home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава XL

На другой день после того, как над Гремячим Логом спустился проливной дождь, Яков Лукич верхом выехал в Красную дуброву. Ему нужно было собственноручно отметить дубы, подлежащие порубке, так как назавтра почти вся третья бригада должна была выехать в дуброву, чтобы приступить к заготовке леса, надобного для плотин.

Выехал Яков Лукич с утра. Лошадь его, виляя подвязанным по-хозяйски хвостом, шла неторопко. Ее раскованные передние ноги разъезжались по скользкой жирной грязи. Но Яков Лукич ни разу не поднял плети: ему некуда было спешить. Он покуривал, уронив на луку поводья, оглядывал раскинувшуюся округ Гремячего Лога степь, где каждый ярок, каждая балочка и сурчина с детства были знакомы и родны его сердцу, любовался рыхлыми, набухшими влагой пашнями, омытыми, наклоненными ливнем хлебами, с великой досадой и огорчением думал: «Напророчил дождя, черт щербатый! Взойдет кубанка! Скажи, как все одно и бог за эту окаянную власть! То, бывало, все неурожаи да недороды, а то с двадцать первого года прямо-таки ломучие хлеба! Вся природность стоит за советскую власть, этак когда же дождешься износу ей? Нет, ежели союзники не пособют пихнуть коммунистов, сами мы ни хрена ничего не сделаем. Никакие Половцевы не устоят, какого бы ума они ни были. Сила солому ломит, куда же супротив силы попрешь? А ишо народ проклятый, вредный пошел… Один про одного доказывают да всякие доносы делают. Лишь бы ему, сукиному сыну, жить, а там хучь в поле и полын-травушка не расти. Скудные времена! И куда оно через год-другой взыграет, небось сам черт не знает… Но я-то, как видно, в урочный час зародился, иначе не кончилось бы мое дело с Половцевым так благополучно. Быть бы бычку на оборочке! Ну, и слава богу, что все оно так пришло в порядок и чистоту. Погодим ишо, что оно будет дальше. Зараз не пришлось расстаться с советской властью — может, ишо понадежней дело зачнется!»

На стеблях раскрылатившихся под солнцем трав, на ростках возмужалых хлебов дрожала нанизанная стеклярусом роса. Ветер с запада отряхал ее, и капельки срывались, радужно посверкивали, падали на пахнущую дождем, желанную и ласковую землю.

По колеям дороги еще стояла не впитанная почвой дождевая влага, но над Гремячим Логом уже поднимались выше тополей розовые утренние туманы, и на матовой синеве небес, словно начисто вымытый ливнем, тускнел застигнутый рассветом серебряный месяц.

Месяц был чеканно-тонкий, пологий, суливший обильные дожди, и Яков Лукич, взглянув на него, окончательно утвердился в мысли: «Быть урожаю!»

В дуброву приехал он около полудня. Конишку стреножил и пустил пастись, а сам вытащил из-за пояса небольшой плотницкий топор, пошел делать натесы на дубах той деляны, которую отвел гремяченскому колхозу лесничий.

На краю отножины натесал штук шесть дубов, подошел к очередному. Высокий, прогонистый дуб, мачтового роста и редкостной строевой прямизны, горделиво высился над низкорослыми, разлапистыми караичами и вязамя-перестарками. На самой маковке его, в темной глянцево-зеленой листве угрюмо чернело воронье гнездо. Судя по толщине ствола, дуб был почти ровесником Якова Лукича, и тот, поплевывая на ладони, с чувством сожаления и грусти взирал на обреченное дерево.

Сделал натес, надписал на обнаженной от коры боковине чернильным карандашом «Г. К.» и, откинув, ногой сырую, кровоточащую древесным соком щепу, сел покурить. «Сколько годов жил ты, браток! Никто над тобой был не властен, и вот подошла пора помереть. Свалют тебя, растелешат, отсекут топорами твою красу — ветки и отростки, и повезут к пруду, сваей вроют на месте плотины… — думал Яков Лукич, снизу вверх посматривая на шатристую вершину дуба. — И будешь ты гнить в колхозном пруду, покуда не сопреешь. А потом взломной водой по весне уволокет тебя куда-нибудь в исход балки, — и всё тебе, конец!»

