home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


XVIII

Матье думал: «Я негодяй», и это его безмерно удивляло. В нем не осталось ничего, кроме усталости и оцепенения. Он остановился на площадке третьего этажа, чтобы отдышаться. Ноги были ватными; за трое суток он спал всего шесть часов, а может, даже и меньше. «Сейчас лягу спать». Он сбросит кое-как одежду, доковыляет до кровати и рухнет на нее. Но он знал, что не уснет и будет всю ночь лежать, устремив взгляд в темноту. Он добрался до двери квартиры, она была открыта, Ивиш, должно быть, в панике бежала; в кабинете еще горела лампа.

Он вошел и увидел Ивиш – та, оцепенев, сидела на диване.

– Я не ушла, – сказала она.

– Вижу, – холодно откликнулся Матье.

Они с минуту помолчали; Матье слышал громкий и мерный шум своего собственного дыхания. Ивиш, отвернувшись, пробормотала:

– Я вела себя мерзко.

Матье не ответил. Он смотрел на волосы Ивиш и думал: «Неужели я все это сделал из-за нее?» Она наклонила голову, и Матье с прилежной нежностью посмотрел на смуглый девичий затылок. Он хотел бы почувствовать, что дорожит ею больше всего на свете, чтобы его поступок имел хотя бы это оправдание. Но он не чувствовал ничего, кроме беспредметного гнева от совершенного поступка, голого, скользящего, непонятного: он украл деньги, он бросил беременную Марсель – ради чего?

Ивиш сделала над собой усилие и вежливо сказала:

– Я не должна была вмешиваться и навязывать свое мнение...

Матье пожал плечами.

– Я только что порвал с Марсель.

Ивиш подняла голову и бесцветным голосом произнесла:

– Вы оставили ее, не дав ей денег?

Матье улыбнулся. «Естественно, – подумал он. – Сделай я так, она бы теперь меня в этом упрекнула».

– Нет. Я все уладил.

– Вы нашли деньги?

– Да.

– Где же?

Он не ответил. Она с беспокойством посмотрела на него.

– Но вы не...

– Да. Я их украл, если вы это имеете в виду. У Лолы. Я проник к ней в номер, когда ее там не было.

Ивиш сощурилась, и Матье пояснил:

– Я их ей верну. Это вынужденный заем, вот и все. У Ивиш был глупый вид, она медленно, как только что Марсель, повторила:

– Вы обокрали Лолу.

Ее проникновенный вид разозлил Матье. Он быстро сказал:

– Да, знаете ли, это не шибко геройский поступок: нужно было всего лишь подняться по лестнице и открыть дверь.

– Зачем вы это сделали?

Матье коротко засмеялся.

– Кабы я знал!

Она резко выпрямилась, и лицо ее стало суровым и замкнутым, как в те минуты, когда она оборачивалась на улице, чтобы проследить глазами за красивой женщиной или молодым человеком. Но на сей раз она смотрела на Матье. Матье почувствовал, что краснеет. Из щепетильности он пояснил:

– Я не собирался ее бросать. Я просто хотел дать ей денег вместо того, чтоб жениться на ней.

– Понимаю, – кивнула Ивиш.

Но она продолжала недоуменно смотреть на него. Он настаивал, отвернувшись:

– Все вышло не очень-то пристойно: она меня выгнала. Она все это плохо восприняла; не знаю, чего она ожидала.

Ивиш не ответила, и Матье умолк, охваченный тревогой. Он подумал: «Не хочу, чтоб она меня вознаградила».

– Вы красивы, – сказала Ивиш.

Матье с унынием почувствовал, как в нем возрождается пронзительная любовь. Ему показалось, что он бросает Марсель вторично. Он ничего не сказал, только сел рядом с Ивиш и взял ее за руку. Она сказала ему:

– У вас потрясающе одинокий вид.

Матье стало стыдно. Наконец он проговорил:

– Интересно, о чем вы думаете, Ивиш? Все это более чем прискорбно: я украл деньги в смятении, и сейчас меня мучает совесть.

– Я прекрасно вижу, что вас мучает совесть, – улыбнулась Ивиш. – Думаю, что и меня бы она мучила: в первый раз всегда так.

Матье сильно сжал маленькие неподатливые пальцы с острыми ноготками. Он сказал:

– Вы ошибаетесь, я не...

– Молчите, – остановила его Ивиш.

Она решительно высвободила руку и отбросила назад волосы, открывая щеки и уши. Ей хватило нескольких быстрых движений, и, когда она опустила руки, ее лицо было оголено.

– Вот так, – произнесла она.

Матье подумал: «Она хочет отнять у меня все, вплоть до угрызений совести». Он протянул руку, привлек к себе Ивиш, и она этому не противилась; он услышал в себе живой и веселый мотивчик, о котором, казалось, давно забыл. Голова Ивиш переместилась на его плече, Ивиш ему широко улыбалась. Он улыбнулся ей в ответ и легко поцеловал в губы, потом посмотрел на нее, и мотивчик резко оборвался: «Но она же еще ребенок», и он почувствовал себя совершенно одиноким.

– Ивиш, – тихо позвал он.

Она с удивлением посмотрела на него.

– Ивиш, я... я был неправ.

Она нахмурила брови и, протестуя, мелко затрясла головой. Матье опустил руки и устало сказал:

– Я не знаю, чего хочу от вас.

Ивиш вздрогнула и быстро высвободилась. Ее глаза сверкнули, но она притушила блеск и приняла грустный и нежный вид. Только руки ее безумно двигались: они летали вокруг нее, хватались за голову, тянули за волосы. У Матье пересохло в горле, но он наблюдал этот гнев почти безразлично. Он думал: «Тут я тоже все испортил»; он был почти доволен: получалось как бы искупление. Он продолжил, ища взгляд, который она упорно прятала.

