home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ЭКСПЕРИМЕНТ

– Не, только не я, – говорит Митяй, – только не я.

– Я тоже не могу, – вторит ему Василий.

– Хорошо, тогда кто? – спрашивает Гнедов.

– Надо сделать так, чтобы они сами ушли, – эту идею Василий выдвигает уже не в первый раз.

– Как?

Этим вопросом обычно все и кончается.

Сами же не уходят.

Дело в том, что под домом, который они подрядились строить и уже подвели под крышу, вот уже как месяц поселилась стая бродячих собак.

Сначала была всего одна, Марка, серая с белым, небольшого росточка, с остренькой мордочкой и полустоячими ушами, типичная дворянка, да и по нраву тоже: хитрая, понятливая, умеющая и подольститься к кому надо, и норов показать, если что.

Скажем, к Васе она благоволит, чувствуя его органическую доброту: тот поесть спокойно не сможет, если знает, что собака голодная (а она всегда голодная, такая прожора), даже если не сидит рядом с высунутым языком и не дышит ему в лицо, а пасется снаружи или лежит под недоделанными ступеньками. Всегда он ей что-нибудь подкинет, даже из своего, а ест он, в отличие от Митяя, скромно.

Вася из них самый молодой, всего семнадцать, он вообще тихий, робкий, как бы немного запуганный, и работает также – не видно-не слышно его, хотя дело тем не менее знает, еще у отца, столяра, успел многое перенять, хотя того уже несколько лет нет на свете. Васю хорошо ставить на тонкую работу, где требуется сноровка, точный глаз и терпение, тут ему равных нет: до упора будет биться, пока не доведет до кондиции. Иногда это вовсе и не нужно, приходится его чуть ли не оттаскивать, поручая другой фронт работ. И все равно потом вдруг застаешь его на прежнем месте – что-то он там доделывает, хотя вроде уже нечего, комар носа не подточит.

Полная, между прочим, противоположность Митяю – вот уж кто буря и натиск: горячо берется, но быстро остывает. Правда, пока он не остыл, ему тоже цены нет, – работа кипит и бурлит. Но как только настроение сменилось – всё, сплошные перекуры, вечером водка, бла-бла-бла, ну и так далее. Он и Василия сбивает. Митяй, если под мухой, не может так, чтобы не по его было – прилипнет, как банный лист, язвит, насмешничает, уговаривает: мужик ты или нет, а может, компанией брезгуешь? Пока не отключится (а засыпает он прямо на месте), не отстанет. И не то чтобы ему доставляло большое удовольствие дразнить Василия, да и обидеть он его не хочет, тем не менее коли ретивое взыграло – не угомонится.

Правда, иногда и обходится – это когда Митяй начинает бахвалиться.

Чем? А хоть чем: вот какой, например, у него топор замечательный, острый и не тупится. Все потому, что у топора сталь золлингеновская, суперсталь, хотя топор и произведен в российском городе Челябинске.

Откуда там золлингеновская сталь, об этом он тоже может рассказать, про всякие неисповедимые пути ее в город Челябинск, а там пойди пойми, где он сочинил, а где правда.

Главное, что топор у него самый-самый, ни у кого такого нет, как, впрочем, и всякий прочий инструмент. А вот купил он его якобы очень дешево, за такие деньги и самого завалящего топора не купишь. В этом особый кайф и изюминка: чтобы лучше и задешево. Тут тоже целая история, он может поведать ее во всех подробностях – не захочешь, а поверишь. Стоит хлебнуть зелья, как тут же все у него в жизни обретает немыслимое качество и превосходство. Ладно, пускай. Хотя можно и подколоть: если ты такой крутой, отчего ты такой бедный?

Впрочем, никто на такие вопросы не отваживается. Как теперь говорят, некорректный вопрос. То есть вариантов ответа достаточно, но – не надо! Жизнь она и есть жизнь, каждому свое.