От этих мыслей Яков Лукич вдруг больно ощутил какую-то непонятную тоску и тревогу. Ему стало не по себе. «То ли уж помиловать тебя, не рубить? Не все же колхозу на пропастишшу… — И с радостным облегчением решил: — Живи! Расти! Красуйся! Чем тебе не жизня? Ни с тебя налогу, ни самооблогу, ни в колхоз тебе не вступать… Живи, как господь тебе повелел!»

Он суетливо вскочил, набрал в горсть глинистой грязи, тщательно замазал ею натес. Из отножины шел довольный и успокоенный…

Все шестьдесят семь дубов пометил расчувствовавшийся Яков Лукич, сел на коня, поехал по опушке леса.

— Яков Лукич, погоди трошки! — окликнули его на выезде.

А затем из-за куста боярышника показался человек в черной смушковой шапке и в теплой распахнутой куртке шинельного сукна. Лицо его было черно и обветренно, кожа на скулах от худобы туго натянута, глаза глубоко ввалились, а над белесыми спекшимися губами четко, как нарисованные углем, чернели отросшие пушистые усики.

— Не узнаешь, что ли?

Человек снял шапку; настороженно озираясь, вышел на поляну, и только тут Яков Лукич узнал в незнакомце Тимофея Рваного.

— Откуда ты?.. — спросил он, пораженный встречей, всем видом страшно исхудалого, неузнаваемо изменившегося Тимофея.

— Откуда не возвертаются… Из ссылки… Из Котласу.

— Неужли убег?

— Убег… У тебя с собой, дядя Яков, ничего нету? Хлеба нету?

— Есть!

— Дай, ради Христа! Я четвертые сутки… гнилыми кислицами… — и сделал судорожное глотательное движение.

У него дрожали губы, по-волчьи сверкали глаза, наблюдавшие за тем, как рука Якова Лукича извлекает из-за пазухи краюху хлеба.

К хлебу припал он с такой голодной яростью, что у Якова Лукича даже дыхание перехватило. Рвал черствую, пригорелую корку зубами, раздирал мякоть скрюченными пальцами и с жадностью глотал, почти не прожевывая, трудно двигая острым кадыком. И только тогда поднял на Якова Лукича опьяневшие, утратившие недавний лихорадочный блеск глаза, когда, давясь, проглотил последний кусок.

— Наголодал ты, парень… — сожалеюще проговорил Яков Лукич.

— Говорю, что пятый день с голоду то прелую кислицу съем, то прошлогоднюю сухую тернину найду… Отощал я.

— Ну, ты как же это сюда?

— Пеши со станции. Ночьми шел, — устало отвечал Тимофей.

Он заметно побледнел, словно истратил на еду последние силы. Безудержная икота сотрясала его, заставляла болезненно морщиться.

— А папаша-то живой? Семейство как, в здравии? — продолжал Яков Лукич, но с коня не сошел и время от времени тревожно поглядывал по сторонам.

— Отец помер от воспаления нутра, мамаша с сеструшкой там. А у вас в хуторе как? Лукерья Нагульнова там проживает?

— Она, парнишка, с мужем ить развелася…

— Где же она зараз? — оживился Тимофей.

— У тетки живет, на вольных харчах.

— Ты, дядя Яков, вот что… Ты, как приедешь, перекажи ей, чтобы она мне беспременно нынче же харчишков принесла сюда. Я отощал вовзят, не пойду, надо отлежаться, передневать. Да и подбился дюже. Сто семьдесят верст и ночьми, а по незнакомой местности ночью знаешь как ходить? Идешь вслепую… Пущай принесет. А как чудок поправлюсь, сам в хутор приду… Скучился по родным местам досмерти! — и виновато улыбнулся.

— Как же ты жить думаешь в дальнеющем? — выпытывал неприятно пораженный встречей Яков Лукич.