– Не нужно было вас трогать.

– Да это не имеет значения, – процедила она, покраснев от бешенства.

Потом нараспев добавила:

– У вас такой гордый вид, оттого что вы приняли решение, я уж подумала, что вы пришли за вознаграждением.

Он нежно взял ее за руку немного выше локтя. Она не вырывалась.

– Но я люблю вас, Ивиш.

Ивиш напряглась.

– Я не хотела бы, чтоб вы подумали... – начала она.

– О чем?

Но он догадывался. Он отпустил ее руку.

– У меня... у меня нет к вам чувства, – сказала Ивиш.

Матье не ответил. Он подумал: «Она берет реванш, и это правильно». Впрочем, скорее всего это было правдой: с какой стати ей любить его? Он больше ничего не желал, разве только долго молчать, сидя рядом с ней, и еще чтоб в конце концов она молча ушла. Тем не менее он спросил:

– Вы вернетесь в будущем году?

– Вернусь, – пообещала она.

Ивиш ему почти нежно улыбалась, должно быть, она упивалась своей удовлетворенной гордыней. Это было то же лицо, которое она обратила к нему вчера, когда служительница из туалета перевязывала ей руку. Матье неуверенно смотрел на нее и чувствовал, как возрождается его желание. Это грустное и безропотное желание не было желанием пустоты. Он взял ее за руку, почувствовал ее свежую кожу и сказал:

– Я вас...

Но тут же остановился. В дверь звонили: сначала один звонок, потом два, потом непрерывный звон. Матье похолодел: «Марсель!» Ивиш побледнела, конечно, ей тоже пришла в голову эта мысль. Они переглянулись.

– Нужно открыть, – прошептала она.

– Думаю, да, – согласился Матье.

Но не пошевелился. В дверь уже барабанили. Ивиш, вздрогнув, сказала:

– Страшно подумать, что за дверью кто-то есть.

– Да. Хотите... Хотите пройти на кухню? Я закрою дверь, и вас никто не увидит.

Ивиш посмотрела на него спокойно и властно.

– Нет, я останусь.

Матье пошел открывать и увидел в полумраке кривящееся, похожее на маску лицо: это была Лола. Она оттолкнула его, чтобы побыстрее войти.

– Где Борис? – спросила она. – Я слышала его голос.

Матье даже не успел закрыть дверь, он вошел в кабинет следом за ней. Лола с угрожающим видом подошла к Ивиш.

– Вы мне сейчас же скажете, где Борис.

Ивиш испуганно смотрела на нее. Впрочем, та, казалось, обращалась не к ней и вообще ни к кому. Матье даже не был уверен, видит ли Лола ее. Он встал между ними.

– Его здесь нет.

Лола обратила к нему искаженное заплаканное лицо.

– Я слышала его голос.

– Кроме кабинета, – сказал Матье, пытаясь поймать ее взгляд, – в квартире есть кухня и ванная. Можете обыскать все, если что-то подозреваете.

– Но тогда где же он?

На ней было черное шелковое платье и сценический грим. Ее большие темные глаза словно застыли.

– Он расстался с Ивиш приблизительно в три часа, – сказал Матье. – Мы не знаем, что он делал с тех пор.

Лола засмеялась, не меняя позы, как слепая. Руки ее судорожно тискали маленькую сумочку из черного бархата, которая, казалось, содержала только один предмет, твердый и тяжелый. Матье увидел сумочку и испугался, следовало немедленно отослать Ивиш.

– Ну что ж, если вы не знаете, что он делал, я могу вас просветить, – проговорила Лола. – Он поднялся ко мне в номер часов в семь, когда я вышла, открыл дверь, взломал замок сундучка и украл у меня пять тысяч франков.

Матье не смел посмотреть на Ивиш, он ласково сказал ей, опустив глаза:

– Будет лучше, если вы уйдете, мне нужно поговорить с Лолой. Могу ли я... могу ли я снова увидеть вас сегодня ночью?

Лицо Ивиш исказилось.

– Нет-нет! – сказала она. – Я хочу вернуться к себе, мне нужно собрать чемоданы, и вообще я хочу спать. Я так хочу спать!

Лола спросила:

– Она уезжает?

– Да, – ответил Матье. – Завтра утром.

– Борис тоже уезжает?

– Нет.

Матье взял Ивиш за руку.

– Идите спать, Ивиш. У вас был трудный день. Вы по-прежнему не хотите, чтобы я проводил вас на вокзал?

– Нет. Лучше не надо.

– Тогда до будущего года.

Он посмотрел на нее, надеясь обнаружить в ее глазах проблеск нежности, но прочел в них только панику.

– До будущего года, – повторила она.

– Я буду вам писать, – грустно сказал Матье.

– Да, да.

Она направилась к выходу. Лола преградила ей дорогу.

– Простите! Как я могу быть уверена, что она не идет к Борису?

– А хоть бы и так, – сказал Матье. – Полагаю, она свободна.

– Останьтесь, – сказала Лола, ухватив левой рукой Ивиш за запястье.

Ивиш вскрикнула от боли и гнева.

– Оставьте меня! – закричала она. – Не прикасайтесь ко мне! Не хочу, чтобы ко мне прикасались!

Матье быстро оттолкнул Лолу, та, ворча, на шаг отступила. Он не сводил глаз с сумочки.

– Мерзкая баба, – сквозь зубы процедила Ивиш. Она ощупывала запястье большим и указательным пальцами.

– Лола, – сказал Матье, не отрывая глаз от сумочки, – пусть Ивиш уйдет, мне много нужно вам сказать, но сначала дайте ей уйти.

– Вы мне скажете, где Борис?

– Нет, – ответил Матье, – но я вам объясню эту историю с кражей.

– Что ж, идите, – сказала Лола. – И если увидите Бориса, передайте ему, что я подала на него заявление в полицию.