Да, так вот об этой животине Марке. С Митяем она ведет себя совсем по-другому, нежели с Василием. Не то что не уважает, но и особых симпатий не питает. Погладить, конечно, даст, да и за ухом почесать, но как бы чисто формально, чтобы не обидеть, а вот на спину, как с

Васей, не завалится, хвостом радостно молотить не будет. Ох и хитра!

Знает, от кого чего ждать. А когда Митяй в подпитии, она и вовсе предпочитает с глаз исчезнуть, мало ли как дело повернется: может, конечно, и сладкий кусок перепасть, а может и каменюга.

Бросает камни Митяй метко, просто снайперски, вытянет руку перед собой, один глаз зажмурит, прицелится – и кинет, сильно, резко.

Взяться же за булыжник он способен неведомо с чего. Даже и не по злости, а просто – меткостью своей похвалиться или просто поразвлечься. Развлечения же у него всегда какие-то странные, с садистским уклоном – то доску так положить, чтобы она ненароком кого по голове огрела, то ведро воды в такое место поставить, чтоб непременно опрокинулось, а то и гвоздь подсунуть под задницу.

Особенно нравится ему Василия задевать. Не дает ему покоя то ли

Васина робость, то ли его всегдашняя самопогруженность. Вася – задумчивый, молчаливый, только взглянет исподлобья и снова глаза долу. А о чем думает – неизвестно. Вот Митяя и тянет Васю из этой его оцепенелой задумчивости выудить. То его любимый рубанок спрячет, то ложку выгнет так, что ею есть невозможно. Относится-то он к Васе нормально, они давно знакомы и в Вятке на соседних улицах живут.

Чужому Митяй за Васю глотку порвет, но сам спокойно пройти мимо не может.

Но вот и Митяй говорит, что нет, только не он.

Если не он, то кто же?

Сам Гнедов, хоть и старше их, и вроде как бригадир, тоже на такое дело не отважится. Конечно, псы всех достали в поселке – это точно.

Поначалу-то тихо себя вели. А теперь их уже с добрый, вернее, недобрый десяток, и малых, и покрупней, -всяких. Стая. Народ от них уже стонет. Приходили на днях из правления, говорят, убирайте собак.

Вы их прикормили, вы и избавляйтесь. И ничего слушать не хотят. А они и не прикармливали вовсе. Разве только Марку поначалу, да кто ж знал, что она, сука, такую свору вокруг себя соберет.

Днем собаки редко приходят под дом, чаще ночью, когда никого здесь нет. А так бродят где-то, брешут, собачьи свадьбы устраивают.

Правда, иногда и ночью такой хай поднимут – спать невозможно. Как начнут на разные голоса: один басом, с подвывом, с хрипотцой, глотка луженая, другой визгливо так, меленько, дробно, третий – как будто режут его, не лай, а визг электропилы, на одной ноте, четвертый не лает, а взрыдывает – душу рвет. Есть и вообще Шаляпин – стоит сигнализации автомобильной сработать, как он точно такой же вой, подражая сирене, запустит, еще и перекроет ее.

Недели три назад еще усугубилось. Марка щенков выродила, четверых.

Разной масти все: два серых с темными пятнами, один рыжий, а один весь черный, только на кончике хвоста белое пятнышко. И весь этот зверинец – у них под строящимся домом, там она себе гнездо устроила.

Теперь щенки уже выползать стали, на солнышко, Марка успокоилась, подобрела. Но стая есть стая, как заведутся, только ноги уноси, клыки скалят, рычат, если что не по ним. Плохо это может кончиться.

Кобели и промеж собой, бывает, грызутся, Марку поделить не могут.

Вдобавок они, силу свою почувствовав, еще и на местных, то есть домашних собак нападать стали, проходу не дают. Иногда и человека облают. А в правлении шутить не будут. Случись что – на Гнедова же с товарищами повесят, а им зачем? Все-таки они – гастарбайтеры.

Устроились же здесь вполне нормально, к ним привыкли, работы невпроворот, каждый год новый объект (народ пристраивается), а то и не один, так что без куска хлеба не сидят. А ведь могут и попереть, если что не так. Все равно они тут, как ни крути, чужие, заезжие.

