Иван Евграшин

Стальной Лев Революции. Дилогия

АННОТАЦИЯ

Стальной Лев Революции

Начало

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Стальной лев революции

Восток

Книга вторая

От автора

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Иван Евграшин

Стальной Лев Революции. Дилогия

Название: Стальной Лев революции. Дилогия в одном томе

Автор: Евграшин Иван

Издательство: Самиздат

Страниц: 648

Год: 2014

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

Наш современник в теле Льва Троцкого! Сможет ли он переписать прошлое России набело? Станет ли соратником и другом Сталина? Обуздает ли анархию, остановит ли Гражданскую войну и красный террор? Избежит ли смертельного удара ледорубом?

Стальной Лев Революции

Начало

Пролог

Ударили барабаны, заставив притихнуть гудящую Красную площадь, на которой теснились тысячи людей, пришедших на празднование.

В наступившей тишине, пронёсся голос командующего парадом, начштаба РККА Михаила Фрунзе.

– Парааад! СмирнаАА! К торжественному маршу! Побатальоннааа! На одного линейного дистанция! Первый батальон прямо, остальные направо! Шагом, марш!

Первыми дрогнули знаменосцы. За ними…

Я чуть повернул голову, покосившись на Сталина. Его усы, ещё чёрные, а не те, седые, что помню ещё по школьным учебникам, чуть шевельнулись. Улыбается. Его любимцы идут – Вторая стрелковая дивизия, которую между собой все давно уже называют Первой Гвардейской. А может на самом деле получится уговорить его? Можно попробовать. Ведь именно эту дивизию он лично поднимал в атаку при штурме Варшавы, заменив убитого командира. И они же вытаскивали его, попавшего под пулемётную очередь, изпод обстрела. С тех пор ходит с тростью, прихрамывая на правую ногу, поэтому на трибуне Мавзолея сегодня поставлен высокий табурет. Но сейчас стоит ни на что, не опираясь, и правая рука поднята под козырёк фуражки. Принципиально ведь не садится. Знаю я его. Нет, чтобы о здоровье своем подумать. Упрямый русский грузин.

– Коба, ты как? – спрашиваю почти шепотом, чтобы стоящие рядом товарищи не услышали фамильярности.

– Нормально, Лёва, не переживай. Еще часа полтора выдержу. Это же первый парад, нужно выдержать! Смотри, Лев Давидович, твои троцкисты идут, – толкнул меня Сталин.

Я посмотрел на проходящих перед трибуной бойцов. Шутник, однако, товарищ Сталин. Но доля правды тут есть. Именно я высказал предложение создать из солдат и офицеров капитулировавшей Добровольческой армии штурмовые батальоны для финского фронта. А что, лучше было бы их заставить умирать с голода и гнить заживо на Лемносе? А тут хоть умереть с честью… Они и вынесли на себе основную тяжесть КарельскоКольской кампании, отбросив финнов от Ленинграда и отрезав их от Баренцева моря. И странно смотрятся теперь золотые погоны на фоне красных знамён. Но заслужили – кровью и жизнями. Уцелел лишь каждый четвёртый.

И мы уцелели. И Россия. Хотя, видит Бог, как это было нелегко.

Да, сегодня военным парадом отмечаем десятилетие революции.

Вспомнить страшно, сколько пришлось пройти и пережить за эти годы.

Но люди все помнят. Вот эти самые красноармейцы, что поднимали знамёна над Варшавой и Печенгой, Краковом и Харбином. Кто летом двадцатого шёл через Сиваш, отрезая Врангелю пути к отступлению. Кто ходил в штыковые атаки по байкальскому льду…. А, сколько их осталось там, на полях этой бойни, резавшей народ по живому? Много чего можно вспомнить.

– Чего грустишь, Лёва? – Коба подмигнул мне и перешёл на шёпот. – Не грусти. А помнишь, как мы с тобой под Пермью?

– Конечно, помню, как ты мне в ковре дыру своей папиросой прожег, – ответил я, и Сталин добродушно рассмеялся.

Еще бы я не помнил.

Сразу повеяло холодом и заныло левое плечо.

Глава 1

Для меня эта история началась очень далеко отсюда, в другом времени, в другом теле и, быть может – в другом мире.

Началась откровенно глупо. Даже предсказуемо, не мной, глупо – это уже я.

В той, предыдущей жизни, меня звали Иван, если полностью Иван Васильевич Пухов. Родился я в небольшом старинном русском городе Владимире. Потом учился в Политехе, на радиоинженера. Когда началась перестройка и конверсия, мою специальность, предназначенную для ВПК, просто упразднили. Тогдато и прозвучала в первый раз шутка – «О, Иван Васильевич меняет профессию». После этого я менял профессии еще несколько раз: был ремонтником видеоаппаратуры, звукотехником, компьютерным техником, а потом стал программистом. Работа была по мне, и, в общем, больше я менять профессию не думал. В 2000 году переехал в Москву, в НовоПеределкино, жил, особо не тужил. Устроился инженеромпрограммистом в компанию «Яндекс».

Родители мои так и жили во Владимире. Я помогал им в основном деньгами. Зарплата была большая, даже по московским меркам. Братья мои и сестры тоже не оставляли стариков, но у них и семьи были и дети, а я как развелся пару лет назад, так и не женился вторично. Наверное, выбирать надо было меньше. Поэтому жил по большей части один.

Все как у всех холостяков – работа, книги. Правда, со здоровьем были проблемы. Да и вообще, если честно, совсем хлипким я был.

Глупо было получить по голове вот так, ночью, по затылку изза новенькой электронной книги, даже не увидев того, кто ударил.

Еще глупее, что это произошло уже во второй раз. Первый раз все было точно так же. Вся разница в том, что тогда у меня был новенький КПК, и в тот раз мне повезло. Как раз в момент, когда меня уже обчистили, но еще не убежали, к подъезду подошел мой сосед, Леха. Вот онто и спугнул тех парней, потом отвез меня в больницу, где меня привели в сознание, а потом разговаривал с дежурным следователем в отделе милиции. Они сами обо всем договорились. Заявление писать не стали. Я сидел в кабинете и чувствовал себя полным идиотом.

Через четыре дня Леха зашел ко мне домой и отдал мне КПК. На мой вопрос: – Как ты его нашел, ты же модель не знаешь? – он ответил просто. – Сам же говорил, что таких штук десять в Москве и зарядку к нему не купишь, – и добавил. – Парни извинились.

Именно Леха и прочел мне тогда лекцию о том, что, живя в НовоПеределкино, нельзя забывать о том, что на самом деле ты живешь в микрорайоне «Солнцево». Поэтому доставать новенький КПК в восемьсот тридцатом автобусе, на котором конечным маршрутом обозначен одиннадцатый микрорайон Солнцево, да еще большими русскими буквами и цифрами – глупо и очень неосмотрительно, особенно в половине двенадцатого ночи. Он попросил меня больше так не делать, а если и делать, то сначала позвонить ему и предупредить.

Так получилось, что после этого случая мы подружились. Иногда он заходил в гости, и мы выпивали. Я больше специализировался по чаю, а Леха употреблял виски.

Странным он был парнем, Леха. На первый взгляд очень жесткий к людям, но при этом невероятно добрый и всепрощающий с детьми. По его лицу вилось несколько шрамов, которые выглядели как ножевые. Однако потом он рассказал, что шрамы появились после автомобильной аварии. Бандит бандитом, а «Войну и мир» периодически перечитывал и Пушкина очень уважал, особенно «Повести покойного Ивана Петровича Белкина». Да и прозвище у него было странное – «Магистр». Именно Леха, увлекавшийся, между прочим, еще и историей, видимо в перерывах между размахиванием битой, своими рассказами привил мне интерес к ней. Не к бите, а к истории. Про дела свои он не рассказывал, а вот про Гражданскую войну, двадцатые и тридцатые годы, мог говорить часами. Очень уважал он этот период Истории России. При этом голословных утверждений Леха не принимал, особенно после первых грамм трехсот вискаря, всегда просил указать источник. А выводы, которые он озвучивал, иногда были парадоксальны и настолько отличались от общепринятых точек зрения, что мне пришлось самому начать читать исторические документы и исследования.

Мои исторические исследования начались, после того как однажды мы с Лехой заговорили о «Белом движении». Он достаточно терпеливо меня выслушал сначала по поводу Колчака, который был «Великим адмиралом», потом про Деникина, который мог бы стать «Спасителем Отечества», а вот когда я окрыленный его интересом перешел к Николаю Второму и начал рассказывать про его Святость, Леха заявил.

– Херня это все. Ты же умный человек. На просторах Всемирной паутины себя как рыба в воде чувствуешь. А несешь ересь!

После этих слов он заржал настолько искренне и заразительно, что я даже обидеться на него не смог. С другой стороны обижаться было бесполезно. Потому я решил уточнить, в чем собственно ересь. После моего вопроса Леха некоторое время думал. Он налил себе «Чиваса», а мне долил чая. Выпил и только потом ответил.

– А в том, что родились мы с тобой в стране советов рабочих и крестьян, а не в какойто другой.

Теперь уже рассмеялся я.

– Так это же не повод плохо относиться к Николаю, Колчаку или тому же Деникину?

– Почему не повод? Очень даже повод. Но не из чувства пролетарской ненависти или по причине того, что моя мама парторгом в школе была, а потому что наши с тобой деды и прадеды сделали свой выбор и всей толпой, всей, от Питера и до Владика, пошли не за белыми, а за красными. С чего это ты взялся осуждать дедовто наших и отказывать им в здравомыслии? Прочел пару модных книг, про то какие дворяне и царь последний были хорошими и фильм «Адмиралъ» посмотрел что ли?

После этих слов Леха опять жизнерадостно заржал, потом закурил. В это время ему ктото позвонил. Все то время, пока он на совершенно непонятном мне языке разговаривал с какимто, как он сам говорил, «близким», я раздумывал над его словами.

Он был совершенно прав. Настолько, что мне стало немного стыдно. Я прочел именно пару книг и посмотрел фильм «Адмиралъ», который произвел на меня сильное впечатление.

Иногда Лехино умение видеть и понимать происходящее приводило меня в полное замешательство. Он всегда смотрел в корень, и периодически создавалось впечатление, что слова Козьмы Пруткова – «зри в корень», для Лехи – прямое руководство к действию. Он не просто угадывал, а по какимто своим критериям мог практически всегда точно сказать не просто, что происходит, а зачастую и почему происходит. Поэтому в таких ситуациях я всегда пытался понять, каким образом, на основании чего он делает такие выводы. Вот и сейчас.

– Ну, да, – ответил я. – А догадался об этом ты как?

– Ты пойми, Ваня, одну простую вещь. Я лет пятнадцать уже занимаюсь этим периодом в нашей истории. Это самое жуткое после Смуты, что происходило в нашей стране. До сих пор не могу выработать какогото строго определенного мнения по отношению к тем людям, которые делали эту революцию. То, что она была нужна, а старый режим прогнил напрочь – аксиома. А вот про тех, кто это все сделал, не могу однозначно сказать. Сталина, наверное, до сих пор ни в Ад, ни в Рай не пускают. С одной стороны не знают точно куда, а с другой боятся. Читаю много, документы ищу, мемуары, воспоминания собираю, а понять не могу. А у тебя вот так все просто – Николай Второй прекрасный человек оказывается.

Вывод – ничего ты не знаешь по этому поводу, по той причине, что такой вывод может делать только человек, который никак не разбирается в тематике. Ему просто нравятся те или эти – это первый вариант. Второй вариант – в окружении этого человека принята та или иная точка зрения и, для того чтобы не стать изгоем, он безоговорочно ее принимает.

А ты его дневники читал? Не читал. Видел у меня дома большую зеленую книгу, на которой написано «Дневники императора Николая Второго»?

– Видел, – ответил я.

– Так возьми и почитай, прежде чем высказывать мнение. Человек на работу годами не ходил, ворон стрелял, да жене в рот заглядывал. За это стал Святым. Раз он хороший такой был, что же его тогда скинулито?

Я пожал плечами.

– Еще советую почитать на тему того, что говорили рабочие и крестьяне при известии о его расстреле. Вот тогда и станет понятно, что большая часть страны тогда вздохнула с облегчением и сказала – «скатертью дорога». Ненавидели его люди, а теперь он хороший. Про то, что и в Англии и во Франции народ точно также обошелся со своими свергнутыми монархами както вспоминать не принято, а напрасно. Мы не первые и не последние.

Сейчас модно писать и снимать о том, какими они все были хорошими, но никто не задается вопросом – почему они проиграли? А этот вопрос – самый главный. Все остальное – нюансы и оттенки нюансов.

– И почему же они проиграли?

– По одной причине. Твои любимые белые не желали понимать, что в стране, которая называлась Россия они всех уже достали и поэтому не нужны здесь со своими старорежимными порядками.

Проиграли политически и, что самое главное, у них и не было шансов выиграть.

Разгромили бы большевиков, пришли бы другие. Все вышло бы точно также в отношении белого движения.

Места им в этой стране не было.

Кто понял это, тот остался и принял Революцию. Такие дослужились, как например Шапошников, до генералов и маршалов, нашли себя в новом мире и обществе, а Колчаки с Деникиными – инородные тела.

Достали они людей своими понтами, своим баблом, которое просаживали на модных европейских курортах. Своими дворцами, золотыми погонами и французским языком, на котором писали книги.

– Французский язык тебе, чем не угодилто?

– Да мнето он по барабану. Ты мне ответь на такой вопрос. Ты «Войну и мир» Льва Николаевича хоть один раз в жизни прочел?

Я замялся. Признаваться, что не прочел ни разу, было совершенно неудобно.

– Можешь не отвечать. Вижу, что ни разу не прочел.

– И что? В моем классе всего пара человек прочла. Я и не помню уже.

Леха опять рассмеялся.

– Ага, включая учительницу по литературе. Не так что ли?

Тут я тоже засмеялся. Леха продолжил.

– И все по одной простой причине. Французского языка в «Войне и мире» много. Постоянное перескакивание с крупного французского текста на мелкие сноски с переводом на русский утомляют. Это одна из главных причин. Я, например, вообще не понимаю, зачем это надо? Каждый раз, когда перечитываю, меня это раздражает. Писали бы весь текст на русском. Сомневаюсь, что Лев Николаевич обидится. Прекрасный сериал, удивительные истории, а все это мимо нас проходит. Не читаем мы «Войну и мир». Адаптировать текст нужно для тех людей, которые говорят порусски. А в том виде, в котором роман сейчас заставляют читать, он для тех, кто пофранцузски говорить начал раньше, чем на родном языке. Вот тебе и пример. Не согласен?

Я задумался. С такого ракурса я творчество писателей както не рассматривал, однако и возразить нечего было.

– Хорошо. Здесь я согласен, а остальное?

– А в этом ключ, – заявил Леха. – Все остальное нюансы. Самое главное – это различие культур, которое образовалось между народом, простыми людьми, с одной стороны, и дворянством и интеллигенцией, с другой, а творчество Льва Николаевича – прекрасный показатель этого разрыва. Это корни проблемы. Толстой, который был с одной стороны интеллигентом, а с другой еще и графом, видимо это понимал. Иначе откуда все эти толстовки, сохи, «Филиппки» и вообще толстовство. Только он объяснить этого не сумел. Потусовался с народом, а потом бросил соху и написал «Анну Каренину». Что очень показательно.

Точно так у нас интеллигенция по жизни мотается. То туда, то сюда.

Мы еще поговорили какоето время, потом мой друг ушел, а я еще достаточно долго размышлял над тем, прав он или нет. Аргументов «против» у меня не было. Именно поэтому я и начал читать исторические исследования, документы, мемуары и воспоминания.

Следующий наш разговор произошел через пару недель.

Леха позвонил мне вечером и заявил, что приглашает меня в баню и нас ждут «пацаны». С большинством из них я уже, так или иначе, был знаком. С Лехиной подачи, после того как я оптимизировал его компьютер, его друзья стали обращаться ко мне с просьбами. Починить компьютер или наладить какието программы. Я не отказывал, понимая, что это тоже мои соседи, а отношения для этих людей – самое главное.

Именно в бане мы и продолжили разговор про белое движение.

Один из присутствовавших начал рассказывать, что его прадед был офицером и дворянином. После чего Володя, так звали этого парня, выразил сожаление, что в Гражданской войне победили не белые.

– Фигня это все, отвечаю, – Леха был в своем репертуаре. Однако тут я принял сторону Лехиного оппонента.

– С чего ты так решилто? – спросил я. – Офицеры тебе царские, чем не угодилито?

– Да какие там офицеры остались? Потери были такими среди кадровых офицеров, что пришлось всех подряд в офицеры принимать, как в пионеры. Дам тебе книгу прочитать «Пушечное мясо Первой мировой» называется, сам все увидишь. В 1914 году, к началу войны, было тридцать тысяч кадровых офицеров и тридцать пять тысяч – офицеров запаса, при этом в 1914–1915 годах русская армия потеряла убитыми и ранеными сорок пять с половиной тысяч офицеров. Это составляло – семьдесят процентов, от состава на начало войны. Сам подумай.

Леха сделал небольшую паузу на пиво.

– А про «золотопогонников» скажу так. В 1943 году, когда вновь ввели погоны в Красной армии, многие военнослужащие говорили, что «боролись они долгие годы, против проклятых золотопогонников, а теперь опять погоны вводят», после чего обычно добавляли – «а потом что? Опять царизм?». Многие были недовольны.

Все немного растерялись, так как было не очень понятно каким образом связаны белые офицеры и 1943 год. Об этом я и спросил. Леха ухмыльнулся.

– Парни, вы себе только представьте – как нужно было достать людей, чтобы через двадцать пять лет, а это, между прочим – поколение, люди с такой ненавистью отзывались о «золотых» погонах? До каких печенок надо народу было долезть?

После этих слов все задумались, и разговор перешел в какуюто другую плоскость. Через некоторое время я все же спросил.

– Где прочелто?

– Книгу читал про «Смерш», а там и про это тоже написано. Будешь читать?

– Буду.

– Завтра завезу.

Потом стало не до того. Приехали девчонки.

Так у нас и повелось, что мы стали обмениваться книгами и ссылками на интересные сайты. В основном использовалась серьезная историография, мимо которой читатель обычно проходит, не замечая. В этом ничего странного нет. Обложки у этих книг обычно неяркие, названия неброские, написано все с постоянными ссылками и «казенным» языком, тиражи мизерные. Кто купит? Никто.

Никому не нужны книги типа «ВЧК – ОГПУ в борьбе с коррупцией в годы новой экономической политики». Люди бегут от таких названий. А то, что это прекрасная книга и авторы досконально осветили вопрос никому не интересно. И кто, кроме меня, ее найдет, эту книгу?

С тиражом в полторы тысячи экземпляров?

Еще пара таких же сумасшедших «неисториков» как и я?

Книга – класс! Ее бы каждому чекисту на стол, чиновнику и предпринимателю. Всем есть, что прочитать в этой прекрасной монографии.

Вместо этого читают люди Резуна, американских авторов, у которых штурм Окинавы, где семь американских дивизий ковырялись с двумя японскими – чуть ли не самая главная битва Второй мировой, сразу после ПерлХарбора, или англичан, которые выиграли Вторую мировую в Северной Африке, гоняя Роммеля по пустыне, после того как он их там погонял. После чего выясняется, что фашисты пришли на Украину, чтобы освободить ее от большевизма, а в Прибалтике бывшие эсэсовцы становятся национальными героями, по той же причине. Большинство историков закрылись в своих раковинах и думают вообще непонятно о чем. Может о диссертациях, которые они писали при СССР и в которых написан бред, а может просто не хотят признавать ошибок, защищая «честь мундира», или о деньгах. Хотя какие там деньги с такимито тиражами? Скорее уж думают о том, как с голоду не умереть. Освоили свои делянки, ревностно охраняют их и собирают по мере сил, кто чего может. Молодежь бежит из науки, так как денег совсем нет. Это же не синхрофазотроны собирать, там хоть както платят, а чистая наука, в которой ты или профессор или сидишь голодным. Иначе надо взятки со студентов брать, чтобы с голоду не помереть. Если есть с кого брать еще. А если нет?

Непонятно. Создается впечатление, что историки просто боятся выйти из своих архивов и заняться своим прямым делом, а именно писать умные и интересные книги. Исключения есть, но они, к сожалению, только подтверждают правило. Вот и пишут всякие псевдоисторики, пишут все, что в голову взбредет или то, что закажут. А настоящие историки – ученые, изучающие историю, глаза отрывают от своих архивов только тогда, когда им их дети, а то и внуки, в качестве источника начинают приводить в пример Солонина, у которого во всем виноваты русские. Вот только тогда они хватаются за головы и начинают отчаянно отписываться, не понимая простую вещь – уже поздно, а их мизерные тиражи только для того годятся, чтобы друзьям раздарить. Вот так у нас и двигается историческая наука, в которой становятся авторитетами даже писатели типа Солженицына, на которого, в определенных кругах, уже как на исторический источник ссылаются.

А людито начитаются таких авторов, а потом с пеной у рта доказывают, что они правы.

Ты их спрашиваешь, – А как же архивы?

– Какие архивы? Кто их видел? Они все закрыты до сих пор! – отвечают люди, а то, что в архивы сейчас попасть может практически любой, для них не аргумент. И это правильно. Зачем им такие книги читать или по архивам сидеть? Они же не историки.

Прошло некоторое время, и я поменял в корне свое отношение к «Белому движению». Поняв, что белогвардейцы были обречены политически и фактически именно борьба с «Белым движением» и послужила той опорой, на которой выросли большевики, я стал критически относиться к любым славословиям на счет «благородства белых офицеров», святости невинно убиенных и романтизма той эпохи. Мертворожденные они были, такие же, как и французские роялисты во время Великой французской революции. Но видимо тот же критический взгляд, который я постепенно перенял от своего друга, не давал мне возможности сказать, что я готов вступить в коммунистическую партию. Был момент, когда я проникся идеями коммунизма, но тут опять мой друг спустил меня с небес на землю.

Дело было так.

Както вечером мы сидели в кафе и разговаривали про всякую всячину.

Речь как раз зашла о «старых большевиках» и о Сталине, но както странно.

Леха их почемуто все время разделял.

– Сталин – государственник, который к себе толковых людей тянул, страну поднимал, бомбу ядерную делал, – говорил мой друг. – Старые большевики, в основном – это коммунисты – анархисты. Не путать с анархокоммунистами и анархосиндикалистами. Об Иосифе Виссарионовиче говорить можно много чего, но «он принял Россию с сохой, а оставил ее оснащённой атомным оружием». Это не я сказал, а Черчилль, в 1959 году. И это – самая лучшая оценка, тем более из уст врага. Вот и надо смотреть через эту призму. А большевики старые, за малым исключением, во время революции или свои проблемы решали или настолько привыкли к всевластию и безнаказанности, что уже и не мыслили себя подругому. Вот он им укорот и сделал.

Даже если это и неверно на сто процентов, Сталину ничего больше делать не оставалось. Фракционность и внутрипартийная грызня – это и есть та самая изначальная системная ошибка, которая и привела страну к краху. Сталин точно такой же человек системы, как и все остальные и фактически он в достаточной мере только усугубил это положение.

– Чем же?

– При нем тоже вовсю шла борьба внутрипартийных группировок, только закулисная, а не открытая как в двадцатых или начале тридцатых годов. Это доказывает все, что после его смерти произошло.

– Например? – вопрос действительно был интересным.

– Примеры простые. Сначала Хрущев с Маленковым «валят» Берию. После этого Хрущев с Булганиным и при поддержке Жукова «сливают» Маленкова. Затем настает через Жукова отправляться на пенсию. Через несколько лет «руководства» Хрущева его «убирают» уже Брежнев со товарищи. В результате этого всего у нас окончательно образовывается «коллективное руководство», при котором все следят за всеми, решения принимает непонятно кто, также как не ясно, кто за все несет ответственность. Кризис и развал 1991 года – кульминация этой системной ошибки, заложенной изначально и изначально созданной Троцким.

– Лев Давидовичто здесь причем?

– Притом, что после смерти Ленина, Троцкий отказался от его должности, чем привнес в партию еще больше бардака, чем было до этого. Нельзя отрицать того, что Лев Давидович был талантливым журналистом и невероятным агитатором, с которым может сравниться разве что Гитлер, но его время к 1920 году прошло, а он этого так и не понял.

– Почему отказался? Это же вершина любой политической карьеры?

– Отказался потому, что не привык и не хотел брать на себя ответственность. В воспоминаниях Михаила Дмитриевича БончБруевича есть показательный момент. Троцкий в военные распоряжения не вмешивался. Только на очень важных моих приказаниях или приказах, он писал внизу карандашиком: «Читал, Троцкий» и предупреждал, чтобы, отправляя эту прочитанную им бумагу, его подпись обязательно стирали. Что же это как нежелание принимать ответственность на себя?

Я задумался. Леха спокойно курил и внимательно ждал моего ответа.

– С чего ты, Леша, решил, что он отказался от поста именно изза нежелания брать на себя ответственность? Я читал, что по другой причине, – теперь уже я внимательно смотрел на своего оппонента. Леша улыбнулся. Ему явно были в удовольствие такие разговоры со мной. Я всегда до последнего ему не верил и поэтому он обязан был логически непротиворечиво доказывать, что он прав. Он вообще очень любил упражнения для ума.

– Все верно. В версии Льва Давидовича все не так. Однако если учесть, что Хрущева, который в отличие от Троцкого всетаки взял на себя ответственность принятия решений, не спасло от отставки даже то, что Юрий Гагарин полетел в космос, можно говорить, что Лев Троцкий сознательно не принимал пост главы государства. Нельзя отрицать того, что Лев Давидович был талантливым журналистом и невероятным агитатором, с которым может сравниться разве что Гитлер, но на посту главы государства он бы не справился. Он видимо решил, что лучше быть на болоте главным куликом, нежели аистом, который это болото контролирует.

Я его действительно не люблю. По той причине, что фактически изза него руководство нашей страны занималось не страной, а борьбой друг с другом. Инициатором этого был именно Троцкий, который пришел в партию большевиков в 1917 году, а через три с половиной года его уже осудили за уклонизм на Десятом съезде РКПБ и именно против него были приняты резолюции «О единстве партии» и «Об анархическом уклоне в нашей партии» и «О профсоюзах».

Почему даже Ленин, с его опытом внутрипартийной борьбы и волей, не постеснялся обозвать Троцкого «Иудушкой» и «политической проституткой»? Ладно бы келейно, в пылу острой полемики. Ничего подобного. Владимир Ильич, который от ответственности, также как и Иосиф Виссарионович, не бежал, написал статью: «О краске стыда у Иудушки Троцкого». Хоть статью и не опубликовали, было, за что навешивать столь оскорбительные ярлыки на Льва Давидовича.

– Хорошо. Убедил, а как же репрессии? – спросил я. Вопрос действительно был насущным. Скоро сто лет уже как революция случилась, а до сих пор не только «копья ломают», а и носы бывает, разбивают.

– Репрессии? Репрессии – это круто. Только нужно учитывать множество факторов. Например, большая часть этих репрессий инициирована борющимися за власть и сферы влияния партийными группировками. С другой стороны, если к цифрам присмотреться повнимательнее, то становится понятно, что «политических» и уголовников пишут одним числом, а потом это число выдают за количество политзаключенных, после чего опять уголовников плюсуют. Самая крутая оценка – сорок три миллиона человек. Есть и еще один момент, который надо учесть, – Алексей отхлебнул кофе, к которому в последнее время пристрастился, аргументируя это тем, что устал ездить «бухой» за рулем. Я внимательно слушал. – На каждого посаженного был свой донос. На каждого. Вот тебе пример. Тетка приревновала мужа к какойто там сопернице и написала, что он шпион и вообще ведет подрывную деятельность. Он и поехал на пятнадцать лет. То, что она одна, с тремя маленькими детьми останется, дуре этой в голову не пришло. Сейчас же их внуки и правнуки кричат, что мужикто был невинно осужден, а потом реабилитирован. Так никто и не спорит. А о том, что виновата в этом конкретная дама, умалчивают. Стыдно, наверное. На Сталина то или еще лучше на Берию свалить проще. Все же на них валят и эти тоже. Да и опятьтаки с перегибами в очередной раз боролись, вполне в манере большевиков. Сначала накосячить, а потом бороться с перегибами. Сами себе проблемы создаем, чтобы потом с ними успешно, преодолевая трудности, бороться. Вполне порусски.

– Ты хочешь сказать, что репрессий не было?

– Почему не было? Были. Боролись группировки, вышибали из старых большевиков дух анархизма и правильно делали, люди доносами решали свои шкурные вопросы, враги тоже не дремали. Среди старой гвардии большевиков много было нормальных людей, но еще больше было примазавшихся. Кого не возьми, либо пиздабол, либо авантюрист. Не так разве? Кто работал, тот и работал дальше. Что Шапошников, что Самойло. Как были при царе полковниками, да генералами, так и при коммунизме стали генералами, да маршалами.

– Допустим. А что по поводу уничтожения высшего командного состава РККА?

– Тут вообще много интересного.

– Например.

– Например, перевооружение армии новой техникой началось только после этого. Только после этих «репрессий» военные открыто стали выступать и признавать свои ошибки. Такой пример подойдет?

Я задумался.

– И где это они выступали с такими заявлениями? Не припомню я чтото такого.

– А ты почитай «Материалы совещания высшего руководящего состава РККА», которое проходило в конце декабря 1940 года. Я прочитал и за голову схватился в свое время. Открыто и честно люди говорили, что не готовы они ни к какой войне, что стрелять солдаты не умеют, не то что из пушек, а из винтовок. Вот и стали готовиться. Только за полгода успели мало, пришлось в процессе учиться.

– Не читал. У тебя есть?

– Нет вроде уже. Зачитал ктото. В интернете есть. Сайт так и называется «Военная литература». Нормальные люди им и пользуются. Очень много интересного и по делу. Или просто в поисковике любом набери название.

Леха пожал плечами.

– Есть еще нюанс, кстати, с «репрессиями» командиров.

– Это какой еще нюанс? Или у тебя их много? – я рассмеялся. Леха поддержал. Мы жизнерадостно ржали какоето время, потом, успокоившись, он продолжил.

– В последние годы Советского Союза, серьезные историки пришли к мнению, что это прекрасно отработанная операция немецкой военной разведки. Книги писали по этому вопросу, только мало кто их читал.

– Ты так говоришь, как будто сейчас мнение поменялось?

– Ага, именно поменялось. Последние лет пятнадцать речь идет о том, что сама идея и разработка принадлежала Ми6, а через немцев они это дело провернули, что в принципе всем им только на руку было. А теперь представь, что эта подстава произошла бы не в 1937 году, а в 1940, например. Как тебе?

– Тяжело с тобой, Леха, разговаривать. Вечно ты все с ног на голову перевернешь, при этом опираясь на документы.

– Так работа, Вань, у меня такая. С ног на голову все переворачивать. А это разминка для ума, друг мой. А со Сталиным скажу тебе так. Матерый был человечище. Меня всегда интересовал вот какой вопрос. В какой момент он стал тем, кем он стал? Крепким хозяйственником, государственником, вникавшим во все и вся, имевшим такое видение перспективы. Не могу понять и выделить этот момент. Раньше искал его после 1917 года, а сейчас думаю, что это намного раньше произошло. Вот только испортила его внутрипартийная борьба в двадцатыхтридцатых годах, очень много он сил на это потратил. Ты только представь, что этого всего гадюшника, который он потом и раздавил, не было бы. Каких мы могли бы тогда высот достичь?

– Сильно испортила? – спросил я.

– Достаточно. Отпечаток этого на себе до сих пор несем. Там один Троцкий чего стоил. Столько крови выпил, этот главный путаник марксизма, как его БончБруевич назвал в своих воспоминаниях, что и удивляться нечему. Сталин странойто толком начал заниматься к середине тридцатых, до этого он с пауками в банке разбирался. Так вот.

– Ты опять ссылаешься на БончБруевича. Как книгато называется?

– «Вся власть советам». Это его воспоминания.

– Не приходилось читать. Леша, у тебя книга эта есть?

– На днях занесу.

После этих слов разговор на тему репрессий както сам собой увял, нам принесли заказ, а потом подошли какието «парни», как Леха выражался, и я еле отбился от того, чтобы меня не напоили.

Все как всегда.

Какоето время мы не пересекались, у Алексея были «дела» и он пропадал гдето и с кемто.

Через пару месяцев он внезапно появился на новом «Мерседесе» Екласса. Через пару дней с машины сняли боковые зеркала, которые потом гдето были найдены и поставлены на свое место. Леха ругал наркоманов за обрезанные провода и был не в духе. Результатом его плохого настроения стала легендарная битва во дворе, в которой участвовали, с одной стороны – Леха, а с другой – пятеро сильно подвыпивших молодых людей. Дело было около двенадцати ночи, но соседи смотрели из всех окон. Драка была эпическая. Леха, который просто шел домой с пакетом кефира и был совершенно трезв, видимо не ожидал такого нападения на себя. Отвык от такого хамства, как он потом мне сообщил. Чего от него хотели нападавшие, он так и не понял, но пока мой друг спасал кефир, ему рассекли губу и тут он «взорвался». Кефир был спасен и благополучно донесен до дома, а Леха вернулся на разбор, но не один, а с бейсбольной битой. Молодые люди еще даже подняться толком не сумели. Разбор закончился около трех часов ночи, тогда когда в местном магазине закончился коньяк, а нападавшие уже не двигались, так как были пьяны совершенно.

На следующий день, какимто чудесным образом были починены все обрезанные провода на Лешиной машине, после чего он заметно повеселел.

Мой друг явно не скучал и не давал скучать другим.

Он опять пропал на некоторое время, а через пару недель зашел ко мне в гости. Я как раз разругался с очередной пассией и скучал, почитывая биографию Феликса Эдмундовича Дзержинского.

За столом разговор зашел о чекистах вообще и о Дзержинском в частности. Начали опять с репрессий, только на этот раз уже среди работников НКВД.

– Эти совсем нюх потеряли. Творили много непотребства, а туда народу столько лишнего затесалось еще с революции, что и подумать страшно.

– То есть была все же «кровавая гэбня»? – задал я вопрос.

– Почему не было? И там тоже были свои перегибы. Или ты думаешь, их просто так под корень извели – чекистов «старых»?

Я заинтересовано посмотрел на своего друга.

– Я тебя вообще перестал понимать, Леша.

Леха расхохотался.

– У нас вся страна тогда была на одном громадном перегибе. За то, что она не переломилась надо тем людям, которые тогда управляли, спасибо сказать, а не грязью их поливать. Вдумчиво и аккуратно к оценкам подходить, а не так как у нас принято. Такая же ситуация и с чекистами. Представь себе, что в течение многих лет многие из этих людей чувствовали себя почти богами. Расстреливали без суда и следствия за саботаж и контрреволюцию, право на это имели и пользовались им. Люди – слабые существа. Как тут не зазвездить? Если бы Феликс Эдмундович действительно железной хваткой не держал свое детище за горло, еще бы и не такое могло бы быть.

– Так было или нет? Давай конкретно, – я взял на вооружение излюбленный прием моего друга. Леха с уважением на меня посмотрел, хлопнул по плечу.

– Молодец, Иван. Растешь. Это хорошо, – он некоторое время подумал. – Ты знаешь, не могу тебе ответить с определенностью на этот вопрос. Могу сказать только раздельно, за себя и за других людей. Единой позиции у меня нет. Говорить о том, что ктото один в этом вопросе прав – глупость. Скорее – слишком многие неправы. Причина всего одна – каждый смотрит со своей колокольни, отрицая тот факт, что этих колоколен несколько. Договариваться не хотят, а уже давно пора. Слишком много здесь всяких «но». – Он еще какоето время помолчал, выпил. – Скажу так. Для меня лично, репрессий не было. Была борьба молодого государства за выживание. Для того человека, у которого по доносу отец попал в лагеря, репрессии, несомненно, были. Но только люди почемуто забывают, что доносы эти писали их же соседи, чтобы жилую площадь освободить для себя, или подчиненные, чтобы повыше взлететь. И так далее. Огульно обвинять во всем Сталина или Берию, как у нас любят – бред. Сами же поднимали руки на собраниях и подписывались под смертными приговорами. Письма писали с требованиями – расстрелять, уничтожить, стереть в порошок. А теперь нашли крайних и рады этому. Только забыли, что мертвые сраму не имут. Если подходить с этой стороны, то точно такие же репрессии были и по всей Европе в свое время. Единственно верную, как мне кажется точку зрения, я слышал от своей покойной бабушки. Моего прадеда умудрились раскулачить аж два раза. Одаренный был мужик, видимо. Не каждый так сможет, но вот бабушка моя, его дочь, никого не винила за это никогда. Говорила, что время такое было и надо так было. Наверное, она и права. И я так считаю. Мы сидим по теплым кухням и сортирам, которые в большинстве своем, мы получили от того государства или купленным на уворованные, в большинстве своем, у того же государства деньги, и видим только то, что хотим видеть. Растащили по углам и хаем, не понимая простой вещи, что пора уже переставать молоть языком и начинать заниматься делом. Страна кухонь, – Леха выругался и махнул рукой. – Все замазаны, а пытаются доказать, что они не такие, а «на рубль двадцать дороже». Ты же сам на пионерских и комсомольских собраниях руку послушно поднимал. Разве не так?

Леха обратился ко мне. У него была одна странная привычка. Когда он комуто чтото важное говорил или очень внимательно слушал, он пристально смотрел в глаза человеку. Очень спокойно и почти не мигая. Создавалось впечатление, что он, в случае твоего неверного ответа или движения, бросится и оторвет голову. Взгляд очень пронизывающий и вызывающий пренеприятнейшие ощущения. Вот именно так он и смотрел сейчас на меня. Врать было совершенно невозможно.

– Так. Поднимал. Так и все поднимали.

– Правильный ответ, – Леха отвел свой змеиный взгляд. – И я поднимал. И я верил, как и все в «Светлое будущее коммунизма». Такто вот. А сейчас те, кто, так же как и мы поднимал руки на собраниях, кричат, что все это неправда и они не такие, что их заставляли. Врут сами себе и делают вид, что это не так. Основной аргумент – все так делали. А твоя голова, где была? В жопе? А сейчас вдруг внезапно на место вернулась и начала думать? Бред.

Вся разница в том, что я честно признаю то, что поднимал руку сам, а те, кто кричат про «свободу и демократию» – нет.

Как можно слушать людей, которые себе врут и еще при этом пытаются учить других, как жить?

Я разве не прав, Вань?

Молчали мы долго. Леха пил, а я прихлебывал чай и раздумывал над его словами.

– Ты, правда, считаешь, что ты прав? – наконец спросил я его. Он опрокинул еще одну стопку.

– А это совершенно не важно, друг мой, прав я или нет. Важно другое. Голову пора включать, выключать стадный инстинкт и начинать думать, а мы до сих пор лозунгами разговариваем.

Тема была очень скользкая, и я решил вернуться к тому, с чего мы собственно и начали.

– А вообще старые большевики тебе как? Неужели никого нормального там не было?

Леха с интересом посмотрел на меня, после чего улыбнулся.

– Конечно, были. Не все же они поголовно уроды. Ты специально от темы ушел?

Обманывать его не было никакого смысла, поэтому я ответил честно.

– Специально. А что?

– Молодец. Так и нужно. Я же тоже от темы ушел про «кровавую гэбню» и свел все к мнению своей бабушки покойной. Ты этого не заметил?

– Точно. А зачем?

– По той причине, что свою голову в чужую не вложишь, а спорить на эту тему бесполезно. Если не хочешь в будущем портить отношения с людьми изза подобной херни, переключайся всегда с этих тем. Что с политических, что религиозных. Ничего хорошего не будет. Будь умнее, – Леха задумался ненадолго. Он вообще предпочитал сначала подумать, а потом говорить. Иногда я замечал, что он предпочитает молчать даже в том случае, когда точно знает ответ. – Но тебе я расскажу, что думаю про чекистов. С чекистами, Ваня, вообще ситуация достаточно сложная. Действительно они почувствовали после 1917 года вкус крови и безнаказанность. Отсюда и корни всех их проблем, которые вылились в «чистки». У них, чекистов, долго не было никакого противовеса, как например, сейчас в виде МВД. Много они чего наворотили. И злоупотребления, и крышевание нэпманов, и наркотики.