– Заявление будет отозвано, – вполголоса сказал Матье, все еще глядя на сумочку. – Прощайте, Ивиш. Уходите быстрее.

Ивиш не ответила, и Матье с облегчением услышал ее легкие удалявшиеся шаги. Он не видел, как она уходила, но шум шагов стих и у него защемило в груди. Лола сделала шаг вперед и крикнула:

– Передайте ему, что он ошибся адресом! Передайте ему, молод он еще меня дурачить!

Она повернулась к Матье: у нее по-прежнему был странный и невидящий взгляд.

– Ну? – сурово сказала она. – Валяйте.

– Послушайте, Лола!.. – начал Матье.

Но Лола вновь засмеялась.

– Я не вчера родилась, – смеясь, сказала она. – Да уж! Мне уже не раз говорили, что я ему в матери гожусь. Матье подошел к ней.

– Лола!

– Он сказал себе: «Эта старуха без ума от меня и будет только счастлива, если я ее надую, она еще мне скажет спасибо». Нет, он меня не знает! Он меня не знает!

Матье схватил ее за руки и потряс, как сливу, а она, смеясь, все кричала:

– Он меня не знает!

– Заткнитесь! – грубо крикнул Матье.

Лола успокоилась и в первый раз, казалось, его увидела.

– Валяйте!

– Лола, – спросил Матье, – вы действительно заявили на Бориса в полицию?

– Да. Что вы хотите мне сказать?

– Деньги украл я! – выпалил Матье.

Лола безучастно смотрела на него. Он вынужден был повторить:

– Это я украл у вас пять тысяч франков.

– А! – сказала она. – Вы! Она пожала плечами:

– Но хозяйка его видела.

– Как она могла его видеть, если это был я?

– Она его видела, – огрызнулась Лола. – Он тайком поднялся ко мне в семь часов. Она его пропустила, потому что я ее об этом попросила. Я его ждала весь день, а через десять минут, как я вышла, он проник в номер. Должно быть, он следил за мной из-за угла и поднялся, увидев, как я ушла.

Она говорила тускло и быстро, голос ее выражал несокрушимую уверенность. «Можно подумать, что она сама себя в этом уверяет», – обескураженно подумал Матье. Он сказал:

– Послушайте, в котором часу вы вернулись к себе?

– Первый раз? В восемь.

– Так вот, деньги были еще в сундучке.

– А я вам говорю, что Борис был в номере в семь.

– Может, и был, наверное, он пришел повидать вас. Но вы ведь не заглядывали в сундучок?

– Заглядывала.

– В восемь часов?

– Да.

– Лола, будьте откровенны, – сказал Матье. – Я же знаю, что не заглядывали. Я это точно знаю. В восемь часов ключ был у меня, и вы не могли открыть сундучок. Даже если вы обнаружили пропажу в восемь, то, по-вашему, выходит, что вы ждали полуночи, чтобы прийти ко мне? В восемь часов вы спокойно загримировались, надели красивое черное платье и отправились в «Суматру». Не так ли?

Лола настороженно на него поглядела.

– Хозяйка его видела.

– Да. Но в сундучок-то не заглянули. В восемь часов деньги еще были там. Я пришел в десять и взял их. У конторки была старуха консьержка, она меня видела и может это подтвердить. Вы заметили пропажу только в полночь.

– Да, – устало сказала Лола. – В полночь. Но это не имеет значения. В «Суматре» мне стало дурно, и я вернулась. Я легла в постель и взяла сундучок. Там были... там были письма, которые я хотела перечитать.

Матье подумал: «И правда, письма. Почему она хочет скрыть, что их у нее украли?» Они помолчали; время от времени Лола раскачивалась взад-вперед, как человек, спящий стоя. Наконец она будто очнулась.

– Так это вы меня обокрали?

– Я.

Она коротко засмеялась.

– Приберегите вашу трепотню до суда, раз уж вам угодно схлопотать полгода вместо него.

– Полноте, Лола, какой интерес мне рисковать свободой ради Бориса?

Она скривила рот.

– Откуда я знаю, как вы его там обрабатываете?

– Но это же глупо! Послушайте, клянусь вам, это я: сундучок был у окна, под чемоданом. Я взял деньги и оставил ключ в замке.

Губы Лолы дрожали, она нервно мяла сумочку.

– Вы все сказали, что хотели? Тогда позвольте мне уйти.

Она собиралась пройти к двери, но Матье остановил ее:

– Лола, вы  н е   х о т и т е   дать себя переубедить.

Лола плечом оттолкнула его.

– Разве вы не видите, в каком я состоянии? За кого вы меня принимаете, думаете, я поверю вашим сказкам? «Сундучок был под чемоданом, у окна», – повторила она, передразнивая Матье. – Борис здесь был, неужели вы думаете, что я этого не знаю? Вы договорились, что сказать этой старухе Лоле. Пропустите меня! – грозно пророкотала она. – Пропустите!

Матье хотел взять ее за плечи, но Лола отскочила назад и попыталась открыть сумочку; Матье вырвал ее и бросил на диван.

– Хам! – выкрикнула Лола.

– Там серная кислота или револьвер? – улыбаясь, спросил Матье.

Лола задрожала всем телом. «Ну вот, – подумал Матье, – нервный срыв». Казалось, будто он видит зловещий и нелепый сон. Но ее нужно было убедить. Лола перестала дрожать. Она забилась в угол у окна и следила за ним сверкающими бессильной ненавистью глазами. Матье отвернулся: он не страшился ее ненависти, но на этом лице была такая нечеловеческая мука, что он был потрясен.

– Сегодня утром я был у вас в номере, – настойчиво твердил он. – Я взял ключ в вашей сумочке. Когда вы проснулись, я собирался открыть сундучок. У меня не было времени положить ключ на место, это и навело меня на мысль вернуться вечером к вам в номер.