Песьей-то своре на это наплевать. Не взять им в толк, что своей же шкурой будут расплачиваться.

Только все равно непонятно, что делать. Что ни говори, живые же.

Бесхозные, вшивые, но живые.

Ну что, пробовали их выгонять – без толку. Убегут, переждут некоторое время, а потом снова возвращаются. Митяй камнями кидал, попадал даже. Бесполезно. Место насиженное, обустроенное, забьются под дом и всё, считай нет их. Зубы скалят из темноты. А то выть начинают.

Захочешь – не выкуришь.

Митяй как-то по пьяному делу говорит: эх, ружьишко бы. Настроение у него такое было, озлился на что-то, вот и про ружье вспомнил.

Трезвым-то вряд ли, точно, хотя и трезвым иногда не прочь повыкобениваться.

Нет, тут как-то по-другому надо, без ружья, без всяких ужасов типа осколков стекла, иголок или крысиного яда. А как? Проблему-то все равно решать надо, тем более что свора до бесчинства доходить стала, натуральный террор. Даже на участки проникали, за ограды, куда прежде не отваживались. Нет же, находят лазейку, пролезают. А по улочкам шастают, как у себя дома. Столько их, что поневоле струхнешь. Машина едет, а им по фигу, рядом бегут, брешут, под колеса бросаются.

Однажды вечером услыхали азартный собачий лай и сразу вслед – женский испуганный крик, выскочили на улицу, а там вся свора вокруг женщины средних лет, с крохотной собачкой на руках, название породы смешное, непривычное, чихуахуа, норовят прямо из рук ее выхватить, аж на задние лапы вскидываются. Чего их так разобрало?

Василий сказал, наверно, она им кошкой показалась. Может, и кошкой.

Только кому от этого легче? Женщине, что ли? Она в гости к кому-то приехала, а ей такой прием. Чуть обморок не случился, слезы на глазах, перетрухнула бедная. Они, конечно, собак отогнали (Митяй с колом на них), женщину сопроводили до места, только по поселку опять тревога: сколько можно терпеть? Опять Кузьмич из правления к ним: доколе?

Гнедов говорит: хлопцы, надо что-то делать.

Что делать, что делать?

Травить, вот что. Но так, чтобы не мучились, уснули бы тихо и конец.

Все равно цена такой собачьей жизни – грош. Рано или поздно пристрелят, либо машина собьет. Кому это в голову пришло, даже не вспомнить. Может, всем сразу. Таблетки достать и в пищу подбросить, натолкать в куски вареной колбасы, чтоб заманчивей.

Вопрос опять же, какие таблетки. Не аспирин же.

Митяй вспомнил, у них девчонка в школе до смерти отравилась снотворными. То ли нембутал, то ли еще какое-то… Даже вроде и немного проглотила, только утром не проснулась.

Вот, таблетки.

Скорей всего, Митяй знал, что у Васи есть такие таблетки, видел у него. Да тот и не скрывал. Они у него после матери оставались, которая перед смертью тяжело болела. Он стеклянную баночку иногда вытащит из сумки, высыплет серые крошечные кружочки на ладонь и рассматривает пристально, соображает что-то про себя. Иногда одну таблетку и проглотит, когда совсем уж не уснуть. Спит Вася, в отличие от Митяя, беспокойно: ворочается, вскрикивает, стонет даже, а то, проснувшись посреди ночи, лежит долго с открытыми глазами, вроде как думает о чем-то. Мать у него не так давно умерла, и пяти лет после отца не протянула. Глебов, хорошо знавший отца Васи, нарочно взял его с собой – что ему там одному? Так хоть при деле, да и денег малость подкалымит, в Вятке, в деревне их, точно столько не заработать.

Ну и ладно.

Само по себе неплохо придумано. Эксперимент своего рода. Если все равно долго псам не жить, то какая разница, сегодня или через месяц.