– Ну, про наркотики ты загнул. Нигде же не написано про это.

– Само собой нигде. Никто и не напишет о том, что чекисты на наркоте сидели первые годы новой власти. Честь мундира дороже.

– А с чего ты тогда это взялто?

– Так умение думать и логику никто не отменял. Светлые образы – это хорошо, но не надо уж слишкомто осветлять. Перебор получается и отторжение. Сам подумай вот над чем. Люди работали сутками, неделями и месяцами, если не годами, без нормального отдыха. Как они могли это делать? Заседать по трое суток, делая перерыв только днем на текущую работу. Заметь – не на еду или сон, а на работу. Как же так? Может люди другие были? Или здоровья у них было побольше, чем у нас? Будь ты хоть семи пядей во лбу, но Наполеонов и Леонардо да Винчи, которые работают день напролёт, а спят по три часа в сутки и им этого хватает, очень мало. Давай соберем сто человек. Пятьдесят ярых коммунистов и столько же ярых демократов. Запрем их на трое суток, не будем давать спать, есть, а заставим заседать, а с утра будем заставлять работать, до вечера. Через какое время они упадут?

– А где ты такую информацию взял?

– Так читал я очень интересную книгу – «О Феликсе Дзержинском», издание второе, дополненное, называется. Есть у меня дома. Это воспоминания, очерки, статьи современников. Вот тамто и упоминается про такие заседания.

Вывод – использовали стимуляторы.

– Да ладно. Какие там могли быть стимуляторы?

– Кокаин. В любой аптеке продавался. Цена грамму – рубль, может чуть больше. Обед в средней руки забегаловке стоил пятьдесят копеек. Купил на пару рублей «кокоса» и ходи вштыривайся неделю. Жрать не тянет. Экономия на лицо.

– Не верю я тебе, Леха. Это же кокаин. Не могло все так просто быть.

– Кокаин наркотикомто признали в 1912 году, а до этого он вообще в свободной продаже был. Да и не относились к нему как к наркотику. Как к стимулятору – да, как к обезболивающему средству – тоже да. Это как у нас сейчас относятся к кофе и сигаретам или энергетическим напиткам. Ты же не будешь называть наркоманом человека, который употребляет «РедБулл» или «Адреналин»?

– Нет, конечно.

– Вот тебе и разница. В начале двадцатого века люди тоже не воспринимали кокаин как наркотик. Может, пройдет еще сто лет и нас всех, поголовно, в наркоманы потомки запишут. Вполне возможно, что у них и кофе и сигареты, и энергетики будут под запретом.

– Все равно ты меня не убедил. Это все не доказуемо.

– Давай, тащи свой ноутбук. Буду доказывать.

Я принес ноутбук, включил его. Леха какоето время возился, чтото медленно набирая на клавиатуре и чертыхаясь. Наконец, он победно посмотрел на меня.

– Вот, смотри. Эти воспоминания и в Интернете уже есть. Давай смотреть.

Следующие минут тридцать мы пристрастно изучали воспоминания разных видных и не очень большевиков о Феликсе Эдмундовиче. Леха показал мне много интересных отрывков, которые касались непосредственно описания внешности Феликса Эдмундовича Дзержинского. Однако я продолжал возражать.

– Все эти горящие глаза и быстрые движения в описании этих людей ничего не доказывают.

– Само собой, – Леха хитро на меня посмотрел. – Но всегда есть нюансы, а у нюансов есть еще и оттенки.

– Здесьто какие? – этот вопрос я задал, уже чувствуя подвох. Леша, как всегда, видел чтото такое, чего обычно не замечают.

– Вот посмотри сюда. Практически везде все подчистили, а на воспоминания жены видимо рука не поднялась, – Леха показал мне воспоминания жены Железного Феликса, Софии Сигизмундовны. Статья называлась «С. С. Дзержинская. Пламенный революционер».

– И куда смотретьто? – спросил я, после того как прочел.

Леха показал на небольшой отрывок, в котором говорилось об их встрече 20 октября (2 ноября) 1905 года.

Вот этот абзац:

«Он был освобожден 20 октября (2 ноября) 1905 года.

В тот же день я неожиданно встретила его. Вопреки законам конспирации, запрещающим здороваться на улице, он еще издали поклонился мне и остановился. Мы пожали друг другу руки. Юзеф сиял. Он смеялся и шутил, радовался, что на свободе, что из тюремных стен его вырвала революция, что можно снова отдать всего себя без остатка партийной работе. Он уже кудато торопился. Поговорив с минуту, мы разошлись. Тюрьма оставила свой след на лице Юзефа, но глаза его горели».

– И что такого? – удивился я. – Ну, горят глаза у человека. Так горящие глаза легко увидеть у любого после суда. Такое состояние зека называют «гон». От этого и пошло слово – «гонишь» и «гнать». Ты и сам все это прекрасно знаешь, Леша. Глаза блестят, человек лихорадочно энергичен. Второй вариант блеска глаз, человека выпустили. Первую неделю и глаза горят, человек не ходит – летает. Все это нервное. В этом примере посмеялись, потом разошлись, и что?

– В данном случае это только один из примеров. Сопоставь с другими и будет уже клиническая картина. Ваня, ты же нормальный человек? – Леха пристально посмотрел на меня и ответил за меня сам. – Нормальный. Теперь представь, что это у Дзержинского был третий отсиженный срок. Он только что вырвался из тюрьмы. Ему каторга грозила. Срочно «сдуваться» надо. Все другие пишут, да и жена в том числе, только немного ниже в тексте, что он был очень строгим конспиратором. Налицо – состояние эйфории, причем человек явно расторможен настолько, что неадекватен ситуации и своему положению. Добавь еще горящие глаза и все становится на свои места. Теперь посмотри клиническую картину употребления кокаина и все встанет на свои места.

Леха набрал в поисковике искомое и открыл статью, посвященную кокаину.

– Смотри и сравнивай. Все на месте.

– Я все равно не уверен. Это же его жена пишет.

– Все верно. Только поженились они через пять лет, а на тот момент были просто знакомы и не близко. Это свидетельство современницы, на основании которого можно составить клиническую картину. Это единственный путь, который нам доступен для доказательства.

Остальные нюансы, такие как доступность, дешевизна, распространенность кокаина или то, что в 1917–1920 годах в России было громадное количество наркоманов, в том числе и детей, и невероятное количество наркотиков – косвенные. Как и слухи о том, что после революции чекисты реквизировали весь кокаин и спирт в аптеках Питера. Рецепт «балтийского коктейля» или «чая», как его еще называют, приписывают именно Феликсу Эдмундовичу. Если учесть, что в конце жизни у него не было никаких признаков кровотечения из носа или некроза носовой перегородки, иначе об этом обязательно упомянули бы, получается, что сидел Феликс Эдмундович на «балтийском коктейле», который и другие чекисты уважали очень. Сильнейший стимулятор, но при этом спирт вызывает приятную расслабленность. Вот тебе и плавные движения в сочетании с потрясающей работоспособностью.

– Леха. Это все конечно круто, но тебе, зачем это надо?

– А я за историческую справедливость. Все кругом понаделали себе «светлых образов» и продают их кто как может. Пора от них избавляться. Иначе ничего путного не будет еще лет сто.

– Дзержинскогото ты зачем так?

– Уважаю я его, но считаю, что пора его уже нормальным человеком показать. Со своими достижениями, со слабостями и недостатками. Мы же не о человеке говорим. Мы же его образ обсуждаем. Ктото носится с ним как с иконой, а ктото проклинает, как только может. Много человек сделал. На работе сгорел живьем. На стимуляторах годами сидел и ведь прекрасно понимал, что это для него лично ничем хорошим не закончится. Вот за это я его уважаю. Свою жизнь человек положил за дело революции. До сих пор в половине чекистских кабинетов висит его портрет или бюстик стоит, а во второй половине в ящике стола. Просто, так что ли? Если не уважали бы этого человека, выкинули бы все в мусорную корзину и забыли о нем. Не согласен, Ваня?

– Согласен, конечно. А развеиватьто зачем? И после этого ты еще говоришь, что хорошо к Феликсу Эдмундовичу относишься?

Мой друг ненадолго задумался. Он, молча, налил себе своего виски, потом встал, взял вторую стопку и налил туда газированной воды. Поставил предо мной. Сел и нахмурился.

– Давай выпьем за отца моего, Ваня, царство ему небесное.

Мы выпили, не чокаясь, после чего, отвечая на мой явно написанный на лице вопрос, Леха сказал.

– Батя мой, покойник, вот точно также в сорок девять лет умер. Сгорел на работе. Точно также сидел на стимуляторах. Кофе пил литрами, а сигарету вообще из рук не выпускал. Пачки по три в день курил. Потом какието таблетки начал потреблять. Работа была нервная, поэтому пил, чтобы расслабиться. Я же к нему хорошо отношусь. Хороший он человек был, и люди так же говорят. С чего мне к Дзержинскомуто плохо относиться? Чем они отличаютсято? Оба для работы свою жизнь и здоровье положили. То, что сидели на стимуляторах, понимая, к чему это ведет – только большой и жирный плюс обоим. Настолько для них работа была важна. Это по любому считается.

– Это ты круто завернул, Леша. Никогда бы не подумал посмотреть с этой стороны, – я не до конца поверил ему, но не признать, что в его словах была истина, тоже было нельзя. – Но все равно все – это только лишь косвенные доказательства. Вот с Колчаком такую картину нарисовать можно. Одни двадцать разбитых в раздражении стаканов чего стоят.

Леха восхитился.

– Молодец, Ваня. На глазах растешь. Ушел со скользкой темы влет. Ни да не сказал, ни нет. Разговор плавно перевел в другую плоскость. Дипломат ты хороший. Только думай побольше и смотри внимательнее.

Я немного смутился, а Леха еще выпил и, как говорится, «Остапа понесло».

– Короче так. Сейчас поедем в один клубешник, «Ван Мо» называется. Тебе все равно делать нечего, с девчонками познакомимся, там сам все посмотришь. Совместим приятное с полезным. Можешь распечатать текст воспоминаний жены Феликса Эдмундовича? – дождавшись моего утвердительного ответа, Леха начал комуто названивать и требовать, чтобы его отвезли на Новый Арбат, аргументируя это тем, что он уже бухой и за руль не сядет, потому что маме обещал пьяным не ездить. К тому моменту, как я распечатал нужный текст и собрался, машина уже подъехала. С одной стороны, когда мой друг был в таком состоянии, спорить с ним было бесполезно, с другой – мне действительно было скучно, поэтому я и не сопротивлялся этой инициативе.

За рулем был ктото из Лешиных друзей и по дороге они обсуждали какието свои вопросы на совершенно непонятном мне языке. Доехали быстро.

Перед клубом стояла достаточно большая очередь, но Леха сразу пошел к входу. На чейто выкрик: «Здесь очередь. Куда прешь?», Леха жизнерадостно ответил: «Туда!» и пошел дальше.

Потом обернулся и обратился к очереди.

– Ты еще спроси – зачем?

Сначала ответа не последовало, но потом какието девчонки хором крикнули: «Зачем?» и рассмеялись. Леша в ответ тоже рассмеялся и ответил, – Затем! – после чего преспокойно двинулся дальше. Я шел за его спиной и удивлялся тому, насколько быстро он стал тут своим. Люди, мимо которых мы проходили, улыбались и просто пропускали нас вперед. Когда дошли до стоявших при входе охранников, те заулыбались и пропустили его, а меня хотели задержать. Но Алексей повернулся и, указав на меня рукой, заявил, – Этот пацан со мной. Остальные – нет.

Затем за руку поздоровался с охранниками и подошел к парнишке, который стоял на фейсконтроле. Тот явно узнал Леху, они поздоровались. После чего молодой человек обратил внимание на меня и несколько помрачнел. Леша, который увидел эту перемену, наверное, раньше, чем я. Скорее всего, он ожидал такой реакции, поэтому рассмеялся.

– Мить, братан, ну чего ты хмуришьсято, в натуре. Парень нормальный. Со мной он.

Фейсконтрольщик внимательно, но явно недовольно и с некоторым подозрением, осмотрел меня, а потом повернулся к моему другу.

– Одет вроде нормально, но какойто он невеселый. Леша, ты же знаешь правила. И чего он такой бледныйто?

Леха ответил сразу.

– Мить, не гони, ровно все. Не по этим делам парень. Отвечаю. Пацан – компьютерщик, офигитительный просто. Всю дорогу в телик пялитьсято – любому поплохеет. Где ты не бледного нормального системщика видел? Его Иван зовут. Знакомьтесь. Ваня – это Дмитрий – наш человек.

Мы поздоровались. Дмитрий уже с пониманием посмотрел на меня, но сдавать позиции явно не собирался.

– А невеселый, почему такой?

– А чего ты хотел? Он же меня терпит уже несколько часов. Ты же меня знаешь.

Леша рассмеялся, потом рассмеялся я. Митя несколько удивленно посмотрел на нас, а потом махнул рукой и тоже засмеялся. Мы какоето время хохотали, потом фейсконтрольщик еще раз внимательно на меня посмотрел и обратился к моему другу.

– Хорошо. Пропущу. Хоть один нормальный человек за твоим столиком сидеть будет.

Мы опять засмеялись, потом Леха спросил у Мити.

– А что там уже есть ктото?

– Ага. Саня сидит с какимито девчонками.

– Который из трех Санейто?

– Высокий, худой, который.

Леха восхитился.

– О! На ловца и зверь бежит. Круто. Мить, он вштыренный?

Дима немного замялся и утвердительно кивнул, – Опять на «кокосе» сидит, торчок хренов.

– Братан, ты не в курсах, кто ему наркоту пихает? Не у вас тут?

– Леха, ты же знаешь, у нас с этим строго.

– Строго? Я чего тогда половина вмазанных и вода негазированная дороже вискаря?

– Вкидываются перед самым входом. Пока заходят, выглядят нормально. Вот в «Зоне» обыскивают уже давно, а толку ноль. В трусы же не полезешь?

Леха расхохотался.

– Если девчонка красивая, очень даже полезешь. Ладно, бывай, брат. Если кипеш, будет – свисти.

– Идите уже. У меня и так тут толпа народу.

Мы вошли внутрь.

Когда подходили к столику, Леха толкнул меня, наклонился к уху и сказал: – Листок достань. – После чего пошел дальше. Я достал листок с описанием и пошел за ним. Изза столика вскочил какойто парень, видимо, тот самый Саня, и радостно бросился к Леше. Сначала я застыл на месте, а потом сложил лист с распечаткой и убрал в карман. Вопросы отпали, так же как и сомнения. Леха познакомил меня с Александром, и мы уселись за столик. Через некоторое время Леха наклонился ко мне.

– Все понял?

– Все.

– Вопрос закрыт?

– Закрыт.

– Договорились.

Он протянул мне руку, которую я пожал.

Вечер закончился томно.

Больше к этой теме мы не возвращались, но с тех пор я стал еще более критически смотреть на историю Гражданской войны и деятелей того периода. При этом я все больше и больше убеждался, что при любом раскладе я бы воевал на стороне красных. Через какоето время я и сам начал удивлять окружающих нестандартностью своих выводов. Я начал смотреть на окружающий мир другим взглядом, руководствуясь правилом – «зри в корень» и продумывать свои действия. Это помогало и в жизни, и в работе, и в отношении с близкими мне людьми.

А потом Леха погиб. Разбился на машине.

Всетаки странным он был парнем.

Не знаю, как такое получилось, но на похоронах Лехины друзья и «близкие» подходили выразить соболезнования сначала ко мне, а только потом шли к Лешиным родственникам.

Родственники жались в углу и явно чувствовали себя не в своей тарелке. Уехали они очень быстро. Его кремировали и «положили» в колумбарии на Троекуровском кладбище. Там был похоронен его отец. Леха несколько раз мне говорил, что хочет быть поближе к родителю и место ему нравилось.

«В жизни не сложилось, так хоть после смерти вместе побудем», – примерно так выразился он однажды.

На кремации настоял я. Это было второе посмертное желание моего друга.

После его похорон я почувствовал, что потерял настоящего друга. Было очень тяжело.

Я продолжал работать, читать интересные книги. Начал общаться на нескольких исторических форумах. Периодически ко мне заезжали Лехины «пацаны». Однажды ктото из них мне сказал, что внутренне я стал очень похож на их погибшего «старшего». Но я все равно чувствовал, что какаято часть меня «ушла» вместе с моим другом.

Так прошел год.

В годовщину Лехиной смерти я чувствовал себя совершенно разбитым. Но все равно заставил себя съездить на кладбище, а потом поехал на книжный рынок в «Олимпийском». Купил несколько книг и, засидевшись в кафе, возвращался домой поздно. Время – половина двенадцатого ночи, автобус под номером восемьсот тридцать, электронная книга в руках. Забыл обо всем на свете. Ехал и читал статью Сталина 1906 года по аграрному вопросу, чтобы отвлечь себя от невеселых мыслей. Когда я подошел к своему подъезду, то опять никого не заметил. Ударили так же. Сзади, по затылку.

Последняя мысль была, что Леха просил его предупредить на этот случай, а я про это забыл. Нехорошо получилось.

Потом было какоето странное ощущение. Описать его сложно. Но попробую.

Много пострелявший на своем веку, знакомый рассказал однажды свой сон.

Приснилась ему какаято очередная стрельба. Помню, он долго и с деталями рассказывал этот сон. Запомнилась мне концовка. Когда этот человек, во сне перепрыгивал через забор в какомто закоулке, ему в голову, сзади, выстрелил снайпер и попал. Так вот, после этого у парня возникло ощущение, что внезапно в кинотеатре погас экран, и стало абсолютно темно, остались только мысли. Вот и у меня также, экран выключился, мысли какието бродят на периферии непонятные, про Наташу какуюто, но вот в отличие от своего знакомого проснуться, чтобы покурить, не могу.

Потом пропали и мысли.

Глава 2

Очнувшись, я обнаружил себя лежащим в кровати и, повидимому, в поезде. Постукивали на стыках рельсов колеса, в нос бил характерный вагонный аромат, к которому, однако примешивались совершенно незнакомые резкие запахи, голова была забинтована, но боли сильной не было. Открыв глаза, я первым делом хотел по привычке взять очки, справа на тумбочке, но почемуто своих очков не нашел, а нащупал вместо них пенсне. Пенсне?

Нацепив его на нос, ощупал себя и попытался сесть. Голова сильно закружилась и с первого раза попытка не удалась, пришлось опять лечь.

«Вот не везетто, – подумал я в тот момент. – Где же мои очки?»

Я начал осмотреться.

Несомненно, поезд и вагон, правда, какойто странный вагон, старинный.

Откудато всплыла мысль, что это мой личный вагонсалон.

«Пусть так. Мой так мой», – сказал я себе и продолжил осмотр.

Интерьер был роскошный, как в вагонелюксе первого класса, который я видел в музее на Рижском вокзале в Москве.

Лежал я на кровати, назвать это «полкой», язык не поворачивается.

Круглый стол, шкаф, маленькая дверь, за которой, скорее всего, была туалетная комната, бархатные занавески на окнах.

За окном было светло.

Полежав еще немного и собравшись с мыслями, начал раздумывать. Вопросов была масса. Самые простые из них – Где я? Почему не в больнице? Куда меня везут?

«Хорошо, что хотя бы не – Кто я? Это был бы точно перебор, – пришла в голову мысль. – Все. Надо подниматься, иначе я так ничего и не пойму».

Наконец я решил опять попытаться сесть. На этот раз удалось. Голова хотя и кружилась немного, но было терпимо.

Как раз в этот момент открылась дверь и, в комнатукупе вошел человек с саквояжем.

Одет он был странно. Совершенно старомодный костюм, жилетка, с цепочкой от часов, пристегнутой к пуговице. Такой фасон воротника рубашки я видел только на старых фото, а галстук такой я бы в жизни не одел, несмотря на то, что в одежде всегда был достаточно демократичен, засмеют. Человек вообще был похож на доктора Айболита из старого чернобелого фильма. Я и решил считать его доктором.

Пока я рассматривал этого человека, он осматривал меня. Посмотрел зрачки, покачал, вынутым из саквояжа молоточком, перед моим лицом, попросив проследить взглядом. При этом доктор все время приговаривал.

– Лев Давидович! Ну почему же Вы не позвонили? У Вас был сильнейший удар. Вы разбили голову. Вам надо лежать, отдыхать, а Вы уже вскочили! Не бережете Вы себя.

Доктор говорил добрым голосом, участливо заглядывая в глаза.

Наконец, взял мою руку, достал из жилетного кармашка настоящие часы на цепочке и начал считать пульс.

«Как он меня назвал? – подумалось мне в тот момент, – Лев Давидович? Всю жизнь был Иваном Васильевичем, а тут на тебе».

Сразу вспомнился фильм «ШирлиМырли» и его главный герой – рецидивист Кроликов, который тоже на поверку оказался Изей Шниперсоном, а совсем не Кроликовым. Вслух же я сказал.

– Карл Иосифович, я хорошо себя чувствую. Голова практически не болит. Что произошло?

– Пути оказались разобраны, машинисту пришлось резко тормозить, Лев Давидович. В поезде несколько пострадавших и Вы в их числе. Вы чтонибудь помните?

– Честно говоря, не очень помню.

Я честно попытался чтото припомнить. Резко заболела голова. Вспомнить чтото, кроме того, что меня ударили чемто тяжелым сзади, я не мог. Однако на периферии бродили какието мысли о совещании, но явно не мои.

«Или мои? И почему всетаки, Лев Давидович?» – вот так я подумал, но доктору сказал, решив его не расстраивать, что помню совещание, а потом удар и уже ничего не помню.

– Вот именно, – сразу обрадовался врач. – Вы проводили совещание, а тут машинист резко затормозил и Вы, не удержавшись, полетели спиной вперед и ударились затылком об угол шкафа. Сильно ударились. Меня срочно вызвали, я остановил кровь, перевязал Вас, Лев Давидович, и указал уложить в Вашем купе. Вы действительно себя хорошо чувствуете?

– Действительно хорошо, Карл Иосифович. Настолько хорошо, что сейчас попробую встать.

После моих слов, врач замахал руками и практически заверещал, что мне вставать нельзя, необходим полный покой, как минимум в течение нескольких дней и диетическое питание. Выслушав его, я совершенно неожиданно для себя рявкнул на доктора.

– Тихо, товарищ Дымкович! Работать Вы за меня будете?

После этих слов доктор как скис и уже не пытался противоречить, когда я начал вставать, только пособачьи преданно смотрел в глаза и вздыхал. После того, как я поднялся на ноги и двинулся в сторону маленькой двери, доктор, аккуратно поддерживая меня под руку, пошел рядом.

Идя в уборную, про себя я думал: «Откуда же я его знаю, этого Дымковича?»

– Спасибо, Карл Иосифович. Дальше я справлюсь сам.

Я зашел в туалетную комнату, затворил дверь и двинулся к раковине, умываться.

Удивили меня явно бронзовые краны, которые были установлены на умывальнике. Сосредоточившись на их рассматривании, я открыл воду и уже собирался снять пенсне, для того чтобы умыться, но тут мой взгляд попал на зеркало.

Из зеркала на меня смотрел самый натуральный Лев Троцкий, такой, каким я его по фотографиям времен Гражданской войны запомнил. Несколько портила вид повязка на голове, но, несомненно, это был Лев Давидович.

Я закричал.

Потом ощупал себя, бросился к двери, передумал, бросился назад к зеркалу. Снова, увидев там Троцкого, опять вскрикнул, но уже тише.

«Черт возьми, это что же произошло? Я – Троцкий?»

Сознание не желало принимать этот факт. Я просто не верил своим глазам.

Зажмурившись, я сильно ущипнул себя за руку, после чего опять открыл глаза. Лев Давидович никуда не исчез и смотрел на меня из зеркала.

Я поднял правую руку, Троцкий в зеркале поднял левую. Я показал язык, потом скорчил рожу, потом повернулся боком. Тот, в зеркале, зеркально повторил все те же движения.

«Или я сошел с ума или все это действительно так и есть», – думал я.

Увлекшись историей, я начал много читать не только документальной или публицистической литературы, но и художественной тоже. Одним из жанров, который увлек меня, была альтернативная история. Там всегда ктото, в какоето время и кудато попадал. Особенно часто упоминалось о различных механизмахмашинах, которые позволяли переслать человека или его сознание в прошлое. У меня такой машины времени вроде бы не было. Или была?

Я прислушался к своим ощущениям, Троцкий явно был частью меня и все те мысли, которые бродили на периферии мозга, были его мыслями. Именно он и подсказал мне имя доктора.

«Охренеть», – подумал я, после чего грязно выругался.

– И что же теперь делать? – спросил я свое, точнее Троцкого, отражение в зеркале. Отражение недоуменно развело руками и промолчало.

Все это время в уборную ломился доктор Дымкович. Дверь сам он открыть не смог, хотя и достаточно долго пытался, видимо слыша мои метания и вскрики, поэтому позвал когото еще, и через некоторое время дверь начали высаживать.

Я подошел и открыл замок. За дверью стояли Глазман, Блюмкин, доктор Дымкович, два латыша из моей охраны. Еще один ковырялся в замке, пытаясь его открыть.

Когда я открыл дверь, все встревожено уставились на меня. Потом одновременно бросились ко мне, чтото выкрикивая при этом. Однако первым, как это ни странно, успел доктор, который, обеспокоено закудахтав, бросился ко мне и начал подхватывать.

Поняв, что я не падаю, Карл Иосифович начал меня обеспокоенно ощупывать, заглядывая в глаза.

– Доктор, все в порядке, успокойтесь. Здесь и так места мало, а Вы меня с таким напором вообще раздавите.

После этих слов, Дымкович убрал руки и обеспокоено смотрел на меня, не решаясь уйти.

– Конечно, я выйду, но, Лев Давидович, я очень за Вас опасаюсь.

– Я сам за себя опасаюсь, доктор, – ответил я ему, покосившись в зеркало. – Так какое, Вы говорите, сегодня число?

– Четвертое декабря, Лев Давидович. Вы разве не помните? – доктор подозрительно посмотрел на меня.

– Помню, Карл Иосифович. Просто хочу себя проверить. Год, какой? Восемнадцатый? – спросил я наугад.

– Конечно, – подозрительность доктора, если и не исчезла, то разбавилась опять вернувшимся беспокойством.

– Лев Давидович, Вы получили сильнейший удар, у Вас опаснейшая травма, как минимум – очень сильное сотрясение мозга. Это было три с половиной часа назад. Несмотря на все это, Вы уже встали и ходите. Это странно. Это первый случай в моей практике и не только моей. Я не слышал, чтобы после таких травм так быстро вставали. Вы, судя по всему, через час бегать начнете. Я не знаю, что делать, Лев Давидович. Не может такого быть, чтобы Вы не нуждались в помощи, но, судя по симптомам, Вы в ней не нуждаетесь, – доктор выжидательно смотрел на меня, явно желая услышать ответ.

– Кто за меня работать будет, товарищ Дымкович? Революция не ждет, враги не дремлют. Контрреволюция наступает по всем фронтам, а Вы говорите – покой. Вот закончим дела, тогда и отдохнем, – сказал я. Ответ мне подсказал Лев Давидович.

– Вот теперь, я вижу, что с вами, Лев Давидович, действительно все в порядке, – доктор явно немного успокоился после моих слов, видимо подумав, что, раз уж Троцкий начал говорить лозунгами, значит с ним все в порядке.

– Все хорошо, товарищи, – обратился я к взволнованным подчиненным. – Не надо беспокоиться. Я сейчас выйду.

После этих слов, я прикрыл дверь и подошел к унитазу. После того как я облегчился, добавился еще один факт к тому, что я действительно нахожусь в теле Льва Троцкого. К умывальнику я подошел, удивленно покачивая головой. Умылся.

Выходя из уборной, обратился к собравшимся и напряженно ожидающим меня подчиненным.

– Все хорошо, товарищи, можете быть свободны.

Народ начал выходить из купе, а я обратился к своему секретарю.

– Миша, задержись.

Глазман остался и, дождавшись, когда все выйдут, закрыл дверь.

– Слушаю Вас, Лев Давидович?

– Миша, мне сейчас надо немного отдохнуть. Распорядись меня не беспокоить два часа. Разбудишь меня в четверть четвертого. Сейчас четверть второго, – я немного задумался. – Собери через два с половиной часа утреннее совещание снова. Пусть готовятся начать сначала. Я плохо помню доклады. Все понял? – Последовал утвердительный ответ. – Тогда выполняй. Можешь быть свободным.

После того как секретарь вышел, я прилег на диван и тут меня накрыло.

В течение последующих двух часов я пытался осознать происходящее, но получалось слабо. Я и так чуть было не сорвался в присутствии кучи людей. Если бы не подсказка той части Троцкого, которая, несомненно, была во мне, неизвестно, чем бы все закончилось. Примерно через час я более или менее успокоился и начал раздумывать о происходящем с другой точки зрения. Я припомнил множество прочитанных мною книг по альтернативной истории и грустно усмехнулся.

Авторы этих произведений, так или иначе, пытались попасть в другое время. Попасть сами, чтобы там они ни писали. Хотя бы с помощью своих произведений. Изменить ту реальность, в которой они живут. Ктото спасал мир, ктото Россию, но мысль у всех была одна. Слишком кроваво начался для России двадцатый век и слишком бестолково он для нее закончился. Вот и писали авторы свои книги, ктото лучше, ктото похуже, с желанием спасти хотя бы одного ребенка, один дом от сожжения, одну семью от убийства, изнасилования, надругательства. Хотели использовать свои знания не для абстрактного «Блага Человечества», а для того, чтобы дед с Великой Отечественной вернулся, а еще лучше вообще бы на нее не ходил. Придумывали различные пути, случайности, приборы или инопланетян, но при этом все равно оставались там, в своем времени. Они придумывали, а я здесь и сейчас, если это конечно не сон. Всего один удар по голове и ты в восемнадцатом году.

После этой мысли я невесело рассмеялся, но, как говорил один мой знакомый, пришла пора определяться. Выбор был, в принципе невелик. Вариант первый – быстро все закончить, благо знаю, где браунинг лежит. Вариант второй – надо работать. Иначе, зачем я столько читал и думал?

«Раз уж я здесь, да еще и являюсь видным большевиком, Председателем Реввоенсовета, соратником Ленина, членом ЦК и так далее и тому подобное, то почему бы мне не попытаться чтото поменять в этой истории?»

Тем более что я давно уже был за красных, а все происходящее не противоречило моим убеждениям.

Обдумывание не заняло много времени. Так как стреляться мне совсем не хотелось, был выбран вариант – работать.

После того как я принял решение, стало много легче. Тем более что я не один. Часть Льва Троцкого, которая была во мне, исправно подсказывала чтото, соответствующее обстановке. А мои знания, да еще помноженные на его знания и опыт – это Сила, которая может горы свернуть.

«А может и пшиком закончиться», – одернул я себя.

Все время пока секретарь не пришел меня будить, я размышлял о том, что я помню о ближайшем времени. В декабре случилось одно очень важное событие. Войска адмирала Колчака, в двадцатых числах декабря, взяли Пермь с громадным количеством различных запасов, что стало серьезным ударом для молодой республики Советов.

Вот именно это надо было попытаться предотвратить.

– Миша, сделай мне чаю, чегонибудь перекусить и зови командиров на совещание через полчаса, – обратился я к Глазману, вошедшему в купе, и после его ухода, сказал уже себе. – Нечего разлеживаться. Время не ждет.

На совещании, начавшемся через полчаса, я в основном молчал и, слушая доклады, пытался вникнуть в обстановку. Оказалось, что едем мы в Вятку, которая уже три дня как подчинилась Центру, перестав быть отдельной Вятской Республикой. На фронтах было тяжело, единственным плюсом стал уход немцев с Украины, которую теперь надо было занять. На Юге с переменным успехом, шли бои с Донской армией, на Востоке – с Колчаком, который медленно, но верно, продвигался к Перми. Под Уфой шли бои. Красная Армия медленно продвигалась к городу. В Архангельске, Мурманске, Баку, Одессе, Владивостоке находятся силы Антанты, которые помогают контрреволюции.

Потом начали докладывать про выступления казаков, саботаж, восстания крестьян, предательство военспецов, продразверстку, формирование новых частей, производство вооружений, боеприпасов, зимнее обмундирование для армии и еще по множеству проблем.

В общем, положение было достаточно грустное, но при этом, наступать Красная армия умудрялась по всем фронтам и на множестве направлений.

Совещание длилось долго. К его концу у меня уже выработалась концепция дальнейших действий. Я решил, что сейчас необходимо разгромить Колчака. Для этого необходимо было сосредоточить превосходящие силы на Восточном фронте, что могло получиться только в случае замедления темпов наступления или переходом к обороне на других фронтах. Планируя, пока еще в голове, операцию по разгрому Колчака, я начал отдавать распоряжения. Некоторые принятые мною решения тотчас же оформлялись в виде телеграмм и отправлялись для выполнения. Тексты мне в основном подсказывал Троцкий. Особенно он выручал меня в моменты, когда я произносил нечто вроде «системный анализ сложившегося положения, подразумевает следующий алгоритм решения проблемы» и записывающий за мной Глазман и присутствующие на совещании, начинали недоуменно на меня коситься.

Пока телеграфисты стучали, я проанализировал отданные распоряжения, и подумал о том, что, если нужная информация завтра поступит, то можно будет уже принять какойто определенный план действий в отношении Колчака.

Когда совещание закончилось, было уже поздно.

Я поужинал и лег спать, решив, что, вопервых – утро вечера мудренее, а вовторых – до завтра все равно ничего не поменяется.

С этими мыслями я и уснул.

Глава 3

5 декабря 1918 года. Вятка.

В Вятку поезд прибыл около семи утра. Я проснулся в шесть часов, часть неуемной энергии Троцкого видимо передалась мне, я просто не смог спать дальше. Мозг моментально включился в работу, и я начал обдумывать дальнейшие действия. За ночь информация «переварилась» и теперь думалось легче. Чувствовал я себя на удивление прекрасно. Умывшись и одевшись, вызвал секретаря и назначил совещание на семь тридцать утра.

Выслушал срочные доклады и донесения, отдал необходимые указания. В этом мне опять помогала память Троцкого.

После совещания необходимо было ехать на митинг и, что самое главное, выступать на этом митинге.

Я не мог в полной мере полагаться на главный дар Троцкого – способность воздействовать на своих слушателей эмоциональными речами. Я не был уверен, что мне удастся «спуститься к толпам перепуганных солдат, и вылить на них потоки страстного красноречия». Лев Давидович постоянно выступал перед красноармейцами. И не только он, тридцать семь агитаторов, которые его повсюду сопровождали, тоже постоянно выступали на митингах, агитируя войска.

Помочь могло только одно. Я знал, что Троцкий превращал свои выступления в драматические спектакли, которые надолго запоминались солдатам. Ритуал выступлений сложился после Казани и оставался неизменным во время всей Гражданской войны.

Он был таков.

Как правило, Троцкий опаздывал к назначенному сроку своего появления на сцене. Когда беспокойство, вызванное отсутствием оратора, накапливалось до предела, Троцкий врывался на сцену в сопровождении ординарца. В черном кожаном плаще, имевшим покрой офицерской шинели, он быстрыми шагами подходил к краю сцены, резким движением обеих рук распахивал шинель и на мгновение замирал. Сидящие в зале видели в свете лучей красную подкладку шинели, фигуру человека в черной кожаной одежде, выброшенный вперед клок бороды и сверкающие стекла пенсне. Гром аплодисментов и крики приветствий были ответом на эту мизансцену.

Обращение Троцкого к «демоническому», «мефистофельскому» образу отвечало, как он считал, эстетике революции, эстетике беспощадного разрушения старого мира. И в этом он, несомненно, был прав. Это образ импонировал определенным настроениям собравшихся бойцов, отправлявшихся в «последний, смертный бой», чтобы разрушить «весь мир насилья» и уничтожить, соответственно, все, что мешает создать наш новый мир международного братства, в котором кто был ничем, тот станет всем.

Главное с чертовщиной не переборщить.

Основной упор надо делать на русский патриотизм, помнить, что обращаешься к простым красноармейцам, и говорить то, что хотят услышать собравшиеся, простыми словами и превращать настроения собравшихся на митинг красноармейцев в яркие фразылозунги.

Говорить надо о тяготах войны и о том, что победа не за горами. Слать почаще проклятия врагам и выражать восхищение мужеством собравшихся бойцов.

Главное чтобы не занесло.

В процессе выступления, чтобы оживить интерес к своей речи, Троцкий мог неожиданно вывести из рядов солдата и, обратившись к нему, заявить: «Брат! Я такой же, как ты. Нам с тобой нужна свобода – тебе и мне. Ее дали нам большевики (показывает рукой в сторону красных позиций). А оттуда (резкий выброс руки в сторону белых позиций) сегодня могут придти белые офицеры и помещики, чтобы нас с тобой вновь превратить в рабов!»

В завершение своих выступлений он требовал, чтобы собравшиеся давали коллективные клятвы на верность Республике Советов. После того как в толпе начинали выкрикивать: «Вперед!», «Умрем за революцию!», Троцкий бросал в толпу клич, например: «На Казань!»

Сегодня нужно добиться: «На Пермь!»

Обязательно нужно лично раздать особо отличившимся солдатам денежные или иные награды. Когда даров не хватало (этот изобретенный Троцким PRтрюк повторялся регулярно), он демонстративно отдавал солдату свой браунинг или иную личную вещь. Рассказы о таких сценах передавались из уст в уста.

Зная сценарий, по которому должно развиваться действо и пользуясь опытом, знаниями и частью энергии Троцкого я надеялся выступить более или менее приемлемо.

Приехав на митинг, я, как и должно было быть по сценарию, опоздал. После того как в сопровождении ординарца я ворвался на сцену, на мгновение наступила тишина, а потом все вокруг взорвалось громом приветствий и аплодисментов. В этот момент я почувствовал мощные эманации толпы и ее бешеную энергетику. Ощущение, которое я испытывал, было как на берегу океана перед штормом. Часть Троцкого, бывшая во мне, бешено рванулась наружу, навстречу этой неукротимой энергии. Рванулась так сильно, что меня покачнуло, и я едва не потерял над собой контроль. Наверное, тот миг и стал бы последним моим мигом в этом времени, но мне повезло, Троцкого в Троцком осталось намного меньше, чем меня, иначе я бы ни за что не смог бы справиться с этим сильнейшим, почти неукротимым напором. Льву Давидовичу просто не хватало сил подмять меня. Несколько секунд мы боролись, выясняя, кто же из нас главнее, потом он отступил. Не уверен, что это была моя окончательная победа, во всяком случае, первый раунд остался за мной. Этот же рывок сознания Троцкого, взбаламутивший мою психику, открыл во мне доселе неизвестную грань моего сознания. Я не просто почувствовал энергию толпы, я увидел, что передо мной не просто толпа какихто людей, собравшихся на митинг. Передо мной был живой организм, живущий по своим законам и правилам, я чувствовал его энергетику и видел возможность стать его частью. Стать его мозгом и добиться того, чтобы этот сгусток энергии двигался в нужном мне направлении.

Аплодисменты уже стихли, но пауза не успела затянуться, но я не дал толпе митингующих разрушить единство своего «организма». Вскинув руки, я воскликнул.

– Товарищи!

Красноармейцы, рабочие, крестьяне, солдаты, мастеровые!

Товарищи!

Вы все мои товарищи!

В этот тяжелый час, когда проклятые империалисты, недобитые золотопогонники и проклятые царские прихвостни, рвутся к сердцу нашей Революции, мы должны все как один встать на защиту республики Советов! Вашей Республики!