– Не трудитесь, – ледяным тоном процедила Лола, – я видела, как вы вошли сегодня утром. Когда я с вами заговорила, вы не дошли даже до кровати.

– Я в первый раз зашел... – Лола усмехнулась, и он нехотя добавил: – ...из-за писем.

Она его как будто не слышала: совершенно бесполезно было говорить ей о письмах, она могла думать только о деньгах, ей необходимо о них думать, чтобы разжечь в себе ярость, это последнее прибежище. Наконец она едко сказала:

– Все дело в том, что вчера вечером Борис попросил у меня именно пять тысяч франков, понимаете? Кстати, из-за этого мы и поссорились.

Матье почувствовал свое бессилие: было очевидно, что виновным мог быть только Борис. «Я должен был это предвидеть», – удрученно подумал Матье.

– Не утруждайте себя, – со злой улыбкой сказала Лола. – Я с ним все равно разделаюсь! Если вам удастся заговорить зубы судье, я с ним разделаюсь по-другому, вот и все.

Матье поглядел на сумочку, лежавшую на диване. Лола тоже поглядела на нее.

– Он просил деньги для меня, – признался Матье.

– Да. А книгу он днем тоже для вас украл? Он похвастался этим, когда мы танцевали.

Она резко остановилась и вдруг с угрожающим спокойствием заключила:

– Впрочем, ладно! Так это вы меня обокрали?

– Да, я.

– Что ж, верните мне деньги.

Матье озадаченно молчал. Лола добавила с торжествующей иронией:

– Верните мне их сейчас же, и я заберу свое заявление.

Матье не ответил. Лола заключила:

– Хватит. Я все поняла.

Она взяла сумочку, и он не попытался ей помешать.

– А это ведь тоже не доказательство, если бы они у меня и были, – с усилием сказал он. – Борис мог бы мне их передать.

– Я у вас не об этом спрашиваю. Я просто прошу их мне вернуть.

– У меня их нет.

– Вот как? В десять вы меня обокрали, а в полночь у вас уже ничего нет? Очень мило.

– Я отдал деньги.

– Кому?

– Этого я вам не скажу. Он быстро добавил:

– Но не Борису.

Лола, не ответив, заулыбалась; она направилась к двери и он ее не остановил. Он подумал: «Ее полицейский участок на улице Мартир. Я пойду туда объясниться». Но, когда он увидел со спины эту высокую черную фигуру, которая двигалась со слепой неминуемостью катастрофы, он испугался, подумав о сумочке, и предпринял последнюю попытку.

– Хорошо, я скажу, для кого это: для мадемуазель Дюффе, моей подруги.

Лола открыла дверь и вышла. Он услышал, как она закричала в прихожей, и сердце его чуть не выпрыгнуло из груди. Внезапно она снова появилась, вид у нее был безумный.

– Там кто-то есть! – выкрикнула она. Матье подумал: «Это Борис».

Но это был Даниель. Он с благородным видом вошел и поклонился Лоле.

– Мадам, вот пять тысяч франков, – сказал он, протягивая конверт. – Извольте убедиться, что это действительно ваши деньги.

Матье одновременно подумал: «Его прислала Марсель» и «Он подслушивал под дверью». Даниель с удовольствием подслушивал под дверью, чтобы подготовить свое эффектное появление.

Матье спросил:

– Разве она...

Даниель жестом успокоил его:

– Все в порядке.

Лола смотрела на конверт недоверчиво и тупо, как крестьянка.

– Там пять тысяч франков? А как я узнаю, что они мои?

– Вы не записали номера купюр? – спросил Даниель.

– Еще чего!

– Ax, мадам, – с упреком сказал Даниель, – всегда надо записывать номера.

Матье внезапно осенило: он вспомнил удушливый запах «Шипра» и затхлости, исходившие от сундучка.

– Понюхайте их, – предложил он.

Лола некоторое время колебалась, потом резко схватила конверт, разорвала его и поднесла ассигнации к носу. Матье боялся, что Даниель расхохочется. Но Даниель был необычайно серьезен, он смотрел на Лолу с нарочитым пониманием.

– Так что? Вы принудили Бориса их вернуть? – спросила она.

– Я не знаю никого по имени Борис, – сказал Даниель. – Подруга Матье поручила мне принести их ему. Я бегом примчался сюда и случайно услышал конец вашего разговора, за что прошу прощения, мадам.

Лола оцепенела, руки ее повисли вдоль тела, левой она сжимала сумочку, правая судорожно впилась в банкноты; вид у нее был взволнованный и недоумевающий.

– Но зачем вы это сделали? – резко спросила она. – Что для вас значат пять тысяч франков? Матье невесело усмехнулся.

– Увы,немало. И мягко добавил:

– Теперь надо забрать ваше заявление. Или, если хотите, сообщите в полицию обо мне.

Лола отвернулась и быстро сказала:

– Я еще не подала заявления.

Она с сосредоточенным видом застала посреди комнаты, потом проговорила:

– Там были еще письма.

– У меня их больше нет. Я их взял для Бориса сегодня утром, когда он решил, что вы умерли. Это меня и натолкнуло на мысль вернуться и взять деньги.

Лола смотрела на Матье без ненависти, но с огромным удивлением и некоторьм интересом.

– Вы у меня украли пять тысяч франков! – сказала она. – Это... просто смешно.

Но глаза ее быстро погасли, лицо ожесточилось. Она страдала.

– Я ухожу, – сказала Лола.

Они молча посторонились. На пороге она обернулась.

– Если он ничего не сделал, то почему он не приходит?

– Не знаю.

Лола коротко всхлипнула и прислонилась на минутку к дверному косяку. Матье шагнул к ней, но она снова взяла себя в руки.