Главное, чтобы без мучений. Вроде как заснули и всё. Собственно, и с людьми со всеми такое происходит, причем каждодневно: засыпаем все равно что умираем. Правда, потом просыпаемся. Но ведь если не проснуться, то вроде как ты заснул и спишь. А дальше… Дальше тебя уже нет (только кто это знает?), хотя вот это и есть самое трудное.

В смысле понимания. Как это нет?

Собаки, впрочем, совсем другое. Собаки себя не осознают, у них и жизнь все равно что во сне. Инстинкт есть. Может, даже душа есть, а сознания тем не менее нет.

На том и порешили.

Таблетки – кругленькие такие, серые – на газету высыпали.

Колбасы телячьей большой кусок в холодильнике имелся, его и решили пустить в дело.

Все чин-чинарем: бутылка "Зубровки", стаканы, банка килек в томате.

Выпили понемногу и стали резать колбасу на небольшие кубики, а в них по две, по три таблетки вдавливать, поглубже, чтобы не выскользнули.

И вроде никто даже про плохое не думал – эксперимент и эксперимент.

Если честно, то и верить-то не очень верилось, что на собак это подействует. Может, ночь-день и поспят, а чтобы совсем – вряд ли.

Кабы дозу побольше, так тоже нельзя – таблеток не хватит.

Возились сосредоточенно, в полном молчании, пальцы от колбасы жирные, с серым налетом от таблеток, которые, пока их держишь, плавятся, распадаются. Неприятно. Со стороны взглянуть – странное такое производство: колбаса красно-розовая, пальцы в серых крошках, лоснятся от жира. От колбасы, от таблеток, от чего другого, но все ощутили.

Тягостный такой, сладковатый душок.

Первым Василий не выдержал. На руки посмотрел свои, на лоснящиеся от жира пальцы и говорит:

– Все равно это зло.

Никто ему не ответил. Да и что отвечать? Ну зло…

И только чуть позже, когда уже закурили, мудрый Гнедов сказал:

– А что не зло? Деньги разве не зло, столько всего от них? А мы между тем горбимся, калымим, потому что без них не проживешь. Или вся цивилизация, технический прогресс? Разве не нарушают они природный порядок? Во что ни ткни, во всем можно найти зло. А сама жизнь, раз в ней есть смерть, не зло?

– У меня пальцы дрожат, – сказал Василий.

– Ты молодой еще, Вася, и шибко нервный, – сказал Гнедов, – нехорошо это, нельзя быть слабаком в этой жизни, затрут тебя. Никто тут не радуется этому делу, но раз надо, значит, надо. Они ведь могут черт знает что натворить.

– Они сами уйдут, – сказал Василий.

– Не уйдут, – непреклонно возразил Гнедов.

– Уйдут.

Гнедов пожал плечами:

– Брось, Вася, сам знаешь, что не уйдут.

Митяй снова налил.

– Вась, ты выпей, – запел он свою песню. – Правильно Гнедов говорит, уж больно ты малохольный, вроде как не мужик. Ушлепок. Проще надо быть, проще. – Он залпом опорожнил свой стакан, поморщился, закусил килькой.

Выпил и Гнедов.

Василий повисел над стаканом, посмотрел в него мрачно, потом взял и также, как Митяй, махнул разом, одним большим глотком, даже не кашлянул.

Приготовленное решили разбросать по периметру дома.

– Ну что, пойду, что ли? – Митяй подвинул к себе миску с ошметками колбасы.

– Давай я, – Василий неожиданно встал и почти выхватил у него миску.

– Я сделаю, – решительно повторил он уже с посудиной в руках.

– Парни, ничего с псами от этого лакомства не будет, зря переживаете. Выспятся чуток да народу оклематься дадут, ночью брехать не будут, – расслабленно сказал уже сильно закосевший

Гнедов. – В крайнем случае пронесет их как следует. Совсем мы уже край перешли, крыша едет.

Они с Митяем разлили оставшееся.