Республика в опасности!

Эти наймиты Антанты, из последних сил пытаются дотянуться до горла нашей Революции!

Неужели мы с вами позволим им это?!

Неужели все, за что мы боролись и погибали, окажется напрасно?!

Неужели все, что Вы завоевали, придется отдать назад поганым помещикам, капиталистам и офицерью?!

Толпа закричала.

С одной стороны неслось, – Пошли они к черту! – С другой, – Не дадим! Не позволим!

Центр раскачивался медленно, тогда я обратился к стоящему напротив меня рыжему средних лет солдату.

– Вот ты, Брат, как тебя зовут?!

Солдат оглянулся, но я уже шел к нему.

– Я? – переспросил он.

– А кто же еще, конечно ты! Так как величать тебя солдат?! – я вывел солдата к трибуне. Когда его папаха показалась над толпой, все затихли и стали слушать с необычайным вниманием. Люди вслушивались в каждое произнесенное слово и шикали на тех, кто своими разговорами мешал им.

– Андрон я. Селивановы мы, – назвался солдат.

– Откуда ты родом, товарищ Селиванов?

– Так из омских мы будем, – ответил солдат.

– Брат, ты же домой идешь? А дома у тебя хозяйство, скотина! Большевики Свободу тебе дали, Землю тебе дали, возделывай, не хочу, а навстречу тебе идет Колчак со своими прихвостнями из империалистов, кровопийц и офицеров и хотят у тебя землю забрать, а самого тебя и семью твою опять рабами. Неужели Ты позволишь им сделать из тебя раба и отобрать твое, кровное?!

– Нет, не дам, – солдат покраснел и закричал, – Не дам!

– И я не дам! – крикнул я толпе. – Есть тут такие, кто позволит белым офицерам сделать из себя раба?!

Теперь выкрики отовсюду. Из толпы кричали, – Не позволим! Не дадим!

Я поднял руку. Крики стали тише. Красноармейцы внимательно слушали меня.

– Братья!

Революция в опасности!

Я знаю, что все вы устали от войны, но осталось совсем немного!

Еще одно последнее усилие и мы закончим эту проклятую войну!

Мы уничтожим недобитых угнетателей!

Мы должны грудью встать на защиту Революции, на защиту наших детей, на защиту нашей земли!

Пермь в опасности!

Все на защиту Перми!

Умрем за Революцию!

В толпе закричали, – Вперед на защиту Перми!

Люди подхватывали клич, рев становился все громче.

Тогда я очень громко, стараясь перекричать этот гул, воскликнул.

– Я требую, что бы все вы принесли клятву верности революции!

Коллективную клятву верности!

Умрем за Революцию!

Люди в едином порыве закричали.

– Клянемся! Умрем за Революцию!

– Вперед на защиту Перми! – кинул я клич.

Толпа подхватила и понесла его как знамя революции, за которое все эти люди собрались умирать.

Спускаясь с трибуны, я понял, почему Лев Давидович так любил выступать на митингах. Если уж я получил громадный запас энергии и эмоций, то он, скорее всего, получал удовольствие от выступлений и энергетики толпы, сродни сексуальному.

Потом была раздача денег и наград отличившимся бойцам. Наград как всегда не хватило на всех, и я подарил свой очередной браунинг, причем тому самому рыжему солдату.

Легенды должны жить даже, если они уже умерли.

5 декабря 1918 года. Вятка. Митинг.

После того как Троцкий раздал награды и уехал с митинга, красноармейцы обступили обласканных Предреввоенсовета бойцов. Особенно все хотели посмотреть на браунинг, подаренный рыжему Андрону. Селиванова обступили со всех сторон и просили показать пистолет. Некоторые бойцы протягивали руки, желая потрогать подарок Троцкого.

Солдат не привык к такому вниманию, но не сопротивлялся, понимая, что иначе и быть не может.

Родом Андрон был из деревни Лежанка, что недалеко от Омска. Ему было лет около сорока, он сам точно не знал, но никак не меньше тридцати пяти.

Он воевал с 1914 года и сейчас, устав от войны, от тревог и сомнений, хотел поскорее попасть домой. Он ехал с фронта уже год и никак не мог добраться до родной деревни. Его носило по европейской части России как сухой листок, перемещения которого зависят от силы и направления ветра. Сейчас этот ветер опять сильно подул и хорошо, что в нужную солдату сторону.

Всей душой он стремился домой, к своей земле, жене, детям. Стремился уже давно.

Еще в пятнадцатом году он перестал понимать, за что он воюет, зачем умирают его товарищи и почему он должен убивать когото непонятно за что, вместо того чтобы сеять хлеб и растить детей. Теперь он уже не знал, что у него получается лучше – стрелять или сеять, но для того чтобы понять это, ему необходимо было оказаться дома.

Вот он и продвигался постепенно в нужную сторону.

После того как вокруг все закричали: «На Пермь!», он даже обрадовался. Селиванов не думал о том, что его могут убить или ранить, к этому он настолько привык, что даже мыслей таких не возникало. Он, как и его товарищи, уже давно свыкся с мыслью о смерти и вообще перестал думать о таких пустяках. Его больше взволновало то, что Пермь находится в нужной ему стороне.

«Это хорошо, что Пермь, – думал Андрон, – Мне в аккурат по дороге, а там придумаем чегонито. Где наша не пропадала? Опять же на поезде – это не пешкодралом, сапоги чай не казенные».

Сапоги у него тоже с собой были, в мешке. Он их таскал уже года два. Берег, собираясь надеть, только подойдя к своей деревне. Единственное, что его немного смущало, когда он думал про то, как войдет в деревню в этих новых, «блестючих» сапогах, было то, что это могло быть зимой, а морозы могли стоять крепкие. Но, думать об этом уже само по себе было приятно, и так грело солдатскую душу, что Селиванов про себя уже решил, что сапоги он точно наденет, пусть даже и зимой. Вот только надо, на такой случай, валенки подходящего размера найти, чтобы нога и в сапоге помещалась.

Наконец ажиотаж вокруг Андрона закончился и солдаты всей гурьбой отправились получать довольствие и боеприпасы. Необходимо было готовиться к погрузке в эшелоны. За всеми этими делами Селиванов совершенно забыл и о Троцком с его речью, о том, что его скоро повезут умирать, о самой своей клятве умереть, думал он только об одном – что скоро он будет еще ближе к дому.

5 декабря 1918 года. Вятка. Штаб Троцкого.

Вернувшись в свой штабпоезд, я собрал очередное совещание.

Пока докладывали запрошенные мною вчера данные, я обдумывал идею, пришедшую в голову еще вчера вечером. Идея состояла в том, что необходимо прекратить наступление на Южном фронте и снизить темпы наступления на Западном. Нужно укрепить занятые позиции и, неожиданно для противника перебросив силы на Восток, попытаться разгромить Колчака.

Насколько тот Троцкий помнил, в настоящий момент у него в распоряжении было около пятидесяти тысяч активных штыков и сабель на всем фронте.

На данный момент необходимо было убедить Ленина в возможности полного разгрома Колчака и белочехов, в необходимости остановить наступление, точнее его попытки на всех фронтах, и, перейдя к обороне, начать решать проблемы постепенно, а не нахрапом, как это делалось сейчас. Главным недочетом была разрозненность операций по многим направлениям, что неминуемо влекло дробление сил по всему фронту и отсутствие их на важнейших направлениях в решительный период борьбы. Так, в настоящее время на этом фронте ведутся операции в направлениях пермском, кунгурском, красноуфимском, бирском, уфимском, стерлитамакском, бугурусланском, оренбургском, николаевском, уральском, александровогайском. Такое ведение операций заставляет дробить достаточно крупные силы, на 10–12 участков, то есть быть всюду слабыми и это несмотря на сравнительно малую численность и мощность противника. Отсюда – скоротечный успех на второстепенных направлениях и тяжелые неудачи – на главных участках фронта.

Это притом, что на Восточном фронте в настоящее время было сосредоточено пять армий общей силой восемьдесят пять тысяч штыков, что составляет около 35 % всей Красной Армии. Судя по численности и мощности противника, казалось бы, крупных неудач не должно быть.

Было очевидным, что были допущены стратегические просчеты при планировании всей кампании на Восточном фронте.

У Троцкого перед Колчаком теперь было преимущество. Ято знал, что за направление главного удара белогвардейцы приняли Пермь, где они сконцентрировали практически все ударные силы. На остальных направлениях колчаковцы перешли к активной обороне для обеспечения успеха своего наступления.

Необходимо было переиграть Колчака, заставить его втянуться в ловушку и после этого разгромить. Для этого необходимо было принимать срочные меры, так как насколько припомнилось, Пермь была взята 24 декабря. Вот к этому моменту и необходимо готовиться.

Я решил, что необходимо перестать дробить силы, пытаясь догнать всех возможных зайцев. Это губительно, так как такая практика только увеличивает потери и не несет никакого результата. Например, сейчас Колчак жертвует Уфой и гипотетически Оренбургом, для того чтобы захватить Пермь и вырвать из наших рук инициативу. Правильно делает.

Пора и нам перенимать нормальную стратегию и тактику. Наступления с концентрацией всех возможных сил на направлении главного удара. На остальных направлениях, как второстепенных, боевые задачи должны ограничиваться лишь обороной главнейших путей и пунктов. Такой план операции даст возможность сосредоточить превосходящие силы на главных направлениях и снять часть сил с других участков фронта с целью образовать из них достаточно сильный резерв командующего фронтом, без которого нельзя ни развить успех, ни дать отпор противнику. Приостановка действий на некоторых направлениях необходима также для восстановления боеспособности многих частей, расшатанной осенними и зимними боями и походами.

Кроме того, зима – самое удачное время для выполнения подобного плана. Зимний характер войны сгруппировал активные действия как наши, так и противника в районе железных дорог и проездных трактов. Это обстоятельство, с одной стороны позволяет достаточно успешно противостоять атакам в обороне, с другой – не мешает, при подавляющем перевесе наступать, что и доказывают действия Колчака в настоящий момент.

Обдумав все это, я запросил справку о наличии сил расположенных внутри Республики и свободных для использования на Восточном фронте.

Получалось, что готовы к переброске следующие части:

1. Восьмая стрелковая дивизия, силою до 12 тысяч штыков;

2. Сводная дивизия из частей Одиннадцатой стрелковой и Четвертой Петроградской дивизий, 4 полка, силою до 6 тысяч штыков;

3. Вторая стрелковая дивизия, силою до 14 тысяч штыков;

4. Третья стрелковая дивизия, силою до 10 тысяч штыков;

5. Пятая стрелковая дивизия, силою до 13 тысяч штыков;

Итого могут быть перевезены в район сосредоточения пять дивизий или сорок пехотных полков, общей численностью до пятидесяти пяти тысяч штыков.

Кроме того, непосредственно в распоряжение Третьей армии могут быть переброшены два полка, сейчас находящимися на охране Воткинска и Ижевска, два полка сформированные из двух запасных батальонов Второй армии, находящихся в Сарапуле и Вятских Полянах. Кроме того, усилить Третью армию можно вооружением тех запасных частей, коими она располагает.

Теперь еще и в Вятке и Вятской губернии можно набрать по мобилизации и добровольцами десятьпятнадцать, а то и все двадцать тысяч штыков для обороны Перми и пополнения обескровленных частей Третьей армии.

«Все равно маловато, – думал я. – Добровольцы – это хорошо, но много их не будет. В лучшем случае пятьдесять тысяч. Надо проводить в Вятке мобилизацию и просить центр о срочной переброске в Пермь еще пары полков. Необходимо обязательно удержать Кунгур. Что еще можно сделать?»

Была и еще одна проблема. Лев Давидович Троцкий и военные специалисты его Наркомата существовали в разных плоскостях. Это необходимо было менять. Менять срочно.

Неожиданно мои мысли приняли несколько другое направление.

Я вспомнил о Сталине и обрадовался. В этом мире был человек, о котором было точно известно одно – если нужно, Сталин справится. Лучшей кандидатуры для организации обороны города было не придумать. Также можно и Дзержинского вызвать в Пермь, там есть с кем бороться. Ведь в достаточно большой мере город был сдан именно бывшими офицерамивоенспецами, которые подняли мятеж так своевременно, как будто знали, что через дватри часа белогвардейцы будут уже на окраинах города.

Я еще некоторое время раздумывал, а потом принялся диктовать телеграммы.

Депеша.

6 декабря 1918 года.

Все шифром.

Председателю Совнаркома РСФСР В.Ульянову (Ленину). Москва. Кремль.

Восточный фронт в опасности!

Положение складывается пиковое!

Стойко дерутся и гибнут старые добровольческие полки.

Части устали от непрерывных боев.

Дальнейшее продвижение превосходящих сил белогвардейцев на направлении главного удара Екатеринбург – Пермь создает угрозу последней.

Несомненно, что основное направление удара белогвардейцев – Екатеринбург – Пермь – Вятка с целью установить скорейшую связь с десантом Антанты, наступающим со стороны Архангельска.

Пермь в опасном положении!

По оперативным донесениям 3й армии я заключил, что там полная растерянность верхов, предложил сменить командование. Есть ряд сообщений изпод Перми о катастрофическом состоянии армии и о пьянстве.

Предприняты следующие меры:

1. Вацетису даны указания об энергичном подкреплении Перми и Урала. Не менее двух дивизий для Урала.

Абсолютно необходимо срочно перекинуть из России в распоряжение командарма третьей армии в Пермь, по крайней мере, три совершенно надёжных полка. Прошу ЦК поставить этот вопрос на особый контроль.

2. Каменеву даны указания об особом внимании к Кизеловскому району Перми, снабжающему углём заводы и всю железную дорогу. О необходимости посылки туда подкреплений немедленно и оказания помощи третьей армии силами второй армии.

3. Непосредственно в Пермь уже сейчас перебрасываются два полка советской бедноты из Питера, усиленные артиллерией и пулеметами.

4. Командующим третьей армией назначен товарищ Лашевич.

5. Уральский областной комитет партии проводит мобилизацию на фронт лучших коммунистов.

6. Лично занимаюсь подготовкой контрудара силами пятой армии на Уфу и формированием частей для обороны Перми.

Кроме того, из Перми есть сообщения о подпольной офицерской организации, готовящей мятеж.

Это вызывает тревогу, поскольку в настоящее время среди командиров частей более семисот бывших офицеров – военспецов.

В связи, с чем необходимо:

1. Срочно перекинуть из России в распоряжение командарма третьей армии, по крайней мере, три совершенно надёжных полка.

2. Срочно зимнее обмундирование и продовольствие.

3. Срочно навести порядок в третьей армии. Устранить примазавшиеся классово чуждые элементы.

4. Срочно обязать Всероссийское бюро военных комиссаров довести состояние политиковоспитательной работы в Третьей армии до удовлетворительного уровня.

5. Срочно улучшить материальное снабжение армии, явно недостаточное в настоящее время.

6. Усилить работу советских и партийных организаций в ближайшем тылу 3й армии.

Поэтому настоятельно прошу ЦК:

1. Поставить указанные вопросы на особый контроль.

2. Командировать тов. Сталина в Пермь для организации обороны города, как надежного товарища, не боящегося трудностей практика, прекрасного организатора. Наделив его чрезвычайными полномочиями ЦК партии и Реввоенсовета Республики. Со своей стороны обещаю всемерную поддержку в его, столь нужной в этот грозный для Революции час, работе.

3. Командировать тов. Дзержинского в Пермь для организации проверки сообщений об организованном белогвардейском подполье в Перми и среди командиров третьей армии, с группой работников ВЧК, для пресечения и ликвидация контрреволюции и саботажа.

Предреввоенсовета Троцкий. Вятка.

Глава 4

6 декабря 1918 года.

Москва. Кремль. Кабинет В.УльяноваЛенина. 11:00.

Владимир Ильич после очередного прочтения депеши Троцкого о состоянии дел на Восточном Фронте пребывал в сильнейшей задумчивости. Он сидел, глядя на, лежавший перед ним на столе, листок с текстом депеши Троцкого и нервно барабанил пальцами по столу.

Это не значит, что Ленин думал о том, надо или нет принимать во внимание полученную информацию и проводить указанные Троцким мероприятия.

Он уже отдал все необходимые распоряжения для проведения этих мероприятий. Уже довел содержание депеши до сведения всех заинтересованных лиц на срочно проведенном внеочередном заседании ЦК партии. Уже летели телеграммы и курьеры. Срочно назначенные ответственные работники Наркоматов уже начали проводить решения ЦК в жизнь. Все уже знали, что вопросы Восточного фронта и особенно Перми, взяты на особый контроль ЦК и промедление и недосмотр в этих вопросах автоматически означает близкое знакомство с ВЧК по обвинению в саботаже и контрреволюции. Все это за неполных два с половиной часа.

Ленин всегда быстро работал и думал. Энергии у Ленина хватало на все и это несмотря на недавнее тяжелое ранение и болезнь. Некоторые товарищи иногда шутили по этому поводу, говорили, что «Ленин работает тем быстрее и лучше, чем хуже положение и чем сильнее цейтнот».

Хотя сейчас это была уже не та энергия, что в семнадцатом. Сейчас он уже иногда заставлял себя быть энергичным и оттого стал еще более нервным и раздражительным, что видели все. Стал более вспыльчивым и подозрительным, чего он старался не показывать. Подозрительность и недоверчивость, так же как и беспринципность вообще были присущи Владимиру Ильичу, но сейчас, после того как он на некоторое время оставил ЦК и Партию без своего присмотра, особенно.

Товарищи по партии очень резво бросились набирать себе авторитет, один Троцкий чего стоит, а некоторые и делать свой маленький гешефт. Из Ленина фактически уже получилась партийная икона. Его вознесли на пьедестал, где он и продолжил теоретизировать. Практической работой занимались другие товарищи. При этом Ленин старался держать «руку на пульсе» происходящего. Он прекрасно понимал, что стоит ему немного ослабить хватку и все закончится анархией. Кроме того, Владимир Ильич чувствовал, что серьезно болен и что он уже не успевает сделать все задуманное. Но от этого работы меньше не становилось, склоки в ЦК и в самой партии продолжались, экономика разрушалась не просто стремительно, а катастрофическими темпами. Положение на фронтах продолжало быть угрожающим. Он и так раздал ближайшим товарищам, в «кормление», наркоматы, где каждый из наркомов решал все вопросы сам. Над ними председателем ВЦИК поставили Свердлова. Яков Михайлович должен был осуществлять контроль.

Фактически получилось так, что каждый начал «тянуть одеяло на себя» и периодически только вмешательство Ленина спасало от открытых и острых конфликтов между наркомами. Правда, не всегда. Троцкий и Сталин тому пример.

Периодически он думал, что последнее покушение на него устроил ктото из соратников. Но вот кто из них – было совершенно непонятно. Еще он иногда думал о том, что «товарищи по партии», в случае удачного на него покушения, с большим бы удовольствием сделали бы из него главного мученика за дело революции и, построив для его тела, чтото вроде египетской пирамиды, вернулись бы опять к склокам и гешефтам.

Ленин нервно усмехнулся, взял стакан с чаем, но не отпил, а, вернувшись к предмету своих размышлений, вернул стакан на поднос.

Сейчас Владимир Ильич ждал Сталина, которого попросил зайти к себе после совещания в Наркомате по внутренним делам для личной беседы перед поездкой в Пермь.

А подумать действительно было о чем.

Полученная депеша по своему содержанию была настолько нехарактерна для «Трибуна и Льва Революции», что Ленин поначалу заподозрил обман. Настолько, что даже лично позвонил Троцкому. Но тот, ничуть не удивившись, подтвердил факт отправления депеши и попросил всеми силами содействовать скорейшему проведению указанных мероприятий, при этом несколько раз употребив слова «архиважно» и «архисрочно», что заставило Ленина задуматься всерьез.

«Все верно и своевременно, – размышлял Ленин. – По крайней мере, на первый взгляд. И анализ сложившейся обстановки, и замечания по выявленным недочетам, и предлагаемые меры по исправлению положения, но почему он просит прислать именно Сталина?»

Вот это самое «НО» и беспокоило Ленина.

Отношения Сталина и Троцкого в ЦК ни для кого не были какимто секретом. После царицынского скандала они с трудом переносили друг друга, и только вмешательство Ленина, ценившего и того и другого, предотвратило открытый конфликт. И тут такой пассаж, да еще и обещание полной поддержки со стороны Троцкого.

«Странная депеша, – думал Ленин. – Очень странная. Какая муха укусила Льва? Совсем на него не похоже. Что же он задумал? Опять они там перегрызутся и что тогда делать? Сталин, Дзержинский и Троцкий. Может они чтото затеяли за моей спиной? Что именно? И почему в этом случае он их в Пермь вызывает, а не сам едет в москву? Совершенно непонятно».

Вокруг этого и вертелись мысли Ленина последние три часа. Ничего путного придумать он так и не смог. Не то что путного, а хотя бы логичного. Именно это и смущало вождя, который с уверенностью мог сказать, что уж онто знает товарища Троцкого как облупленного и может предсказать любые его действия. Сейчас это не получалось. Да и сама депеша была скорее похожа на отчет сухого, логичного прагматика Сталина, нежели на обычные реляции Льва Давидовича.

Кроме всего этого сильно разболелась правая рука, а ему еще сегодня писать и писать.

Ленин, болезненно кривясь и чертыхаясь, начал разминать болевшую руку. Боль постепенно уходила и Владимир Ильич смог вздохнуть с облегчением.

Успокоившись, вождь снова задумался о Сталине и Троцком, невольно начав их сравнивать. Получалось не очень. Сравнить «Сталь» и «Огонь» вообще сложно.

Иосиф и Лев с одной стороны кардинально различались, с другой – прекрасно дополняли друг друга.

Невозмутимый, педантичный, исполнительный и суховатый Коба, на первый взгляд сильно проигрывал Льву. Тот был истинным «Пламенем Революции» и ее «Трибуном». Горячий, резкий, очень вспыльчивый Троцкий, с его громадной харизмой и мощнейшим даром убеждения, необыкновенной энергетикой, выглядел настоящим революционером, «Робеспьером Русской Революции». На этом фоне Иосиф Виссарионович был незаметным скромным серым пятнышком рядом со «Светилом».

Авторитет и популярность Льва были громадными, особенно в рядах солдат и матросов. Об этом знали все. Сталин тоже набирал себе вес, но не популярность. Не быстро. Он оказался неоценимым помощником Ленину в решении практических задач. В партии открыто поговаривали, что Коба – протеже и человек Ильича.

Такая смесь изо льда и пламени, тандем Троцкого и Сталина, очень беспокоила вождя. Ситуация могла стать взрывоопасной, а Лев еще и Дзержинского просит ему прислать. Юзеф отлично сработался со Сталиным, но его «демоническое» стремление навести везде и всюду революционный порядок, причем в основном карательными мерами, иногда очень напрягало.

Дзержинского панически боялись не только простые люди или саботажники и контрреволюционеры, его опасались и соратники по партии и достаточно сильно, если учесть участившиеся в последнее время попытки лишить «Рыцаря Революции» и его чекистов, чрезвычайных полномочий и права расстреливать на месте по приговору «троек». Фактически, без суда и следствия.

Ленин пока противился таким попыткам, не порицал их прямо, но и не давал хода, хотя товарищ Юзеф и сам признавал, что некоторые несознательные чекисты злоупотребляют своим положением. Однако Феликс Эдмундович строго следил за чистотой рядов ЧК и, при наличии доказательств, действовал быстро и жестоко. Чрезвычайные полномочия Дзержинского позволяли контролировать достаточно буйную партийную вольницу и поэтому лишаться такого рычага воздействия на соратников по партии, Владимир Ильич не собирался. Пристрастие Феликса к «балтийскому чаю» и вообще кокаину особенно с тех времен, когда в 1917 году во всех аптеках Питера был конфискован весь кокаин и спирт, было единственным, что действительно беспокоило Владимира Ильича. Поговаривали, что именно Дзержинский и был автором рецепта «балтийского чая».

Иногда Владимир Ильич опасался, что Феликс Эдмундович в какойто момент сорвется, как бывало с его чекистами, но Юзеф держался. Он стал очень нервным, дерганым, подозрительным и иногда неадекватным. Эта неадекватность прорывалась только в отношении врагов Революции, при расстрелах и допросах. В абсолютной верности Железного Феликса можно было не сомневаться. Его воля действительно была «железной».

Троцкому необходимо было очень сильно поступиться своими амбициями, чтобы вызвать именно эту пару себе в помощь. Они не дадут ему сесть себе на шею, а с такими полномочиями как у них, в некоторые моменты смогут отдавать приказы Льву Давидовичу и он не может этого не понимать.

В том, что эта троица, при условии что Троцкий и Сталин не разругаются, способна решить практически любую проблему и справиться с практически любой ситуацией, вождь не сомневался. Но, зная Льва Троцкого, Владимир Ильич опять начинал сомневаться и его размышления шли по кругу, что его уже начало раздражать. Поэтому он очень обрадовался возможности перестать мучить себя этими мыслями, когда ему доложили, что на прием пришел товарищ Сталин. Владимир Ильич даже вздохнул с облегчением. Пора раздумий прошла, пришло время действовать.

6 декабря 1918 года.

Москва. Кремль. Кабинет Ленина. 11:10.

– Разрешите войти, Владимир Ильич? – спросил открывший дверь кабинета Сталин.

Ленин вскочил изза стола, улыбнулся и, подойдя к вошедшему Иосифу Виссарионовичу, порывисто протянул руку для рукопожатия.

– Проходите, проходите, батенька. Садитесь в кресло, – быстро проговорил Ленин. Затем он крикнул, появившейся за спиной у Сталина, секретарю.

– Лидия Александровна! Чайку нам с товарищем Сталиным сделайте, голубушка! – Ильич присел в тяжелое кресло напротив Иосифа Виссарионовича, – Как прошла встреча с Дзержинским?

Сталин уже открыл свою папку, поэтому сразу начал докладывать.

– Хорошо прошла, Владимир Ильич. С товарищем Яцеком договорились о взаимодействии, обсудили ситуацию. Дзержинский считает, что в Перми готовится белогвардейское восстание. Поэтому он полагает необходимым взять с собой в Пермь не только чекистов Москвы, в помощь местной чрезвычайной комиссии, но также выслал указания в Нижний Новгород, Тверь, Рязань и Тамбов о необходимости срочно командировать представителей ЧК этих городов. Железнодорожный отдел ВЧК разрабатывает план перевозок. Договорились о том, что Дзержинский выедет в Пермь сегодня ночью, крайний срок – завтра – восемь утра.

– Он успеет подготовиться в срок?

– Обязан справиться, Владимир Ильич.

– Чем еще мы можем помочь пермским товарищам?

– Тридцать пулеметов выделит Московский арсенал. Пулеметные команды сформируем из курсантов московских пулеметных курсов и бойцов, формирующегося второго революционного полка, из его же состава Вацетис выделил девятьсот проверенных, подготовленных бойцов, больше нет. Бойцы готовятся к погрузке. С Вацетисом я уже переговорил.

– Какое у него мнение о ситуации?

– Сложно сказать, что он думает. Говорит, что Троцкий позвонил, ругал его за медлительность, грозил расстрелом по обвинению в саботаже, если Вацетис архисрочно не вышлет подкреплений на Восточный Фронт и в Пермь особенно и немедленно.

– Даже так?

– Не знаю, что ему Троцкий по телефону сказал, но Вацетис напуган так, что уже отдал все распоряжения о погрузке и отправке в Пермь двух полков советской бедноты из Питера, усиленных орудиями и пулеметами.

Ни Ленин, ни Сталин не могли даже подумать, что Троцкий напугал военспеца Вацетиса именно Сталиным, который был всем известным противником использования военспецов, поэтому Вацетис и не передал Сталину полное содержание разговора.

– Архиинтересно. А вот и чай нам принесли, – Ленин повернулся к двери.

– Спасибо, Лидия Александровна, – Владимир Ильич помог Фотиевой поставить поднос на стол. – Не соединяйте меня пока ни с кем, голубушка. Только с Троцким, если позвонит.

– Хорошо, Владимир Ильич, – ответила секретарь. – Еще будут какиенибудь распоряжения?

– Пока не будет. Спасибо, – после этих слов Ленин повернулся к Сталину. – Пейте чай, Иосиф Виссарионович, сахар не забудьте положить.

Они некоторое время пили чай. После небольшой паузы Ильич спросил, – Что еще Вы намерены предпринять, батенька?

– Владимир Ильич, все распоряжения отданы. Вечером начнется погрузка войск, припасов, имущества, надо проконтролировать. Надеюсь выехать в ночь вместе с Дзержинским. Крайний срок – завтра – восемь утра.

– А Вы успеете, голубчик, задача архисложная? – улыбнулся Ленин.

– Обязан успеть, Владимир Ильич, – без тени улыбки ответил Сталин.

«Это хорошо, что он не улыбнулся. Коба уже в Перми, организует оборону», – про себя подумал Ленин. Вслух же он сказал, – Хорошо, Иосиф Виссарионович. Я очень надеюсь на Вас и на Дзержинского. Особенно на Вас. Постарайтесь как можно скорее вникнуть в обстановку. При необходимости телеграфируйте мне лично.

– Конечно, Владимир Ильич. С оперативными донесениями ознакомлюсь в дороге, но думаю так. Если Троцкий действительно угадал замысел Колчака, то у нас будет хороший шанс разгромить белогвардейцев, – Сталин немного подумал. – Разрешите идти? – спросил он, приподнимаясь в кресле, и услышал в ответ.

– Подожди, Коба.

Сталин сел. Начинался серьезный разговор. Причем личный. Ленин, в отличие от других соратников по партии, называл его этим псевдонимом очень редко, только тогда, когда говорил ему то, что должен знать только Сталин.

Владимир Ильич, прищурившись, посмотрел на Сталина и после короткой паузы быстро спросил.

– Коба, тебя не удивила депеша Троцкого?

– Удивила, Владимир Ильич.

– Чем же, голубчик? – Ленин нервно принялся стучать пальцами по столу.

– Не похоже на его депешу, не его стиль. Никогда он так не писал, даже во время провала в Царицыне.

– Это ты, Коба верно подметил. Совсем не похоже. Что говорят про Льва после заседания ЦК?

Владимир Ильич пристально посмотрел на Сталина. Тот понял, что это один из самых главных вопросов.

– Говорят, что сегодня или завтра будет катастрофа. Троцкий перепугался и в панике не знает что делать. Иначе как объяснить, что вызывает он именно меня. Он же меня ненавидит, и терпеть не может, особенно после Царицына.

– Все верно и что думаешь об этом ты, Коба? Подходит версия?

– К Троцкому не подходит. Не знаю, что думать. Владимир Ильич, это не похоже на боязнь катастрофы, скорее, это попытка ее избежать. Продуманная попытка. Про то, что он меня терпеть не может, правильно говорят. Про ненависть тоже верно. Странная история.

– Вот так и я думаю, Коба. Странная ситуация, – Ленин встал, прошелся по кабинету. – Ты присмотрись там, голубчик, внимательно присмотрись. Послушай, что он будет тебе говорить. Сам не рвись встречаться с ним, но, когда вызовет, не медли. Скорее всего, он попытается тебя переманить, предложив пост своего заместителя и таким образом купить тебя и подмять.

Сталин слушал очень внимательно. Убедившись в этом, Ленин продолжил.

– Другой вариант таков. Ситуация действительно катастрофична и он хочет таким образом свалить на тебя и на Юзефа все будущие неудачи. Это ослабит и твои и мои позиции в партии. Будь очень внимателен, Коба.

Ленин замолчал на какоето время.

– Мне будет очень неприятно, если ты меня предашь, Коба, – нервно добавил после небольшой паузы.

– Я понял Вас, Владимир Ильич. Буду держать Вас в курсе происходящего. Можете на меня положиться.

– Отправь ему шифрограмму о проделанной работе и посмотри, что и как он ответит. Копию пришли мне лично.

– Обязательно, Владимир Ильич.

– Вот теперь все, Иосиф Виссарионович. Вы можете идти. Вам еще архимного нужно сделать, – улыбнулся Ленин. – Я Вас задерживаю, батенька. Это нехорошо. Желаю Вам большой удачи, товарищ Сталин.

Сталин встал и пожал, протянутую ему руку вождя.

– Спасибо, товарищ Ленин. Удача мне понадобится.

Когда Сталин вышел Владимир Ильич еще несколько минут задумчиво смотрел на, закрывшуюся за ним, дверь. Ему было очень неспокойно и опять начала болеть рука.

Вошла секретарь, которая сообщила, что пришел Каменев.

«Ну что же, – подумал Ленин. – Надо принять председателя Моссовета. Пора в работу».

– Просите, Лидия Александровна, – сказал он Фотиевой.

Переписка и документы

6 декабря 1918 года

Совет Народных Комиссаров.

Мандат И.В. Сталина:

«Член Совета Народных Комиссаров, Народный комиссар Иосиф Виссарионович Сталин, назначается Советом Народных Комиссаров общим руководителем обороны города Перми и Пермской губернии, облечённым чрезвычайными правами. Все силы третьей армии Восточного Фронта, штабы и начальники местных и областных революционных отрядов, местные и областные совнаркомы, реввоенсоветы, совдепы, ревкомы, железнодорожные организации и начальники станций, организации торгового флота, речного и морского, почтовотелеграфные и продовольственные организации, все комиссары и эмиссары обязываются исполнять распоряжения тов. Сталина».

Председатель Совета Народных Комиссаров

В. Ульянов (Ленин)

6 декабря 1918 года.

Депеша.

Все шифром.

Вятка или по месту нахождения Троцкого.

Вашу шифрованную депешу получил.

Сознаем Ваше положение и степень опасности.

Меры, предпринятые Вами, ЦК одобряет.

Меры, указанные для скорейшего исполнения, предпринимаются.

Все вопросы, связанные с обороной Перми, взяты на контроль ЦК.

В Ваше распоряжение, для организации обороны города, командируются тов. Сталин и Дзержинский, наделенные чрезвычайными полномочиями ЦК.

Прошу ввести их в курс дела и оказать всемерную поддержку.

Прошу подтвердить полномочия тов. Сталина соответствующим мандатом Реввоенсовета.

Чем еще может помочь Центр?

Какие еще меры предпринимаются?

Прошу держать ЦК и меня лично в курсе происходящего.

Ленин.

6 декабря 1918 года.

Депеша.

Все шифром.

Вятка или по месту нахождения Троцкого.

По поручению ЦК без промедления выезжаю в Пермь сегодня ночью, крайний срок – завтра в восемь утра.

Предпринятые меры:

1. Дзержинский проинформирован. По готовности выедет в Пермь сегодня ночью, крайний срок – завтра – восемь утра.

2. Железнодорожный отдел ЧК разрабатывает план перевозок.

3. Один бронепоезд завтра выходит из Нижнего Новгорода, второй – будет готов через неделю.

Сейчас в ремонте.

4. Пермский автобронеотряд будет сформирован в течение недели.

5. Выделено тридцать пулеметов. Пулеметные команды формируются. Прибудут со мной.

6. Девятьсот бойцов, выделенных Вацетисом, также прибудут со мной.

7. Вацетис уже отдал распоряжения о формировании частей, о немедленной их погрузке по готовности и отправке в Пермь и в Третью армию.

8. Сегодня вечером начнется погрузка войск, припасов, имущества.

9. Ситуация взята на контроль ЦК и лично Лениным.

Прошу:

1. Проинформировать меня о текущем состоянии дел на фронте.

2. Постоянно держать меня в курсе ситуации.

3. Сообщать мне лично обо всех изменениях положения.

4. Оказать поддержку в деле обороны Перми.

Сталин. Москва.

6 декабря 1918 года.

Телеграмма.

Все шифром.

Уполномоченному ЦК и РВС Сталину. Москва.

Прошу до девятого декабря, крайний срок, прибыть в Пермь для обсуждения текущей обстановки и получения соответствующего мандата Реввоенсовета.

Троцкий. Вятка.

Глава 5

8 декабря 1918 года. Пермь.

Телеграмму Троцкого Сталин получил уже в пути. Когда поезд остановился на пермском вокзале, и он, вместе с Дзержинским, спустился из вагона, их ждал порученец Предреввоенсовета, которого сопровождал латышординарец. Отрапортовав, порученец пошел чуть впереди Феликса Эдмундовича и Иосифа Виссарионовича, а ординарец двинулся перед ними всеми, показывая дорогу.

Сталин был спокоен, он видимо ожидал и такой ситуации. Дзержинский явно был удивлен и несколько озадачен.

«Еще бы, – мимолетно подумал Сталин, посмотрев на Феликса Эдмундовича и усмехнувшись про себя. – Когда это было, чтобы Троцкий проявлял такую заботу о комлибо? Надо же».

Если Троцкий и хотел произвести впечатление на Сталина этим жестом, то у него не получилось. Факт наличия личного порученца отложился в памяти, но не более того.

Сталин был занят. Причем уже довольно продолжительное время.

Еще на подъезде к городу он отметил суету. Сначала Иосиф Виссарионович не придал этому особого значения.

«Троцкий в городе. На подъезде Сталин и Дзержинский, – была первая мысль. – Вот и суетятся».

Прочитав в дороге донесения по оперативной обстановке, Сталин готов был встретить в Перми полный хаос и поэтому сначала отнесся к замеченной суете, даже с некоторым юмором. Но уже в пригородах он отметил, что все эти кавалеристы, кудато несущиеся во весь опор, машины и броневики, кудато двигающиеся казалось вразнобой, солдаты, идущие устало, в направлении Перми или обозы, двигающиеся рядом, только создают впечатление хаоса и бестолковой суеты, и только на первый взгляд. Это наблюдение заставило Иосифа Виссарионовича присмотреться к происходящему за окном более внимательно. Когда поезд втянулся в город, он действительно удивился. Если в пригородах основное направление движения всей массы, передвигавшейся по дороге, было в направлении города, то в городе все двигалось из него. Сталин, осознав это, подумал: «Где же заторы?», но заторов видно не было. Все быстро или медленно, но, абсолютно точно, упорядочено двигалось.

Прибыв на вокзал, Сталин был уже предельно внимателен. Он жадно впитывал все происходящее вокруг.

Станция напоминала разворошенный муравейник. Гам стоял такой, что слышен был даже изза закрытых окон вагона двигающегося поезда.

Из вагонов выпрыгивали красноармейцы, выводили лошадей, разгружали боеприпасы, имущество и продовольствие. Рычали и плевались дымом, съезжавшие с платформ бронеавтомобили. Люди на руках скатывали орудия и передки. Маневрировали паровозы, вагоны и составы. Все кругом двигалось и двигалось быстро. Последнее, что Иосифа Виссарионовича удивило и сначала несколько напрягло, было то, что их поезд загнали едва ли не на самый последний путь, а не подали ближе к перрону. Однако увидев рядом поездштаб Троцкого, Сталин понял, что это оправдано. И именно все увиденное произвело на него впечатление. Поэтому появление порученца Троцкого, в сопровождении ординарцалатыша, Сталин воспринял скорее как способ быстрее попасть к нему, нежели как чтото еще. Хотя про себя это отметил.

На путях им попался солдат, который сноровисто тащил навстречу идущим наркомам, кипу зимних полушубков и валенок. За всей этой горой он совершенно не видел, что происходит впереди. Ординарец Льва Троцкого больше обращал внимания на высоких гостей, нежели на надвигавшиеся, на него полушубки с ногами. Когда они столкнулись, гора моментально рассыпалась по путям, и солдат бросился поднимать упавшее имущество. Латышский стрелок сразу достал револьвер и, размахивая им, начал кричать на несчастного солдата и грозить ему всеми карами, вплоть до расстрела на месте.

Сталин вмешался.

– Товарищ! – обратился он к размахивающему револьвером латышу. – Вам надо было внимательнее смотреть, куда Вы идете. Надо помочь товарищу бойцу собрать имущество, которое рассыпалось по Вашей вине, а не кричать на него. Это будет правильно. Я тоже помогу.