И Тимофей, с ожесточившимся лицом, ответил:

— Не знаешь — как? Я зараз на бирючином положении. Вот отдохну трошки, приду ночью в хутор, вырою винтовку… Она у меня зарытая соблюдалась на гумне… И зачну промышлять! Мне одна направления дадена. Раз меня казнят, и я буду казнить. Кое-кому влеплю гостинцу… кое-кто почухается! Ну, в дуброве перелетую до осени, а с заморозками подамся на Кубань либо ишо куда. Белый свет-то просторный, и нас, таких вот, найдется, гляди, не одна сотняга.

— Лушка-то Макарова вроде к председателю колхоза зачала прислоняться, — нерешительно сообщил Яков Лукич, не раз примечавший, как Лушка бегала к Давыдову на квартиру.

Тимофей лег под куст. Повалила его нестерпимая боль в желудке. Но он, хотя и с паузами, все же заговорил:

— Давыдову, вражине, первому… В поминание его пущай… А Лушка мне верная… Старая любовь не забывается… Это не хлеб-соль… Я к ее сердцу стежку всегда сыщу… не заросла, небось… Загубил ты меня, дяденька, своим хлебом… живот мне раздирает… Так Лушке перекажи… пущай сала и хлеба принесет… Хлеба побольше!

Яков Лукич предупредил Тимофея о том, что в дуброве завтра начнется порубка, выехал из леса и направился на поле второй бригады, чтобы осмотреть засеянный кубанкой участок. На всем пространстве недавно углисто-черной пахоты нежнейшей зеленой прошвой сияли наконец-то пробившиеся всходы…

В хутор Лукич вернулся только ночью. От колхозной конюшни шел домой все под тем же, не покидавшим его весь день, тягостным впечатлением от встречи с Тимофеем Рваным. А дома ждала его новая и несравнимо горшая неприятность…

Еще в сенцах выскочившая из кухни сноха шепотом предупредила его:

— Батя, у нас гости…

— Кто?..

— Половцев и энтот… косой. Пришли, чуть стемнело… мы с маманей как раз коров доили… Сидят в горенке. Половцев дюже выпитый, а энтого не поймешь… Обносилися обое страшно! Вши у них кипят… прямо посверх одежи ходом ходют!

…Из горенки слышался разговор; покашливая, насмешливо и едко говорил Лятьевский:

— …Ну, конечно! Кто вы такой, милостидарь? Я вас спрашиваю, достопочтенный господин Половцев. А я скажу вам, кто вы такой… Угодно? Пжалуста! Патриот без отечества, полководец без армии и, если эти сравнения вы находите слишком высокими и отвлеченными, — игрочишка без единого злотого в кармане.

Заслышав глухой половцевский басок, Яков Лукич обессиленно прислонился спиной к стене, схватился за голову…

Старое начиналось сызнова.

Комментарии

Над первой книгой романа «Поднятая целина» М. А. Шолохов работал в течение 1930–1931 годов, завершая одновременно третью книгу «Тихого Дона». «Поднятая целина» создавалась в период решающих исторических событий. В постановлении ЦК ВКП(б) «О темпах коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству» была выдвинута задача перехода от политики ограничения кулачества к политике ликвидации его как класса. «Я писал «Поднятую целину» по горячим следам в 1930 году, когда еще были свежи воспоминания о событиях, происшедших в деревне и коренным образом перевернувших ее: ликвидация кулачества как класса, сплошная коллективизация, массовое движение крестьянства в колхозы…» — говорил Шолохов, выступая перед рабочими-железнодорожниками в Ростове-на-Дону (газета «Молот», 1934, 8 октября).

Постоянно живя на Дону — на территории одного из важнейших зерновых районов страны, в котором борьба с кулачеством принимала особенно ожесточенный характер, — общаясь с рядовыми казаками, станичной интеллигенцией, партийными работниками, Шолохов накопил огромный материал, свидетельствующий о коренном переустройстве жизни деревни. Живо откликаясь на происходившие события, писатель публиковал в местных и центральных газетах заметки и очерки, где поднимал важные вопросы хозяйственно-организационной деятельности колхозов, говорил о людях, активно помогавших делу колхозного строительства (статьи «За перестройку» — «Большевистский Дон», 1931, 20 октября; «Преступная бесхозяйственность» — «Правда, 1932, 22 марта; очерк «Бригадир Грачев» — «Большевистский Дон», 1931, 7 ноября). Из этих же наблюдений художника над необычайно интенсивной жизнью деревни, вступавшей в начале 30-х годов на новый для нее путь, родился и роман «Поднятая целина».