– Как вы думаете, он вернется?

– Думаю, да. Они не способны давать другим счастье, но они также не способны бросать, это для них еще труднее.

– Да, – сказала Лола. – Да. Ну что ж, прощайте.

– Прощайте, Лола. Вам... вам ничего не нужно?

– Нет.

Она вышла. Они услышали, как за ней закрылась дверь.

– Кто эта пожилая дама? – спросил Даниель.

– Это Лола, подруга Бориса Сергина. Она тронутая.

– Оно и видно, – сказал Даниель.

Матье почувствовал себя неловко, оставшись с ним наедине; ему казалось, что внезапно он снова поставлен перед своей виной. Она была здесь, напротив, живая, она жила в глубине глаз Даниеля, и кто знает, какую форму она приняла в его капризном и вычурном сознании. Даниель был явно настроен воспользоваться моментом. Сегодня он выглядел церемонным, дерзким и мрачным, как в свои самые скверные дни. Матье почувствовал неприязнь и посмотрел на Даниеля. Тот был бледен.

– Ты выглядишь отвратно, – сказал Даниель с нехорошей улыбкой.

– Я о тебе сказал бы то же самое, – парировал Матье. – В хорошенькую историю мы влипли. Даниель пожал плечами.

– Ты пришел от Марсель? – спросил Матье.

– Да.

– Это она вернула деньги?

– Они ей не нужны, – уклончиво сказал Даниель.

– Не нужны?

– Нет.

– Скажи, есть ли у нее по крайней мере средство...

– Об этом речь уже не идет, мой дорогой, – сказал Даниель. – Это уже дело прошлое.

Он приподнял левую бровь и насмешливо, будто через воображаемый монокль, посмотрел на Матье. «Если он хочет меня чем-нибудь ошеломить, ему не помешало бы унять дрожь в руках».

Даниель небрежно сказал:

– Я женюсь на ней. Мы решили оставить ребенка.

Матье взял сигарету и закурил. Голова его гудела, как колокол, он спокойно спросил:

– Значит, ты ее любишь?

– А почему бы и нет?

«Это о Марсель идет речь», – подумал Матье. О Марсель! Ему не удавалось полностью в этом себя убедить.

– Даниель, – сказал он, – я тебе не верю.

– Подожди немного и убедишься.

– Нет, я имею в виду другое: ты не заставишь меня поверить в то, что ты ее любишь, значит, что-то за этим кроется?

У Даниеля был усталый вид, он сел на край письменного стола, одну ногу поставил на пол, а другой непринужденно покачивал. «Он забавляется», – в бешенстве подумал Матье.

– Ты очень удивишься, если узнаешь истину, – сказал Даниель.

Матье подумал: «Черт! Она была его любовницей».

– Если ты не должен мне ничего говорить, то молчи, – сухо сказал он.

Даниель некоторое время смотрел на него, как будто ему было забавно его интриговать, потом вдруг встал и провел рукой по лбу.

– Все плохо начинается, – сказал он. Взгляд его был полон удивления. – Я имел в виду другое. Послушай, Матье, я...

Он натянуто засмеялся.

– Если я тебе кое-что скажу, ты воспримешь это серьезно?

– Хорошо. Говори или не говори, – рассердился Матье.

– Так вот, я...

– Ты любовник Марсель. Это ты хотел сказать?

Даниель вытаращил глаза и присвистнул. Матье почувствовал, что краснеет.

– Неплохая находка! – восхитился Даниель. – Тебе только того и нужно, а? Нет, мой дорогой, у тебя не будет даже такого оправдания.

– Так говори же, – униженно взмолился Матье.

– Подожди! – остановил его Даниель. – У тебя есть что-нибудь выпить? Виски?

– Нет, – сказал Матье, – но у меня есть белый ром. Прекрасная идея, – добавил он, – сейчас выпьем по стаканчику.

Он ушел в кухню и открыл буфет. «Какую мерзость я ему выдал», – подумал Матье. Он вернулся в комнату с двумя бокалами и бутылкой рома. Даниель взял бутылку и до краев наполнил бокалы.

– Это из «Рома Мартиники»? – спросил он.

– Да.

– Ты туда захаживаешь?

– Иногда. Твое здоровье.

Даниель изучающе смотрел на него, как будто Матье что-то скрывал.

– За мою любовь! – провозгласил он, поднимая стакан.

– Ты пьян, – возмутился Матье.

– Действительно, я немного выпил, – признался Даниель. – Но успокойся. Я был трезв, когда пришел к Марсель. Это уже потом...

– Ты пришел сразу от нее?

– Да. Но с маленьким привалом в «Фальстафе».

– Ты... ты, должно быть, пришел к ней сразу после моего ухода?

– Я ждал, когда ты уйдешь, – улыбаясь, сказал Даниель. – Я увидел, как ты завернул за угол, и направился к ней.

Матье не смог сдержать недовольного жеста.

– Ты меня подстерегал? – спросил он. – Что ж, тем лучше, в конечном счете Марсель не осталась одна. Так что ты хотел мне сказать?

– Абсолютно ничего, старик, – сказал Даниель с внезапной сердечностью. – Я просто хотел объявить тебе о своей женитьбе.

– И это все?

– Все...да, это все.

– Ну, как угодно, – холодно сказал Матье.

Они немного помолчали, затем Матье спросил:

– Как... как там она?

– Ты хотел бы, чтоб она была в восторге? – насмешливо спросил Даниель. – Пощади мою скромность.

– Прошу тебя, – сухо сказал Матье. – Договорились, я не имею никакого права на вопросы... Но ведь ты пришел сюда...

– Что ж, – сказал Даниель, – я предполагал, что ее будет труднее убедить. Но она набросилась на мое предложение со скоростью экономического кризиса.