С этими словами Иосиф Виссарионович поднял полушубок, который отлетел ему под ноги, и подошел к солдату.

– Подставляй руки, сейчас тебе помогут.

Сталин прянул полушубок солдату, который при ближайшем рассмотрении оказался совершенно рыжим.

На помощь Иосифу Сталину бросился порученец Льва Давидовича. Ординарец сбился с ругани и, убрав в кобуру револьвер, бросился торопливо собирать полушубки с валенками и грузить их на руки солдату. Рыжего загрузили, после чего пошли дальше.

Ординарецлатыш несколько раз оглянулся, видимо чтото задумывая, но, встретившись глазами с Наркомом по делам национальностей, видимо решил не рисковать, так как у него сложилось впечатление, что Сталин только того и ждет. Поэтому он посмотрел на порученца Предреввоенсовета, но тот отрицательно покачал головой. Латыш мысленно сплюнул и решил забыть про месть рыжему солдату.

Подойдя к спецпоезду «штаба РВС», Сталин и Дзержинский увидели совсем невероятное зрелище, которое заставило Иосифа Виссарионовича еще больше задуматься.

Из вагонов выносили роскошные бархатные кресла, какието тюки и свертки. На перроне наркомы встретили торопливо затягивающегося папиросой начальника поезда «Льва Революции», который, с абсолютно шалыми глазами на усталом лице, контролировал разгрузку двух автомобилей и грузовика. Едва увидев подошедших, он бросил папиросу, подтянулся и со словами, – Лев Давыдович уже спрашивал о вас, – пригласил их подняться в вагон.

Салон Предреввоенсовета поразил и их, привыкших к барству Троцкого, своим деловым видом. Дзержинский недоуменно осматривался. Сталина увиденное заставило врасплох, но он, удивленно сморгнув, заставил себя выглядеть невозмутимо. Троцкий же, без своей буйной шевелюры, аккуратно подстриженный и одетый в непривычно скромный френч с похожим на орден значком на груди, при виде гостей прекратил диктовать распоряжения и отправил своего секретаря Глазмана за «чаем с дороги» и за всем, что к чаю полагается.

* * *

Увидев вошедших, я сначала несколько растерялся.

«Ничего себе, – подумалось мне. – Передо мной же живые и здоровые легенды – Железный Феликс и Иосиф Сталин».

О том, как непросто будет завоевать доверие этих людей, мне напоминала та часть личности Троцкого, которая осталась мне в наследство от «Трибуна Революции».

«А ведь есть еще недоверие Ленина, отправившего их ко мне. Этот момент тоже надо учитывать», – подумал я. Но времени для рефлексий не было. Необходимо было начинать разговор. Я внутренне собрался.

– Гамарджоба, батоно Иосиф! Витайте, товаришу Дзержинский, – с улыбкой сказал я. подходя к ним и пожимая каждому руку. – Проходите, присаживайтесь.

Сталин и Дзержинский просто поздоровались и, переглянувшись, стали располагаться за столом для совещаний.

«Переглядываются. Наверное удивил, – отметил я про себя. – Такого Троцкого они явно не ожидали увидеть».

– Очень вовремя вы приехали, товарищи. Над городом нависла серьезная угроза. Надо собрать все силы и удержаться в Перми, – сказал я вслух. В это время вошел секретарь с подносом.

– Спасибо, Миша, – обратился я нему, – Распорядись не беспокоить нас с товарищами.

Сталин и Дзержинский молча ждали дальнейшего развития событий. Когда секретарь вышел, я открыл папку и взял оттуда документ.

– Вот Ваш мандат Чрезвычайного уполномоченного Реввоенсовета республики, товарищ Сталин, – с этими словами я протянул мандат Сталину. После чего достал из папки второй документ.

– Феликс Эдмундович, – обратился я к Дзержинскому. – Как члену Реввоенсовета республики я приказал выписать мандат и для Вас. Прошу принять.

Я передал документ Феликсу Эдмундовичу и продолжил.

– Также, товарищи, хочу воспользоваться случаем и вручить вам нагрудные знаки членов Реввоенсовета. – Я показал на свой, похожий на орден, значок со звездой и золотыми буквами Р.В.С.

Феликс Эдмундович и Иосиф Виссарионович взяли мандаты и значки, поблагодарили и приготовились слушать дальше.

– На этом официальная часть закончена. Приступим к делу, – я начал разворачивать на столе большую карту Урала.

Сталин и Дзержинский снова переглянулись. На этот раз удивление Иосифа было не менее заметным, чем у Феликса.

Я улыбнулся про себя, заметив это: «Привыкли, что „Трибун Революции“ сначала минут тридцать повещает про себя, любимого. Сначала о своей роли в истории, потом поагитирует за „Революцию в опасности“. Исключительно по привычке. Дабы не расслаблялись. Троцкого не Трибуном или Львом, а „Радио Революции“ назвать надо было, и кнопку добавить, в конкретное место. Чтобы выключать его можно было, в нужное время. Потому как хоть и необходимая вещь, не выбросишь, но вот за гимн в шесть утра, убить готов. Не обижайся, товарищ Бронштейн, но это правда. А с газетой не поспоришь, так вот. Ну, погодите родные, я вас еще не так удивлю».

Все было готово и, взяв в руки указку, я начал свой доклад.

– Итак, товарищи, в настоящее время предпринимаются все, на мой взгляд, необходимые меры по защите города. Через два часа начнется совещание, на котором, тебе, Иосиф Виссарионович, да, именно тебе, исполнители будут докладывать обстановку. Феликс Эдмундович, я попрошу также и твоего присутствия на совещании. Понимаю, что у тебя есть свои архисрочные вопросы, поэтому не настаиваю. Решишь сам.

– Хорошо, Лев, – Феликс согласно кивнул.

– Вот и прекрасно. Еще одно. Закуривайте, товарищи. Надо создавать рабочую атмосферу.

Дзержинский согласно кивнул и покосился на Сталина, но доставать папиросы не спешил. А вот Иосиф Виссарионович закурил и, не отрываясь, смотрел на Троцкого, таким взглядом, как будто пытался чтото прочесть через мутное стекло. Вроде буквы видно, а что там написано, еще разбирать и разбирать.

Я чувствовал, что Сталин напряжен и внимателен, но сначала необходимо было решить вопросы с Феликсом Эдмундовичем.

– Феликс, спасибо за оперативность. Твои люди уже прибыли и приступили к работе. На оперативные нужды им выделены грузовой «Фиат» и два мотоциклиста. Еще должен тебе сообщить, что я позволил себе влезть в твою епархию, за что прошу меня извинить. Я провел небольшое совещание с чекистами, не поставив тебя в известность, но считаю, что так было нужно.

Дзержинский, видимо, насторожившись, слушал внимательно. А может, устал удивляться.

– Объяснюсь, – продолжил я. – Получив известия о заговоре военспецов, я сначала хотел просто выжечь заразу. Однако, по здравому размышлению, решил этого не делать, до тех пор пока не посоветуюсь с тобой и Иосифом. Вот по какой причине.

Скорее всего, свой мятеж они готовят уже давно, но не выступают. Почему? Думаю, что они ждут подхода белогвардейцев, что достаточно очевидно. Согласны?

Я посмотрел на сидящих напротив товарищей. Дзержинский внимательно смотрел на Предреввоенсовета и не ответил ничего.

– Противоречий нет пока, продолжай, Лев Давидович, внимательно тебя слушаем, – ответил за них обоих Сталин. Дзержинский просто кивнул.

– Хорошо, продолжаю, – я встал и начал расхаживать вдоль стола. – Вижу два варианта развития событий.

Первый – они хотят поднять мятеж за несколько часов до подхода белогвардейцев. Второй вариант – ударить нам в спину во время обороны города. Оба варианта требуют координации действий со штабом Колчака. И здесь возникает главный вопрос. Как они поддерживают связь между собой?

Ответ один. Единственный возможный способ – телеграф. В городе несколько аппаратов. Два из них находятся под ограниченным нашим контролем. Это телеграфы на станциях ПермьОдин и ПермьДва. Считаю, что именно через них и осуществляется связь.

Я повернулся к Дзержинскому.

– Феликс, я отдал указание твоим чекистам присмотреть за начальниками станций. Если я не ошибаюсь, один из них предатель. Может быть и оба. Что скажешь? – я посмотрел на Дзержинского. Феликс Эдмундович некоторое время рассматривал меня очень внимательно. В какойто момент я почувствовал себя бабочкой под микроскопом. Наконец он заговорил.

– Зачем все это нужно, Лев? Чего ты хочешь добиться? Если ты просто решил поиграть, то скажу тебе. Это не игрушки. Если ты не сможешь, аргументировано разъяснить, для чего ты все это затеял, я немедленно отдам указания о проведении чистки и доложу о твоем самоуправстве Владимиру Ильичу, – Дзержинский был абсолютно спокоен в этот момент. Он почувствовал, что у Троцкого есть Идея и, будучи в своей стихии, воспринимал информацию как паук, сидящий в центре паутины и реагирующий на малейшее дрожание каждой ниточки. Феликсу Дзержинскому нужна была дополнительная информация для принятия решения.

Сталин промолчал. Он не собирался влезать в намечавшуюся свару. Иосиф Виссарионович подумал о том, что Троцкий решил отхватить себе такой кусок, который прожевать практически невозможно и не собирался мешать Льву, подавиться этим куском.

– Конечно, объясню, Феликс, – тем временем говорил я. – Скажу больше, если ты не одобришь мой план, то я сразу устранюсь от этого дела и никоим образом не стану тебе мешать. Договорились?

Дзержинский кивнул, – Договорились, Лев!

– Феликс, я думаю так. Заговорщики должны передавать информацию об обстановке в городе каждый день. Это происходит, скорее всего, ночью на телеграфе одной из станций. Так вот, Феликс Эдмундович. Если все верно, ты их возьмешь сегодня, до того как они успеют передать, что в город прибыли дополнительные силы.

Главная задача – перехватить канал связи, для того чтобы самим использовать его.

Через начальников станций мы выйдем на организаторов заговора. Думаю, что реализация этого плана позволит нам аккуратно достать из бочки с медом ложку дегтя. С минимальными потерями.

Вторая задача – сегодня ночью выйти на связь с белогвардейцами от имени мятежников, тогда и в дальнейшем мы сможем дурить им головы.

Вот зачем я затеял, ты правильно сказал, Феликс, эту игру. У меня есть планы на этот канал связи и, думаю, что после моих дальнейших пояснений, Иосиф Виссарионович меня поддержит.

Я посмотрел на Сталина.

– У тебя есть принципиальные возражения, Иосиф, или я могу продолжать?

Сталин подумав, ответил, что принципиальных возражений не имеет.

Тогда я повернулся к Железному Феликсу и выжидательно посмотрел на него.

– Продолжай, Лев, – после короткой паузы, сказал тот.

– Хорошо. Посмотрите на карту, – я склонился к столу, и все обратились к, развернутой на столе, карте. – Пермь это ключ ко всей кампании Колчака.

Взяв город, он получает решающую возможность для достижения целей кампании. Избрав главным операционным направлением, направление Екатеринбург – Пермь – Вятка, они стремятся этим путём установить скорейшую связь с десантом Антанты, пытающимися наступать со стороны беломорского побережья вглубь России. Группировка сил противника и, особенно выбранное направление главного удара, подтверждают это предположение.

Колчака заставляют взять Пермь англичане. Архангельск они захватили, а вот дальше начались проблемы. Я думаю, что инициатива этого плана и настойчивая его поддержка исходит от английского представителя в Сибири генерала Нокса.

Кроме того, такой план кампании выгоден белочехам. Сыровый должен хотеть провести чехословацкие эшелоны домой коротким путём. А это через Пермь, Вятку, Вологду на Архангельск. Так чехи избегут длинного и изобилующего многими задержками и непредвиденностями пути через Владивосток и вокруг всего Света. Колчак в большой степени зависит от английских поставок, и деваться ему, в общемто, некуда.

Свои слова я иллюстрировал на карте.

Сталин уже понял, что план у Льва Давидовича есть. Достаточно продуманный план. Кроме того, было очевидно, что хотя основная логическая конструкция уже оформилась полностью, происходящее является именно совещанием с товарищами, а не отдачей указаний в обычной для Троцкого, но кудато пропавшей манере.

«Не просто товарищами, а соратниками», – подумал Иосиф Виссарионович и, покачав головой, продолжил слушать Льва Давидовича.

– Иосиф, ты согласен с моими выводами? – обратился я к нему.

– Противоречий пока не вижу. Допущения есть, но они всегда будут. Лев, если ты прав, то многое становится понятным и вырисовывается хорошая перспектива, – ответил Сталин.

После этих слов он, повернулся к Дзержинскому, – Феликс Эдмундович, у тебя есть замечания? – тот промолчал и, глядя на карту, отрицательно помотал головой. – Пожалуйста, Лев, говори дальше.

– Хорошо, Иосиф Виссарионович. Таким образом, Колчак и белочехи хотят прорвать наш фронт и закрепиться в Перми. Город станет их операционной базой.

В этом случае они смогут выйти на оперативный простор, с последующим ударом в направлении ВяткаВологдаАрхангельск на соединение с войсками Антанты. Учитывая ситуацию на других фронтах и, начавшиеся этой осенью, после проведения продразверстки, выступления крестьян против Советской власти, в случае успеха Колчака, мы получим катастрофическую для республики ситуацию.

Мы и так раздробили наши силы на всех фронтах, размазали их на множестве направлений. Вместо того чтобы решать задачи постепенно, мы почемуто подумали, что сможем заглотать все одним куском, – я пожал плечами. – Так не выйдет. Эта проигрышная стратегия уже дает свои результаты.

Я, как Предреввоенсовета республики, решил в корне поменять нашу стратегию. Иначе мы так и будем проигрывать главные сражения этой войны, даже имея общее превосходство на фронте. Именно это сейчас происходит на Восточном фронте.

При общем нашем превосходстве в силах и средствах на фронте, мы постоянно проигрываем сражения на главных направлениях.

Я на некоторое время замолчал. Феликс Эдмундович и Иосиф Виссарионович терпеливо ждали продолжения. Выпив воды, я продолжил.

– На данный момент уже отдан приказ о приостановке наступления на Южном фронте и закреплении на достигнутых рубежах для перехода к оборонительным боям. Это позволит нам, как высвободить столь нужные нам силы для удара на востоке, так и стабилизироваться на юге.

Кроме этого необходимо занимать освобождаемые немцами территории на западе. Там тоже нужны силы. Но, кроме этого нам нужны мощные кулаки, которыми мы будем наносить удары по врагу. Необходимо создать подвижные резервы в тылу фронтов, чтобы оперативно реагировать на изменения обстановки. Создание таких резервов позволит нам изменять обстановку в нашу пользу на решающих направлениях.

На юге и западе сейчас нет стабильного фронта и ситуация не такая выгодная как на востоке. Именно поэтому я и предлагаю начать здесь. Разгадав стратегический замысел противника, мы можем радикально развернуть ситуацию в свою сторону. Для этого нам необходимо не просто удержать Пермь.

Мой замысел в том, чтобы, всемерно укрепив оборону города, заставить белогвардейцев всеми силами штурмовать Пермь. Заставить их оголить другие участки Восточного фронта для достижения этой цели. Что мы можем сделать для этого?

Вопервых. Необходимо максимально укрепить город. Создать для этого несколько линий обороны непосредственно перед Пермью. Насытить их обороняющимися пехотными частями, с достаточным количеством средств усиления. При этом необходимо использовать конницу как мобильный резерв для контрударов на угрожающих направлениях и для нанесения ударов и охватов по флангам и в тыл, наступающих частей Колчака.

Вовторых. В случае принятия этого плана, необходимо будет усилить давление в направлении Архангельска, для того чтобы заставить Колчака спешить. Начнет спешить, будет ошибаться.

Втретьих. Нужно заставить его сосредоточить для взятия Перми максимальное количество сил и средств. Заставить врага ввязаться в ожесточенные зимние бои. Увязнуть в них, израсходовать резервы.

Вот именно для этого и нужна эта игра с телеграфом, Феликс Эдмундович, – я внимательно и очень пристально посмотрел на Дзержинского. – Для того чтобы враг мог получать от нас нужную ему информацию и надеяться на вооруженный мятеж в городе и наших войсках. Вы будете периодически давать им правдивую информацию о положении частей, они будут наносить туда удары. Товарищ Лашевич, по указаниям товарища Сталина, будет восстанавливать конницей и резервами участки прорыва. Вы будете отступать, а потом возвращать утерянные позиции контрударами. Колчак до последнего момента должен верить, что у него есть возможность взять Пермь, ждать мятежа.

Я предвижу ваши возражения. И вы можете мне сказать, что эта затея с телеграфом не нужна и опасна. Я прекрасно сознаю это. Но главная задача телеграфа будет другой. Наступит момент, когда Колчак подтянет к городу все свои силы и последние резервы, оголит для взятия Перми другие участки Фронта. Вот тогда и наступит время для главного, – я пристально посмотрел сначала на Иосифа Виссарионовича, а потом медленно перевел взгляд на Феликса Дзержинского. – Вы сами поднимете этот «мятеж». Согласуете по телеграфу время, участок фронта и в нужное время устроите фейерверк, взрывы, создадите видимость паники, подожжете чтонибудь в городе. Именно там, где укажете вы, Колчак сосредоточит свои главные силы для прорыва нашей обороны. Именно на согласованное с вами время он отдаст приказ об общей атаке города. Он будет уверен, что уже победил. Это и станет его главной ошибкой.

Я на какоето время замолчал. Налил себе воды из графина и, выпив стакан, продолжил.

– Вначале белые бросят вперед конницу на прорыв, а затем пойдет вся масса пехоты. Конницу загоните в огневой мешок и встретите пулеметами. Пехоту, которая двинется в атаку массой – артиллерией.

Это не будет окончательной победой. У Колчака тысяч сто пятьдесят солдат, но появится отличная возможность уничтожить и обескровить его самые боеспособные части и сильно потрепать остальные. Но это не все.

Сталин и Дзержинский недоуменно посмотрели на меня.

– Не все, – повторил я. – Именно в этот день я нанесу удар на Челябинск из района Бугульмы. Главным направлением удара будет БугульмаУфаЧелябинск. После захвата Челябинска мы повернем на Екатеринбург.

Вы станете «наковальней», о которую Колчак разобьется. Я буду «молотом», который его расплющит. Мы разгромим весь Восточный фронт и высвободим силы для других направлений. Результатом станет захват стратегической инициативы в этой войне.

Что скажете?

Коба и Яцек потрясенно молчали. Они слушали, не делая ни малейшей попытки прервать Председателя Революционного Военного Совета Республики. То, что предлагал сейчас Троцкий, было невероятно. То, что это именно предложение, никаких сомнений уже не возникало. Сталин понял, что это предложение Троцкий делает именно ему. Именно ему Лев предлагает ключевую роль во всей кампании, беря на себя подготовку контрудара из Бугульмы. Но больше всего Иосиф Виссарионович был потрясен осознанием того факта, что Троцкий не перетягивает его к себе, покупая славой, и «Славой Великой», заставляя предать Владимира Ильича. Ни в коем случае. Троцкому нужен был не просто помощник, он нуждался в равном партнере для осуществления задуманного. В одиночку такого бы никто не потянул. Ни при каких обстоятельствах. Сталин был действительно нужен Льву Давидовичу, как отличный организатор, хороший тактик и, что самое удивительное, как надежный товарищ и соратник.

В той же мере, все это относилось и к Дзержинскому. Кто как не старый большевик – подпольщик Феликс, с его опытом и знаниями, непреклонной волей и фанатической преданностью Революции, мог провести такую операцию с телеграфом? Дерзкую, наглую, абсолютно беспринципную с точки зрения бывших царских офицеров и именно поэтому имеющую все шансы на успех.

И именно Иосифу Виссарионовичу Лев Троцкий предлагал сыграть в эту опаснейшую, невероятно жестокую, но, в случае победы, очень выгодную со всех сторон игру. Это не было куском с барского стола уже легендарного Трибуна Революции. Скорее все происходящее напоминало как попытку к примирению, так признание заслуг и талантов Сталина. Никак не умаляло, а наоборот усиливало как позиции и авторитет Иосифа Виссарионовича в партии, так и позицию Ленина, в конечном итоге. Невероятно усиливало. Выигрыш был огромен, но Сталина особенно поразило, что предложение было сделано как от равного равному.

Пауза затянулась. Коба встал и ходил вдоль стола, куря третью или четвертую папиросу. Дзержинский сидел и рассматривал этого странного Троцкого. Новый Лев начинал ему нравиться.

Наконец Дзержинский встал. Прошелся и, остановившись напротив, сказал Троцкому.

– Все, что ты сейчас сказал, это большой замысел, очень необычный и странный по своему исполнению, но очень хороший. Я готов поиграть в эту игру, риск громадный, но тот, кто не рискует, тот телеграфов не захватывает. Это вам не пивная. Два условия. Первое – согласие Иосифа, второе – одобрение всего плана Лениным.

После этого заявления Феликс Эдмундович сел за стол и, демонстративно не глядя на Сталина, начал чтото внимательно рассматривать на карте.

«Это должно стать его личным решением, только его. Либо мы с Троцким, либо не стоит и начинать. Пусть думает сам, ему решать, что написать Ленину по делу, а что лично», – думал Дзержинский, рассматривая изгибы Камы.

– Я согласен, Феликс. Что скажешь, Коба? – я повернулся к Сталину.

То, что Троцкий первый раз обратился к нему, назвав Кобой, Иосиф Виссарионович услышал прекрасно. Обратился так же, как Владимир Ильич тогда, в последнем разговоре. Это заставило Сталина еще раз вспомнить разговор с вождем, напутствие Ленина и обдумать все еще раз.

Наконец Иосиф Виссарионович остановился и, повернулся ко мне.

– Товарищ Председатель Реввоенсовета, у меня к Вам вопрос. Где Вы взяли такое количество войск за столь короткое время?

Я улыбнулся и ответил, – В Вятке.

Сталин хмыкнул.

– Прошла всего неделя, как в Вятке власть перешла в руки Советов. Вы оставили город без войск. Не боитесь потерять город? Это может стать большой проблемой.

– Иосиф Виссарионович, я же еврей. Я не только мобилизовал в бывшей Вятской республике практически всех, кто может держать в руках оружие, отправив их сюда. Я договорился, – теперь я был абсолютно серьезен.

Дзержинский в крайнем изумлении воззрился на меня после того как я выдал такое заявление. Сталин опять хмыкнул, и задал следующий вопрос, – И как же ты, Лев Давидович, договорился?

Я начал рассказывать.

– Когда я приехал в Вятку, то с удивлением выяснил, что в этой бывшей, так называемой республике, 4766 чиновников, и что интересно, из этого числа 4467 – это бывшие царские чиновники. Я не стал никого из них трогать, оставив все, как есть. Зачем им организовывать заговор и поднимать мятеж? Незачем. Власть сами у себя они забирать не будут, какой в этом смысл?

Связи с правительством в Москве у них тоже нет. Так, что досаждать им никто не будет. Кроме того, я собрал основных чиновников Вятки на совещание и объявил, что в случае мятежа, я сожгу их вместе с городом и солью там все посыплю.

Поверили. Клялись и божились, что костьми лягут, но мятежа или заговора в губернии не допустят. А вятские добровольцы знают, что воюют не только за себя, но и за свой город и своих близких. До их командиров эта информация доведена.

Оставил на всякий случай в Вятке небольшой отряд. Пятьдесят человек с пулеметом. Мало ли кто с пьяных глаз чего учудит. Вятские такие, выпить много могут, – с совершенно невинным выражением лица, заявил я и, увидев результат, подумал: «Я их достал. Туше. Немая сцена. Момент истины».

Я смотрел на реакцию Сталина и Дзержинского. Мне вдруг захотелось отвесить им поклон, как актеру после прекрасно сыгранной сцены. С моих товарищей можно было рисовать не то, что сцену в «Ревизоре», а картину маслом под названием – «Приплыли».

У Сталина выпала изо рта папироса, он начал поднимать правую руку, но, подняв ее до уровня груди, замер, и вся его поза стала напоминать немой знак вопроса. Грузинский такой знак вопроса.

Дзержинский же зажмурился, схватился обеими руками за голову, и, наклонив ее, согнулся в кресле, ругаясь попольски.

Первым пришел в себя Иосиф Виссарионович. Он закрыл рот, выпрямился, подошел к Дзержинскому и, положил руку ему на плечо.

– Феликс, хватит ругаться! Сейчас не время, – Дзержинский замолчал и, открыв глаза, поднял голову. Посмотрел на Сталина, но промолчал.

– Яцек, – Иосиф Виссарионович говорил очень вкрадчиво. – Очень тебя прошу, дорогой. Сейчас надо подумать. Отругать товарища Троцкого мы всегда успеем.

В это время Троцкий, молча и очень спокойно, смотрел на Сталина. Иосиф Виссарионович, не глядя на него, подошел к своему месту за столом, прикурил, но не сел, а остался стоять. Сталин обдумывал положение.

Сделав и заявив такое, Троцкий сам себя подставлял под сильнейший удар, даже без всякого мятежа. А уж в случае мятежа в Вятке, последствия для Льва могли стать роковыми. Мятеж подавят, быстро и очень кроваво, но уже без Предреввоенсовета, которого в этом случае можно просто расстрелять, никто против слова не скажет. Контрреволюция в чистом виде.

Мелькнула мысль самому организовать это. Мелькнула и пропала.

Иосиф Виссарионович подумал, о том, что никакой Троцкий не еврей.

Так «договориться» мог только русский.

Только русские умеют вот так «договариваться», не считаясь со своими личными потерями, благополучием и близкими, не щадя при этом, ни себя, ни своих, ни чужих. Ставя все на карту для достижения Великой Цели. Это вызывало уважение. Иосиф Сталин, как русский человек, осознал это.

Он подошел ко мне.

– Знаешь, Лев, ты не еврей. Ты русский. Причем сумасшедший русский. Поэтому у нас действительно может все получиться, – Иосиф Виссарионович протянул мне руку. – Я с тобой, батоно.

Я пожал протянутую руку, – Спасибо, Иосиф.

Сталин повернулся к Дзержинскому, – Феликс Эдмундович, ты очень нам нужен. Без тебя и твоей помощи мы не справимся. Если проиграем, то товарища Троцкого можно будет расстрелять, – при этом он покосился на меня, совсем поленински прищурившись. Я смотрел на него спокойно. Иосиф Виссарионович хмыкнул и добавил, уже глядя на Дзержинского. – Вместе с товарищем Сталиным. Что скажешь?

Дзержинский в это время переводил взгляд с одного на другого и думал, что эти грузин и еврей, на самом деле, оба русские и оба сумасшедшие. Наконец он принял решение.

Товарищ Яцек встал и заявил.

– Я согласен. Оба вы сумасшедшие русские. Что остается несчастному одинокому поляку? – он пожал плечами.

– Ничего не остается. Только становиться русским, – ответил Сталин. Он повернулся ко мне, – Нет, ну ни хрена себе, ты, Лев, «договорился».

Через полминуты мы уже смеялись в голос. Все трое. Напряжение разговора требовало выхода.

Следующие два часа мы разрабатывали общий план. Кричали, ругались друг с другом и тут же мирились, но были уверены в успехе. Я смог заразить своей идеей соратников.

Потом Дзержинский уехал осуществлять план по захвату вражеского телеграфа и уничтожению мятежных военспецов.

План был назван мною «Бантик». По аналогии с лентой.

На вопрос, почему именно «Бантик», я туманно ответил, – А чтобы никто не догадался.

После того как Железный Феликс уехал мы с Иосифом Виссарионовичем продолжили обсуждать положение до начала назначенного заседания.

Когда Глазман, сообщил, что приглашенные на совещание товарищи, собрались и ждут, мы встали и начали собираться на выход. Глазман ждал нас.

– Миша, скажи там, что сейчас будем, – я выпроводил секретаря и после этого обратился к Сталину. – Хотел поблагодарить тебя, Иосиф Виссарионович, за добрые слова обо мне, написанные тобой в «Правде». Я про статью в ноябрьском номере. Хорошая получилась статья. И вообще, спасибо тебе за поддержку.

– Пожалуйста, Лев Давидович, – ответил Сталин и, на мгновение, задумавшись, добавил. – Ты можешь называть меня Коба, батоно.

Была уже глубокая ночь, когда мы снова собрались. Вместе написали депешу Ленину.

Я диктовал, а Дзержинский записывал. Потом Сталин зашифровал все своим личным шифром. Ответ пришел очень быстро.

9 декабря 1918 года.

Депеша.

Все шифром.

Пермь.

Троцкому, Сталину, Дзержинскому.

Согласен. Действуйте.

Окажу любую мыслимую помощь.

Троцкий отвечает головой.

Шифровальщик под домашним арестом и усиленной охраной.

В. Ульянов (Ленин)

Глава 6

10 декабря 1918 года.

Пермь. Штаб обороны. 23:30

Иосиф Виссарионович ждал приезда Дзержинского. Им необходимо было поговорить, обсудить ситуацию. Этот разговор стал возможен только после отъезда Троцкого из города.

Лев Давидович быстро, но без большой суеты сдал все дела, предоставил в распоряжение Сталина всю имевшуюся информацию, провел митинг и уехал, оставив Кобу и Янека разбираться на месте самостоятельно. Все время пока Лев Троцкий находился в городе, Иосиф Виссарионович пристально и с неусыпным вниманием наблюдал за ним и его действиями.

Нареканий по существу не было, но столь резкое изменение позиций, привычек и даже внешнего вида Льва Давидовича вызывало подозрения. Сталин, конечно, проявлял дружелюбие по отношению ко Льву, но этому белоручке он никогда не доверял и чегото такого, что заставило бы Иосифа Сталина действительно поверить Льву Троцкому, не произошло. Он пошел навстречу Льву Давидовичу только после того как тот откровенно подставился, сообщив про Вятку. Это означало, что Троцкому действительно нужно все то, что он задумал и для достижения цели он готов пожертвовать даже собой.

В этой связи возникало несколько вопросов. Например, кем еще готов пожертвовать «Трибун Революции» для достижения этой самой цели? А, главное, что это за цель такая, ради которой Троцкий даже собой жертвует?

До отъезда Льва Давидовича Сталин, как и все окружающие, находился под впечатлением, как от харизмы Льва, так и от той информации, которой Лев с ними поделился. Все это, однако, не мешало внимательно присматриваться к «новому» Троцкому. Стоило главному агитатору и позеру уехать, как впечатление от его демагогии улетучилось и Иосиф Виссарионович, трезво оценив ситуацию, решил, что «не так» все, происходящее кругом.

Дзержинский же, как под впечатлением от самого Троцкого, так и в результате действия «балтийского чая», который использовался как стимулятор при ведении многочасовых допросов, находился, вопервых, в состоянии эйфории от встречи со Львом, а вовторых, постоянно был занят следствием, допросами и репрессиями. Хребет мятежа был уже перебит чекистами и сейчас Феликс Эдмундович, немного поспав, направлялся к Сталину.

Дзержинскому доверять было можно, хотя он и поддержал позицию Троцкого по Брестскому Миру. Именно позицию, а не Льва, как человека. Поддержал потому, что был не против Ленина или боролся за власть, завоевывая авторитет, как позер – Левушка, а потому, что был действительно против заключения этого договора с немцами. Дзержинский и настоял на том, чтобы противники заключения этого соглашения воздержались при голосовании. Это было очень важно. Для Дзержинского была важнее Революция, а вот для чувствующего себя барином Льва Давидовича – Власть. Это тоже принципиально.

Когда Железный Феликс вошел в кабинет и, поздоровавшись, сел в кресло, Сталин про себя отметил, что зрачки у Дзержинского расширены, а глаза горят, при этом Яцек был быстр и даже несколько расслаблен. Проходя по кабинету, Феликс Эдмундович чуть было не ударился бедром об угол полированного стола, но быстро и ловко увернулся.

«Под марафетом! Наверное „балтийский коктейль“, – определил Коба. – Однако вполне себя контролирует! Значит, к разговору готов».

Иосиф Виссарионович ничего не сказал по этому поводу. Винить Дзержинского было сложно. Зачастую Феликс работал по семьдесят два часа подряд, что без сильнейших стимулирующих средств было просто невозможно, но так или иначе себя он контролировал. «Горел на работе» и знал об этом. Это не могло не вызывать уважения.

Сталин остановился напротив Дзержинского.

Экивоки были бессмысленны. Они в достаточной мере доверяли друг другу. Дзержинский действительно был «Рыцарем Революции», да и вопрос слишком серьезным. Поэтому Иосиф Виссарионович задал вопрос в лоб без всяких предисловий.

– Яцек, ты достаточно хорошо знаешь Льва. Что ты думаешь по поводу Троцкого и вообще всего происходящего?

Дзержинский ответил, практически не задумываясь.

– Мне не нравится вся эта ситуация ровно в той же степени насколько благоприятное впечатление произвел на меня Лев. Это совершенно не он.

Я думаю, что он специально произвел такой эффект, тонко рассчитав, как это можно сделать. Троцкий известный, в узких кругах, артист. Возникает только один вопрос. Зачем ему все это надо?

Дзержинский нервно вскочил из кресла и несколько раз очень быстро прошелся вдоль стола. Внезапно застыв на месте, почти прокричал Сталину.

– Он чтото задумал, а самое главное уже начал претворять задуманное в жизнь! Зачем он нас собрал здесь?! Ловушка нам?! Если нет, то что?!

– Я тоже не понимаю, Феликс! – воспитанник Духовной Семинарии, Иосиф думал на чистом русском языке. – Не понимаю! Что случилось с Троцким?

После этого эмоционального всплеска, Сталин продолжил более спокойно.

– Троцкий – барин, белоручка, краснобай, позёр… И вдруг такая резкая перемена? Почему? Теперь он видит, прежде всего, Революцию. Месяцем раньше – видел только себя в революции, если еще точнее – революцию для себя. Что с ним стряслось? Куда делись его чванство и зазнайство. Теперь даже звонкие фразы и лозунги – исключительно по делу. Что думаешь? – Сталин в упор глядел на Феликса Эдмундовича, тот пока молчал, обдумывая сказанное Иосифом Виссарионовичем.

– А откуда в нем появилась эта несвойственная ему ранее человечность? – продолжил Иосиф Виссарионович. – Куда делась безжалостность, жестокость – с которой он подвергал децимации целые дивизии и организовывал концлагеря? Теперь он предпочитает договориться с явными контрреволюционерами. И главное – он с ними договаривается! Все это, заметь, Феликс Эдмундович, для скорейшей победы Революции. Заболел он, что ли?

Дзержинский покачал головой.

– Подожди, Коба. Если он и заболел, то по нему это совершенно не заметно. Он выглядит настолько хорошо, что я уверен, он еще на наших с тобой похоронах насморк схватит.

Мне доложили, что во время движения его поезда в Вятку, едва не произошло крушение.

Лев очень сильно ударился головой, разбил затылок в кровь. Доктор диагностировал черепномозговую травму и сильнейшее сотрясение мозга. Однако по нему не скажешь этого совершенно.

Сталин на некоторое время задумался над словами Феликса Эдмундовича.

– Яцек, если нет никакой болезни, да и не было никогда. В какую игру тогда Лев играет?

– Совершенно непонятно. Однако кто мешает нам проверить его на вшивость, как русские говорят? – Дзержинский внимательно посмотрел на Наркома национальностей. Сталин усмехнулся.

– Товарищ Дзержинский, ты веришь комунибудь?

– Нет, Коба, не верю. Может быть тебе, но только самую малость, да и это только может быть.

– Вот и я не верю. Доверился – погиб. Доверился Льву Давидовичу – погибнешь еще быстрее. Еще менее я верю в его раскаяние. Как и в то, что это все не ширма, а действительно делается для, заявленной Троцким, победы революции.

Просчитаем Льва, Яцек? Неужели такое нам не по силам?

– Так ест. Добже, Коба. Як пан Буг Святы – просчитаем.

– Предлагаю так, Яцек. Я говорю, ты слушаешь, задаешь вопросы и поправляешь меня, если я не прав. Согласен?

– Добже, Коба, – Дзержинский сел в кресло, откинулся назад и, прикрыв глаза, приготовился слушать. Сталин принялся расхаживать вдоль стола и, прикурив, приступил к анализу ситуации.

– Что мы имеем? – начал Иосиф Виссарионович. – Авария поезда, при которой Троцкий получает рану головы и сильнейшее сотрясение мозга. Допустим, это подстроено им самим. Для чего? Для того чтобы иметь легальное обоснование для смены образа. Теперь этим сотрясением он сможет обосновать практически любые свои действия. При этом он остался на своем посту и при полномочиях. В случае необходимости есть и заключение доктора, его личного доктора, и множество свидетелей произошедшего.

– Зачем ему так резко менять свой образ?

– Причина может быть только одна. Кровавый шлейф, который тянется за Львом, мешает ему еще больше увеличить свой авторитет, как в Партии, так и в массах. А увеличить свой авторитет он может только двумя путями. Первый путь – это решение сложных практических задач, отказ от стремления к безграничному увеличению личной власти, барства, болтовни, позерства и всего, что так характерно для Троцкого. В это я не верю. Нельзя вот так проснуться и просто начать новую жизнь с чистого листа, во всяком случае, не нам и не Льву. Это слишком просто для Льва Давидовича.

– Согласен, – Дзержинский приоткрыл глаза. – А второй путь?

– Второй путь – это стремление устранить наиболее сильно мешающих его продвижению к вершине власти соратников по партии. После чего товарищ Троцкий сможет занять подобающее ему, по его мнению, место. Для этого и нужна смена образа и амплуа. Децимации, террор и концлагеря спишут на военное время. Скорее всего, это попытка отмежеваться от крови, им же пролитой.

– А что по поводу соратников по Партии?

– Видимо начать он решил с нас с тобой, Феликс Эдмундович. Сейчас находимся в Перми и отвечаем за оборону города. Впереди у нас атакующий город Колчак, а позади контрреволюционная Вятская губерния, в которой Троцкий якобы договорился. При этом мы не знаем точного количества сил у Колчака и ориентируемся только на данные Льва.

Теперь представь, Яцек.

Троцкий останавливает продвижение южного фронта и начинает в тылу формировать резервные части. Таким образом, он получает возможность выправить положение даже в том случае, если нас в Перми Колчак просто раздавит. Что мы сможем сделать, если в тот момент, когда колчаковцы начнут атаковать сам город, у нас в тылу, в Вятской губернии, начнется восстание? Ничего. Это будет полным провалом. А Троцкий всегда сможет перенести начало контрнаступления, сославшись на объективные трудности.

– Согласен с тобой, Иосиф Виссарионович, – Железный Феликс приоткрыл глаза и взглянул на Сталина. – Что в итоге?

– В итоге Лев получает следующее: в лучшем случае – наша смерть, в худшем – смещение с постов и трибунал. При этом, выправив, якобы по нашей вине, катастрофическое положение, он становится «Великим полководцем», невероятно усиливает свой авторитет, лишается преграды в виде нас на своем пути к власти. В этой ситуации сдержать его сможет только Владимир Ильич, но Ленин ранен и болен. Сколько еще он протянет? Да и почему бы Троцкому не организовать на него покушение? Свалить вину можно практически на кого угодно. В результате – Лев, имея в своем распоряжении войска республики и не сдерживаемый никем, в том числе и ВЧК, становится фактическим самым авторитетным большевиком. В этом случае ему уже ничто не помешает делать то, что ему нравится.

– Мне кажется, это ты слишком нагородил, Коба. Давай немного упростим.

– Хорошо, Яцек. Давай упростим.

– Думаю так, Иосиф Виссарионович. В случае описанного тобой сценария, он может надеяться только на нашу смерть. Вероятность того, что мы с тобой выживем, достаточно велика, а в этом случае, ему грозит открытая политическая борьба с Лениным. На это он не пойдет. Скорее дело обстоит так. Он хочет получить лавры «Великого полководца», «Спасителя Республики и Революции», подставить нас с тобой, поднять свой авторитет в партии. В этом случае часть ЦК перебежит на его сторону. Таким образом, его целью является большинство в Центральном Комитете.

