня он привлекал другим, он был болен редкой болезнью – его вывели из летаргического сна, который длился пятнадцать лет. Часть его нервных клеток в мозгу претерпела изменения, и он совершенно не воспринимал окружающее, он считал, что живет в какую-то отдаленную эпоху, но и о ней он не мог сказать ничего вразумительного.

Однажды я ему показал портрет римлянки, он страшно оживился и сказал, что это его сестра.

– Она больна, кроме меня, за ней никто не ухаживает, просто не представляю, что с ней будет после моей смерти, а мне осталось не так много

– Вы не можете отвести меня к ней? Познакомить?

– Почему нет? Она ведь девушка, хотя вы все равно не можете на ней жениться.

– Какая досада, – сказал я. – А почему, позвольте спросить?

– Она – весталка, если нарушит обет, ее живой зароют в землю.

В назначенный день мы отправились к “весталке”. Я купил яблок и цветы.

Дверь старик открыл своим ключом, хозяйка уже не встает, пояснил он.

Я приготовился встретить тяжелый запах и мумию в постели.

В квартире пахло фиалками. И еще чем-то. Вы догадались, что я уловил запах амбры, говорят, римляне применяли ее при бальзамировании

Все окна были открыты. Худая до прозрачности женщина лежала на боку, лицом к окну. Излишне говорить, что голова ее лежала на согнутом локте. Именно так, как ей и полагалось лежать. Как она всегда лежала.

– Паралич, – сказал старик. – Но хлопот совсем немного.

Вскоре после нашего визита старик перестал приходить в библиотеку.

Переждав неделю, я отправился к нему. “Умер, – сказали мне соседи, глядя на меня с ненавистью – квартирный вопрос – понял я. – Просил передать тому, кто спросит”, – с этими словами мне все-таки передали ключ. Я оценил такую самоотверженность и сделал вид, что не удивился.

Да я и не удивился.

Я пошел к “римлянке”, как я ее назвал без колебаний, в тот же вечер.

Она лежала в той же позе: голова на согнутом локте, лебединая шея поддерживает ее точно так же, как это делают птицы, когда кладут свою голову на сложенные крылья. Я осторожно вонзил зубья заколки-крокодила во все еще густые, когда-то русые волосы римлянки на затылке.

Вы можете считать, что я не в своем уме, что я все придумал, – дело ваше.

Но я переселился к моей “римлянке”, поменялся с теми самыми соседями, у которых комнатка оказалась, на мое счастье, меньше моей, они охотно согласились. Жилищное начальство поморщилось, но ведь в конце концов кто-то должен ухаживать за одинокой? Вопрос – вопросом, но люди все-таки еще остаются людьми даже на бывшей станции

Обираловка, как звался Железнодорожный.

Часами я сижу и любуюсь на лежащую, на ее позу, на контуры тела в полумгле, абрис щеки. Любуюсь упрямой волной, непокорно поднятой заколкой в знак протеста против обступивших лежащую призраков, – свидетельством энергии, спрятанной в этом почти бесплотном теле.

От всего, что я пережил, осталось лишь искушение

Я борюсь с одним искушением: снова лечь с ней рядом и обнять ее.

Искушением повернуть ее к себе и поцеловать в губы.

Я знаю, что когда-нибудь это произойдет.

И тогда ее зароют в землю. Живой. Умереть она не может.

Да, смерти в обычном понимании нет. Ей противостоит сила, которая, увы, неподвластна нам. Которой нам недостает в этой жизни. Хотя эта жизнь потому и длится, потому и называется жизнью, что питается этой силой. Называется она на человеческом языке “любовью”, но имеет к любви, как мы ее понимаем, весьма малое отношение: этой силой обладают и девственницы, и монахи – они в большей неизмеримо степени, чем казановы и донжуаны, – эта сила бушует в сердцах немногих, что призваны напомнать нам о ней и надеяться упасть в объятия этой силы там

Здесь же она дремлет, положив голову на согнутый локоть, подобно птице.


Белый шпиц | Темная сторона любви ( Рассказы ) |