Матье увидел в его глазах вспышку обиды; он быстро сказал, желая извинить Марсель:

– Она потерпела крушение...

Даниель пожал плечами и стал расхаживать взад-вперед. Матье не смел на него смотреть: Даниель сдерживался, он говорил тихо, но с видом одержимого. Матье скрестил руки и уставился на свои туфли. Он с трудом, как бы для себя самого, проговорил:

– Значит, она хотела ребенка? Я этого не понял. Если б она мне сказала...

Даниель промолчал. Матье продолжил:

– Так значит, ребенок. Ладно: пусть он родится. Я... я хотел его уничтожить. Но все же лучше ему родиться. Даниель не ответил.

– Разумеется, я его никогда не увижу? – спросил Матье.

Едва ли это был вопрос; он продолжил, не дожидаясь ответа:

– Ну вот. Наверное, я должен быть доволен. В каком-то смысле ты ее спасаешь... но я не понимаю, зачем ты это сделал?

– Конечно, не из гуманных побуждений, если ты это имел в виду, – сухо отрезал Даниель. – Ром у тебя просто гадость, – добавил он. – И все же налей мне еще.

Матье налил ему и себе, и оба выпили.

– Итак, что ты теперь собираешься делать? – спросил Даниель.

– Ничего. Больше ничего.

– А эта девочка, Сергина?

– Нет.

– Вот ты и свободен.

– Ты так считаешь?

– До свидания, – вставая, сказал Даниель. – Я пришел вернуть деньги и немного тебя успокоить: ей больше нечего бояться, она мне доверяет. Вся эта история ее потрясла, но по-настоящему Марсель не несчастна.

– Ты на ней женишься. – повторил Матье. – Она меня ненавидит, – вполголоса добавил он.

– Поставь себя на ее место, – жестко сказал Даниель.

– Знаю. Поставил. Она тебе говорила обо мне?

– Очень мало.

– Знаешь, – сказал Матье, – мне не по себе, что ты на ней женишься.

– Ты сожалеешь?

– Нет. По-моему, это несчастье.

– Спасибо.

– Несчастье для вас обоих! Сам не знаю почему.

– Не волнуйся, все будет хорошо. Если родится мальчик, мы назовем его Матье.

Матье вскочил, сжав кулаки.

– Замолчи! – выкрикнул он.

– Ну, не сердись, – успокоил его Даниель. Он рассеянно повторил:

– Не сердись. Не сердись. – Он так и не решался уйти.

– Значит, – сказал Матье, – ты пришел посмотреть, какая у меня будет рожа после всего этого?

– Может, отчасти и так, – признался Даниель. – Если говорить напрямую. У тебя всегда был такой... основательный вид: это меня бесило.

– Что ж, теперь ты убедился в обратном, – сказал Матье. – Не такой уж я основательный.

– Да, не такой уж.

Даниель сделал несколько шагов к двери и быстро вернулся; он утратил насмешливый вид, но так получилось лишь хуже.

– Матье, я гомосексуалист, – сказал он.

– А? – изумился Матье.

Даниель отступил и удивленно посмотрел на него, в глазах его светился гнев.

– У тебя это вызывает отвращение, так ведь?

– Ты гомосексуалист? – медленно повторил Матье. – Нет, это не вызывает у меня отвращения, почему это должно вызывать у меня отвращение?

– Прошу тебя, – сказал Даниель, – ты вовсе не обязан изображать передо мной широту взглядов...

Матье не ответил. Он смотрел на Даниеля и думал: «Он гомосексуалист». Почему-то не очень удивился.

– Ты ничего не говоришь, – свистящим голосом продолжал Даниель. – Ты прав. У тебя правильная реакция, я в этом не сомневался, такую следует иметь каждому нормальному человеку, но ты можешь оставить ее при себе.

Даниель застыл, руки прижаты к телу, вид жалкий. «Почему ему взбрело в голову каяться именно передо мной?» – жестко подумал Матье. Он понимал, что должен найти нужные слова, но погрузился в глубокое, парализующее безразличие. Все казалось ему в ту минуту таким естественным, таким нормальным: он негодяй, а Даниель – гомосексуалист, все в порядке вещей. Наконец он сказал:

– Ты можешь быть кем хочешь, это меня не касается.

– Конечно, – высокомерно улыбнулся Даниель. – Конечно же, это тебя не касается. У тебя достаточно забот с собственной совестью.

– Тогда зачем ты мне это сказал?

– Я... я хотел посмотреть, какое впечатление это произведет на такого человека, как ты, – сказал, откашлявшись, Даниель. – И потом, теперь есть кто-то, кто знает, возможно, мне... мне удастся поверить в это самому.

Он позеленел и говорил с усилием, но продолжал улыбаться. Матье не мог вынести этой улыбки и отвернулся.

Даниель усмехнулся.

– Это тебя удивляет? Это нарушает твои представления о гомосексуалистах? Матье живо поднял голову.

– Не пыжься. Ты жалок. Не стоит пыжиться передо мной. Возможно, ты сам себе отвратителен, но не более, чем я себе, мы друг друга стоим. Впрочем, – подумав, сказал он, – именно поэтому ты мне и исповедуешься. Это должно быть менее тяжко – исповедоваться перед подонком; а облегчение от исповеди все равно есть.

– Ax ты, маленький лукавец! – развязно – Матье прежде такого не слышал – сказал Даниель.

Они замолчали. Даниель смотрел прямо перед собой, неподвижно и тупо, как это делают старики. Матье пронзило острое раскаяние.

– Но если ты такой, то зачем ты женишься на Марсель? – спросил Матье.

– Это тут ни при чем.

– Я... я не могу тебе позволить жениться на ней. Даниель выпрямился, и его зеленовато-сизое лицо пошло багровыми пятнами.