– Для чего ему это нужно?

– Для отстранения Ленина. Пока с нами будет разбираться Трибунал за сдачу Перми, мы Троцкому ничего не сможем противопоставить. Это сильно подорвет позиции Владимира Ильича. Вполне возможно, что он нашел возможность договориться со Свердловым. Почему нет? Тот постоянно занят какимито делишками. В этом случае товарища Троцкого невозможно будет остановить. А он всегда хотел поцарствовать и рвался к этому. Согласен, Коба?

– Верно, Яцек. Очень похоже на правду. Слишком даже. Но както не очень затейливо получается. Слишком простой сценарий для Троцкого. Он не может не понимать, что мы разгадаем его игру очень быстро – это, вопервых. Вовторых. Мы никогда не давали повода подозревать нас в скудоумии. Опять на Льва не похоже. Опять непонятно, что же происходит.

Да и впечатление он произвел действительно благоприятное, даже придраться не к чему и план толковый и меры. Оголил он эту Вятку и что? Ничего. Сидят, не бунтуют, боятся. Лев действительно провел громадную подготовительную работу. Неужели только для того чтобы свалить нас.

Опять непонятно. Куда делся барин и белоручка? Он именно для того и использовал всегда военспецов, чтобы самому ничего не делать, а только командовать. Он всегда старался избежать личной ответственности, всегда пытался переложить ее на исполнителей или хотя бы разделить с кемто, а сейчас лично отдает приказы. Не боится брать ответственность на себя. Странно все это. Необходимо его проверить. Как считаешь, Феликс Эдмундович?

Дзержинский достаточно долго молчал, раздумывая.

– Иосиф, какие варианты мы не рассмотрели?

Сталин, недолго поразмышляв, ответил.

– Открытый мятеж и захват власти, и тот вариант, при котором Лев действительно изменился и с ним можно и нужно работать. Что еще?

– Да, пожалуй, больше ничего, – Дзержинский достал фляжку и сделал маленький глоток. Сталин не стал спрашивать, что это такое.

– Коба, тот Лев Давидович Троцкий, которого мы с тобой хорошо знали и понимали, кудато исчез и появился совершенно другой человек. Если это действительно так, то честь новому Троцкому и хвала. Это означает, что Лев вырос над собой, что очень хорошо. Однако, тот, предыдущий Троцкий, мог просто спрятаться, замаскироваться. В этом случае две главных черты его личности остались на месте. Первая – это стремление к ВЛАСТИ, любой ценой, по головам. Вторая – желание царствовать в Европе. Азия и всякие отсталые страны его не интересуют, не комильфо. Условия не те. Например, в Париже или Берлине он бы с удовольствием покомандовал. Лев Давидович, мне иногда кажется, для этого и двигает вперед идею перманентной Мировой революции и с Интернационалом для этого носится. Если Лев затеял игру, то эти две его черты никуда все равно не делись.

Сталин согласно кивал, слушая председателя ВЧК.

– Как нам его проверить, Яцек?

– Предлагаю следующее. К Троцкому придет эмиссар, якобы от Колчака. Придет с конкретным предложением, но не денег. Нет, нет. Ни в коем случае! Льва Революции деньги не интересуют. Его интересует ВЛАСТЬ! Вот и предложит этот эмиссар нашему «Трибуну» заключить личный сепаратный мир с Колчаком, проведя границу по Байкалу. Золотой запас, захваченный в Казани, остается у Колчака. За это Троцкий должен будет уничтожить Ленина и вообще большевиков. После этого Лев Давидович сможет царствовать, как пожелает, лишь бы не трогал Колчака и его вотчину.

Как тебе такой план, товарищ Сталин? Сможет тот Лев Троцкий, которого мы с тобой знаем, устоять перед таким предложением и такой перспективой?

После недолгой паузы Иосиф Виссарионович согласился с предложением Председателя ВЧК.

– Но золота все равно надо добавить. Не помешает.

Феликс, я думаю, что о наших подозрениях сообщать Владимиру Ильичу пока не нужно, а там уже решим. Как считаешь?

– Абсолютно согласен, Иосиф Виссарионович. Договорились. Будут результаты, тогда и сообщим. Люди у меня есть. В ближайшее время проведем проверку и, уже по ее результатам, будем решать, что делать со Львом и как к этому всему относиться.

Обсудив еще некоторые детали, они расстались, у обоих было еще очень много работы.

11 декабря 1918 года.

Все шифром.

Председателю Совнаркома РСФСР В.Ульянову (Ленину). Москва. Кремль.

Владимир Ильич, получил Вашу шифровку.

Благодарю за одобрение наших действий.

Сразу включился в работу по организации обороны.

Прибывают как войска, так и обмундирование, продовольствие и снаряжение.

Дзержинский уже вскрыл белогвардейский заговор и работает по нему.

Начали активную агитацию и пропаганду среди красноармейцев и населения.

Принимаем все возможные меры для организации обороны Перми и Кунгура.

Троцкий оказал всю возможную помощь. Сегодня он уехал в Казань, далее проследует в район Оренбурга, потом Бугульмы для организации контрнаступления.

Лев Давидович очень изменился не только внешне, но и внутренне.

Приехав, я был удивлен как его видом, совершенно отличающимся от привычного для нас, изменением его бытовых привычек, отказом от барства и эгоизма, так и его решительными и очень дельными мерами по организации обороны города и снабжения и пополнения частей.

Ведет себя очень делово, боевито, предлагает грамотные вещи и, что главное, только по делу, перестал постоянно болтать.

Работать с ним стало хорошо.

Предлагаемый им план контрнаступления хорош.

Вот только не знаю, откуда у него такие сведения и данные по частям противника. Но это говорит только в его пользу, так как означает, что его источники работают прекрасно.

Несколько удивляет своими предложениями и выводами, но это воспринимается хорошо.

Помню наш разговор и Ваше мне напутствие, Владимир Ильич. Ничего похожего не заметил. Троцкий кроме совместной работы ничего не предлагал. Очевидно, что его основная цель – уничтожить Колчака.

Один он с этим не справится. Вот и пришлось ему, видимо хорошенько подумав, отказаться от тех черт своего характера и привычек, которые были особенно неприятны, в угоду делу.

Считаю это очень хорошим признаком. Товарищ Троцкий явно вырос над собой и своими наполеоновскими амбициями.

Дзержинский тоже удивлен метаморфозами, творящимися с «Трибуном Революции», о чем не замедлил мне сообщить, как только мы встретились наедине. Однако, несмотря на свое удивление, Феликс, так же как и я, настроен очень благожелательно.

На него Троцкий произвел сильное положительное впечатление, как своими предложениями, так и проведенной работой. Поначалу Дзержинский посчитал, все происходящее какойто шуткой или ловушкой, но сейчас решил не занимать этим голову и полностью отдался работе.

Тем более что у него ее много, а направление ему указал Троцкий.

Что тоже вызывает уважение к его немного непривычным способностям.

Однако как бы там ни было, помня Ваше наставление, буду, внимателен и осторожен в выполнении всех его поручений и вообще в отношении него.

Сталин. Пермь.

Глава 7

10 декабря 1918 года.

Пермь – Казань. Поезд Предреввоенсовета Троцкого. 23:30

Лев Давидович уже лег спать, когда в голову пришла мысль: «Они тебе не поверили. Можешь не обольщаться».

Сознание предыдущего Троцкого подсказывало, что вот так просто, одним, хотя и прекрасным, но спектаклем, Кобу и Яцека не проймешь. Речь не о том, что эффект достигнут не был, а о том, что в силу своей недоверчивости, подозрительности и достаточной искушенности в интригах, и Сталин и Дзержинский, должны были обязательно заподозрить неладное.

– Рано я расслабился, – сказал я себе. – Это только начало. Ну, посмотрели они, удивились, впечатлились, но не более того. Удивить и заинтересовать смог, а дальше что?

Сон как рукой сняло, мысли были ясные и четкие. Я еще немного полежал, потом встал с постели, зажег настольную лампу и, накинув халат, присел к столу.

Воспоминания Льва Давидовича подсказывали, что ситуация очень не проста и скорее всего тем впечатлением, которое он произвел в Перми, он очень напряг и Сталина и Дзержинского.

Именно благодаря произведенному благоприятному впечатлению они должны заподозрить Троцкого в неискренности и в желании осуществить некий замысел, ради которого и был затеян весь этот спектакль.

Рассуждая здраво, странно было ожидать другого отношения от людей, один из которых долгое время принимал участие в экспроприациях на Кавказе, фактически занимаясь бандитизмом, а другой был главным чекистом страны и вот уже более года работал на «балтийском чае». Оба, как профессиональные революционерыподпольщики, обладали чутьем на фальшь и исключительной недоверчивостью. Учитывая, что зачастую тот же ЦК партии большевиков больше напоминал банку с пауками, нежели руководящий орган, то удивляться атмосфере всеобщей подозрительности было неуместно.

«Но я их точно заинтересовал, – Я поудобнее устроился в кресле. Кресла в поезде остались только в моем купе. – Теперь они обязаны будут проверить насколько декларируемое мной отношение к ним и подход к работе соответствуют действительности. Коба и Яцек обязаны заподозрить обман и ловушку. Что они будут делать? Они вынуждены какимто образом проверить меня. Вот только каким?»

Вопрос действительно был серьезным и насущным.

После некоторых раздумий я сделал однозначный вывод о том, что единственный доступный Сталину и Дзержинскому путь – это провокация.

Вариантов было несколько.

Исходя из того, что товарищи по Партии абсолютно не обольщались по поводу, как личности, так и мотивов, которые двигали настоящим Львом Троцким, они должны сделать предложение, от которого предыдущий Лев не смог бы отказаться.

«Сейчас они не понимают, что происходит, – рассуждал я. – Именно это и должно их напрягать и стать стимулом к какойто проверке. Непонимание порождает неуверенность, из которой рождается подозрение».

От Дзержинского можно было ожидать любой, самой оглушительной и наглой, в стиле царской «охранки», провокации. Дело с Мирбахом это доказывало. Кроме того, провокация должна обязательно быть направлена на усиление побудительных мотивов Троцкого, с целью их выявления.

Задуматься было о чем. В мотивации Льва Троцкого была достаточно серьезная «каша».

Лев Бронштейн хотел всего, кроме личной ответственности. Власти, военных и политических побед, признания, причем не только в России, но и в мире. Его очень интересовала Европа. Очень хотелось провести революцию там, а не в отсталой, по его мнению, России. Это был один из мотивов, которые им двигали при создании Третьего Интернационала. Об этом же свидетельствовал состав его личного окружения, которое, в большинстве своем, состояло из легионеровинтернационалистов.

«Кстати, – я потянулся в кресле. – Об окружении надо тоже подумать. Они не могут не заметить изменений личности Троцкого, и эти изменения им могут очень не понравиться. Надо их поменять».

Подумав некоторое время об этом, я решил, что менять окружение пока еще рано. Сталин и Дзержинский должны успеть собрать всю необходимую информацию обо всех его странностях от личной «свиты» Предреввоенсовета. После этого можно вплотную заняться этими «интернационалистами». Сейчас опасаться с их стороны было нечего.

«Даже если и думают они там чтото, – размышлял я о своем окружении. – Пусть думают. Ничего от этого сейчас не изменится. Они же знают, что босс сильно головой ударился. В тот момент они все вздрогнули и испугались. Подумали, что сытая и безопасная жизнь закончилась. Как только Лев Давидович очнулся вся „свита“ облегченно выдохнула, утерев вспотевший внезапно лоб, и расслабилась. А чего им напрягаться? Все остались на своих местах. Троцкий как мотался по фронтам, так и мотается, как агитировал, организовывал, награждал и наказывал, так и продолжает. Как были интриги, так и не делись никуда. То, что Лев Давидович перешел в новое качество всему личному окружению только на руку. Вместе с его авторитетом поднимается и их личный авторитет. Хотя привычки шефа поменялись. Стал слова непонятные употреблять. И что? Ничего.

Новый имидж начальство себе создает. Правильно делает. До тех пор пока их лично не коснутся изменения, эти люди будут молчать и не сделают ничего против своего шефа».

Я встал и прошелся по салону, продолжая размышлять.

«Блюмкин и так под расстрельным приговором ходит. Ему деваться некуда.

Глазман? Заметил, конечно, но молчит. Секретарь он хороший, исполнительный. Что для них поменялось? – еще некоторое время я прокачивал ситуацию, потом сделал вывод. – Ничего. Как и для всех остальных».

Я еще некоторое время раздумывал. Наконец, придя к выводу, что максимум, что мое личное окружение может сделать – это пойти к доктору Дымковичу с вопросами. Доктор им скажет, что после таких травм головы и не такое случается, все окончательно успокоятся до тех пор, пока их привилегии не будут затронуты.

Сделав этот вывод, я вернулся в своих размышлениях к интернационалистуБронштейну.

Периодически создавалось впечатление, что товарищ Бронштейн демонстративно подбирает свое окружение из иностранцев. Перед его глазами постоянно стоял примером Наполеон Бонапарт. И чему удивляться, если ситуации в обеих Революциях и Русской и Французской, были очень похожи. В октябре 1917 года Лев Давидович увидел свой шанс и рванул на вершину «Олимпа». Желание обладать Властью и диктовать свою волю, было одним из самых главных для Льва Бронштейна. Иногда определяющим. Часто, особенно во время многолюдных митингов, он испытывал состояние экстаза от одного осознания того, что вот эти тысячи людей по одному его слову готовы сделать все, что угодно. Угодно ему. Захочет Лева Бронштейн, и пойдут эти люди убивать, а захочет, пойдут умирать. Это кружило голову почище любых наркотиков или стимуляторов и хотелось все больше и больше.

Конечно, присутствовал и некий революционный романтизм, и восторженность, и некая эйфория от причастности к «Великому», а в том, что события, происходящие сейчас в России именно Великие, сомнений никаких уже не возникало. Быть среди тех, кто вершит судьбы истории очень сложно, но очень почетно, а осознание этого очень приятно. К сожалению, очень мало кто задумывается о том, что революция не делается в белых перчатках и о том, что людей на вершине власти развращает именно возможность списать и оправдать все свои ошибки и просчеты, всю кровь и грязь, революционной необходимостью или требованием момента. Практически никто не может после этого остановиться и наступает момент, когда во главу угла ставится сухой и абсолютный прагматизм.

Именно так и произошло с тем, предыдущим Троцким.

«Именно на этом и будут играть Сталин и Дзержинский, – вывел я для себя. – В чем они могут меня подозревать?»

Вопрос был самым главным. Ответив на него, можно было так или иначе прокачать ситуацию и просчитать действия соратников.

Подумав я начал отвечать на поставленный вопрос.

«Вопервых. Они могут подозревать меня в том, что я хочу от них избавиться, свалив на них запланированные мною неудачи, а Пермь это ловушка.

Вовторых. Они могут думать о том, что я копаю непосредственно под Ленина, мечу на его место и именно для этого я и сменил имидж столь резко. Однако ситуация совершенно не ясна и поэтому понять, что на самом деле происходит, они не могут.

Вывод – Сталин и Дзержинский просто обязаны проверить меня какимто образом».

Я усмехнулся и начал размышлять о том, что Коба и Яцек могут предложить Троцкому? Постепенно ситуация прорисовывалась.

Первым из возможных вариантов было устранение Ленина и создание Триумвирата Троцкий – Сталин – Дзержинский. Если точнее, править будут двое. Феликс Эдмундович нужен будет для ширмы, для создания видимости демократии управления. Можно предложить вариант изоляции Ленина по причине болезни, но это долго и требует большинства голосов ЦК партии.

«Им нужно проверить меня быстро. Значит, изоляция отменяется и остается только предложение физического устранения. Хитрый грузин Сталин вполне способен такое предложить. Что еще?

Могут предложить устранение Свердлова и пост Председателя ВЦИК, оговорив для себя какието блага и посты. Вряд ли конечно, но такой вариант тоже надо учесть. Конечно вариант слишком прямой, но вполне в стиле главного чекиста».

Тут я подумал о том, что с другой стороны, мелковато такое предложение для того Троцкого, которого Сталин и Дзержинский знали хорошо. Первый вариант еще, куда ни шло, но все равно. Настоящий Лев Давидович на такое не повелся бы. Слишком примитивно. Они должны предложить ему Власть с большой буквы. Возможность неограниченно ей пользоваться. Тут любой задумается, и отказаться от их предложения Льву Давидовичу должно быть трудно.

«И ведь все равно чтото придумают, – я стоял у окна вагона и смотрел на темноту, сквозь которую летел поезд. – Вот только что?»

Все варианты, которые приходили мне в голову практически сразу же отметались, как только я чувствовал, что та часть, которая осталась от настоящего Троцкого, презрительно фыркает. Лев Бронштейн мог принять предложение, но только в том случае, если оно гарантированно давало ему в руки единоличную Власть и безграничное влияние. Такого предложения Коба и Яцек ему сделать не могли, что означало, что их имена фигурировать не будут. Некто придет и предложит нечто от третьей стороны.

Сторон было много, как и вариантов.

Например, придет эмиссар Антанты, который предложит разделить Россию на несколько независимых государств и отдать одно из них в кормление Льву Бронштейну. Троцкий был против Брестского мира, авторитет большой, армия в его руках, лучше к нему попытаться, чем к Ленину.

«Что они могут попросить взамен? Уничтожение большевиков и анархистов, с остальными Европа вполне может договориться. Вполне реальный вариант. От такого отказаться сложно будет», – я прислушался к внутреннему голосу, но тот молчал, видимо обдумывал предложение, а это означало, что разбор ситуации пошел в правильном направлении. Я принялся размышлять дальше.

«Что еще или кто? Колчак или Деникин?»

В этом предыдущий Лев Давидович сомневался. Ни тот, ни другой ничего толкового предложить не могли. Успешно наступающий и практически уверенный в успехе Колчак, на эту роль не подходил. Он мог, конечно, предложить золотой запас или чтото еще и золотой запас, но только после своего поражения. В равной степени это же относилось и к Деникину, но тот как раз занимался созданием единой армии на юге России и предложить тоже ничего не может, да и не будет, и золота у него нет.

Скорее всего, решение задачи было гдето на стыке этого всего, но вот какое оно, это решение, точно вычислить было, к сожалению невозможно. Можно было только ждать и готовиться к подобной провокации и приготовить ответные ходы, сделав «домашние заготовки», так сказать.

«Что я могу сделать для подтверждения своей лояльности?» – задав себе этот вопрос, я задумался о том, что наилучший вариант это не простое подтверждение лояльности, а хорошая ловушка, в которую Сталин и Дзержинский влетели бы с разгону, вот тогда уже можно будет думать, как поступить. В моих силах написать статью, например в «Правде». В этой статье можно разобрать ситуацию в Царицыне и признать свои ошибки, указать допущенные Троцким недочеты, рассказать о роли и действиях Иосифа Сталина по выправлению положения.

«Это может стать интересным ходом, – подумалось мне. – Детальный анализ обстановки и ситуации в Царицыне, вместе с объективным анализом ошибок. Статью надо написать, но не для Сталина, а для всех. На примере его, Сталина, работы по выправлению ситуации. Про эшелоны с хлебом. Рассказать в ней о перегибах и необходимости вдумчивого и системного подхода к ситуации в стране, о необходимости перестать вести себя как враги своего народа, о том, что пора вспомнить, для кого и для чего все это вообще затевалось и происходит. О крестьянстве и рабочих, солдатах и чиновниках, мастеровых и кустарях. Писать надо для всей Партии, для всех людей, а не только для обсуждения на закрытом заседании ЦК».

Мысль была интересная и стоила того чтобы ее обдумать. Мне откровенно не нравилось происходящее как в ЦК партии и правительстве, так и ситуация в обеих столицах.

«Вообще с Петроградом и Москвой надо чтото делать. Слишком много там горлопанов и бездельников, лишних ртов, которые только потребляют продовольствие и кричат на митингах. Надо подумать, куда их пристроить, а то все это начинает напоминать Древний Рим. Там тоже колонии кормили метрополию, в которой, особенно в Риме, обитала куча дармоедов. Раздражать чернь, живущую рядом, императоры побаивались, поэтому кормили ее и развлекали. А жители Рима плодились и размножались, требуя хлеба и зрелищ».

В конце концов, я решил, что предупредить или остановить интригу Сталина и Дзержинского не смогу и остается только возможность нанести контрудар, если соратники подставятся. После этого я некоторое время раздумывал на тему статьи для «Правды». Обдумав основные тезисы, я потушил свет, разделся и лег.

Заснул быстро. На завтра было намечено множество дел.

Глава 8

15 декабря 1918 года. Бугульма. 10:00.

Я находился в Бугульме и занимался подготовкой будущего наступления. За время прошедшее после отъезда из Перми, было сделано достаточно много.

Я побывал во многих военных частях и городах. Как в крупных городах – Казани и Самаре, так и во множестве мелких.

Везде где только было возможно я, и мои агитаторы занимались мобилизацией.

Я очень пристально следил как за формированием и экипировкой новых частей, так и за их скорейшей отправкой. Занимался распределением орудий поштучно, а пулеметы считал десятками. Вникал в процесс поставки в войска необходимой зимней экипировки и довольствия. Наладил взаимодействие с Советом обороны и Полевым штабом РВС.

Смог ускорить отправку на Восточный фронт Восьмой стрелковой дивизии, Сводной дивизии из частей Одиннадцатой стрелковой и Четвертой Петроградской дивизий, Второй стрелковой дивизии, Третьей стрелковой дивизии и Пятой стрелковой дивизии Общая численность этих частей достигала пятидесяти четырех тысяч штыков.

Это решение, как и решение о прекращении наступления на Южном фронте я продавил сам, своим авторитетом. Мы с Вацетисом достаточно долго ругались по телефону, но после моего заявления о необходимости перехода Красной армии на юге к «активной обороне», обоснования мною этого термина и выданных Главкому четких и ясных указаний по проведению оперативных мероприятий, Иоаким Иоакимович сначала сделал паузу, которая продлилась минуты две, а потом спросил.

– Лев Давидович, откуда у Вас такие познания в военном деле? Я вообще перестал чтолибо понимать. Вы видите обстановку и даете указание так, как будто точно знаете, что и как будет происходить. С Пермью Вы оказались правы, это становится все более очевидным с каждым днем, а я, Главнокомандующий, это проморгал и весь штаб тоже, как и Совет Обороны. Я считаю необходимым, в этой ситуации, просить Вас принять мою отставку. Чувствую, что не могу угнаться за Вашими мыслями и указаниями.

После такого заявления уже задумался я. Поразмыслив, решил не принимать никакой отставки Вацетиса. Иоаким Иоакимович был интереснейшим человеком и хорошим военным. Он родился в семье батракалатыша. Добровольно вступил в армию, окончил Виленское пехотное юнкерское училище и Академию Генштаба. Всего добивался своим умом и отличной службой. Участвовал в Первой мировой войне в чине полковника. Командуя Пятым латышским Земгальским стрелковым полком, перешёл во время Октябрьской революции на сторону Советской власти. В декабре 1917 года был начальником оперативного отдела Революционного полевого штаба при Ставке. Ему можно было доверять, так как именно он в январе 1918 руководил подавлением мятежа польского корпуса ДовборМусницкого. С апреля 1918 Вацетис командовал Латышской стрелковой дивизией и был одним из военных руководителей подавления левоэсеровского мятежа в июле 1918 года в Москве. С 18 июля по 28 сентября 1918 Иоаким Иоакимович командовал Восточным фронтом, который был фактически создан им вместе с членами РВС из отдельных отрядов. Главнокомандующим Вооруженными Силами Республики Вацетис был назначен 6 сентября 1918 года и уже провёл большую работу по ликвидации партизанщины, укреплению дисциплины и организации регулярной Красной Армии. Именно на посту Главнокомандующего он был сейчас в самый раз, так как понимал, что дисциплина, организация и снабжение армии – это ее становой хребет. Терять такого специалиста было просто расточительством.

Поэтому я не принял никакой отставки от Иоакима Иоакимовича. Вместо этого спел ему дифирамбы и попросил не складывать с себя полномочия в такой ответственный момент.

– Иоаким Иоакимович, Вы же понимаете, что в этот тяжелый час Ваши способности как никогда нужны республике. Я убежден, именно убежден, что именно Вы находитесь на своем месте, – говорил я Вацетису. – Давайте договоримся так. Я, как Председатель Реввоенсовета, буду давать Вам указания и рекомендации, которые Вы как Главнокомандующий можете оспорить, но только в личном со мной разговоре и аргументировано. В этом случае, я всегда прислушаюсь к Вашим словам и предложениям. В том случае, если Вы аргументировано отстаиваете Вашу позицию, то я снимаю свои предложения. При этом я буду давать Вам только письменные указания. Если у Вас нет аргументов, то в этом случае, Вы составляете на основе моих указаний соответствующий план обороны или наступления, а обоснование этого плана перед ЦК партии и правительством я беру на себя, как и всю ответственность по результатам выполнения этих решений и планов. Вы прекрасный специалист, Иоаким Иоакимович, верный и преданный делу. У нас и так громадная напряженка с кадрами, я не могу позволить республике потерять талантливого военного Вашего уровня и способностей, которому к тому же действительно можно доверять. Вы согласны, товарищ Вацетис, с таким разделением полномочий?

Вацетис согласился работать таким образом, но я понимал, что четко и не сильно задумываясь выполнять мои распоряжения, Главнокомандующий будет только после решительного успеха на Восточном фронте, точнее только в случае этого успеха. Пока же, Иоаким Иоакимович не настолько мне доверял, особенно учитывая тот факт, что сейчас события разворачивались на созданном именно Вацетисом Восточном фронте.

После этого тяжелейшего разговора с Главнокомандующим, заручившись его поддержкой, я продолжил претворять и другие свои идеи в жизнь.

Еще выезжая из Перми, я по памяти составил список из тех, кто, по моему мнению, проявил себя блестящим специалистом, честным и порядочным человеком, и не только в военных вопросах. Тогда, находясь в несколько радужном настроении под впечатлением встречи со Сталиным, я вдруг подумал, что следует позаботиться «о друзьях, которые могут стать врагами» и не только лично мне, но и «Делу Революции». Кроме того нельзя так разбрасываться подготовленными, хотя и при царизме кадрами.

Первым среди таких специалистов, не только с точки зрения профессиональных навыков, но и человеческим качествам, я вспомнил Бориса Михайловича Шапошникова. Шапошников был великолепным штабистом, при последнем императоре дослужившимся до полковника Генштаба царской армии. За Первую мировую войну был награжден шестью орденами. В октябре 1917 года был командиром полка, в декабре 1917 был выбран начальником Кавказской гренадерской дивизии. В мае 1918 года добровольно вступил в Красную Армию, занимал различные штабные должности в Высшем военном совете и Наркомвоенморе Украины. С августа 1919 года стал начальником Разведывательного отдела РККА, с октября 1919 начальник Оперативного управления Полевого штаба РВС Республики. Шапошников – человек, который много лет будет возглавлять Генеральный штаб РККА, военный теоретик, и практически единственный военный, которого Сталин будет называть по имениотчеству. А это тоже дорогого стоит. На данный момент Борис Михайлович служил в Военном отделе Высшей военной инспекции РККА.

Для проведения стратегической операции на Востоке, такой специалист был необходим. У Вацетиса и так работы непочатый край, все успеть он физически не сможет. Необходимо рассчитать множество переменных – потребность войск в артиллерии, боеприпасах, темпы и направления движения частей, составить детальный план кампании, с определением целей и задач, оперативные планы частей и соединений, скоординировать действия, рассчитать потребное количество запасов и подвижного состава для бесперебойного снабжения ударной группировки и так далее. Как ни крути, и Сталин и Дзержинский, и сам Лев Давидович, несмотря на все его исторические знания, в военном деле были самоучками, а тут есть честный профессионал высшей пробы.

Еще немного подумав я вызвал секретаря и продиктовал телеграммы.

10 декабря 1918 года.

Все шифром.

Москва. Полевой Штаб РВСР

Начштаба Костяеву.

Копия зампредседателя РВСР Склянскому.

Приказом РВСР от 10.12.1918 назначить Шапошникова Бориса Михайловича начальником оперативного отдела ПШ РВСР.

Приказываю товарищу Шапошникову архисрочно прибыть в распоряжение ставки РВСР в Казань. Крайний срок – 13 декабря.

Троцкий. Вятка – Казань.

Орёл. Штаб Южного фронта.

Членам РВС Южного фронта тов. Мехоношину, Окулову.

Копия командующему Южного фронта Славену.

Все шифром.

Приказываю:

1. Остановить наступательные действия на Южном фронте. Закрепиться на достигнутых рубежах. Организовать и всемерно усилить оборонительные позиции.

2. Начать формирование Второй Ударной армии, как подвижного соединения в виде конного корпуса из сводной кавалерийской дивизии Царицынского фронта, Первой кавалерийской дивизии Ставропольских партизан и отдельных кавбригад, для использования в качестве резерва Фронта.

3. Думаю назначить командующим Второй Ударной армии, товарища Буденного. Жду ваши предложения по кандидатурам командира и комиссара такого соединения,

4. Всеми силами воспрепятствовать соединению Донской и Добровольческой армий, направив на усиление войск КаспийскоКавказского фронта Первую сводную кавалерийскую дивизию Десятой армии.

Троцкий. Вятка – Казань.

Шапошников прибыл в Казань 12 декабря 1918 года, в ночь. 13 декабря, ранним утром, Борис Михайлович ждал прибытия поезда Льва Троцкого на вокзале. Встретились на перроне, где Шапошников, вместе с комендантом вокзала, встречал прибывшего Предреввоенсовета.

Комендант был отпущен после краткого доклада по обстановке, а Бориса Михайловича я пригласил к себе в вагон. На улице было холодно, а в кабинете коменданта неудобно разговаривать.

Шапошников коротко доложил о прибытии. Его высокая худая фигура, в ладно сидящем полушубке и казацкой папахе, открытое лицо производили хорошее впечатление

– Здравствуйте, товарищ Шапошников, рад Вас видеть. Как добрались?

Бывший полковник ответил, что добрался нормально, на бронепоезде «Красный Пролетарий». Выслушав ответ, я поинтересовался, завтракал ли его собеседник, после чего решил так.

– Борис Михайлович, устраивайтесь сначала в штабном поезде, комендант уже предупрежден, а потом позавтракаем с Вами, я тоже еще не успел, и я обрисую круг ваших задач. Согласны с таким планом кампании? – я улыбнулся при этих словах.

– Спасибо, товарищ Предреввоенсовета, – ответил будущий маршал. – Согласен. Разрешите выполнять?

– Выполняйте. Через полчаса встретимся. Только попрошу Вас наедине называть меня по имениотчеству. Нам с Вами еще работать и работать. Хорошо, Борис Михайлович? – дождавшись утвердительного ответа я, резюмировал. – Ну, вот и прекрасно. Идите, устраивайтесь. Через полчаса Вас жду.

После совместного завтрака, я предложил, – Выбирайте Борис Михайлович, чай или кофе и поговорим.

Шапошников поблагодарив, попросил кофе. После того как нам принесли кофе, я решил начал разговор.

– Борис Михайлович, как работник штаба РВСР, Вы уже знаете какая обстановка складывается на Восточном фронте.

Наш замысел таков. Пока Колчак, вооружается с помощью Антанты, проводит интенсивную мобилизацию и переформирование своих войск, одновременно атакуя наш левый фланг, мы должны ударить на ослабленном им правом фланге. Удар необходимо наносить по линии УфаЧелябинск, с выходом в тыл и поворотом наших войск на Екатеринбург.

Цель – окружение и уничтожение ударной армии Колчака в районе Екатеринбурга.

После этих слов я сделал паузу. Борис Михайлович хотя и был удивлен, но молчал и ждал продолжения. Не дождавшись никакой, кроме внимания, реакции я продолжил.

– Как только мы возьмем Челябинск, войска Третьей Армии нанесут ему как фронтальный удар, так и создадут угрозу окружения частей Колчака демонстрацией или атакой из Кунгура. Идея этого плана не просто заставить белогвардейцев отступать, а развалить их фронт, внести полную дезорганизацию и панику в их ряды. Что скажете? Осуществимо?

Шапошников задумчиво выслушал Предреввоенсовета.

– Лев, Давидович, как к этому плану отнесся Главнокомандующий?

– Я смог пока его убедить. Однако для того чтобы товарищ Вацетис полностью осознал и проникся возможностью успеха, мне необходима именно Ваша помощь, Борис Михайлович.

Я прекрасно понимал, что в глазах собеседника сейчас выгляжу даже не недоучкой, а полным профаном, который пытается чтото объяснить профессионалу. Здесь возразить было нечего, так как особых военных успехов за бывшим Львом Давидовичем Троцким не наблюдалось, но это как раз было поправимо. Я принялся терпеливо объяснять.

– Необходима Ваша помощь для расчета необходимых сил, средств, количества снаряжения, различных припасов, темпов движения частей, сроков кампании. Также необходимо разработать оперативные планы частей и соединений, наладить взаимодействие с Третьей и Пятой армиями, подсчитать количество паровозов и подвижного состава необходимого для снабжения частей и так далее и тому подобное. Если коротко, то необходимо разработать оперативные планы развертывания, боевых действий и снабжения частей, во взаимодействии с другими армиями на все время кампании на Восточном фронте для достижения указанной цели, которая является основной. При этом нужно учесть необходимость занятия Кургана, рассчитать количество частей необходимых для его удержания до подхода основных сил. Кроме этого, существует настоятельная необходимость просчитать возможность захвата Омска, в течение одной этой кампании. Однако эта информация, по Кургану и Омску, сверхсекретная.

Для проведения операции в Перми сосредотачивается до сорока тысяч штыков, а в Бугульме до семидесяти тысяч штыков и сабель. Основной ударной силой будет Ударная армия в десятьпятнадцать тысяч сабель и двадцатьтридцать тысяч штыков, которая должна прорвать оборону белогвардейцев и выйти на оперативный простор. Пехотные дивизии пойдут следом, зачищая территорию от остатков войск Колчака. Это не считая наличных сил Восточного фронта и пополнений для частей несущих потери.

Будущий Маршал Советского Союза смотрел на Предреввоенсовета сначала с удивлением, а потом с все возрастающим пониманием и уважением. Ему ставили совершенно конкретную задачу, но вопросы были. Тем временем я продолжил.

– Кто кроме Вас, товарищ Шапочников, может это сделать быстро и грамотно? Что скажете? От Вашего ответа очень много зависит. Если Вы не сможете это сделать, то кто сможет? Мы опять будем нести громадные потери, остановимся посередине и вполне возможно провалим всю кампанию. Мои товарищи, так же как и я если и не профаны в военном деле, то самоучки, а учиться мы начали недавно, на своих же ошибках, – я выжидательно посмотрел на Шапошникова. Тот некоторое время раздумывал о сказанном мною.

– Теперь мне понятно, откуда и зачем взялся приказ о приостановке наступления на Южном фронте и переходе там к обороне, – наконец проговорил Борис Михайлович. – Лев Давидович, Вы очень способный ученик, а если задуманное Вами удастся, то это нам придется идти к Вам в ученики.

Борис Михайлович еще немного подумал и сообщил, что ему необходимо знать наиболее полную информацию по противнику, количество войск, выделяемое для проведения операции. Цели и уровень взаимодействия между армиями.

Я улыбнулся своей маленькой победе и, разложив на столе карту, начал рассказывать.

– На данный момент ситуация выглядит так.

На правом фланге Восточного фронта находится Пятая армия, которая состоит из шести дивизий неполного состава, вместе около восемнадцати тысяч штыков и тысяча сабель при шестидесяти орудиях и двух бронепоездах.

Первая армия – три дивизии и отдельная бригада, двенадцать тысяч штыков и пятьсот сабель при тридцати пяти орудиях.

Также, в район сосредоточения, перебрасывается Четвертая армия – десятьдвенадцать тысяч штыков и сабель, при двадцати орудиях. Задача армии будет состоять в блокировании сил оренбургской армии противника. С этим пока все ясно, Борис Михайлович?

Шапошников ответил утвердительно и я продолжил рассказ об обстановке.

– У Колчака на направлении нашего предполагаемого главного удара следующие силы.

Уфу защищает корпус Каппеля неполного состава. Казацкие части на Оренбургском направлении и войска Камской и Самарской войсковых групп. Общая численность войск до тридцати тысяч штыков и сабель, около сотни орудий. Однако эти войска находятся как в Уфе и Оренбурге, так и в Челябинске, Екатеринбурге и Омске. Они разбросаны по всему Уралу. Некоторые части – неполного состава, некоторые – на стадии формировании. Все возможные подкрепления посылались белогвардейцами под Пермь.

Шапошников надолго задумался.

– Спасибо, товарищ Троцкий за подробную информацию, а стоит ли вообще так рисковать, ведь если левый фланг не удержим, то получится обратный эффект?

– Тут я не сомневаюсь. Удержим. Не можем не удержать. Обязаны справиться. Туда ЦК партии, по моей просьбе, направил товарища Сталина для организации обороны. В настоящий момент Третья армия, уже получила дополнительно примерно двадцать тысяч штыков, пятьсот сабель, двадцать пять орудий и два бронепоезда. Также как и боеприпасы, обмундирование, в том числе зимнее, и продовольствие.

– Да, – кивнул головой Шапошников, – тогда удержим.

– Хорошо, Борис Михайлович, сколько времени вам необходимо для первых прикидок? Учтите, что время не терпит, нельзя также забывать, что товарищ Вацетис и Совет обороны поверят в этот план только тогда, когда увидят его на бумаге. Это будет наглядной демонстрацией того, что план выполним – это тоже немаловажно.

– Товарищ, Предреввоенсовета, – Шапошников встал. – Для выполнения Вашего поручения мне необходимо минимум три дня и четыре помощника. Полный доступ к данным и донесениям разведки, а также полный план кампании, изложенный Вами на бумаге, с Вашими предложениями, аргументами и задумками. Все это необходимо срочно.

– Садитесь, товарищ Шапошников. Вот в этой папке все необходимые Вам сведения, включая и мою записку с подробным обоснованием всего изложенного. Вы пока почитайте, что я написал, если возникнут вопросы, я отвечу и пейте кофе, а то он совсем остыл, а я пока отдам необходимые распоряжения.

Шапошников сразу включился в работу. Очень пригодились те четверо военспецов, которые сопровождали поезд Льва Давидовича во всех поездках.

Сейчас я ждал стенографистку, вызвать которую приказал дежурному порученцу. Я прекрасно понимал, что менять полностью привычки товарища Бронштейна не нужно и не собирался этого делать. Вопервых, такое слишком уж бросается в глаза, а вовторых – барышни действительно были красивые.

Я улыбнулся, когда пришла миловидная барышня тургеневского облика. Она была в кожаном, подогнанном по фигурке реглане, который прекрасно смотрелся на ней. Девушка присела с блокнотом к столу и приготовилась записывась.

15 декабря 1918 года.

Москва. Штаб РВСР.

Заместителю председателя РВСР Склянскому.

Копия главкому РСФСР Вацетису

Все шифром.

1. Всемерно ускорить формирование и отправку кавалерийских дивизий для усиления войск Восточного фронта.

2. В течение месяца сформировать и отправить минимум одну кавалерийскую дивизию в распоряжение Южного фронта.

3. Немедленно отправить Первую Московскую кавалерийскую дивизию из состава МВО в распоряжение Каменева.

Предреввоенсовета Троцкий. Бугульма.

Закончив диктовать, я задумался.

С одной стороны, Восточный фронт требовал скорейшей организации массированного контрудара, с концентрацией всех сил, чтобы решить раз и навсегда проблему Колчака. Нельзя дать адмиралу развернуться, иначе он за полгода сколотит армию под полмиллиона штыков и сабель. С другой стороны, уже необходимо заниматься концентрацией сил на Юге и подготовкой весеннелетней кампании наступления Южного фронта. Без этого неизбежна катастрофа следующего, 1919 года. Прорыв Добровольческой армии Деникина почти до Тулы и эвакуацию правительственных учреждений в Вологду, я прекрасно помнил.