Задача непосредственного отражения стремительно и бурно развивавшихся событий делала работу писателя над новым романом чрезвычайно сложной, но в то же время и облегчала ее: если подготовка к написанию «Тихого Дона» требовала длительного, кропотливого изучения печатных и архивных источников, то «заготовки» к «Поднятой целине» находились тут же: «Мне не нужно было собирать материал, — объяснял Шолохов, — потому что он был под рукой. Я не собирал, а сгреб его в кучу…» (журнал «Нева», 1955, № 2, стр. 159).

Именно это обилие материала, обусловленное в свою очередь тем, что Шолохов «изо дня в день видел донскую жизнь и в непогоду и в вёдро» (Евг. Люфанов, В станице Вёшенской, «Нева», 1955, № 2, стр. 172), в большой степени определило творческую удачу писателя, который сумел отразить в «Поднятой целине» сложные процессы, происходившие в стране в «год великого перелома», создать многогранные, яркие, типические образы людей, представляющих противоборствующие силы, столкнувшиеся в последней схватке.

Строгая определенность временных рамок романа (январь — апрель 1930 г.), очевидная прикрепленность сюжета книги к родине самого Шолохова рождали у исследователей творчества писателя естественный интерес к прототипам книги, к тем, чьи судьбы легли в основу судеб персонажей «Поднятой целины». Как бы предупреждая от слишком поспешного и прямолинейного решения этого вопроса, сам Шолохов не раз подчеркивал, что и хутор Гремячий Лог и его обитатели не списаны с какого-либо определенного места, с каких-либо определенных лиц. «Лепить характеры — не значит делать слепки с людей, существующих в действительности. Все образы в моих романах собирательные», — говорил писатель, не отрицая, однако, того, что есть в них и черты людей, с которыми он «жил, общался, разговаривал или просто наблюдал за ними со стороны» (см. статью В. Гура «Правда жизни и мастерство художника», «Дон», 1957, № 5, стр. 148).

Кто же те люди, знакомство с которыми помогло писателю создать незабываемо яркие характеры действующих лиц его романа? Главными персонажами «Поднятой целины» выступают рабочий-двадцатипятитысячник, организатор колхоза Давыдов, и бывший белогвардейский офицер, враг советской власти Половцев. Понятно, что большинство исследователей интересовалось прототипами именно этих двух персонажей.

В основе образа Давыдова лежат характерные черты рабочих-коммунистов, организаторов первых верхнедонских колхозов. Казакам Вёшенского района памятна деятельность двадцатипятитысячников — рабочих Кировского завода Осмоловского и Баюкова, механика Днепровского речного пароходства Плоткина

Бывший кладовщик колхоза имени Буденного, расположенного на хуторе Лебяжьем, И. А. Чумаков вспоминал о Плоткине: «Сельского дела он не знал, когда приехал, да через стариков понял. В каждой работе участвовал сам. Он не отделялся от массы, кушал с людьми в поле. Тракторист уморится — сам сядет за руль, пашет всю ночь при свете фар. Костюмчик на нем был справный. Что сделал над ним! Лезет под трактор, не глядит, что измажется. Работает за шофера, — были у нас два автомобиля… Какой был любопытный для миру! Увидит, что уморились люди, — давай, говорит, гармошку, я потанцую. Выходит первым, а за ним все вместе. Старинные казачьи песни играли. У кого свадьба, крестины — придет в гости, да веселый какой!..» («Нева», 1955, № 2, стр. 160–161). О другом двадцатипятитысячнике — Баюкове — вспоминал вёшенский старожил, член партии с 1919 года Н. Ф. Телицын: «Прибыл он к нам из Ленинграда, с Путиловского завода. Слесарь, со своим инструментом в райком приехал. Был из твердых, ядреных коммунистов… Башковит был, в политике — дока! Говорят, в окружкоме, в Миллерово срезался он насчет политики с секретарем — стекла со стола летели. А с народом был вежлив, умел достучаться до казачьего сердца» («Советский Казахстан», 1955, № 5, стр. 77).