– Ну что, выпьешь еще, для храбрости? – держа бутылку, Митяй с усмешкой посмотрел на Василия.

– Да ладно, допивайте, мне хватит, – Василий повернулся и вышел во двор.

– Может, и мне с ним? – Митяй чиркнул зажигалкой, затянулся глубоко, сладко.

– Да ладно, чего уж. – Гнедов махнул рукой.

Совсем стемнело, только месяц льдисто серебрился меж дымчатых облаков. Октябрьский вечер – по-настоящему осенний, ночью могли быть и заморозки. Скоро плотно ляжет снег, и они уедут на некоторое время к себе в Вятку. Раньше мать капусту квасила, классная у нее капуста получалась – не сильно кислая и не сладкая, а какая нужно. Василий всегда объедался ею. И огурцы соленые – пальчики оближешь. Там тоже дел невпроворот: домишко подлатать – крыльцо подгнило, крыша над чуланом протекает, да и проводку нужно проверить. Материалов подкупить, расход приличный. Он, впрочем, денег подсобрал, может, кто из ребят подсобит по ремонту, чтобы побыстрей, до новой командировки закончить. Впрочем, у всех дел на это время накапливалось, все-таки подолгу отсутствовали.

Опавшими листьями пахло, свежей древесиной от строящегося дома.

Любимый Васин запах. Хороший дом будет. Когда-нибудь и он поставит себе такой же, ну, может, поменьше, сам все сделает, от фундамента до венца. И тут же странно промелькнуло: а зачем ему? То есть даже не зачем, а…

Какая-то неясная мысль болталась в голове, ни к чему не крепленная, как оторвавшаяся доска. Не раз ему снился сон, что он кого-то тайно закапывает, непонятно кого, а потом боится, чтобы не уличили, таится, маскируется. Просыпаясь, испытывал великое облегчение: все-таки сон, точно сон, хотя так явственно, будто на самом деле.

Раз сон, значит, никто и не искал его, не преследовал, не шел по пятам, а главное – не было никого закопанного (он так и не мог понять, кто это был).

С миской в руке он обходит вокруг дома, легкое головокружение и ватность в ногах, хотя о собаках даже не думает, только пытается уловить ту самую, разбередившую его мысль.

Конечно, ничего еще не произошло – миска в его руках, а в ней горкой

– бесформенные куски красно-розовой массы, из некоторых таблетки выдавились, словно кто их оттуда изнутри выпихивал – размякшие комочки серого унылого вещества, на вид вполне безобидные.

Горьковатые на вкус (он знал). И все равно не по себе ему, словно все уже случилось, и впрямь перешли край, как сказал Гнедов, уже происходит где-то рядом, совсем близко… К горлу подкатывает тошнота,

Василий сглатывает, и раз, и два, чтобы не вырвало.

Вот он стоит тут, в ночи, зайдя за дом, весь почему-то в испарине, с этой дурацкой алюминиевой миской, не зная, что делать, в мозгах все съехало от выпитого (или от чего?) – вроде как не он, а еще кто-то.

И вдруг чудится ему, что он сам лопает эту омерзительную колбасу с налипшими на нее серыми крошками, уминает жадно, запихивая в рот жирными пальцами, таблетки похрустывают, шершавят язык, растворяются в слюне, соскальзывают по пищеводу в желудок, где смешиваются с выпитой водкой. От кого это он слышал, что снотворное с водкой – очень плохо, то есть очень хорошо, хорошо или плохо? Запутался окончательно.

Он и вправду спешно уписывает эту колбасу, крошки серого вещества липнут к языку, к зубам, к небу, оставляя во рту и в гортани полынную горечь. Нестерпимо тянет обтереть пальцы, избавиться от жира… Он торопится съесть все, глотает, не прожевав, давится, с отвращением ощущая склизкую жирноту пальцев, отрыгивает и снова…

Собаки ушли на третий день. Ушли сами, словно почуяв неладное. Ушли вообще из поселка, безвозвратно.


НЕГВЕСИЯ | Рассказы |