Опять же, нельзя забывать и про Западный фронт. Пока еще там относительно спокойно, но это спокойствие тоже недолговечно.

«Теперь уже назад пути нет. Длинный и тяжелый путь всегда начинается с первого шага, – подумал я и усмехнулся. – Пора наводить революционный порядок».

Я начал собираться на митинги.

Глава 9

15 декабря 1918 года.

Бугульма. Поездштаб Троцкого. 22:30.

После того как я вернулся с митингов и поужинал, пришлось некоторое время еще поработать.

Меня еще в прошлой жизни интересовало, что послужило действительной причиной вспыхнувшего в Оренбурге казачьего восстания, которое привело к созданию Оренбургской казачьей армии. Разные источники давали различные версии.

В настоящий момент этот вопрос был достаточно насущным. Казаки находились на фланге ударной группировки и могли натворить бед, ударив по тылам и нарушив снабжение наступающих частей, при проведении планируемой кампании. Еще несколько дней назад я обратился к приехавшим со мной чекистам с просьбой о проведении расследования причин и уведомил об этом телеграммой Дзержинского. Ответа еще не было, но я не сомневался, что Феликс Эдмундович не откажет в просьбе.

Только что я вернулся из вагона, в котором обычно заседала «моя личная тройка». Чекисты проводили опроса одного из свидетелей.

Ситуация в принципе начала проясняться после того как свидетель показал, что сначала Ревкомы устроили в Оренбурге резню казаков. Потом, в ответ на казачий набег на Оренбург и убийство нескольких представителей власти в качестве мести, были уничтожены девятнадцать казачьих станиц. Причем артиллерийским огнем их просто сравняли с землей.

Показания аккуратно фиксировались, и таких свидетелей оказалось достаточно много. Послушав одного и почитав несколько протоколов свидетельских показаний, я решил не мешать работать людям и проследовал в свой вагонсалон. Придя к себе, прочитал пришедшие за время моего отсутствия сводки и телеграммы и успел попить чая, когда в дверь постучали. Вошел Блюмкин.

– Что тебе, Яша?

– Вас спрашивает один товарищ, говорит, что приехал из Питера и у него к Вам письмо от товарища Горького. Какие будут указания, Лев Давидович?

– И что за товарищ?

– Говорит, что левый эсер, зовут Михаил Зайденварг, документы в порядке.

– Проси его, Яша. Поговорю с ним.

Блюмкин привел посетителя и остался. За дверью расположился конвой. Я усмехнулся. Яша службу знал твердо, охрана всегда была на высоте.

Поздоровались, после чего товарищ Зайденварг подал письмо.

Письмо оказалось не письмом как таковым, а скорее рекомендательной запиской, в которой говорилось, что податель сего, товарищ Зайденварг, недавно прибыл изза границы и, будучи идейным революционером, желает проявить себя на службе молодой Республике. В заключение Горький просил Льва Троцкого посодействовать молодому революционеру.

Прочитав записку, я принялся внимательно рассматривать юношу, которому на вид было лет двадцать. Тот улыбался, вел себя вполне естественно и рассыпался в комплиментах «Льву Революции». Одет хорошо. Неплохой шерстяной костюм, видно, что заграничный, обувь приличная.

Рассмотрев молодого человека, я начал расспрашивать его, кто он и откуда. Тот рассказал, что прибыл из Франции через Финляндию, чтобы приложить свои усилия в деле Революции. Привез товарищу Горькому письмо от его приемного сына Зиновия Пешкова, который, как известно, был родным старшим братом Якова Михайловича Свердлова. Попросил Горького рекомендовать его «Великому Трибуну Революции», в чем Максим Горький ему не отказал и вот он здесь. Кроме того, у него есть письмо от Зиновия Пешкова к Троцкому. Сказав это, Зайденварг вынул из кармана пиджака письмо и передал товарищу Троцкому.

Прочитав письмо, я серьезно задумался.

Это было именно то, что я ждал. Мне сделали предложение, от которого нельзя отказаться. Второго такого шанса в жизни не выпадает.

В письме, написанном от имени Пешкова, который по совместительству являлся офицером французской армии и братом Якова Свердлова, мне сообщали, что план по уничтожению войск Колчака на Восточном фронте раскрыт, и колчаковцы уже начали предпринимать контрмероприятия. Однако, поскольку Верховный правитель понимает, что он уже не успевает переломить ситуацию в свою пользу, Зиновий Пешков готов выступить посредником между Александром Васильевичем и Львом Давидовичем в переговорах о сепаратном мире. Колчак, будучи здравомыслящим человеком и политиком, который осознает, что в дальнейшей борьбе он неминуемо проиграет и все его действия смогут только отсрочить агонию на Востоке, предлагал договориться. Обратиться к Ленину и ЦК партии большевиков Александр Васильевич возможности не видел, а вот договориться со Львом Давидовичем, как главным начальником всех войск Республики, здравомыслящим человеком и серьезным политиком, очень даже хотел.

В письме «Льву Революции» пелись дифирамбы, упоминался революционный террор во время Великой французской революции, и проводилась параллель между Львом Троцким и Наполеоном Бонапартом.

Условия, предлагаемые Верховным Правителем России, были следующими.

Колчак отводит свои войска за Байкал, по которому назначается разграничительная линия.

За пропуск колчаковцев в Иркутск, он передает лично Троцкому триста тонн золота из золотого запаса империи, захваченного в Казани.

Кроме того, давалось обещание оказать содействие при заключении подобного договора с Деникиным.

Территорию бывшей Российской империи предлагалось разделить на несколько независимых государств, между Троцким, Колчаком и, в перспективе, Деникиным.

Со своей стороны, Зиновий Пешков обещал содействие в эвакуации войск интервентов из Архангельска, сохранение всех находящихся в городе на складах запасов и содействие в налаживании дипломатических отношений со странами Антанты, подорванных после подписания Брестского мира, против заключения которого, как всем известно, был именно Троцкий, и убийства семьи последнего Императора.

В случае принятия условий сепаратного мира, Льву Давидовичу гарантировали полную свободу действий в пределах его государства.

– Яша, – обратился я к Блюмкину. – Распорядись принести нам чая и можешь быть свободен. Мы пока поговорим с молодым человеком.

Начальник охраны попытался возразить, но я жестом пресек его аргументы и приказал выполнять сказанное.

Дождавшись момента, когда нам принесут чай и оставят одних, я обратился к юноше. – Скажите, товарищ Зайденварг, Вы в курсе содержания переданного Вами письма?

– В общих чертах, Лев Давидович.

– А Вы не боитесь, молодой человек, что я прямо сейчас прикажу Вас расстрелять?

– Если бы Вы, Лев Давидович, этого действительно желали бы, то, скорее всего меня не поили бы чаем, а уже ставили к стенке. Разве не так?

– Но, товарищ Зайденварг, Вы должны понимать, на что идете, и чем все это может закончиться для Вас лично?

– Конечно, понимаю, товарищ Троцкий. Но как патриот своей Родины, который желает скорейшего прекращения этой ужасной войны, я готов принести себя в жертву ради возможности установления мира в стране.

Я улыбнулся.

– Эх, молодозелено! Однако не могу не признать, что Вы чрезвычайно смелый юноша. Вас просили чтото еще передать на словах?

Зайденварг немного подумал, потом рассказал примерно ту же самую историю. Единственное отличие было в отсутствии деталей и в том, что упор в его рассказе делался на скорейшее установление мира в стране и прекращение войны. Он производил впечатление восторженного юнца, который с радостью принесет сам себя в жертву на «Алтарь Мира» ради достижения «Великой Цели». Противоречий в его рассказе я честно говоря не увидел. Миша Зайденварг был настолько естественен и поюношески убедителен, что я начал сильно сомневаться, что передо мной провокатор Сталина и Дзержинского.

«Может действительно от Колчака пришел? – думал я, слушая юношу. – Если так, то можно голову сломать от раздумий на тему того, что делать дальше. Вот уж совпало, так совпало».

Еще некоторое время мы разговаривали ни о чем. Зайденварг, в основном пересказывал последние новости из Парижа и Берлина. Наконец я принял решение.

– Михаил, – обратился я к собеседнику. – Сделаем так. Вы некоторое время поживете в этом поезде в качестве гостя, а я пока подумаю над тем, что Вы мне сейчас рассказали. Вас это устраивает?

– Конечно, Лев Давидович. Полностью устраивает.

– Тогда надеюсь, что Вы не начнете делать глупостей, а спокойно посидите в своем купе несколько дней, пока я буду принимать решение. Очень надеюсь на Вашу уравновешенность, молодой человек. Иначе, сами понимаете.

– Как Вам будет угодно Лев Давидович. Даю Вам слово, что никаких глупостей делать не буду. И потом я же понимаю, что без присмотра вы меня не оставите. Так зачем нервировать охрану? – Зайденварг открыто и уверенно улыбнулся.

Я звонком вызвал Глазмана. Вместе с секретарем вошел и Блюмкин.

– Миша, – обратился я к секретарю. – Размести пока товарища Зайденварга в одном из свободных купе в вагоне охраны и прикажи обеспечить нашему гостю полный пансион. – Дождавшись утвердительного ответа, я посмотрел на начальника своей охраны. – Яша, товарищ Зайденварг пробудет с нами некоторое время в качестве почетного гостя. Обеспечь, пожалуйста, ему покой, уединение и надлежащую охрану. Архинужный молодой человек. Я очень расстроюсь, если с ним чтото произойдет. Ты все понял?

Блюмкин внимательно посмотрел сначала на меня, а потом перевел взгляд на Михаила Зайденварга.

– Я все понял, товарищ Предреввоенсовета! – отрапортовал начальник охраны. – Разрешите выполнять?

Я попрощался с эмиссаром пока не ясно кого и обратился к Блюмкину, – Выполняй, Яша.

Все вышли.

Оставшись один, я принялся размышлять о том, что же это все могло бы означать.

Потом попросил на ближайшей крупной станции, соединить себя по телефону с Максимом Горьким для прояснения ситуации.

Февральскую революцию 1917 года Горький встретил с тревогой, почти как директор музея культуры: разнузданные солдаты и неработающие рабочие внушали ему прямой ужас. Бурное и хаотическое восстание в июльские дни вызвало в нем только отвращение. Он снова сошелся с левым крылом интеллигенции, которое соглашалось на революцию, но без беспорядка. Октябрьские события превратили Алексея Максимовича в прямого врага большевиков, правда, страдательного, а не активного. Горькому очень трудно было примириться с фактом октябрьского «переворота»: в стране царила разруха, интеллигенция голодала и подвергалась гонениям, культура была или казалась в опасности. В первые годы он выступал преимущественно, как посредник между Советской Властью и старой интеллигенцией, точнее, как ходатай за нее перед революцией.

Ленин, ценивший и любивший Горького, очень опасался, что тот станет жертвой своих связей и своих слабостей, и добился, в конце концов, его добровольного выезда за границу. С советским режимом Горький примирился лишь после того, как прекратился беспорядок, и началось экономическое и культурное восхождение страны. Он горячо оценил гигантское движение народных масс к просвещению и, в благодарность за это, задним числом благословил Октябрьские события. Перестал называть революцию переворотом.

На тот момент, в декабре 1918 года, Алексей Максимович был избран в состав Петроградского Совета. Он работал в основанной по его инициативе в Петрограде комиссии по улучшению быта учёных (ПетроКУБУ).

В своих статьях Горький выступал против военной интервенции, призывал передовые силы мира к защите революции, помощи голодающим, организовывал литературные общества и издательства. К тому моменту его газета «Новая жизнь» уже была по указанию Ленина закрыта окончательно, но сближение с большевиками, после покушения 30 августа на Ленина уже произошло.

Переговорив с Алексеем Максимовичем по телефону, я выяснил, что к тому действительно заходил молодой человек по имени Михаил Зайденварг, который передал ему весточку из Франции от давно не писавшего приемного сына. Зайденварг попросил для себя рекомендательное письмо к Троцкому. Горький, на которого юноша «бледный, со взором горящим», произвел самое благоприятное впечатление, такое письмо для него написал. Не письмо, а скорее записочку. Было это утром 11 декабря, эта же дата стояла и в записке. Порадовав Алексея Максимовича известием, что означенный Зайденварг благополучно добрался, чувствует себя прекрасно, произвел самое благоприятное впечатление, я закруглил разговор.

Если честно, то в этот момент я вообще перестал понимать, что происходит.

Вариантов было несколько.

Если это ожидаемая мною провокация, то очень высокого уровня. Если это предложение, то слишком уж вовремя оно пришло.

Заподозрить соратников, оставленных в Перми, было конечно можно, но доказать это было практически невозможно. Совершенно не являлось фактом, что например, пытки, примененные в отношении Зайденварга, както прояснят ситуацию. Его действительно могли использовать втемную, сообщив необходимый минимум информации.

Разобраться, что к чему необходимо было в кратчайшие сроки.

Вариантов ответных действий было не так и много.

Вопервых, можно было просто и тихо устранить непонятного юношу и, уничтожив письмо, продолжить пассивно ожидать развития событий.

Вовторых, можно было прямо обратиться к Владимиру Ильичу и при этом играть повзрослому. Не упоминая о Сталине и Дзержинском, рассказать Ильичу о том, как и чем его, Льва Давидовича, Антанта соблазняла, и про то, как он, «Кристалл Революции» не совратился.

Потом можно написать пару статей, в которых предупредить товарищей по партии о таких империалистических и буржуйских подходах. После чего можно будет с интересом понаблюдать, как это все воспримут Коба и Яцек.

Однако это в большей степени отвечало предполагаемой реакции, запрограммированной провокацией.

Третий вариант. Не поднимать шума и тихо сообщить Ильичу все подробности, но зачем это надо? Результатом станет серьезная грызня в ЦК и правительстве, чего надо избегать всеми силами.

После всего этого я обдумал и четвертый вариант развития событий, но, решив, что буду использовать пятый, вызвал Глазмана и продиктовал ему телеграмму.

Вариант, при котором я просто соглашался на предложение, мною даже не рассматривал. Вариант номер шесть, однозначно не был моим.

16 декабря 1918 года.

Телеграмма.

Все шифром.

Пермь. Штаб обороны. Сталину.

Срочно необходима личная встреча. Есть важная, сугубо конфиденциальная и архисрочная информация. Могу быть в Казани 17–18 декабря.

Телеграфируй о возможности и сроках своего приезда.

Троцкий. Бугульма.

Ответ пришел быстро. Сталин на встречу в Казани в указанный срок согласился.

Глава 10

16 декабря 1918 года.

Бугульма. Поездштаб Троцкого. 07:00

С самого утра в моей голове как навязчивая мысль засело число «двенадцать». Я постоянно прокручивал в голове это число и не мог понять, откуда и, главное почему, оно ко мне привязалось. Так продолжалось до завтрака. В тот момент, когда я пил кофе и раздумывал о том, что еще можно успеть сделать в Бугульме до отъезда в Казань, пришел Шапошников с уточнениями по оперативному плану, который он разрабатывал.

Мы некоторое время сидели, пили кофе и обсуждали разрабатываемый Борисом Михайловичем план, когда, наконец, до меня дошло, что же это за «двенадцать» такие.

Их и было двенадцать, вместе с Шапошниковым. «Двенадцать апостолов». Двенадцать кадровых офицеров уровня от полковника и выше, пошедших на службу новой власти. Прекрасных штабистов, командующих и военных теоретиков, которые сами пришли служить в РККА.

Я наскоро распрощался с будущим маршалом и принялся вспоминать детали.

Я припомнил, как еще, в прошлом, которое будущее, читал об этих людях статью кандидата исторических наук Игоря Ходакова.

Симпатии автора были на стороне белогвардейских офицеров, и он вполне справедливо заметил, что большевики незаслуженно предали забвению большинство из этих людей.

Для автора было несомненно, что большинство офицеров царской армии заняли отрицательную позицию по отношению к Октябрьской революции и воевали против новой власти на всех фронтах. Это был их собственный выбор, за который их невозможно осуждать. Произошло это, как указывает Игорь Ходаков, по многим причинам: ктото верил в большевистские идеалы и возможность построения справедливого общества, ктото в голодной стране не нашел работу и оказался не в силах прокормить семью, когото попросту мобилизовали. Нельзя исключить, что ктото, возможно, верил в способность коммунистов предотвратить распад страны и надеялся на последующее перерождение большевистского режима.

Единственное о чем почемуто забыл упомянуть автор статьи, было то, что к 1917 году довоенный кадровый офицерский корпус был настолько уничтожен в боях Первой мировой войны, что кадровый офицер стал в России исчезающим видом.

Основную и подавляющую массу офицерского корпуса 1917 года представляли офицеры военного времени. Бывшие студенты и разночинцы, крестьяне, городские ремесленники и купцы, в том числе и неудачники всех мастей, которые на «гражданке» были никому не нужны. Среди офицеров военного времени было популярно увлечение революцией и республикой. Для большинства из них понятие – «Слово офицера», ничего не стоило. Эти люди радостно приветствовали Февральскую революцию, свержение монархии и конец войны. Для таких офицеров именно Временное Правительство было законным, а события октября 1917 года стали контрреволюцией. Именно среди офицеров военного времени были сильны позиции эсеров и либералов, которые в тот момент были очень влиятельны в стране. Первые имели поддержку в армии среди офицеров военного времени, а вторые – среди купцов и промышленников.

Большевиков большинство из «новых» офицеров поначалу вообще никак не воспринимало. Причина была очень простая. Этот момент, кстати, не учитывают большинство авторов преклоняющихся перед офицерами – белогвардейцами. Если и учитывают, то только для внутреннего пользования видимо. Хотя как показывает практика, не учитывают специально, иначе все выкладки этих историков моментально рушатся.

В 1917 году большевики были очень небольшой партией. Учитывая еще и тот момент, что в июле 1917 года их фактически разогнали, а остатки партии большевиков были загнаны в «подполье», то возникает всего один вопрос.

Кого же на самом деле поддержали «двенадцать апостолов» и другие кадровые офицеры в большинстве своем?

Ответ прост. Эти люди поддержали свой народ, страну и людей, которые перестали говорить и начали наводить в стране порядок, то есть большевиков.

Штабофицеры в подавляющем большинстве были кадровыми, начавшими службу ещё до войны. Именно они были наиболее консервативны и были теми про кого принято говорить – слуга Царю, Отец солдатам. Само понятие республики им было во многом чуждо. Революцию они встретили с недоумением. И чем дальше, тем больше им не нравилось происходящее в стране. Выступление Корнилова было взрывом именно их недовольства. Кадровое офицерство выступило против того бардака, который творился в стране. Даже те кадровики, кто не участвовал в мятеже, явно одобрили действия Корнилова.

Кадровое офицерство поддержало большевиков, потому что те обещали навести порядок и действительного его наводили. Был громадный контраст между Временным правительством и правительством большевиков. Если Февралисты устроили говорильню, развал и бардак в стране, то Октябристы начали действительно работать. Поэтому к ним и потянулись кадровики. Не изза того, что разделяли коммунистическую идеологию, а потому что устали от либеральной говорильни. Раскол с большевиками произошел позже. После того как был объявлен «Красный террор». Мало кто из кадровых офицеров захотел быть и стал палачом. В их среде было слишком сильно понятие об Офицерской Чести. Их воспитывали на этом.

Кадровиков в РККА привлекли желание и возможность навести порядок в стране. Понятия революции и контрреволюции им было чужды. Как и политика. «Армия вне политики!» – это именно их девиз. Вот ему они и следовали. Они воевали за целостность и сохранение России, хотя бы она и называлась РСФСР. Гражданская война была настоящим кадровым офицерам не по душе. Многие из них заняли нейтральную позицию, как например Брусилов. Алексей Алексеевич до 1920 года твердо стоял на позиции невмешательства и нейтралитета. Что не помешало ему в дальнейшем служить в Красной армии на высоких должностях.

Именно в силу этих причин большинство именно кадровых офицеров встали на сторону большевиков. Именно поэтому те, кто воевал на стороне белогвардейцев, выжил и эмигрировал, до конца жизни чувствовали себя предателями. Ибо, что есть ностальгия, как не чувство вины перед своей Родиной?

Как бы там ни было, в рядах Красной армии оказалось немало достойных кадровых офицеров и генералов. Но эти «двенадцать», про кого я вспомнил, даже среди тех, кто служил новой власти, были исключением.

Эти кадровые офицеры не просто поступили на службу новой Республике Советов добровольно, они занимали посты исключительной важности. Именно эти военные специалисты, работая не за страх, а за совесть, своими оперативными распоряжениями поставили в тяжелое положение армий Деникина, Колчака, Петлюры. Во многом благодаря их усилиям создан военноадминистративный аппарат, возрождена Академия генерального штаба, правильная организация пехоты, артиллерии и та своеобразная система боев большими конными массами, вошедшая в историю как операции конницы Буденного. Все двенадцать подготавливали победу большевиков над белым движением и на них же, противники и исследователи Гражданской войны, симпатизировавшие белогвардейцам, возлагали ответственность за победу новой власти, даже в большей степени, чем на самих большевиков.

Именно трудами этих людей, работавших за тяжелыми занавесками в тиши столичных кабинетов, создавался фундамент побед. На полях сражений, под орудийный гул, сухой треск ружейных выстрелов и звон клинков воплощались их идеи.

Нужно было дать этим людям спокойно и эффективно работать.

Я задумался о том, кого и куда назначить. Через некоторое время решил особо не мудрить и уже сейчас, с небольшими изменениями, назначить «апостолов» на те должности, которые они и займут в будущем.

Необходимо было срочно назначить начальником Полевого штаба РВС бывшего генералмайора и генералквартирмейстера штаба Западного фронта Павла Павловича Лебедева. Именно этот генерал в той истории стал разработчиком планов по разгрому колчаковских армий в Сибири и деникинских войск в ходе решающей орловскокромской операции. Стратегические способности Лебедева высоко оценивал генерал Брусилов. По его мнению, именно Лебедев, будучи человеком, чрезвычайно умным и работоспособным, наладил эффективную работу полевого штаба РККА. Во многом, именно реализация разработанных им планов, определила ход войны.

«Да и Шапошникову с ним работать будет хорошо. Оперативный план Борис Михайлович составит, после этого его надо будет направить в Пермь. После чего можно назначать его начальником оперативного управления Полевого штаба Реввоенсовета. На своем месте и будет работать», – вспомнил я о только что ушедшем полковнике. Именно в соавторстве с Борисом Михайловичем будут спланированы большинство крупных и успешных операций Красной армии.

Я опять задумался, потом вспомнил, что в той, предыдущей истории Лебедев сменил на должности начальника Полевого штаба, Михаила Дмитриевича БончБруевича. Бывший царский и будущий советский генераллейтенант Михаил Дмитриевич БончБруевич. Накануне революции он был начальником штаба Северного фронта. Брат известного революционера. По его собственным словам, он не без колебаний пошел служить большевикам. Михаил Дмитриевич сыграл едва ли не определяющую роль в деле организации советских Вооруженных Сил.

После зверского убийства матросами генерала Духонина именно БончБруевич ввиду германской угрозы приложил максимум усилий для сохранения технического аппарата Ставки, на базе которой и началось создание кадров для будущей Красной армии. Во многом этому способствовало доверительное отношение Ленина к бывшему генералу, сумевшему убедить вождя в необходимости привлечения военспецов к формированию красногвардейских отрядов.

Именно Михаила Дмитриевича следовало срочно назначить начальником управления военной инспекции и заместителем начальника штаба РВС и поручить реорганизацию армии. Именно ценные рекомендации БончБруевича по реорганизации непомерно раздутого управленческого аппарата Красной армии во многом способствовали укреплению революционных Вооруженных Сил.

Следующим на очереди был бывший генераллейтенант и комкор Андрей Евгеньевич Снесарев. Вступив в Красную армию, был направлен в Царицын. Обороной города руководили Ворошилов и Сталин. Снесарев в тот период занимал довольно высокую должность – военрука Северокавказского округа и поэтому не подчинялся непосредственно Ворошилову со Сталиным. Однако конфликт между ними все же возник, и Снесарева перевели в Москву, впрочем, Ворошилов и Сталин вскоре также покинули Царицын: первый – вследствие военной некомпетентности, второй – изза конфликта с Троцким.

Мне было, что вспомнить о Царицыне. Тут я усмехнулся и решил, что необходимо их помирить и срочно назначить Андрея Евгеньевича начальником Академии Генштаба. Пусть занимается развитием и становлением советской военной науки.

Нельзя было обойти вниманием и бывшего генералмайора начштаба армии Александра Александровича Самойло.

«Отличный заместитель главкома будет, – я прислушался к себе. Бывшего генерала ценил и предыдущий Троцкий. – Решено».

Самое интересное заключалось в том, что Самойло станет в будущем генераллейтенантом авиации и прекрасным военным теоретиком.

«Кто еще?» – я налил себе еще кофе.

Бывший генераллейтенант командарм Владимир Иванович Селивачев в августе 1917 года оказался подчиненным Деникина, возглавлявшего ЮгоЗападный фронт. Деникин писал в своих многотомных «Очерках русской смуты»: «Генерал Селивачев – прямой, храбрый и честный солдат, который был в большой немилости у комитетов». Последнее утверждение бывшего главкома, видимо, соответствует действительности, ибо Селивачев в августе 1917 года после провала Корниловского мятежа был арестован и заключен вместе с Деникиным в Бердичевскую тюрьму.

Когда в той истории в августе 1919 года мощным наступлением большевики попытались остановить стремительное продвижение белых армий на южном направлении, во главе ударного кулака Южного фронта стоял Селивачев. Первоначально действия красных были успешны, однако добровольцы, произведя перегруппировку, ответили мощным контрударом и едва не окружили противника. Вскоре после этой операции Селивачев внезапно умер. Спустя годы в рассказе «Исповедь» Деникин представил версию, что Селивачев специально подставил большевистские дивизии под удар противника, за что был отравлен коммунистами. Насколько оказался прав белый генерал в своем предположении, до сих пор неизвестно. Однако вне зависимости от политических симпатий Селивачева нужно сказать, что своими грамотными действиями он спас вверенную ему группу армий от разгрома и окружения.

«Вот и направим Владимира Ивановича командовать Южным фронтом. Пусть собирает силы и готовится к наступлению. Да и сейчас там дел полно, одна организация активной обороны чего стоит. Надо будет попросить у Дзержинского пару чекистов в помощь Селивачеву», – я пробарабанил пальцами по столу на мотив «И вновь продолжается бой». Этого мотива и самой песни еще не было и не будет до 1974 года. В свое время Иван Васильевич любил отстучать пальцами чтото вроде «Смело, мы в бой пойдем за власть Советов» или «Вихри враждебные», новое тело поразительно легко освоилось и с этими мелкими привычками.

«Да и напишут ли Александра Пахмутова и Николай Добронравов эту песню? Или там будет про Троцкого? – подумалось вдруг мне. Я рассмеялся и пропел. – И Троцкий такой молодой и юный Октябрь впереди!».

Посмеявшись еще некоторое время, я вернулся к размышлениям о Селивачеве.

«Так что с Владимиром Ивановичем делать? Тройку ему надо выделить. Вот! Заодно и присмотрят, а то занервничать можно, когда такие прекрасные специалисты во цвете лет умирают непонятно от чего. А вот бывшего подполковника Ивана Христофоровича Паука следует назначить начальником штаба Южного фронта, отправив его в подчинение Селивачева».

Я потер руки и продолжил размышлять и распределять специалистов.

«Бывший генералмайор и комдив Павел Павлович Сытин поедет на Западный фронт командующим. Там необходимо занимать территории, которые оставляют немцы, и налаживать взаимодействие частей».

Сытин был однокашником Деникина и именно против него он уже успел повоевать в качестве командующего Южным фронтом в сентябреоктябре 1918 года.

«Тогда сами же отдали ему приказ о наступлении, а должную подготовку не обеспечили», – я решил лично извиниться перед незаслуженно снятым командующим. После того как войска под руководством Павла Павловича провели тяжелейшие оборонительные бои с белоказаками, сдерживая противника на огромном пространстве от Брянска до Кизляра, Сытин был снят с должности и назначен начальником отдела управления делами Реввоенсовета.

«Или его поставить командующим Южным фронтом, обстановку он знает? – я опять задумался. – Селивачева можно направить на Западный фронт. Наверное, так и сделаем. Меньше надо будет вникать в обстановку».

Бывшего генерала от инфантерии и комкора Андрея Медардовича Зайончковского, который на данный момент состоял старшим делопроизводителем Отчетноорганизационного отдела Организационного управления Всероглавштаба, необходимо было назначить командармом будущей Второй Ударной армии, которая будет формироваться для Южного фронта.

– А Семена Михайловича куда? – вслух спросил я себя. Лично я с достаточно большим уважением относился к заслугам будущего маршала, который имел известность лихого кавалериста, был награжден «полным бантом» Георгиевского креста. Но у старшего унтерофицера Буденного с нормальным военным образованием были проблемы, да и с дисциплиной тоже. Отряды Буденного отличались высокими боевыми качествами, но в то же время представляли собой недисциплинированные части Красной Армии. Обычным делом здесь были мародерство, грабежи, расстрелы, еврейские погромы, против чего Буденный, если и возражал против всего этого безобразия, то и не боролся с ним.

«Это надо прекращать. Анархизм нам не нужен, а вырастить прекрасного военного деятеля из Семена Михайловича очень не помешает», – идея вроде бы была неплохая.

«Сделаем так. Андрея Медардовича сейчас назначим командармом, а Семена Михайловича его заместителем. Пусть учится. Потом поменяем местами», – решил я, наконец.

Зайончковский сражался бок о бок с Деникиным в Первую мировую – его корпус дрался совместно с Четвертой стрелковой «Железной» дивизией будущего белого вождя и показал себя прекрасно. В предыдущей истории в момент решающих боев под Орлом осенью 1919 года Андрей Медардович возглавлял штаб Тринадцатой армии, занимавшей ключевое положение в группировке войск Южного фронта. Буденный будет под хорошим присмотром.

Среди этих же «двенадцати» был и бывший генералмайор Андрей Андреевич Свечин. Выдающийся военный мыслитель и писатель того времени. Отставить его без внимания было бы преступлением.

«Его направим начальником управления в Полевой штаб и заодно преподавать в военную академию».

Оставались еще двое. Эти офицеры помогали Михаилу Васильевичу Фрунзе. Именно разработанные ими планы он осуществлял столь прекрасно.

«Помощники у Михаила Васильевича были прекрасные. А то, что он оказался не менее талантливым исполнителем отличных планов – это только плюс ему», – я напрягся припоминая.

Бывший генералмайор комкор Федор Федорович Новицкий. Как раз в декабре 1918 года назначен начштаба, помощник и заместитель Фрунзе. Потом он станет заместителем командующего всей Южной группы войска Восточного фронта. Операции Южной группы войск были великолепно спланированы и осуществлены именно Новицким. Федор Федорович в 1943 году в той истории стал генераллейтенантом авиации.

Бывший генералмайор комполка Александр Алексеевич Балтийский. Его боевая деятельность также связана с Фрунзе и Новицким. С августа 1918 по апрель 1920 года он прошел путь начштаба, начав с Четвертой армии Восточного фронта и до Туркестанского фронта.

Именно эта троица – Фрунзе, Новицкий и Балтийский и наводила шороху среди белогвардейцев.

Их тоже необходимо было привлечь, в качестве начальника штаба ударной группировки – Новицкий, а начальником оперативного отдела Ударной армии поставить Балтийского.

Сейчас Балтийский командовал Четвертой армией. Следовало его немедленно вызвать в Казань. Армия и без него дойдет.

Приняв решения, я вызвал секретаря и продиктовал ему тексты телеграмм с вызовами военных специалистов в Казань, куда и так уже собирался ехать. Я не сомневался, что эти люди проявят себя не просто наилучшим образом, как и в той, известной здесь только ему истории, они проявят себя еще лучше, а он им в этом поможет.

Был и еще один немаловажный в истории момент. Иосиф Виссарионович Сталин в большой степени смотрел на военных специалистов с неприязнью изза конфликта с Львом Давидовичем. К офицерам вообще в большой степени относились с недоверием, что было совершенно ни странно, необходимо было срочно менять к ним отношение. Особенно к оставшимся кадровым офицерам.

Предыдущий Лев Давидович был хорошим топменеджером. Он прекрасно понимал, что без этих специалистов у него ничего не получится с РККА. Именно поэтому «Трибун Революции» сделал ставку на бывших кадровых военных. В этом он был, безусловно, прав. Одно из основных правил – не можешь сделать сам, найми профессионала. Лев Давидович уже этим внес большой, если не сказать определяющий вклад в создание и становление вооруженных сил нового государства. Вот только моральные качества Троцкого и его полное не знание военных вопросов скорее не помогали, а мешали кадровикам. Лев Давидович делал большую политику и практическими вопросами предпочитал не заниматься, что не шло на пользу делу. Его конфликт со Сталиным в какойто мере предопределил судьбу многих из кадровиков.

После ухода секретаря я задумался над вопросом о командующем Первой Ударной армией и вспомнил о Михаиле Васильевиче Фрунзе. В Советском Союзе о Фрунзе было принято говорить как о блестящем, почти легендарном, стратеге и полководце, сокрушившем белых на Востоке и поставившем последнюю точку в Гражданской войне. Вообще удивительно было, что на фронте до Революции он занимался только агитацией. В 1917 году командовал милицией, а потом был военкомом ИвановоВознесенской губернии, после левоэсеровского мятежа военкомом Ярославского военного округа. Талант же его раскрылся именно в командовании войсками. Именно Фрунзе и надо было назначать командующим группировкой.

«Вот это я понимаю, использование служебного положения и полномочий в личных целях», – сказал я себе, и как было свойственно Троцкому, громко и заливисто рассмеялся.

Снова вызвал Глазмана и продиктовал текст телеграммы вызова Михаила Васильевича.

16 декабря 1918 года.

Все шифром.

Москва Полевой Штаб РВСР Фрунзе М.В.

Приказываю срочно выехать в Казань в распоряжение Предреввоенсовета. Быть 18 декабря, крайний срок.

Предреввоенсовета Троцкий. Бугульма.

Глава 11

18 декабря 1918 года.

Казань. Поездштаб Троцкого. 06:30

В Казань Иосиф Виссарионович прибыл под утро. Получив, 16 декабря ночью, телеграмму Льва он согласился на встречу. Посовещавшись с Дзержинским перед отъездом, Сталин выработал несколько линий поведения, в зависимости от действий Троцкого.

Сейчас же все должно было встать на свои места.

Сталину и Дзержинскому было совершенно неважно, примет или нет Лев Давидович предложение о сепаратном мире, им нужно было посмотреть на реакцию Льва, получившего подобное послание. Поэтому Иосиф Сталин был полностью готов к разговору, к любым обвинениям в свой адрес, а также к полному их отсутствию. Дзержинский не отметал и ту возможность, при которой Лев Троцкий решил просто посмотреть на Иосифа Виссарионовича, так сказать – хотел «заглянуть в глаза», а информация, якобы служившая поводом для встречи, могла быть совершенно любой. К этому Сталин тоже был хорошо готов, как и к очной ставке с посланником, которого Дзержинский инструктировал в его присутствии. Хотя последнее утверждение несколько не соответствовало истине. Детали операции разработал именно молодой сотрудник ВЧК, который приехал вместе с Дзержинским из Москвы и уже успел заинтересовать Феликса Эдмундовича своими личными качествами и работой. Иосиф Виссарионович тоже про себя отметил молодого чекиста. Не каждый вызовется сам выполнять столь рискованную операцию, имевшую большую вероятность уничтожения исполнителя.

Мы встретились в вагонесалоне моего поезда, сердечно поздоровались, и, оставшись одни, начали разговор. Я, конечно, волновался, но не сильно. Смысла особого не было, так как я понимал, что Сталин, по лицу которого совершенно невозможно чтолибо прочитать, готов к разговору и внимательно следит за моей реакцией вообще. Если письмо было провокацией, то очень внимательно. Поэтому показывать ему свои чувства было рано. С другой стороны ходить вокруг и около тоже особого смысла не было.

«Сначала надо ввязаться в битву, а там видно будет», – подумал я и обратился к Иосифу Виссарионовичу.

– Коба, – я несколько помедлил. Потом как бы решившись, продолжил. – Я получил вот такое послание и хочу, чтобы ты с ним ознакомился. Считаю это очень важным, поэтому и попросил тебя приехать архисрочно.

С этими словами я протянул Сталину письмо Пешкова. Тот взял письмо и принялся внимательно его читать. Про себя я отметил, что за время прочтения у Кобы не дрогнул ни один мускул, лицо оставалось совершенно спокойным. Дочитав послание, Сталин аккуратно положил его на стол и, внимательно посмотрев на меня.

– Лев, почему ты решил показать это письмо именно мне? Оно конечно интересное, но совершенно не в моей компетенции, скорее уж надо было договариваться о встрече с Феликсом, это его епархия, – Станин выжидательно смотрел на меня, но так как я молчал, Иосиф Виссарионович продолжил. – Или Владимира Ильича и ЦК надо было поставить в известность. Так почему я?

– Потому, что после прочтения письма и разговором с юношей по фамилии Зайденварг, который мне это письмо привез, у меня сложилось два варианта действий, и я хотел их обсудить именно с тобой. Сейчас объясню.

Сталин немного напрягся. Это не было заметно ни по его фигуре или позе, ни по выражению лица, но я ощутил это. Он закурил и, затянувшись, сказал, – Объясняй, Лев. Пока еще я не очень понимаю, что происходит.

Я усмехнулся.

– Я тоже не совсем понимаю и поэтому, как я уже сказал, вариантов два. Первый – все это действительно, правда, и предложение реальное. В этом случае его необходимо принимать и начинать усиленно работать по его воплощению в жизнь, и ты должен мне в этом помочь, Коба.

После этих слов я внимательно посмотрел на Сталина. Тот сначала несколько удивленно глянул на меня, но потом видимо справился с первой реакцией и ответил достаточно спокойно.

– Лев Давидович, ты совсем сошел с ума после удара по голове, раз мне такое предлагаешь?

– Нет, Иосиф Виссарионович, это ты не понимаешь. Мы не можем отказаться от такого предложения. Если предложенное настоящее, то его необходимо принимать. Обязательно. Объясню.

Вопервых, мы освобождаем территорию республики, заметь, освобождаем бескровно и получаем контроль до Байкала. Мы свои ходом туда год идти будем, если не два и это в постоянных боях и сражениях, при потерях и огромных затратах ресурсов.

Второе – мы получим золото. Предлагают триста тонн, а мы поторгуемся и получим тонн триста пятьдесятчетыреста. Золото – это хлеб, станки, промышленные товары, которые мы сможем закупать, например в САСШ.

Третье – это мир с Антантой и возможность повесить все царские долги на Деникина и Колчака, пусть они расхлебывают. Расхлебать не смогут и через несколько лет сами приползут к нам или мы их добьем в спокойной обстановке. Мир с Антантой – это свободный доступ торговых кораблей в Петроград и Архангельск, не говоря уже о том, что в Архангельске нам достанутся очень большие запасы, которые сейчас находятся под контролем интервентов и которые, они, скорее всего, уничтожат перед эвакуацией. Один сплошной плюс. Мы же не будем им сообщать, что надуваем их самым наглым образом?

Я пожал плечами и продолжил говорить.

– Пока суть, да дело, мы спокойно соберем силы, справимся с внутренними проблемами, наведем порядок и после этого спокойно ударим, в удобный для нас момент. Пообещать мы можем все, что угодно, и подписать я могу вообще любые бумаги. Пусть потом в суде доказывают, что Лейба Бронштейн их наглым образом обманул. Воевать они все равно не будут. Устали за четыре года от войны и для того чтобы загнать солдат на войну в Россию им придется очень и очень постараться. Сомневаюсь, что они смогут это сделать. Воевать никто не будет. Поэтому надо это делать.