В связи с этими характеристиками особенно интересно свидетельство самого Шолохова о том, что он «хорошо знал моряка, флотского механика Плоткина и слесаря-путиловца Баюкова… Много раз встречался с ними и на бюро райкома и в колхозах, где они работали. Приходилось мне наблюдать работу и других двадцатипятитысячников. Типическое, что я наблюдал в их делах, буднях, было воплощено в образе Давыдова» («Советский Казахстан», 1955, № 5, стр. 79).

Примечательно, что, воплотив в себе наиболее характерные черты и свойства реально существовавших людей, лучших «героев своего времени», образ Давыдова сделался нарицательным, стал служить примером для подражания. Нередко о хорошем председателе колхоза говорят: «Настоящий Давыдов!» И многие председатели колхозов как бы узнают в этом шолоховском герое самих себя. О таком случае рассказывает, например, писатель Анатолий Калинин: «Из Миллерово в Вёшенскую мы ехали с председателем одного из верхнедонских колхозов. По дороге он, горячо поблескивая глазами, уверял: «Хотите верьте, хотите — нет, но только я вам серьезно говорю, что Давыдова Шолохов с меня списал. И это не хвастовство. Помните у Давыдова щербатинка во рту?.. Так вот, посмотрите…» И наш собеседник в доказательство обнажил выщербленные впереди, белые, как кипень, зубы» («Михаил Шолохов. Литературно-критический сборник», Ростов-на-Дону, 1940, стр. 147).

Собирательным является в «Поднятой целине» и образ Половцева, однако и у него есть свой прототип. Упоминавшийся уже Н. Ф. Телицын говорил: «Половцев — это сколок, точный портрет одного есаула… Не стоило бы его, вражину, и вспоминать, но раз для истории надо, то из песни слова не выбросишь. Знал я его сызмальства. Станишник он мой, из Боковской — Александр Сенин его звали. Окончил Новочеркасское юнкерское училище, с мировой войны пришел подъесаулом. Это он был комендантом суда, который казнил Подтелкова и Кривошлыкова. Шолохов в «Тихом Доне» именно его упоминает. Отступал он до Новороссийска с Деникиным, а потом сдался под фамилией Евлантьева, вступил в Красную Армию, дослужился до командира эскадрона… Потом пролез этот… Евлантьев в следователи Особого отдела Блиновской дивизии. В 1923 году в Ростове был опознан нашим станишником Малаховым и разоблачен. Присудил его трибунал к расстрелу, но по Всероссийской амнистии 1923 года он был помилован и сослан на Соловки. Вернулся домой в Боковскую в 1927 году, стал учителем в школе второй ступени… и начал сколачивать свои силы против советской власти. К началу коллективизации он создал в хуторах и станицах Верхнего Дона кулацко-белогвардейский «Союз освобождения Дона», пытался поднять мятеж весной 1930 года. Статья Сталина «Головокружение от успехов» выбила у него почву из-под ног. К лету он вновь собрал силы. План у него был таков: захватить сперва центральную усадьбу совхоза «Красная заря». Затем, обрезав телефонную и телеграфную связь, атаковать Боковскую, Вёшенскую, Базки, чтобы обезоружить милицию и партийный актив. Но план этот был разоблачен, и вся его шайка изъята ОГПУ» (К. Прийма, Шолохов в Вёшках, «Советский Казахстан», 1955, № 5, стр. 77–78). Правильность этих фактов подтверждает и Шолохов. «В те годы, — рассказывает Михаил Александрович, — на Верхнем Дону была подпольная кулацко-белогвардейская организация. Она имела довольно широко разветвленную сеть. Был во главе ее и свой Половцев, есаул из станицы Боковской, пытавшийся поднять восстание против советской власти. Это был умный, хитрый, начитанный и сильный враг. У него, например, кроме оружия, было изъято собрание сочинений Ленина. Есаул этот… всерьез изучал ленинизм! На вопрос, что он искал в трудах Ленина, при допросе ответил: «Чтобы бить врага, надо знать его оружие». Таков был наш противник в годы коллективизации. Нити от Половцева вели в Сталинградскую, Воронежскую области и даже на Кубань. В хуторе Рябове (на стыке Сталинградской и Воронежской областей) и хуторе Конькове в Вёшенском районе у есаула была своя штаб-квартира. Взять его органам ГПУ было довольно трудно» («Советский Казахстан», 1955, № 5, стр. 80).