– Вот как? Не можешь?– высокомерно спросил он. – А как ты мне помешаешь?

Матье, не ответив, встал. Телефон был на письменном столе. Матье набрал номер Марсель. Даниель с иронией смотрел на него. Наступило долгое молчание.

Матье вздрогнул.

– Алло! Это Матье. Я... послушай, мы были идиотами. Я хочу... алло! Марсель? Ты меня слушаешь? Марсель! – в ярости крикнул он. – Алло!

Ответа по-прежнему не было. Он потерял голову и крикнул в трубку:

– Марсель, я хочу на тебе жениться!

Наступило короткое молчание, потом что-то вроде лая на другом конце провода и короткие гудки. Какое-то время Матье сжимал трубку, затем тихо положил ее на стол. Даниель, не говоря ни слова, смотрел на него, но выглядел он отнюдь не торжествующе. Матье сделал глоток рома и сел в кресло.

– Ладно!

Даниель улыбнулся.

– Успокойся, – утешающе сказал он, – гомосексуалисты обычно становятся прекрасными мужьями, это общеизвестно.

– Даниель! Если ты женишься на ней ради красивого жеста, ты испортишь ей жизнь.

– Не тебе бы говорить, – оборвал его Даниель. – Знаешь, я женюсь на ней вовсе не ради красивого жеста. Прежде всего она хочет ребенка.

– А... А она знает?

– Нет!

– Так почему ты женишься на ней?

– Потому что мы с ней друзья. Голос его звучал неубедительно. Они налили себе еще, и Матье упрямо произнес:

– Не хочу, чтобы она была несчастной.

– Клянусь, я сделаю все для ее счастья.

– Она думает, что ты ее любишь?

– Вряд ли. Она предложила жить у нее, но мне это не подходит. Я поселю ее у себя. Вероятно, чувство мало-помалу возникнет – так мы думаем.

Он добавил с вымученной иронией:

– Я ведь собираюсь скрупулезно выполнять супружеские обязанности.

– Но как же... – Матье сильно покраснел. – Разве ты любишь и женщин тоже?

Даниель как-то странно фыркнул:

– Не особенно.

– Понятно.

Матье опустил голову, и слезы стыда навернулись ему на глаза. Он проговорил:

– Я сам себе стал противен еще больше с тех пор, как узнал, что ты женишься на ней. Даниель выпил.

– А, – сказал он рассеянно и бесстрастно, – я думаю, ты должен чувствовать себя довольно мерзко.

Матье не ответил. Он сидел, опустив глаза: «Он гомосексуалист, а она выйдет за него замуж».

Он расставил руки и поскреб каблуком паркет: он ощутил себя загнанным в угол. Внезапно он почувствовал неловкость, он подумал: «Даниель на меня смотрит» – и поспешно поднял голову. Даниель действительно смотрел на него, да с такой ненавистью, что у Матье сжалось сердце.

– Почему ты на меня так смотришь? – спросил он.

– Ты знаешь!–сказал Даниель.–Ты тоже знаешь!

– Ты бы, наверное, не остановился перед тем, чтобы пустить мне пулю в лоб?

Даниель не ответил. Вдруг Матье обожгла невыносимая мысль.

– Даниель, ты ведь женишься на ней, чтобы наказать себя?

– Ну и что? – равнодушно пробормотал Даниель. – Это касается меня одного.

Матье схватился за голову.

– Боже мой! – воскликнул он.

Даниель быстро добавил:

– Это не имеет никакого значения. Во всяком случае, для нее.

– Ты ее ненавидишь?

– Нет.

Матье грустно подумал: «Это меня он ненавидит».

Даниель снова заулыбался.

– Допьем бутылку? – предложил он.

– Допьем, – согласился Матье. Они выпили, и Матье почувствовал, что хочет курить. Он взял в кармане сигарету и закурил.

– Послушай, – сказал он, – меня не касается, кто ты. Даже теперь, когда ты мне об этом сказал. И все-таки кое-что я хотел бы у тебя спросить: почему тебе стыдно?

Даниель отрывисто засмеялся:

– Я ждал этого вопроса, мой дорогой. Мне стыдно быть гомосексуалистом именно потому, что я гомосексуалист. Я знаю, что ты мне скажешь: «Я бы на твоем месте не стыдился, я бы добивался своего места под солнцем, эта склонность не хуже любой другой» и т. д. Только это меня не трогает. Я знаю, что ты мне все это скажешь именно потому, что ты сам не такой. Все гомосексуалисты стыдятся, это в их природе.

– Но разве не лучше было бы... принять себя таким, как есть? – робко спросил Матье.

Даниель, казалось, разозлился.

– Ты мне об этом скажешь в тот день, когда согласишься остаться негодяем, – жестко отрубил он. – Нет. Гомосексуалисты, которые хвалятся этим, которые афишируют это или просто с этим смирились... мертвецы: они убили себя из-за того, что стыдились. Я такой смерти не хочу.

Но он, казалось, успокоился и без ненависти посмотрел на Матье.

– Я всего лишь слишком себя принял, – мягко продолжал он, – я себя очень хорошо знаю.

Разговор был исчерпан. Матье закурил другую сигарету. На дне его бокала осталось немного рома, и он его допил. Даниель внушал ему ужас. Он подумал: «Через два, через четыре года... стану ли я таким?» Ему вдруг захотелось поговорить с Марсель: только ей одной он мог рассказать о своей жизни, своих страхах, своих надеждах. Но он вспомнил, что больше никогда ее не увидит, и его неутоленное, неназванное желание медленно превратилось в отчаяние. Он был одинок.

Даниель, казалось, размышлял: его взгляд остановился, губы время от времени приоткрывались. Он коротко вздохнул, и что-то дрогнуло в его лице. Он провел рукой по лбу: вид у него был удивленный.

– Сегодня я все-таки попался, – сказал он вполголоса.