Иосиф Виссарионович ошарашено смотрел на меня, такого заявления он вообще не ожидал.

– Лева, ты совершенно сошел с ума. Более идиотского предложения я в жизни не слышал. Ладно, ты сам решил утонуть, так ты еще и меня с собой тянешь?

– Ты не понял, Коба. Идея состоит в том, чтобы притвориться и заключить этот договор, а потом, когда надо будет платить по счетам мы их просто «кинем».

– Что мы с ними сделаем? Куда кинем?

– Не куда, а кого, Иосиф Виссарионович. Англия и Франция постоянно чтото делают и получают за наш счет, за счет России. Я предлагаю поправить наши дела за их счет, а потом, когда придет время расплачиваться с ними, отказаться от выполнения договоренностей с Антантой. Я не понимаю, почему мы должны разделить свою страну в угоду тем же англичанам или французам? Я совершенно не собираюсь делать для этого хоть чтото. То, что Российская Империя развалилась и агонизирует, совершенно не означает того, что мы должны отдать комуто хоть пядь нашей территории. Коба, это прекрасная возможность поправить наше положение. Второго такого шанса не будет. Поэтому я и прошу тебя помочь мне. Одному мне не справиться. Представь только, одно объяснение с Владимиром Ильичом чего будет стоить, а проведение решения в ЦК партии? И это, только в том случае, если Ленин не прикажет меня расстрелять сразу же, у себя в кабинете, из пулемета. Коба, ты обязан мне помочь. Это нужно для страны, для людей, для будущего развития. Неужели мы упустим такую возможность сделать блестящий гешефт? Моя еврейская душа просто разрывается от предвкушения выигрыша в этой комбинации. И что теперь, нам таки необходимо в силу какихто там теоретических убеждений просрать такую потрясающую для всей страны возможность?

Коба, я не верю, что ты мне не поможешь убедить Владимира Ильича!

Не верю!

Сталин потрясенно молчал. Такого они с Дзержинским совершенно не ожидали. Всего чего угодно, ответной провокации, убийства посланника, скандала в ЦК, громогласного заявления о своей чистоте в «Правде». Сейчас же даже возразить Льву Давидовичу было нечего. Он был прав полностью. Иосиф Сталин совершенно не ожидал такого уровня государственного сознания в бывшем журналисте, прекрасном агитаторе и позере, в «проститутке» Троцком.

«И что теперь делать? – думал Иосиф Виссарионович. – Надо както выходить из положения. Вот только как?»

Вопрос действительно был более чем насущным. Сталин осознал, что всей проведенной операцией он загнал в ловушку и себя и Дзержинского. Теперь нужно было выбираться и при этом не испортить отношений со Львом, которые только начали налаживаться.

Для того чтобы выиграть время на обдумывание дальнейших своих шагов, он спросил, – Ты говорил, что вариантов у тебя два. Первый я услышал, а какой второй?

Я очень пристально посмотрел на Иосифа Виссарионовича. Посмотрел тем немигающим «змеиным» взглядом, от которого некоторые вздрагивают, и который был присущ одному моему другу в прошлой жизни, потом вздохнул, покачал головой и ответил.

– Второй вариант – это провокация. Причем твоя, Иосиф провокация. Точнее твоя и Феликса провокация. Таким способом вы меня проверить решили. Гдето вот так я думаю.

Сталин молчал. Да и что он мог сказать в такой ситуации? Оставалось только ждать продолжения. Между тем, я, не дождавшись ответа, продолжил.

– Я не знаю, как можно было за четырепять дней подготовить и закрутить всю эту интригу, но вероятности того, что вы с Яцеком могли такое провернуть, я не исключаю. В соответствии с этим складывается такая ситуация. Если я сейчас доведу до сведения Ленина и ЦК партии полученную информацию, может разгореться громадный скандал. Будут замешаны Троцкий, Сталин, Дзержинский, Свердлов, Горький. Это может привнести серьезный раскол в наши ряды и это в то время, когда нам необходимо консолидировать наши усилия, когда мы обязаны забыть о личном благе и думать только о стране, о людях, которые ее населяют. Все это в условиях острейшей нехватки кадров и на фоне непрекращающейся Гражданской войны, развала страны, разрухи и надвигающегося голода. Поэтому, Коба, у меня к тебе совершенно прямой вопрос.

Сталин внимательнейшим образом слушал меня.

– Коба, ответь мне честно. Это действительно ваша с Феликсом провокация или вы не имеете никакого отношения к этому письму?

Я видел, что Иосиф Виссарионович не знает, что сказать мне в этой ситуации и поэтому я принялся объяснять ему свою позицию в отношении происходящего.

– Если это акция, которую ты и Яцек решили провести с целью моей проверки, то я это прекрасно пойму и не стану обижаться или закатывать истерику. Я все понимаю. Вам странно происходящее и вы мне не верите в полной мере, вот и решили проверить таким образом. Я считаю, что это обычный рабочий момент и эта история никогда не станет достоянием общественности. Я верну тебе Зайденварга, можешь поступать с ним по своему усмотрению, и отдам письмо. Иосиф, ты должен ответить мне честно и откровенно. Ты же понимаешь, что если бы я хотел скандала, то Владимир Ильич уже бы знал о положении вещей, что только укрепило бы мой личный авторитет в партии и в массах? Кроме того, одно дело отработать прекрасный вариант, и совершенно другое – сработать вхолостую, вызвать скандал и раскол. Ты же понимаешь, что я не могу работать в таких условиях? Как мне принимать решения? Именно поэтому я и настаивал на этой встрече.

Иосиф Виссарионович продолжал молчать, видимо подходящего ответа ему в голову еще не пришло, но, наблюдая за его реакциями, я все больше и больше убеждался, что попал в точку и все происходящее именно провокация Кобы и Яцека. Именно молчание Сталина служило для меня главным аргументом в пользу варианта с провокацией. Видимо он не смог предугадать ход моих размышлений, и оказался попросту не готов к подобной ситуации и к такому раскладу. Иосифу Виссарионовичу оставалось только красноречиво молчать и думать, как выпутаться из ловушки, в которую он себя загнал. Он сидел, опустив глаза, и обдумывал положение. Отпускать на самотек подобные размышления я совершенно не собирался. Выдержав небольшую паузу, чтобы дать Сталину, некоторое время для размышлений, я мягко обратился к нему.

– Коба, не надо ничего сейчас выдумывать. Просто ответь мне честно, и мы вместе посмеемся над произошедшим недоразумением. У меня есть только одно условие.

При этих словах, напряженно размышлявший все время пока я говорил, Сталин, поднял на меня взгляд.

– Какое условие, Лев? – спросил он.

Лев Давидович открыто, подоброму улыбнулся и ответил.

– Ты мне расскажешь, как вы с Яцеком за четыре дня все это смогли организовать. Это же уму непостижимо! Как вы смогли организовать такое мероприятие за столь ничтожно малый срок? Это не может не вызывать уважения. Я обязан это знать. И кроме этого ты мне расскажешь кто таков этот ваш посланник? Очень перспективный юноша, произвел на меня самое благоприятное впечатление, – с этими словами я встал и, подойдя к Иосифу Виссарионовичу, протянул ему руку. – Согласен с такими условиями, Коба?

Сталин раздумывал буквально несколько секунд. Он, прекрасно понимал, что их с Дзержинским игра полностью раскрыта и отказ от признания может принести громадный вред. Иосиф Виссарионович поднялся из кресла и пожал протянутую мной руку.

– Согласен, Лев, и вынужден просить у тебя прощения. Это действительно наша провокация, – при слове «провокация» Иосиф Сталин поморщился.

– Не провокация, а проверка, мой друг. Очень правильная и грамотная, между прочим, – я перестал улыбаться. – Как ты считаешь, Коба, я прошел твою проверку?

Я прямо, практически не мигая, смотрел в глаза своего собеседника. Иосиф Виссарионович выдержал этот взгляд.

– Прошел, Лев. Слово Джугашвили тебе даю. И еще раз, извини. Я понимаю, что мы переборщили. Спасибо, что ты остановился и подумал, а потом вызвал меня.

Я видел, что Сталин не обманывает. Мы пожали друг другу руки и сели назад в кресла.

– Хорошо, Коба, простил. Забыли об этом. Единственное, о чем попрошу тебя, ты меня предупреждай в следующий раз. Я действительно парню поверил. Представляешь, сколько «шороху» могли навести? – я опять улыбнулся. – Ты знаешь, Иосиф Виссарионович, у меня появилась идея, о необходимости создания Отдела Специальных Операций, подобных вот этой. Представляешь, насколько нужна нам такая организация? Как считаешь, Феликс одобрит идею?

Сталин уважительно посмотрел на меня, после чего спросил прямо.

– Лева, я тебя не узнаю совершенно и Феликс тоже. Поэтому мы не знаем, как реагировать на то, что ты говоришь и делаешь. Скажи мне честно, что с тобой произошло?

Я немного подумал, перед тем как ответить. Это был, пожалуй, один из ключевых моментов и ответить нужно было правильно.

– Знаешь, Коба, я, наверное, прозрел. Не знаю сейчас, как тебе это объяснить, но я многое обдумал, многое понял и увидел. Я задумался над вопросом – зачем мы сделали эту революцию? Чтобы убрать царя? Нет. Не для этого. А для чего тогда и для кого? Для людей, для того чтобы все жили богато, а не для того чтобы просто поделить то, что есть на всех и сделать всех бедными. Это путь разрушения, а нам надо созидать, строить, претворять в жизнь. На всех людей богатства сейчас все равно нет. Его надо делать, создавать, трудиться. А что делаем мы? Мы рвем страну и власть на куски. Даже не на куски, а на кусочки. Для чего? Для того чтобы у всех было чутьчуть? Разве это правильно? Разве для этого все затевалось?

Я встал из кресла и принялся ходить вокруг стола.

– Иосиф Виссарионович, посмотри вокруг. Что происходит сейчас? Задай себе вопрос – кому это выгодно? Посмотри, какой бардак творится кругом и на то, что делаем мы сами со своей страной и с народом, с людьми. Я очень много об этом думаю. Мне не нравится то, как мы делаем нашу работу. Цель у нас правильная, а вот исполнение подкачало. Я считаю, что нужно весь этот бардак заканчивать как можно быстрее. Сейчас у нас очень выгодная ситуация. Только что закончилась Мировая война и от нее все настолько устали, что ближайшие годы Европа воевать покрупному точно не будет. У них по горло своих собственных проблем. Им всем совершенно не до нас, поэтому у нас появляется возможность создать сильное государство, в котором будут жить свободные люди, хозяева своей страны, а не анархисты по углам.

Я остановился и внимательно посмотрел на Иосифа Сталина. Он пристально за мной наблюдал. Вполне возможно, что в тот момент он искал фальшь в моих словах и мыслях. Но никакой фальши во мне не было. Я говорил то, что действительно думал.

– Коба, мы можем пыжиться сколько угодно, но на одну минуту представь себе такую ситуацию. Прямо сейчас Англия, Франция, Америка и Япония собирают войска, полнокровных дивизий пятьдесят на всех и вводят их в Россию. Пятьдесят дивизий для них это такая малость, что они если и заметят, то не особо. Как считаешь, сколько недель мы продержимся? Объективно.

Сталин нахмурился, задумавшись. Думал он несколько минут, периодически поглядывая на меня. Я внимательно смотрел на Иосифа Виссарионовича, терпеливо ожидая ответа.

– Достаточно долго, Лев, вспомни Великую Французскую Революцию. Они долгое время сдерживали интервентов и даже атаковали.

– Иосиф, французы во время своей Революции, не разрушали сельское хозяйство и промышленность, не уничтожали полностью структуру управления, не вели Гражданскую войну между собой. А мы? Кругом разруха и бардак. Мы уничтожаем все, до чего только можем дотянуться, а ведь чтото из старого можно использовать, оставив на месте. Например, сейчас продразверстка – вынужденная мера. Нам просто негде больше взять хлеб и не на что его выменять у крестьян. При этом мы посылаем реквизировать хлеб людей, которым совершенно все равно, что будет посеяно на следующий год, им главное выполнить план по сдаче хлеба. Они не знают, сколько семян нужно для того чтобы у нас был хлеб следующей осенью, не думают о завтрашнем дне. Таким образом, мы скоро заберем все запасы хлеба у крестьянства. Один неурожайный год принесет нам голод по всей стране. Уже сейчас начались крестьянские выступления. Скоро они перерастут в восстания, а потом в войну? Кто в этом будет виноват?

Сталин слушал не перебивая.

– Мы будем виноваты, Коба. Только мы. Если мы взялись управлять государством, то надо им управлять, а не заниматься теоретизированием, что сейчас мы и делаем, в большинстве своем. Если рассмотреть с этих позиций ситуацию, то, сколько мы продержимся против сильных интервентов?

– Я думаю, что пару месяцев, Лева. Не более.

– А я думаю, что не более одного, Коба. По той причине, что все наше государство сейчас – это границы Московского Княжества, времен Ивана Грозного и пятьдесят дивизий для нас это как против их нового танка наш старый пулемет. Краску мы им точно посечем, искр будет много, патроны расстреляем, если конечно успеем, но то, что нас быстро раздавят – факт. Отбрось политическую теорию и взгляни на факты. Не согласен?

Сталин опять задумался. На этот раз он ответил быстрее.

– Согласен, Лев. Мне конечно надо хорошо обдумать твои слова, но ты прав. Мысли правильные и своевременные.

– Хорошо, что ты меня правильно понимаешь, Иосиф Виссарионович. Ведь если сегодня мы не будем задумываться о практических задачах, которые стоят перед нами, и решать их сейчас, а будем говорить только о «Светлом будущем», то, скорее всего завтра у нас закончатся ресурсы, хлеб, свет, вода, деньги и доверие людей.

– Ты очень прав, Лев Давидович. Мало кто из наших товарищей по Партии понимает это также хорошо, как ты сейчас сказал. Оправдывают свои действия текущим моментом и не хотят с этим моментом расставаться. Не понимают, что чем дольше все это продлится, тем дольше и труднее потом будет выправлять положение. Слишком многие думают только о сегодняшнем дне и, прикрываясь красивыми словами, решают свои личные проблемы. Слишком многие. Не обижайся, но я всегда относил тебя именно к таким людям, Лев.

Иосиф Виссарионович внимательно смотрел на Льва Троцкого таким взглядом, как будто видел его впервые.

– Скорее всего, ты был прав, Иосиф Виссарионович. Сейчас я и сам это понимаю. Я почемуто решил, что делать высокую политику – важнее всего. А на самом деле я очень ошибался. Я выбрал неправильный путь и признаю это. Я был «попутчиком», человеком, который за счет происходящего решает свои собственные проблемы. Это в корне неверно. У нашей партии сейчас слишком много «попутчиков». Я не имею в виду людей, с которыми мы расходимся в политических взглядах, я говорю о тех, кто, прикрываясь именем партии большевиков, творит зло и разрушение, грабит, убивает и насилует, а таких множество. В июле 1917 года мы были едва ли не самой маленькой по количеству членов партией профессиональных революционеров. Фактически мы находились в подполье. Тогда нас уже практически списали со счетов и не брали в расчет. Сейчас же изза притока громадного количества членов партия «разбухла». Но это не качественный, а количественный рост. В качестве мы очень сильно проиграли. К нам примазались уголовники, которых мы объявили социально близкими, множество деклассированных элементов, все разгильдяи и бездельники, которые никогда не работали и в своей жизни ничего путного никогда не сделали. Уму непостижимо, что они творят, прикрываясь большевизмом.

– Лев, но мы тоже занимались терроризмом и эксами. С точки зрения закона Российской мы тоже были уголовниками. Мы точно так же как и они, этот закон нарушали. Как мы теперь можем отвернуться от людей, с которыми мы сидели на одних нарах?

– Между нами большая разница. Мы никогда не убивали простых людей за рубль, не воровали, по той причине, что не хотим работать, не насиловали, будучи пьяными и не крали у бедняков. Мы всегда брали только у Империи, крайний случай – у действительно богатых людей. С точки зрения закона – это бандитизм чистой воды, нельзя этого отрицать. Вот только почему, после того как уголовники были объявлены нами социально близкими, они не прекратили нарушать закон. Теперь уже наш, народный закон. Наоборот, пользуясь условиями, уголовники еще больше развернулись и увеличили масштаб своей деятельности. Они грабят, убивают и насилуют не только богатых, но и бедных? Разве не так, Коба?

– Согласен, Лев. Ты очень прав.

– Это хорошо, что ты признаешь мою правоту. Нам нужно срочно заняться чисткой партийных рядов и начать принимать в партию специалистов, а не всякий сброд. Эти примазавшиеся и являются нашими «попутчиками». Пора перестать уничтожать инженеров, врачей или специалистов только за то, что они, к примеру, дворяне. Они и так всего боятся и хотят, чтобы вся эта вакханалия прекратилась, чтобы наступил порядок. Пора подтягивать их к себе, в свои ряды. Надо поднимать престиж большевиков. Необходимо создать специальную Комиссию по партийному контролю. Пора переставать карать «чужих» по любому поводу и без повода и заняться своими. Пора перестать стрелять и начать объяснять. Иначе, мы последствия будем расхлебывать очень долго. Люди, вступающие в партию большевиков должны быть этого достойны. Все вступающие в партию большевиков обязаны понимать не только то, что это честь и благо для них, а еще и осознавать, что это и очень большая ответственность. Зачем нам нужны двадцать уголовников и тридцать горьких пьяниц в партии? Я лучше одного нормального инженера или агронома возьму. Поставлю их на направления, которые они знают и буду спрашивать строго, если не справляются. Это очень важный момент. Нам необходимо сплотить ряды, перестать заниматься болтовней и начать работать. Власть – это, прежде всего работа. Вот последний наш император, бездарным был управляющим, да и на работу годами не ходил, так чему тут удивляться, что его скинули? Совершенно нечему.

Иосиф Виссарионович внимательнейшим образом слушал Льва Троцкого. Он думал о том, что не так и важно, что случилось со Львом, и почему он поменялся. Важно то, что Троцкий говорил абсолютно искренне, не притворяясь, обычными, можно сказать простыми словами. Было очевидно, что Лев Давидович много думал и то, что он сейчас говорит, является уже выводами и фактически рекомендациями на будущее.

Молчание несколько затянулось, наконец, Иосиф Сталин произнес.

– Я начинаю бояться, что ты слишком прав, Лев, в том, что ты говоришь. Вижу, что ты очень болеешь за все сказанное. Вижу твою правоту и согласен с тобой.

– Спасибо, Коба. Я в какойто момент осмотрелся вокруг и подумал, что же после меня останется, кроме разрушения? Что потомки скажут про меня? Задумался и понял, что если я не поменяюсь, то мое имя всегда будет ассоциироваться только с борьбой, только с разрушением. Никто и никогда не скажет, что я в чемто созидал. Даже создание Красной армии – это создание инструмента разрушения. Вот и будут говорить, что Троцкий разрушал и боролся, вносил раскол и смуту в ряды. А на вопрос – что же Лев Давидович построил в своей жизни? – люди скажут – Интернационал, и добавят – для разрушения.

Я ненадолго замолчал. Нужна была небольшая пауза. Я действительно сильно волновался и переживал о том, о чем сейчас говорил. Иосиф Виссарионович это прекрасно видел, так как я и не собирался скрывать сейчас своих чувств. Теперь нужно было немного успокоиться.

– На самом деле, Коба, вот так поговорить не с кем. Наверное, это было правильно, что ты и Феликс все это затеяли, иначе, когда бы мы еще с тобой вот так по душам поговорили бы?

– Я думаю, что ты и здесь прав, Лев. Не знаю, где ты там был и почему раньше прятался, но теперь с тобой и поговорить и поработать можно. Не то, что в прошлый раз, – Сталин улыбнулся.

– Да уж, в Царицыне я, конечно, нагородил и вел себя как идиот последний. Ты прими мои извинения, Коба.

– Конечно, забыли, дорогой! О чем может быть речь? Слушай, батоно, у нас с тобой прямо какоето Прощеное Воскресенье получилось, не находишь? – Сталин рассмеялся.

– Да, ладно тебе, что получилось, то получилось, – я поддержал смех.

Мы несколько минут еще шутили и посмеивались, потом я вспомнил об еще одном невыясненном моменте.

– Иосиф, ты мне еще обещал рассказать, как вы все так быстро организовали?

– Лев, давай лучше позовем посланника, и расспросишь его обо всем сам. Он все это придумал, а я только немного его проинструктировал. Вот только не знаю, что с ним дальше делать? Уж очень серьезная у него информация, а парень хороший, талантливый, хотя и молодой.

– Я знаю, что с ним делать, Иосиф Виссарионович. Такие кадры упускать нельзя. Я же тебе говорил про Отдел специальных операций, вот тебе и первый сотрудник практически готов. Хоть как его зовутто, может, скажешь?

– Зовут его Наум. Чекист. Дзержинский его очень выделил в последнее время. Умнейшая голова. Зови, Лев, сам все расспросишь.

Я звонком вызвал секретаря и приказал позвать Блюмкина, и, когда тот явился, приказал немедленно доставить, но только очень вежливо нашего «гостя». Когда Зайденварга привели, я предложил ему присесть и обратился со следующими словами.

– Молодой человек, скажите, как Вас действительно зовут?

– Не понимаю Вас, товарищ Троцкий, Вы же знаете мое имя и фамилию, – совершенно натурально удивился юноша. Он был абсолютно непроницаем и так и лучился недоумением.

Я улыбнулся и про себя отметил, что на присутствие Сталина юноша никак не отреагировал.

– Вы меня не поняли, мой юный друг. Мы не проводим очную ставку и товарищ Сталин здесь не для того, чтобы Вы отпирались, а для того чтобы подтвердить Вашу личность.

Я объясню Вам, Наум, что происходит.

Впечатления на молодого чекиста не произвело даже его настоящее имя, произнесенное вслух. Это никак не отразилось на его поведении или эмоциях. Это не могло не восхищать.

– Наум, я с самого начала был в курсе планируемой операции, но не знал ни времени, ни места, ни предложения, которое будет озвучено. Вы не втянуты в некую партийную интригу или борьбу. Фактически Вы проверяли на практике некий, наш с Иосифом Виссарионовичем, теоретический спор. Товарищ Сталин, подтвердите мои слова, а то юноша явно мне не верит.

Я повернулся к Иосифу Виссарионовичу. Тот кивнул. Было видно, что он понял комбинацию, которую я закручивал в отношении молодого человека.

– Наум, товарищ Троцкий действительно в курсе. Мы с ним не так давно обсуждали как возможность подобного предложения, так и использование этого метода в качестве проверки некоторых наших соратников, чистота помыслов которых вызывает определенные сомнения. В результате родился план устроить такую проверку товарищу Троцкому. Так что можешь говорить открыто и правдиво, отвечать на все вопросы товарища Льва Давидовича. Я подтверждаю слова товарища Предреввоенсовета. Моего слова достаточно, Наум?

Тот несколько секунд раздумывал, потом кивнул.

– Конечно, достаточно, товарищ Сталин. Спрашивайте, товарищ Предреввоенсовета, – обратился он ко мне.

– Так как Вас на самом деле зовут, товарищ Зайденварг? Расскажите мне о себе.

– Мое настоящее имя – Наум Эйтингон, товарищ Предреввоенсовета. Сам я родом из Могилева.

– Наум, обращайтесь ко мне по имениотчеству, пожалуйста. Скажите, а Макс Эйтингон, врач, многолетний президент Международного и Палестинского психоаналитических обществ, один из первых учеников Фрейда, Вам не родственник?

– Двоюродный брат, Лев Давидович.

– Понятно. А как Вы оказались в Перми, если я правильно понимаю ситуацию?

– Я, как работник Могилевского городского совета, занимался реализацией продразверстки, участвовал в подавлении нескольких кулацких мятежей. Приехал в Москву с отчетом о проделанной работе и попал под мобилизацию в Пермь.

– Вас не имели права мобилизировать, у Вас же мандат, полномочия.

– Мне предложили работу в ВЧК, и я не смог отказаться. Нашел способ связаться с начальством и получил на это разрешение.

И тут я понял, кто передо мной. Это был будущий легендарнейший советский разведчик Наум Исаакович Эйтингон. Биография и боевой путь этого пока еще юноши был потрясающим.

В той предыдущей истории, Наум Исаакович в 1925 году был направлен на работу в Иностранный отдел (ИНО) ОГПУ. Занимался организацией специальных операций (диверсий и актов террора) за рубежом. Потом был резидентом в Шанхае, где работал с Рихардом Зорге. Затем работа в Пекине, под прикрытием консула СССР, и в Харбине. В 1928 организовал убийство китайского диктатора Чжан Цзолиня. Организовал похищение генерала Кутепова во Франции.

В 1929 году – резидент ОГПУ в Стамбуле. С 1930 по 1932 год будет выполнять спецзадания в США. В 1932 году – назначен начальником Первого отделения (нелегальная разведка) ИНО ОГПУ.

В 1936 году – военный советник и заместитель резидента в Испании, известный под псевдонимом «Генерал Котов». Эйтингон примет участие в вывозе в СССР испанского государственного золотого запаса в 1936 году. Вероятно, причастен к судьбе «тройного агента» Скоблина в Испании. В 1938–1939 годах был резидентом советской разведки в Испании.

Великую Отечественную войну Наум Эйтингон встретил на посту заместителя начальника разведки. За день до нападения нацистской Германии на Советский Союз он получил личное указание Берии о создании Особой группы для проведения диверсий в тылу вероятного противника. Эйтингон должен был установить связь с Генштабом и пограничными округами, чтобы договориться с ними о совместных действиях. Начавшаяся война помешала реализовать эти планы. Однако уже 5 июля 1941 года такая группа была образована при наркоме госбезопасности. Ее возглавил Павел Судоплатов. Наум Эйтингон был назначен его заместителем.

С августа 1942 года – заместитель начальника Четвертого Управления НКВД – НКГБ СССР. Наряду с Павлом Судоплатовым, Эйтингон являлся одним из организаторов партизанского движения и разведывательнодиверсионной работы на оккупированной территории СССР, а позже – в Польше, Чехословакии, Болгарии и Румынии, сыграл ведущую роль в проведении ставших легендарными оперативных радиоигр против немецкой разведки «Монастырь» и «Березина». За выполнение специальных заданий в годы Великой Отечественной войны был награжден полководческими орденами Суворова второй степени и Александра Невского, что вообще являлось исключительным случаем. Кроме него в разведке, орденом Суворова второй степени был награжден только Павел Анатольевич Судоплатов. В 1945 года назначен заместителем начальника отдела «С» НКВД СССР, которому было поручено добывание и обобщение разведданных по созданию ядерного оружия. В послевоенные годы возглавлял операции по подавлению националистического подполья в Литве и Западной Белоруссии.

Очень интересным фактом являлось то, что Наум Эйтингон в 1929 году будет планировать и возглавлять операцию по аресту Якова Блюмкина.

Но самым интересным было то, именно Наум Исаакович в 1940 году разработал и подготовил операцию «Утка» в Мексике, в ходе которой, агент Рамон Меркадер уничтожил Льва Давидовича Троцкого.

«А ведь это он меня убил, – пришла в голову мысль. – Ничего себе. В одном кабинете сидят заказчик, организатор и объект моего собственного убийства. Нам тут только Меркадера, как непосредственного исполнителя не хватает для совсем полного набора. Позвать что ли Яшу Блюмкина себе для компании? Он можно сказать товарищ по несчастью, его тоже Наум отработал».

Это понимание, спровоцировало самую настоящую истерику у предыдущего Троцкого. Ту часть меня, которая осталась от бывшего «Трибуна Революции», чуть не хватил «Кондратий» от осознания происходящего. Мое сознание наводнили волны почти животного ужаса, с которыми едва удавалось справиться.

Я схватился за голову и застонал от боли. Ко мне сразу бросились все присутствующие в кабинете, включая Эйтингона. Сталин звонком вызвал Блюмкина, а тот в свою очередь врача. Видимо я на некоторое время потерял сознание. Однако нашатырь в руках доктора достаточно быстро привел меня в чувство.

Придя в чувство и открыв глаза, я увидел, что полулежу в кресле, а надо мной столпились соратники, которые с тревогой наблюдают за манипуляциями доктора. Увидев, что я пришел в себя, все, практически одновременно, облегченно выдохнули. Я взглядом нашел лицо Иосифа Виссарионовича, на котором читалась неподдельная тревога. Я ободряюще ему улыбнулся, после чего попытался сесть нормально. Мне немного помогли и со всех сторон посыпались вопросы о самочувствии. В это время доктор уже мерил давление.

– Все в порядке, – сказал я. – Наверное, погода влияет. С утра немного болела голова, наверное, после того удара. Не волнуйтесь, я уже хорошо себя чувствую.

Однако, несмотря на его слова, пришлось позволить доктору выполнить необходимые манипуляции. Только после того, как эскулап заявил, что состояние Предреввоенсовета в норме, все успокоились, и напряжение стало понемногу рассеиваться.

Тем временем я обратился к Эйтингону.

– Не вздумайте уйти, молодой человек. Мы еще не договорили.

Сталин с некоторой тревогой посмотрел на меня и, наклонившись к моему уху, тихо спросил, – Лева, может, перенесем разговор ненадолго?

– Не нужно, Коба, – так же тихо, чтобы окружающие не заметили фамильярности, ответил я Сталину. – Я действительно хорошо себя чувствую. Не волнуйся. У нас и так мало времени, а разговор надо закончить и Наума обязательно выслушать. Просто прикажи принести мне кофе. Хорошо?

Иосиф Виссарионович с некоторым подозрением посмотрел на соратника, после чего распорядился принести товарищу Троцкому кофе, а для себя и товарища Эйтингона – чай.

Еще некоторое время продолжалась суета.

Когда все лишние вышли, и мы опять остались втроем, я выпил кофе и, наконец, успокоился и сам.

«Ничего себе накрыло. Так ведь и с ума сойти недолго. Что же ты, Лев Давидович, струсилто так? Рванулся как заяцтрусишка», – подумал я. В этом был и еще один положительный момент. Нельзя было давать расслабляться «свите» Троцкого. Пусть понервничают. Тем более что появился еще один повод списать странности поведения нового «Льва Революции». Это было хорошо.

Наконец полностью придя в себя, я обратился к будущему легендарному разведчику.

– Наум, продолжайте Ваш рассказ. Так как Вы организовали и провели акцию за столь ничтожный срок?

– Я получил задание об организации акции от товарища Дзержинского, товарищ Сталин тоже проинструктировал меня. Однако о том, что Вы, Лев Давидович, в курсе происходящего мне не сообщили.

Организовано все было так. Я составил текст письма Максиму Горькому, точнее краткой записки, от имени его приемного сына. После чего, текст телеграфом был отправлен в Петроградскую ЧК. Исходя из того, что Зиновий Пешков в 1915 году потерял правую руку, о чем мне рассказал товарищ Дзержинский, я сделал вывод, что почерк не так важен и письмо было написано хорошим каллиграфическим почерком от имени Зиновия, с припиской о том, что пишет секретарь. Кроме того, в Петроград были отправлены инструкции по поводу того, что должно быть сделано. В них также оговаривалось, какого возраста должен быть посланец, как он должен выглядеть, во что быть одет. Это для того чтобы в случае проверки товарищ Горький подтвердил тот факт, что такой человек у него был и зачем он приходил. После того, как товарищи в Петрограде провели указанное мероприятие, они выслали нам в Пермь текст записки Горького к товарищу Троцкому.

– Интересно, а где Вы нашли образец почерка Горького? Или вы были уверены, что его почерк мне не известен? – я с большим интересом слушал рассказ молодого чекиста, так же как и Иосиф Виссарионович, который с деталями знаком не был.

– Такой уверенности у меня не было, Лев Давидович, – продолжил рассказ чекист. – Поэтому сначала я и еще несколько товарищей отправились в ВисимоШайтанский завод, который находится недалеко от Перми. Там, в доме родителей писателя Дмитрия Наркисовича МаминаСибиряка, с которым товарищ Горький состоял в переписке, после тщательного обыска, было найдено несколько писем товарища Горького к МаминуСибиряку. Они и стали образцом для подделки почерка в записке товарища Горького к Вам. Только после того, как были найдены образцы почерка Алексея Максимовича, мы и решили действовать подобным образом. Таким образом, я ехал на самом деле не из Петрограда, а из Перми и у меня еще осталось время на подготовку к акции и ознакомлению с последними новостями из Европы. Дальше Вы, Лев Давидович, сами все знаете.

– Блестяще, товарищ Эйтингон. Откуда Вы знаете, что Горький и МаминСибиряк переписывались?

– Много читаю, Лев Давидович, – молодой чекист слегка улыбнулся той победной улыбкой, которая свойственная молодежи. Я улыбнулся в ответ. Триумф был действительно заслуженный.

– Очень хорошо, Наум. Я хочу рассказать Вам, мой юный друг, для чего вообще все это затевалось.

В настоящее время, есть идея о формировании Отдела специальных операций при ВЧК. Этот отдел будет заниматься разработкой и проведением специальных операций против врагов республики Советов, в том числе диверсий, провокаций и актов террора, как на нашей территории, так и, в перспективе, за границей. После столь прекрасно проведенной Вами акции я не сомневаюсь, что мою идею о создании такого отдела при ВЧК, поддержат как товарищ Сталин, так и товарищ Дзержинский. А Вы, товарищ Эйтингон, блестяще доказали перспективность этой идеи. Вы хотели бы работать в таком отделе, Наум?

– Конечно, товарищ Троцкий. Очень бы хотел.

– Тогда давайте сделаем так. Мы еще раз с товарищами обсудим необходимость создания этой структуры, но учтите, что Вы, товарищ Эйтингон, один из первых кандидатов на работу.

– Спасибо за доверие, Лев Давидович.

– Товарищ Эйтингон, еще один момент. Вы же левый эсер? Я не ошибаюсь?

– Вы абсолютно правы, товарищ Троцкий.

– Я хочу предложить Вам вступить в партию большевиков, – при этих словах я повернулся к Иосифу Виссарионовичу. – Думаю, товарищ Сталин поддержит мою идею, и мы дадим Вам отличную рекомендацию. – Дождавшись утвердительного ответа Иосифа, я продолжил. – Как Вы на это смотрите, товарищ Эйтингон?

Молодой чекист немного подумал и согласился. Он поблагодарил за оказанное доверие. Некоторое время мы с Иосифом Виссарионовичем, который тоже оценил идею создания ОСО, задавали Эйтингону вопросы, а потом отпустили его, дав указание Блюмкину, проводить Наума в поезд Сталина, на котором Эйтингон должен был вернуться в Пермь.

После ухода юного чекиста я обратился к Сталину.

– Коба, подумаю и напишу тебе через пару дней свои мысли. Надо как следует сформулировать идеи и оформить их в нормально воспринимаемой форме.

Мы еще два часа разговаривали, обсуждая различные вопросы, после чего дружески расстались и разъехались в разных направлениях.

Сталин возвращался в Пермь, я – в Бугульму.

Глава 12

18 декабря 1918 года.

Казань. Поезд – штаб Предреввоенсовета Троцкого. 14:00.

Все вызванные военные специалисты уже прибыли в Казань, но изза встречи со Сталиным я не смог им уделить достаточно времени утром. Поэтому, уезжая на встречу с Иосифом Виссарионовичем, я отдал распоряжения Блюмкину о размещении военспецов в вагоне для совещаний. Шапошников получил указание ознакомить бывших офицеров с разработанным планом кампании и ждать моего возвращения. Предупредив Блюмкина и Шапошникова, что товарища Фрунзе необходимо разместить с бывшими офицерами, я уехал.

Когда же я вернулся со встречи с Иосифом Виссарионовичем, в вагоне, где собрались военспецы, шел жесточайший спор, о чем и сообщил мне Яков Блюмкин.

– Я думал они, там поубивают друг друга, Лев Давидович. Такой ор стоял, что на улице слышно было. Пару раз заходил внутрь. Орут друг на друга, бумагами и картами размахивают. Накурено так, что топор вешать можно. Сейчасто уже накал страстей спал. Часа полтора назад потребовали кофе. Выпили столько, что интендант поезда уже жалуется. Говорит, что они там им моются и скоро кофе закончится, если его так пить, – я поставил ногу на подножку поезда, Яков поддержал меня под локоть. Я оперся на его руку и залез в свой вагон. Блюмкин следом.

– Яша, о чем орутто? – я с интересом посмотрел на начальника своей охраны. Тот немного задумался, припоминая.

– Сначала о Мольтке орали, потом о Суворове и Наполеоне, потом перешли на Евгения Савойского, кажется. Еще о германском генштабе и уроках Великой войны. Потом опять про Мольтке, а потом снова про Наполеона и его поход на Москву.

– А Фрунзе что?

– Тоже орет вместе со всеми.

– Чего оретто, Яша?

– Я не понял про что, но кричал, что ему план нравится. Сейчас уже подуспокоились, чего пишут и чертят, но все равно ругаются.

Блюмкин пожал плечами, словно говоря, что ему все равно этого не понять и спросил об указаниях. Я подумал и, поняв, что иначе мне не светит даже пары свободных минут, попросил принести кофе.

Я пил кофе и размышлял о прошедшей встрече с Иосифом Виссарионовичем. Пришел к выводу, что она прошла хорошо. Результат был и хороший результат.

Допив кофе и вздохнув, я вызвал секретаря и отправился в вагон к военспецам. Пора было расставить все точки над всеми буквами.

Когда я вошел в комнату совещаний, меня оглушил гомон, который издавали находящиеся внутри люди. Блюмкин подметил все верно. Спорили в голос, иногда не стесняясь в выражениях. При моем появлении работа не прекратилась, бывшие офицеры в большинстве своем, увлекшись, не заметили Предреввоенсовета.

Шапошников держал в руке несколько листов, как будто отбиваясь от наступавшего на него Лебедева, который явно чтото выговаривал будущему начальнику оперативного отдела. Рядом с ними сидел БончБруевич. Он так ожесточенно чтото писал на листе бумаги, что у меня сложилось впечатление, будто Михаил Дмитриевич задался целью сделать в столе дырку своим карандашом, появления Троцкого в вагоне он не заметил совершенно. Как и стоявший рядом и чтото подсказывающий БончБруевичу Иван Христофорович Паук. По центру салона для совещаний Андрей Евгеньевич Снесарев о чемто ожесточенно спорил с Андреем Андреевичем Свечиным. Эти двое поминали всуе, то Мольткестаршего, то Мольткемладшего, то Наполеона и Суворова. Эти двое тоже не заметили вошедшего Льва Давидовича сразу, настолько увлеклись. Их спор прекратился в тот момент, когда стоявший рядом с ними, молчавший и внимательно слушавший их спор, Фрунзе неожиданно громко выдал, что «большие батальоны всегда правы». После этих слов оба военспеца с громадным удивлением уставились на Михаила Васильевича. Они явно не ожидали услышать от него одну их любимых поговорок Наполеона. В этот момент они и заметили, что в вагон вошел Предреввоенсовета.

Самойло чтото обсуждал с Зайончковским, Селивачевым и Сытиным, при этом он карандашом указывал на карту, на которой чтото чертили Балтийский и Новицкий. Тут же присутствовали и военные специалисты, помогавшие Шапошникову в разработке оперативного плана.

Наконец все обратили внимание на меня.

– Здравствуйте, товарищи, – обратился я к присутствующим.

– Здравия желаем, товарищ Предреввоенсовета, – бывшие офицеры ответили синхронно.

«Вот что значит быть военными. В крови заложено приветствие начальства», – подумал я. Из общего строя выбился только Фрунзе, который, осознав это, несколько смутился.

– Прошу садиться, товарищи.

После того как все расселись вокруг стола, я обратился к присутствующим.

– Я правильно понимаю, что Вы план товарища Шапошникова обсуждаете? – я легка улыбнулся. – И как вам?