Представителем массы крестьян-середняков, пришедших в колхозы по зову большевистской партии, выступает в «Поднятой целине» Кондрат Майданников. О том, как рождался этот образ, Шолохов рассказал писательнице Вере Кетлинской. «Однажды ночью мы заехали в деревню, было поздно, во всей деревне только в одной хате горел огонек. Мы завернули на огонек, нас впустил старик, устроил на ночлег. В доме все спали, спала вся деревня, а он один сидел, тихонько возился над старым валенком, и не спалось ему. Меня заинтересовало, что не дает спать старику, что заставляет его сидеть одиноко, глубокой ночью, при тусклом огоньке. Вышел к нему покурить. Присел, разговорились. Колхозник. Живет неплохо. «Только скучно мне. Бывало, ночью встанешь, выйдешь к скотине, поглядишь. А сейчас выйти не к кому». Глубокие корни чувства собственности хорошо известны, а вот трудно бывает сказать об этом так выразительно и просто, как говорит без слов вот эта фигура старика, копающегося над старым валенком всю ночь, потому что не спится, потому что «выйти не к кому» («Комсомольская правда», 1934, 17 августа).

Вот эти-то переживания человека, с трудом изживающего «гадюку-жалость» к личной собственности, раскрылись во всей полноте в образе Майданникова. Но Шолохов обогатил этот образ множеством других характерных черт, сделал его типическим.

Одним из самых своеобразных персонажей «Поднятой целины» является дед Щукарь. Популярность его настолько велика, что в 30-х годах корреспонденты столичных газет не раз на Дону встречались с людьми, считавшими себя «Щукарями». Сообщения об этом проникли и в прессу (см. например, статью И. Экслера «Писатель-большевик» в журнале «Огонек» № 5 за март 1939 г.). Однако конкретных прототипов у деда Щукаря не было. В своем очерке «В гостях у писателя» Г. Лит. (Ю. Лукин) по этому поводу пишет: «Узнали мы по дороге в Вёшенскую и насчет деда Щукаря. Ни с какого определенного человека этот образ, оказывается, не списан. Наоборот, когда вышел шолоховский роман, в характере и облике одного из местных дедов нашли очень много общего с популярным героем «Поднятой целины». И его стали звать Щукарем. С этим именем он ездил в Москву. Это и сбило с толку репортеров» («Михаил Шолохов. Литературно-критический сборник», Ростов-на-Дону, 1940, стр. 159).

«Дед» этот — колхозник Т. И. Воробьев — рассказывал о себе: «Я прожил более чем много лет. Молодость мою сожрал проклятый старый режим. Тяжеленько было до советской власти. А я все же никогда не унывал. Мою жизнь всегда украшало веселое, шутейное слово. И когда уже посеребрилась моя борода, приключилась со мной, скажу вам, еще одна история… А виноват в этой истории Михаил Александрович Шолохов. Вывел он в своей книге деда Щукаря. И получилось оно так, скажу вам, что вроде я чисто вылитый Щукарь: скажите, кубыть с меня списал. А я ить сроду не был Щукарем. Это теперь меня многие так зовут, а все потому, что Михаил Александрович Шолохов умело подметил где-то такого старичка, дюже схожего со мною. Я попробовал открещиваться: «Какой я вам Щукарь?» А мне отвечают: «Такого шутника и острого на язык более нет, поди, на Дону. Ты, Иваныч, самый щукаристый». Вот каким манером я угодил в герои книги» («Нева», 1955, № 2, стр. 161).