У него мелькнула странная улыбка, почти детская, которая выглядела неуместной на оливковом лице, где плохо выбритая щетина отсвечивала синевой. «Это правда, – подумал Матье, – на сей раз он на пределе». Ему вдруг пришла мысль, стиснувшая его сердце: «Он свободен». И ужас, который внушал ему Даниель, вдруг смешался с завистью.

– Ты должен быть в странном состоянии, – сказал он.

– Да, я в странном состоянии, – согласился Даниель.

Все еще добродушно улыбаясь, он сказал: – Дай мне сигарету.

– Ты разве куришь? – спросил Матье.

– Нет, только одну. И только сегодня. Матье быстро произнес:

– Я хотел бы быть на твоем месте.

– На моем месте? – без особого удивления переспросил Даниель.

– Да.

Даниель пожал плечами.

– В этой истории по всем позициям выиграл ты.

Матье горько усмехнулся. Даниель пояснил:

– Ты же свободен.

– Нет, – покачав головой, сказал Матье. – Бросить женщину еще не значит обрести свободу. Даниель с любопытством поглядел на него.

Однако сегодня утром ты, кажется, считал именно так.

– Не знаю. Это неясно. Все неясно. Истина в том, что я бросил Марсель  н и  р а д и  ч е г о.

Он задержал взгляд на оконных шторах, колыхавшихся от ночного ветра. Он устал.

– Ни ради чего, – повторил он. – Во всей этой истории я играл роль только отказа и отрицания: в моей жизни больше нет Марсель, но есть остальное.

– Что же?

Матье неопределенно махнул рукой в сторону письменного стола.

– Ну, все это, все остальное.

Он был околдован Даниелем. Он подумал: «Значит, это и есть свобода?» Даниель д е й с т в о в а л, он уже не может вернуться назад: ему должно казаться странным чувствовать за собой беспричинный поступок, которого он и сам уже почти не понимает и который перевернет его жизнь. А я все делаю ни ради чего; можно подумать, что у меня украдут результата! моих действий; все происходит так, словно я всегда могу начать сначала. Не знаю, что бы я отдал, лишь бы совершить непоправимый поступок».

Он сказал вслух:

– Позавчера вечером я видел человека, который хотел вступить в испанское ополчение.

– Ну и что?

– Он струсил: теперь ему крышка.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Не знаю. Просто так.

– Ты хотел уехать в Испанию?

– Да. Но недостаточно сильно. Они замолчали. Через некоторое время Даниель бросил сигарету и сказал:

– Я хотел бы постареть на полгода.

– Я – нет, – сказал Матье. – Через полгода я буду таким же, как сейчас.

– С теми же угрызениями совести, – добавил Даниель. Он встал.

– Предлагаю опрокинуть стаканчик в «Клариссе».

– Нет, – отказался Матье. – Сегодня вечером я не хочу напиваться. Я не знаю, что сделаю, если напьюсь.

– Да ничего особенного, – заметил Даниель. – Так ты не идешь?

– Нет. Не хочешь еще немного посидеть? – спросил Матье.

– Мне надо выпить, – сказал Даниель. – Прощай.

– Прощай. Мы... мы скоро увидимся? – спросил Матье. Даниель смутился.

– Думаю, это будет непросто. Марсель мне сказала, что не хочет ничего менять в моей жизни, но скорее всего ей будет неприятно, если мы будем встречаться.

– Пусть так, – сухо сказал Матье. Даниель, не отвечая, улыбнулся ему, и Матье резко заключил:

– Ты меня ненавидишь.

Даниель подошел к нему и поспешно неловко и стыдливо положил руку ему на плечо.

– Нет, во всяком случае, не сейчас.

– Но завтра...

Даниель, не отвечая, наклонил голову.

– Пока, – сказал Матье.

– Пока.

Даниель ушел. Матье приблизился к окну и раздвинул шторы. За окном была нежная ночь, нежная и голубая; ветер прогнал облака, над крышами мерцали звезды. Матье облокотился на перила балкона и сладко зевнул. На улице, под ним, спокойным шагом шел человек; он остановился на перекрестке улиц Югенс и Фруадво [9], поднял голову и посмотрел на небо: это был Даниель. Какая-то мелодия порывами доносилась с проспекта дю Мэн, белый отсвет автомобильных фар скользнул в небе, задержался над трубой и исчез за крышами. Это было небо деревенского праздника, усеянное блестящими звездами, пахнущее каникулами и сельскими танцами. Матье видел, как скрылся Даниель, и подумал: «Я остался один». Один, но не свободнее, чем прежде. Вчера он сказал себе: «Если бы только Марсель не существовала». Но это была ложь. «Никто не стеснял моей свободы, ее выпила моя жизнь». Матье закрыл окно и вернулся в комнату. Здесь еще витал запах Ивиш. Он вдохнул его, и перед ним снова про несся этот сумасшедший день. Он подумал: «Много шума из ничего». Из ничего: эта жизнь была ему дана ни для чего, да и сам он был ничем, и тем не менее он не изменится, он уже сложился окончательно. Матье разулся и застыл, сидя на ручке кресла с туфлей в руке; горло его еще согревала сладкая теплота рома. Матье зевнул: он закончил день, он покончил со своей молодостью. Испытанная мораль уже скромно предлагала ему свои услуги: искушенное эпикурейство, смешливую снисходительность, покорность судьбе, отрешенность, строгость, стоицизм – все, что позволяет, подобно лакомке, минута за минутой дегустировать свою неудавшуюся жизнь. Матье снял пиджак и стал развязывать галстук. Зевая, он про себя повторял: «Значит, это правда, значит, это все-таки правда: я вступил в возраст зрелости».


предыдущая глава | Дороги свободы. I.Возраст зрелости | КОММЕНТАРИИ