Проследить за отдельными этапами работы Шолохова над «Поднятой целиной» невозможно, так как рукописи первой книги романа пропали вместе с другими документами в начале Великой Отечественной войны. Можно сказать только, что работа над романом, занявшая два года (1930–1931), потребовала от писателя огромного напряжения сил, большого и самоотверженного труда.

К концу 1931 года первая книга «Поднятой целины» была передана для публикации в журнал «Новый мир». Тут возникли новые непредвиденные трудности. Возражения редакции вызвало первоначальное название романа «С кровью и потом». Получив из редакции журнала «Новый мир», где роман печатался по главам, телеграмму с просьбой изменить это заглавие, автор обратился за советом к товарищам в райком. Было выдвинуто несколько вариантов, в том числе «Поднятая целина». Эти два слова были взяты из текста книги» («Нева», 1955, № 2, стр. 159).

Помимо этого справедливого требования, редакция журнала «Новый мир» настаивала на изъятии из романа глав о раскулачивании. «Все мои доводы решительно отклонялись», — вспоминал М. А. Шолохов («Советский Казахстан», 1955, № 5, стр. 82). Настойчивость писателя и помощь Центрального Комитета помогли преодолеть и эту преграду.

Первая книга «Поднятой целины» впервые была опубликована в журнале «Новый мир» (№№ 1–9 за 1932 год). В течение 1932 года она дважды вышла отдельными изданиями в издательстве «Федерация». В 1933 году книга была переиздана «Роман-газетой» (№№ 3 и 4–5) и Государственным издательством художественной литературы. С тех пор роман Шолохова неоднократно переиздавался центральными и областными издательствами, главы из него включались в хрестоматии для средней школы. «Поднятая целина» переведена на большинство языков народов СССР и издана во многих зарубежных странах.

Появление «Поднятой целины» было отмечено большим количеством рецензий и критических статей. В Советском Союзе не было почти ни одной газеты или журнала, которые бы не откликнулись на выход в свет этого выдающегося произведения социалистического реализма. Как бы обобщая суть многих из этих отзывов, А. В. Луначарский писал о романе: «Произведение Шолохова является мастерским. Очень большое, сложное, полное противоречий и рвущееся вперед содержание одето здесь в прекрасную словесную образную форму, которая нигде не отстает от этого содержания, нигде не урезывает, не обедняет его и которой вовсе не приходится заслонять какие-нибудь дыры или пробелы в этом содержании» («Литературная газета», 1933, 11 июня).

Живо отозвались на появление романа и многочисленные советские читатели. «Нет такого дня, — говорил писатель, — когда бы я не получал десятка писем от своих читателей, разбирающих «Поднятую целину» и типы, выведенные там. Среди этих писем есть такие, которые мне, как писателю, в какой-то мере уже познавшему литературное ремесло, дали значительно больше, чем литературно-критические статьи заведомо признанных критиков» («Молот», 1934, 8 октября).

«Поднятая целина» неоднократно инсценировалась и с успехом была поставлена на сценах многих советских театров. Режиссер М. Ройзман по сценарию М. Шолохова и С. Ермолинского (опубликован в книге «Колхозные сценарии», М. 1940) осуществил постановку фильма, воскрешающего основные эпизоды романа.

Выходные данные

Михаил Александрович Шолохов

Собрание сочинений, т. 6


Редактор С. Коляджин

Переплет и титул художника В. Максина

Художественный редактор Ю. Боярский

Технический редактор Т. Гончарова

Корректор В. Седова


Сдано в набор 19/IX 1957 г.

Подписано в печ. 5/II 1958 г. А00648. Бум.

84x1081/32. 11,75 печ. л. = 19,27 усл. печ. л. 18,08 уч. — изд. л.

Тираж 225 000. Зак. 2463. Цена 3 р.


Гослитиздат

Москва, Б-66, Ново-Басманная, 19

Типография № 2 им. Евг. Соколовой

УПП Ленсовнархоза. Ленинград, Измайловский пр., 29


Глава XXXIX | Том 6. Поднятая целина. Книга первая | Примечания