Военспецы задумались. Наконец, встал Самойло. Это было правильно, так как по должности он был старшим среди собравшихся офицеров.

– Замысел хороший, товарищ Предреввоенсовета и товарищ Шапошников говорит, что это Ваш замысел. Это верно, товарищ Троцкий?

– Верно, Александр Александрович, замысел мой. Борис Михайлович разработал оперативный план именно по моему указанию, – после этих слов я обратился ко всем бывшим офицерам. – Товарищи, я прошу меня называть в рабочей обстановке по имениотчеству. Так будет удобнее и мне и вам. Кроме того, если я понимаю правильно, вы уже ознакомились с оперативным планом, разработанным товарищем Шапошниковым и у вас как минимум есть по нему вопросы, не говоря уже про замечания. Поэтому я предлагаю сразу к ним перейти. Кто начнет?

После этих слов Самойло, видимо «державший руку на пульсе» всего происходившего обсуждения, оглядел присутствующих и обратился ко мне.

– Товарищ Троцкий, мы считали, что начнете Вы.

«Все верно, они же боятся. Иначе и быть не может. Славато у меня жутковатая. Надо успокоить людей. Они еще не привыкли к такой манере общения, и не доверяют мне», – я оглядел лица офицеров и понял, что только мое достаточно длительное отсутствие вызвало тот ожесточенный спор и обсуждение, которое вели военные специалисты. Они и план Шапошникова начали изучать во многом изза того, что Троцкого долго не было и как самые настоящие офицеры, которые любят свое дело и болеют за него, увлеклись, забыв про то, кто он, где они и вылезли из своих «раковин». Сейчас же, они снова вспомнили о реальности и вместе с этим, к ним вернулся и страх в том числе.

– Вы правы, Александр Александрович. Действительно начать должен я. Присаживайтесь, – обратился я к Самойло и, дождавшись пока тот сядет, продолжил. – Я действительно должен объяснить свои действия и приказы, для того чтобы в будущем у вас не возникало вопросов и для того чтобы вы, товарищи командиры, понимали мою позицию.

Я внимательно оглядел присутствовавших, все напряженно ожидали его слов.

– Я знаю, товарищи, что вы, все здесь присутствующие, перешли на сторону революции по своим убеждениям и приветствую это. Хочу вас всех заверить, что я прекрасно это понимаю и именно поэтому именно вам оказано доверие и именно вы получили информацию, которая является стратегически важной не только для действий Красной армии на Восточном фронте, но и, вполне возможно, определяющей для всей этой войны. Кому как не вам можно доверять? Кто если не вы сможет разработать и осуществить все задуманное?

Реакцией на мои слова стали улыбки большинства присутствующих.

«Такое доверие всегда приятно. Особенно, когда об этом говорят вслух. Теперь надо чутьчуть жути подогнать», – подумалось мне. Вслух же я произнес.

– Вы должны понимать, что все происходящее очень важно, и я не буду кривить перед вами душой, а скажу честно. В случае предательства с вашей стороны пострадаете не только вы, но и ваши семьи и близкие. Не хочу вас пугать, но я обязан предупредить об этом. Это не значит, что чекисты возьмут ваши семьи в заложники, это означает, что ВЧК будет присматривать за ними.

Среди военспецов начал зарождаться ропот. Я четко услышал его и, не дав разрастись до возмущения, резко встал и начал расхаживать вдоль стола.

– Вы можете думать об этом как о нечестной игре с моей стороны. Но только в одном случае, – я оглядел всех присутствующих. Офицеры перестали роптать и внимательно смотрели на меня. Исключение составлял только Фрунзе. Тот опустил взгляд на карту, разложенную на столе, ему явно было неудобно находиться сейчас в этой комнате.

– Исключительно в одном случае, – продолжил я. – Если вы собрались предать Дело Революции. В любом другом случае эта мера не более чем охрана членов ваших семей. Я считаю, что это правильно, когда семьи военачальников такого уровня как ваш, охраняют от любых неожиданностей, для того чтобы вы могли не думать о семьях и заниматься спокойно своей работой. Есть и еще один момент, и я считаю, что он не менее важен, – я сделал небольшую паузу и снова оглядел лица военспецов. Увидев должную степень, как понимания моих слов, так и заинтересованности, продолжил. – Вас, именно вас, товарищи, очень не любят ваши бывшие сослуживцы за то, что вы служите в Красной армии по своим убеждениям. В случае если тот план, который на бумаге уже составил товарищ Шапошников, осуществится, вас всех простонапросто возненавидят белогвардейцы. Вас будут проклинать и могут попытаться отомстить. Я считаю, что нельзя допустить того, чтобы ваши семьи пострадали за ваши убеждения и действия. Это главная причина, по которой за вашими близкими установлен надзор ВЧК. Пока негласно. Но, товарищи командиры, охрана может быть предоставлена вашим близким в официальном порядке, если конечно на это будет ваше желание. Я не хочу, чтобы ваши семьи подверглись насильственным действиям со стороны кого бы то ни было. Это тоже очень важно. Вы согласны?

Я еще раз оглядел офицеров. Теперь чувствовалось понимание и даже, в какойто мере одобрение моих слов. Военспецы еще некоторое время молчали и переглядывались, потом Самойло встал со своего места.

– Я согласен, товарищ Предреввоенсовета и прошу Вас официально выделить охрану моей семье.

После его слов со своего места вскочил Шапошников и заявил то же самое.

– Хорошо, товарищи. После нашего совещания будут отданы все необходимые для этого распоряжения. Присаживайтесь, Александр Александрович. Вы тоже, Борис Михайлович. Спасибо вам, товарищи, за понимание моих мотивов и еще раз напоминаю, что прошу называть меня по имениотчеству, – когда Самойло и Шапошников сели, я продолжил.

– Все в ваших руках и головах, товарищи военные специалисты. Я не собираюсь вам мешать, а буду только помогать в ваших планах и начинаниях. Назрела необходимость в создании новой армии, новых методов и Уставов. То, что произошла революция, не должно остановить развитие военной науки и военной мысли и при этом мы не должны отбрасывать и опыт прошлых лет.

Военспецы слушали меня очень внимательно. У большинства из них остались еще следы недоверия, но было видно что «лед» уже сломан.

«Вот и хорошо. Сразу и полностью не поверят, конечно, но в наших силах не переубеждать бывших господ офицеров», – я слегка улыбнулся.

– Теперь о самом плане. Начну с теории и потом плавно перейду к практике.

В настоящее время, по моему мнению, мы совершаем очень большую ошибку, а именно. Мы везде пытаемся наступать, и дробим свои силы на множество мелких частей. Примеры приводить не буду, вы и сами все знаете. Пора прекращать эту практику, так как она в корне своем порочна и приведет нас только к поражению.

При этом у нас катастрофическая нехватка кадров. В связи с этим считаю необходимым перейти к стратегии использования массированных ударов по противнику на главных направлениях при использовании подвижных конных и максимально подвижных пехотных соединений. В данном конкретном случае, ударные пехотные части будут посажены на сани. На санях же будут установлены и пулеметы, что позволит увеличить не только мобильность подразделений, но и усилить концентрацию огня на направлении главного удара. Гражданская война предъявляет новые требования к военной науке и нам необходимо это учитывать. Андрей Евгеньевич, Вы согласны с моими утверждениями? Не вставайте, – обратился я к Снесареву. Тот немного подумал и все же встал.

– Согласен, Лев Давидович. Однако возникает вопрос. Откуда Вы берете эти знания? В настоящее время подобная концепция только разрабатывается, а Вы уже предлагаете нам готовый сценарий, – Снесарев развел руками, как бы сомневаясь и явно недоговаривая свою мысль.

– Андрей Евгеньевич, я договорю за Вас. Вы не ожидали такого предложения от профана в военных вопросах товарища Троцкого и если бы не оперативный план, который разработал товарищ Шапошников, могли бы и не обратить внимания на него. Однако, теперь, увидев рациональное зерно, Вы все равно продолжаете сомневаться. Правильно?

– В общем, все именно так, Лев Давидович, – Снесарев удивленно посмотрел сначала на меня, а потом на Свечина. Он явно не ожидал столь откровенного высказывания от Предреввоенсовета и сейчас не знал, что ему сказать и как себя вести в такой ситуации. – Мы с Андреем Андреевичем как раз это и обсуждали.

– Присаживайтесь, Андрей Евгеньевич. Вы абсолютно правы, как и товарищ Свечин. На самом деле ничего сверхъестественного нет. Я, как Предреввоенсовета, обязан разбираться в военных вопросах хотя бы на уровне военного училища. Поэтому я взял себе за труд ознакомиться с работами и статьями последнего периода, посвященными вопросам военной стратегии, операции и тактики. Таким образом, я в принципе только несколько развил, в силу своего понимания, в том числе и Ваши, товарищ Снесарев, теоретические разработки. С не меньшим интересом я прочитал и статьи товарища Свечина. Так что я просто повторяю ваши с ним слова и не более того. Согласны, Андрей Андреевич? Вы ведь тоже не ожидали подтверждения Ваших выкладок из моих уст? Только не вставайте, прошу Вас, – я повернулся к недавнему оппоненту Снесарева. Свечин очень внимательно слушал меня. Он начал вставать, но, выполняя указание мое, опустился на стул.

– Вы правы, Лев Давидович. Именно это нас и удивило. Наш спор с Андреем Евгеньевичем носил скорее теоретический характер. Практически мы с Вами согласны.

– Вот и прекрасно, товарищ Снесарев. Я считаю, что не стоит удивляться тому, что Председатель Реввоенсовета Республики обратил внимание на работы прекрасных военных специалистов, которыми вы являетесь, и не просто принял их к сведению, а предоставляет вам возможность претворить все эти наработки в жизнь. Это у вас знания, товарищи командиры, а то, что я это, наконец, заметил, говорит только о том, что я понял настоятельную необходимость перехода от болтовни и бессмысленного расхода сил, к развитию теории и практики военной науки. Так что это я должен сказать вам всем спасибо, а не вы мне.

На лицах военных специалистов, поначалу достаточно недоверчивых, все отчетливее появлялось понимание того, что им, простонапросто, дают возможность работать по специальности, и не только не будут мешать, а собираются помогать всеми силами.

– Таким образом, если вы не против этого я предлагаю закончить обсуждение моей несостоявшейся гениальности, забыть про нее и перейти к вопросам более насущным. Например, обсудить оперативный план, составленный товарищем Шапошниковым. Товарищ Самойло, – я посмотрел на вновь назначенного заместителя Главкома. – Как старший среди присутствующих по должности, Вы не против этого предложения? Или еще есть какието вопросы по тому, что я уже сказал?

Самойло оглядел военных специалистов и, видимо не найдя на их лицах таких вопросов, ответил, – Вопросов нет, Лев Давидович. Вы правы, давайте переходить к делу. Я думаю, что начнет товарищ БончБруевич, – Александр Александрович немного замялся, но договорил, – И еще одно, товарищ Троцкий. Разрешите нам всетаки вставать во время доклада. Это привычка и мы, как бывшие офицеры, чувствуем себя неудобно, докладывая сидя.

«Интересно, – подумал я про себя. – Это он специально меня проверяет на то, не откажусь ли я от своих предыдущих слов или непроизвольно так получилось? С другой стороны пусть проверяет, об этом говорит и выбор первого докладчика. Кому как не брату известного революционера принять на себя удар, если он конечно последует?»

– Делайте как Вам удобно, товарищи. Товарищ БончБруевич, если готовы, то начинайте.

Михаил Дмитриевич поднялся и несколько скованно начал.

– Товарищ Троцкий, я ознакомился с планом, предложенным Вами и разработанным в деталях товарищем Шапошниковым. У меня есть некоторые замечания по существу, а именно. Предлагаемая Вами структура Ударной армии теоретически верна, как верно и то, что есть настоятельная необходимость в создании штаба этой армии. Однако мы физически не успеем внедрить и применить эту теоретическую разработку в предстоящей операции. Созданием такого штаба сейчас мы только запутаем сложившуюся структуру командования и создадим проблемы в управлении наступления. Слишком мало времени, Вы нам отводите для создания этой структуры, – БончБруевич посмотрел на меня, ожидая возражений. Я не выказывал какоголибо возмущения, а просто внимательно слушал доклад.

– Таким образом, я предлагаю оставить нынешнюю структуру управления, слегка ее дополнив. Предложенную Вами идею, Лев Давидович, предлагаю воплотить полностью при создании Второй Ударной армии на Южном фронте.

– Хорошо, Михаил Дмитриевич. Вы правы и времени действительно очень мало. Кроме того, давайте оперировать более удобными для Вас понятиями – фронт, армия, корпус, дивизия. Это позволит нам исключить недопонимание, так как некоторые наши армии на данный момент не дотягивают до корпусов, прошедшей Великой войны. Что Вы конкретно предлагаете?

– Я предлагаю назначить командующим ударной группировкой, которую мы условно будем называть Ударной армией, командующего Восточным фронтом товарища Каменева и переориентировать его штаб на выполнение этой задачи. Таким образом, мы не разрушим сложившуюся структуру управления, а только укрепим ее. Кроме того, Каменев отличный военачальник, который прекрасно справиться с задачей управления Ударной армией и он в курсе положения всего фронта, ему не надо вникать в обстановку, – БончБруевич сделал небольшую паузу и, посмотрев на Фрунзе, продолжил, – Я уверен в том что, присутствующий здесь, товарищ Фрунзе будет отличным командующим. Но предлагаю назначить Михаила Васильевича командовать четвертой армией, которая будет нашим главным ударным корпусом на острие основного удара в направлении УфаЗлатоустЧелябинск. Самая сложная задача, которая будет стоять перед Ударной армией – взятие Златоуста, и товарищ Фрунзе согласился, что ему лучше принять на себя командование на самом сложном направлении. Этот вопрос мы уже обсудили с Михаилом Васильевичем.

– Это так, товарищ Фрунзе? – спросил я у Михаила Васильевича. Тот ответил практически сразу.

– Лев Давидович, я могу исполнить задуманное, но я считаю, что сейчас не готов к командованию всей Ударной армией, товарищ БончБруевич аргументировано убедил меня в этом и я согласен, что это преждевременное назначение и товарищ Каменев действительно лучше меня исполнит задуманное. Считаю, что не стоит нарушать управление войсками, вводить новую должность для меня и формировать новый штаб. Я согласен командовать Четвертой армией на острие главного удара всей группировки.

– Тогда я прикажу подготовить соответствующий приказ о Вашем назначении, товарищ Фрунзе. Я прошу у Вас извинения за несколько поспешно отданные мною приказания и уверен, что Вы еще станете командующим Ударной армией, так как на Сергея Сергеевича у меня другие планы, но я подожду с их реализацией до момента окончания этой кампании. Если против кандидатуры товарища Каменева возражений нет, то я утверждаю его в должности командующего Ударной группировкой, которая переводится в подчинение штаба Восточного фронта и лично Сергея Сергеевича.

Возражений не последовало.

– Товарищ БончБруевич, у Вас есть еще принципиальные возражения или замечания?

– Нет, Лев Давидович, таких больше не имею. Все остальные замечания исключительно рабочие и не требуют Вашего непосредственного вмешательства.

– Прекрасно. Тогда присаживайтесь, Михаил Дмитриевич.

Дождавшись пока новый начальник управления военной инспекции и заместитель начальника штаба РВС сядет, я обратился к военспецам.

– Товарищи, этот вопрос решен. Какие еще будут замечания и предложения по существу?

Товарищ Лебедев, у Вас есть что сказать?

Вновь назначенный начальник Полевого штаба поднялся и достаточно уверенно начал говорить.

– Есть, товарищ Предреввоенсовета. Мы обсудили с товарищами… командирами, – он явно хотел сказать «офицерами», но опомнился, и осталась только маленькая пауза, – создавшееся положение и пришли к выводу, что необходим вспомогательный удар в направлении на Миасс. Таким образом, мы не дадим возможности противнику создать группировку для контратаки нашей армии, создадим напряжение и не позволим перебросить Колчаку силы для организации отпора.

– Принято, товарищ Лебедев. Вы правы. В своем стремлении собрать как можно большую ударную силу, я этот момент упустил из вида. Как бы там ни было, недооценивать колчаковцев не стоит, поэтому я согласен с Вашим замечанием.

– У меня все, Лев Давидович. Остальные вопросы, скорее рабочие и они больше к товарищу Шапошникову.

– Хорошо, Павел Павлович. Можете присаживаться. Кто следующий?

После Лебедева выступил Самойло, после него и все остальные высказали свое мнение. Лейтмотивом всех выступлений была хорошая идея, которую предложил Предреввоенсовета и некоторая недоработка в плане реализации этой идеи. Каждый из командиров высказал свои замечания и пожелания по существу. Наконец, все высказались.

Во время докладов я ходил вокруг стола, вынуждая военных специалистов крутить все время головами. Когда они закончили выступления, я сел на свое место и обратился к бывшим царским офицерам.

– Товарищи, я внимательно выслушал все ваши замечания и предложения. Я с вами согласен. Прошу не винить товарища Шапошникова за разработанный им оперативный план. Я его очень торопил, поэтому у него было слишком мало времени, для того чтобы все хорошенько обдумать и учесть все дополнительные факторы или, по крайней мере, большинство из них. С учетом ваших замечаний и предложений он его переработает, – я посмотрел на Бориса Михайловича. Тот утвердительно кивнул, приняв свое поручение, и я продолжил, – Попрошу вас всех, товарищи командиры, сейчас же оформить все сказанное на бумаге и передать товарищу Шапошникову. Есть еще вопросы, которые, по вашему мнению, настоятельно необходимо обсудить именно сейчас?

Ответил Самойло.

– Таких вопросов больше нет, товарищ Троцкий.

– А я считаю, что есть, товарищи бывшие офицеры.

После этих слов в салоне мгновенно установилось напряженное ожидание. Стало слышно, как за окном перекрикиваются и стучат своими молотками железнодорожники, которые в этот самый момент проверяли поездштаб. Дождавшись пока в салоне установится полная тишина, я обратился ко всем присутствовавшим.

– Такой вопрос есть, товарищи, и он, как мне думается, очень важен, архиважен, как сказал бы товарищ Ленин, – я внимательно оглядел всех сидящих и остановил свой взгляд на Фрунзе.

– Кроме товарища Фрунзе и меня, вы все не являетесь членами партии большевиков, что в корне неверно. Это очень важный момент и о нем нельзя просто так забывать. Я считаю, что такие прекрасные специалисты как вы, товарищи, обязательно должны вступить в ряды нашей партии. Как Вы считаете, товарищ Фрунзе? Согласны с моим мнением?

Фрунзе немного помедлил.

– В принципе согласен, товарищ Троцкий. Однако считаю, что для вступления в РКП (б) в данном случае одной рекомендации, даже Вашей, будет мало.

– Вот именно, Вы абсолютно правы, Михаил Васильевич. Поэтому такую рекомендацию я смогу дать вам, товарищи, только после успешного завершения задуманного. Необходимо зарекомендовать себя с самой лучшей стороны, чтобы никто и никогда не смог больше сказать пренебрежительно или с издевкой, что вы все – бывшие царские офицеры. Необходимо, чтобы все говорили о вас как о лучших красных командирах. Пусть это вызывает удивление, пусть люди восхищаются вашими способностями. Это необходимо также и для того, чтобы все увидели, что вы – неотъемлемая часть нашей Красной армии и, в будущем, партии большевиков. Партии, которая является действительно народной партией и вбирает в себя все самое лучшее, что было и есть в нашей стране. Вот так вот, товарищи, бывшие царские офицеры. Необходимо становиться своими для новой власти, для людей, которые скинули Самодержавие и строят новый мир. Я очень надеюсь, что по окончании этой кампании я смогу с легким сердцем рекомендовать вас всех к приему в партию коммунистов. Товарищ Фрунзе, Вы меня поддержите в этом начинании?

Михаил Васильевич раздумывал некоторое время. Ему, вступившему в партию в 1904 году и всегда бывшему большевиком, показалось сначала немного странным это заявление Льва Давидовича. Будучи старым большевиком, Фрунзе, с некоторым недоверием относился к Троцкому. Однако, поразмыслив над сказанным Львом, Фрунзе пришел к выводу, что Троцкий прав и их партия действительно очень нуждалась в притоке новых людей, грамотных и нужных молодой республике Советов специалистов. Даже если эти люди и служили раньше царю.

– Я согласен, Лев Давидович, с Вашим мнением. Вопрос действительно очень важен и серьезен. Однако предлагаю вернуться к нему после завершения кампании. В том случае, если все пройдет успешно, я поддержу Ваши, товарищ Троцкий, рекомендации о приеме в партию большевиков этих военных специалистов.

– Вот и прекрасно, Михаил Васильевич. Я полностью с Вами согласен. Спасибо Вам за поддержку.

После этих слов, я сказал военным специалистам.

– Товарищи, я попрошу Вас прямо сейчас изложить на бумаге все ваши рекомендации и замечания, для того чтобы товарищ Шапошников мог внести все необходимые дополнения. Если у вас нет ко мне больше вопросов, то я хотел бы оставить вас и не мешать работе. Необходимо составить исправленный оперативный план как можно быстрее. Сейчас я распоряжусь о том, чтобы вас всех накормили, и попрошу вас продолжать работу. Самый поздний срок – завтра утром. Я должен выехать в Бугульму. У вас мало времени.

Военспецы ответили дружным согласием, после чего я вызвал Глазмана и отдал тому необходимые распоряжения. В это время ко мне подошли Фрунзе и Самойло.

– Лев Давидович, – обратился Фрунзе, – У нас с Александром Александровичем к Вам несколько вопросов, которые мы хотели бы обсудить в более приватной обстановке.

– Конечно, товарищи, прошу, пройдемте ко мне в вагон и там поговорим.

Мы втроем перешли в мой личный вагонсалон и расположились в креслах вокруг стола. Я приказал принести чай и кофе, после чего обратился к Фрунзе.

– О чем Вы хотели поговорить, Михаил Васильевич?

– Не совсем я, Лев Давидович. Скорее это инициатива товарища Самойло, – Фрунзе повернулся к заместителю Главкома и предложил. – Расскажите сами, Александр Александрович.

– Действительно, товарищ Самойло, рассказывайте сами, а то получится, что Михаил Васильевич недостаточно точно выразит Ваши мысли и Вам все равно придется его поправлять, – я улыбнулся Самойло. Тот немного подумал, и, отпив кофе, начал излагать свои мысли.

– Лев Давидович, я внимательно ознакомился с оперативным планом, который разработал товарищ Шапошников и отметил для себя, что там не рассматривается возможности занятия Кургана, как ключевого пункта железнодорожного треугольника – ЧелябинскЕкатеринбургКурган. Мы обсудили этот момент с товарищем Фрунзе и пришли к выводу, что этот момент лично Вами не упущен, а специально ретушируется. И Вы по каким – то причинам не хотите пока его рассматривать. Хотя этот момент очень важен и может стать жизненно необходимым. У меня тоже складывается впечатление, что Вы специально не освещаете этот вопрос, а на самом деле целью всей этой кампании является не только уничтожение армии Колчака, но и захват Омска. А Екатеринбург для Вас – это та точка, где необходимо окружить и разгромить белогвардейцев и не более того. Еще точнее – конкретное место, которое Вы сами и назначили для разгрома армии противника. Михаил Васильевич сказал, что у него возникло такое же ощущение, как и у меня и что об этом лучше поговорить с Вами лично. Если же это не так, то мы хотели бы предложить Вам для разработки и этот план. Такую возможность упускать нельзя.

Фрунзе и Самойло пристально смотрели на меня. Я же решал насколько им можно открыть свои замыслы. Наконец решился.

– Вы правы, Александр Александрович, и Вы, и Михаил Васильевич. В самую точку. План захвата Кургана есть и действительно настоящей целью этой кампании является захват Омска. Как Вы считаете, почему я скрыл эту важнейшую информацию?

Фрунзе и Самойло переглянулись. Ответил Михаил Васильевич.

– Золото, Лев Давидович. Точнее – золотой запас Империи. Мы думаем, что Вы нацелились и на него тоже, но по вполне определенным причинам не посвящаете в эти планы никого.

– Не совсем так, Михаил Васильевич. Об этом знает всего несколько человек и вы, с товарищем Самойло, теперь в том числе. В этой связи я хотел бы предложить Вам, товарищи, следующий план действий. После взятия Челябинска есть идея отправить на захват Кургана группировку наших сил, по численности равную дивизии. В том, что мы сможем с налета захватить Омск, уверенности нет. Поэтому предполагается создать Особую ударную группу, которая сможет ворваться в город, захватить золото и вывезти его в направлении на Курган, а по возможности сразу в Челябинск. Товарищ Шапошников разработал в общих чертах и этот план, но по моему указанию не включил его в общий оперативный план кампании. В этой связи, я хотел бы попросить Вас, товарищ Самойло, заняться детальной проработкой этой операции. Так как я предполагаю направить товарища Шапошникова в Пермь для организации наступления. Вас же, Михаил Васильевич, я думал сразу после занятия Челябинска, назначить командующим Особой группой и отправить в Омск за золотом. Об этом практически никто не знает, по причине того, что золото кружит людям голову, а когда его много, некоторые перестают соображать вообще, – я замолчал. Несколько минут мы молча, обдумывали сказанное, наконец, заговорил Самойло.

– Теперь понятно, Лев Давидович. Я вынужден признать, что Вы совершенно правы, а товарищ Фрунзе очень верно заметил, что такие вопросы лучше всего обсуждать наедине. Я согласен приступить к детальной разработке указанного Вами оперативного плана, товарищ Предреввоенсовета.

– Отлично, Александр Александрович. А Вы что скажете, товарищ Фрунзе?

Михаил Васильевич согласился, но выразил сомнение, что после того как его армия ворвется в Челябинск, у него будет достаточно сил, чтобы из их можно было выделить Особую группу для захвата золотого запаса в Омске.

– Этот вопрос мы урегулируем с товарищем Дзержинским. Я думаю, что это соединение будет формироваться особо, с привлечением чекистов, и до момента захвата Челябинска, находиться в тылу. Единственный вопрос, который возникает – Кому передать командование Четвертой армией после занятия Челябинска?

Ответил Самойло.

– Найдем хорошего командира, товарищ Троцкий, пока что назначим его заместителем товарища Фрунзе, потом передадим ему командование армией. Предлагаю товарища Зайончковского, как прекрасного командира и грамотного специалиста. Вторая Ударная армия пока существует только в проекте, а специалист не у дела.

– Хорошо, Александр Александрович. Я попрошу Вас составить подробную докладную записку для меня и заняться разработкой операции, – Лев Давидович повернулся к Фрунзе. – Михаил Васильевич, Вы согласны с предложенным планом действий?

– Согласен, товарищ Председатель Реввоенсовета. Приложу все усилия для осуществления задуманного.

– Вот и отлично, – я опять улыбнулся. – Есть еще какието вопросы?

Вопросы были, но несущественные. Через некоторое время Фрунзе и Самойло вернулись в вагон к остальным военспецам и приняли деятельное участие в работе. Все это продолжалось практически до самого утра следующего дня. К 4:00 основные выкладки и рекомендации были готовы. Бывшие офицеры разработали как новый оперативный план, с учетом последних замечаний, так и приказы по оперативному развертыванию частей Южной Ударной группы Восточного фронта, как они сами договорились называть ударную группировку.

В пять часов утра поездштаб Троцкого тронулся по направлению к Бугульме.

Я уезжал из Казани со спокойной душой. Мой план наконецто обрел видимые очертания.

Глава 13

18 декабря 1918 года.

Станция Чусовая. Горнозаводская ветка. 16:00

Андрон Селиванов, тот самый, рыжий солдат, которому Троцкий вручил свой браунинг и который едва не сбил Сталина на железнодорожных путях в Перми, сидел на мобилизационном пункте армии Колчака в Горнозаводске и, по большому счету, был доволен своим положением. Он был сыт, одет в зимнее обмундирование, которое он получил еще в Перми от Красных и, что самое главное, его сапоги были при нем.

Так получилось, что по прибытии в Пермь, его, как и многих других мобилизованных солдат, сразу отправили на пополнение обескровленных частей Двадцать девятой дивизии. Таким образом, Селиванов и оказался в составе частей, которые проводили контратаку на станцию Калино 14 декабря 1918 года.

Контрудар был проведен очень удачно. Солдаты передвигались на санях, поэтому наступление и отступление Красных были молниеносны. Андрон слышал, что побили множество солдат и захватили бронепоезд. Во время отступления со станции, рядом с санями, на которых ехали бойцы, разорвался снаряд и несильно контуженный близким разрывом Селиванов выпал из саней. Когда он пришел в себя, то обнаружил, что его товарищи отступили, оставив его в поле, то ли не заметили, а может просто решили не возвращаться, посчитав убитым или испугавшись остановиться.

Неприятность произошла на самой окраине станции, которую уже заняли белогвардейцы. Сейчас Андрон наблюдал за тем, как к нему приближается цепь солдат.

«Хорошо, что не казаки. Казачки точно шкуру спустят, не спросив фамилии», – подумал Селиванов и, подняв руки, пошел сдаваться. Умирать за кого бы то ни было, он совершенно не собирался. Однако в уме смекнул, что можно сказать, будто бы специально свалился с саней, для того чтобы не воевать за Красных. Тем более что это выглядело очень правдоподобно, так как, в силу то ли обстоятельств, то ли привычки, винтовку он умудрился не потерять.

«Главное, чтобы большевики не узнали, что в плен пришел сам, да еще и с оружием. Тады и расстрелять могут, ежели попадусь им обратно. Ну да ладно. Бог не выдаст, свинья не съест, а коли, живы будем так и не помрем. Еще бы хорошо, чтобы офицер попался не из молоденьких. Лучше постарше. Молодые больно рьяные, понимают мало, а вот приказать раздеть, да запороть шомполами, могут».

Вот с такими мыслями он и шел сдаваться.

Сдался.

Селиванову повезло, и солдаты попались хорошие, такие же сибирские мужики, как и он, да и офицеру было не двадцать лет, а под сорок. Когда Андрона подвели к офицеру, тот спросил, – Кто таков?

– Рядовой Девятого гренадерского Сибирского генералфельдмаршала Великого Князя Николая Николаевича Старшего полка, Андрон Селиванов, Ваше благородие!

– Что же ты, собака такая, против нас воевать удумал? Розг захотелось? Отвечай!

– Никак нет, Ваше благородие, был мобилизован большевиками, при отступлении спрыгнул с саней вместе с оружием.

Селиванов уже пришел в себя и выглядел очень браво, держался молодцом.

Офицер некоторое время его разглядывал, потом усмехнулся.

– Вижу, не врешь. Пока побудешь при моей роте, а как тут разберемся, отправлю тебя на мобилизационный пункт. Пусть там разбираются, кто ты есть.

– Слушаю, Ваше благородие. Разрешите выполнять?

– Ефрейтор Егоров! – на возглас к офицеру подскочил бородатый нижний чин. – Вот ты где. Определи этого солдата пока к себе, да присматривай за ним хорошо, оружие не отбирать. После того как закончим дело, отправишь его по команде в тыл, на ближайший мобилизационный пункт. Все ясно?

– Так точно, Ваше благородие! Разрешите исполнять?

– Разрешаю, ефрейтор. Идите.

Вот так Селиванов и оказался на Чусовой. Его это устраивало. Теперь он думал о том, что он стал еще ближе к родному дому и о том, что было бы хорошо получить какое ни то, лучше бы конечно, легкое ранение и отправиться еще дальше в тыл.

«Хорошо, что сапоги не отняли. Повезло мне с тем офицером. Ох, повезло».

19 декабря 1918 года.

Кунгурский уезд. Деревня Малая Бартымка. 10:30.

Селиванова распределили в Первый отдельный Сибирский штурмовой батальон, составленный из частей первого Томского пехотного полка и Томской добровольческой дружины. Батальон был придан Первому СреднеСибирскому стрелковому корпусу, который вел бои на Гороблагодатском тракте.

17 декабря были захвачены деревни Верхние и Нижние Исады и колчаковцы, получив пополнение для потрепанных в боях частей, возобновили наступление севернее железной дороги Екатеринбург – Кунгур.

Полурота, в которую определили Андрона, получила приказ проверить деревню Малая Бартымка, которая находилась на левом берегу реки Бартым, недалеко от деревни Сосновка, но в стороне от дороги Нижние Исады – Копчиково.

Деревня была небольшая, дворов около тридцати и необходимо было выяснить, есть ли там красные.

Дозоры двигались по заснеженному лесу вдоль дороги, по которой передвигалась полурота. Андрон был в головном. Подходя к деревне, солдаты почувствовали запах гари. Младший унтерофицер, командовавший дозором, приказал выходить на опушку леса перед деревней очень осторожно и послал к командиру солдата с докладом.

Когда дозор вышел на опушку леса перед деревней, солдаты увидели, что большая часть деревни – пепелище, хотя некоторые дома еще догорают. Никакого движения на пожарище не было. Однако, через некоторое время, немного левее, на другом берегу реки Бартым, показался дозор, который тоже продвигался в сторону деревни и уже начал переходить по льду замершую реку.

Солдаты передового дозора колчаковцев некоторое время наблюдали за деревней, ожидая действий красных, принадлежность появившихся солдат сомнений не возникала.

Незадолго до того как подошла вся полурота, дозорные большевиков опрометью выбежали из деревни и, остановившись за левой околицей Малой Бартымки, принялись чтото горячо обсуждать. После чего, один из дозорных направился на другой берег реки.

Андрон наблюдал за суетой большевиков и совершенно не понимал, что происходит.

Через некоторое время силы красных начали переходить реку. Как раз в этот момент до расположения дозорных добрался подпоручик Михеев. Совместными усилиями насчитали одного всадника, видимо командира, и около пятидесяти солдат при двух «Максимах» на салазках, что как раз соответствовало штату полуроты. Силы, таким образом, были равны. В подчинении подпоручика Михеева было пятьдесят пять солдат и два пулемета «Максим» на санях.

Большевики сначала начали втягиваться в сгоревшую деревню, но вдруг остановили продвижение. Дозорным колчаковцев показалось, что они начали чтото или когото искать на пожарище, потом быстро подались назад, опять собрались за околицей, чтото горячо обсуждали, размахивая руками. Селиванов подумал, что у них там митинг.

Подпоручик Михеев минут десять наблюдал за происходящим непонятным бардаком, потом отдал приказ полуроте построиться и начать выдвижение на опушку перед деревней. Большевики, наконец, заметили врагов, но повели себя странно.

Сначала раздалось несколько выстрелов, видимо стреляли в воздух, а потом произошло какоето шевеление. Затем в сторону белогвардейцев поскакал всадник, который размахивал чемто белым, видимо чистой нательной рубахой. Подпоручик Михеев недолго рассматривал кавалериста в бинокль, а потом отдал приказ остановить выдвижение и, вскочив на своего коня, отправился навстречу командиру красных. Подпоручику стало любопытно, что там происходит. Пока они сближались, красноармейцы гурьбой отошли к реке, но переходить ее не стали, а остались стоять на левом берегу Бартыма.

Навстречу друг другу ехали не очень быстро. Береженого, как известно Бог бережет.

Наконец съехались.

Красный командир выглядел нервным, кусал губы и постоянно оглядывался на своих бойцов. Отряд большевиков так и стоял гурьбой на берегу реки и там видимо опять начался стихийный митинг. Крики долетали до того места, где встретились два всадника.

У красного командира оружия в руках не было, он действительно размахивал, пока ехал, чистой нательной рубахой.

– Чего вам угодно, товарищ? Сдаться хотите? – первым спросил подпоручик.

В руке у Михеева был револьвер, но он не поднимал оружие, а использовал его наличие скорее как меру предосторожности. Подпоручик разглядывал командира большевиков.

Перед ним был среднего возраста мужик, явно бывший крестьянин, видимо в свое время дослужившийся до унтерофицера.

– Сдаться? – удивился большевик. – Нет, конечно, – он немного помолчал, потом представился. – Комроты Горшков. С кем я разговариваю?

– Подпоручик Михеев. Чем обязан, «господин» Горшков?

Красный не обратил никакого внимания на явную насмешку и немного подумав, ответил.

– Дело в том, «господин» подпоручик, что в этой деревне живут родственники нескольких моих бойцов. Мы знаем, что Ваш отряд подошел к деревне позже, чем мы. Вы же еще не были в деревне?

– Еще не имел такого удовольствия.

– Я так и подумал. Эти люди убиты, а дома сожжены. Деревни как таковой нет.

Большевик немного задумался.

– Кто это сделал не ясно. Сначала я приказал отступать, но мои ребята уперлись и не хотят уходить пока не похоронят своих родичей. Поэтому я предлагаю задержать бой на то время, пока мы не похороним убитых.

После этих слов подпоручик Михеев, до того снисходительно улыбавшийся, посерьезнел.

– Вы что с ума там все посходили? Так не делают. Что я доложу своему начальству?

– Скажете, что красные сами выкопали себе могилы.

Горшков смотрел очень серьезно.

– Я Вам не верю, господин Горшков.

– Так отправьте дозорных или если хотите, поедемте вдвоем. Посмотрите на все сами. Гарантирую, что в случае чего застрелить Вы меня всегда успеете, подпоручик.

Подпоручик помолчал, через некоторое время задал вопрос.

– А Вамто, товарищ, зачем это надо? Тоже мне придумали – чужих убитых хоронить.

– Почему чужих. Своих. У меня родители тут жили, сестренки. Не знаю, что там после боя получится. Может, поубиваем мы друг друга, может – нет, – он указал на дымящиеся пепелища. – Но там дети малые валяются. Убитые. Похоронить надо полюдски. Вдруг потом будет некому?

Михеев растерялся. От неожиданности сказанного он чуть не выпустил из руки «Наган».

Красный явно не врал, слишком потерянный был у него вид, и горе явно прорывалось наружу, хотя он и крепился. Подпоручик сам был из небогатой семьи, которая дворянство заработала не очень и давно. Его прадед был из крепостных крестьян. Дед и отец всю жизнь служили Родине офицерами и погибли в войнах Империи. Отец же всегда говорил ему: «Внимательно прислушивайся к тому, что говорят солдаты, особенно старослужащие. В их словах иногда больше пользы, чем во всех приказах, которые ты получишь, и береги людей».

Подпоручик закурил и, задумавшись, протянул портсигар Горшкову. Тот не отказался и взял папиросу.

Покурили, молча, поглядывая то в сторону деревни, то на стоящих поодаль солдат.

Наконец Горшков выбросил окурок.

– Что делать будем, Благородие?

– Что делать? Поедем, посмотрим сейчас. Подожди, я сейчас своим скажу, что в деревню поеду.

– Я тоже своим скажу. Может, по паре солдат возьмем постарше? Молодые горячи больно. Мало ли чего?

– Давай. Где встретимся?

– Здесь же.

– Хорошо.

Они разъехались к своим солдатам и минут через пятнадцать вернулись на место встречи.

Коротко переговорив, двинулись в сторону деревни. Солдаты шли, держась за стремена своих командиров.

Когда подъехали вплотную к крайним домам, запах гари усилился и сквозь него, явственно начал пробиваться сладковатый запах горелого человеческого мяса.

Миновали крайний дом и въехали в деревню.

В распахнутых воротах ближайшего дымящегося пепелища, Михеев сразу увидел несколько трупов, которые лежали прямо на улице. У одного из них, здорового мужика, из спины торчали вилы, которые сжимала в руках мертвая женщина. Полголовы женщины было снесено топором, который валялся рядом. Вокруг лежали трупы нескольких стариков и ребенка лет восьми. Все они были зарублены. Складывалось впечатление, что мужик с топором ворвался в этот двор и начал рубить людей, которые выбежали на улицу из горящего дома, а женщина с вилами какимто образом смогла подобраться к нему сзади и нанести удар, но это не помогло ни ей, ни ее родственникам.

«Красный» и «Белый» продолжали медленно ехать к центру деревни. Солдаты угрюмо шли рядом.

По всей деревне валялись трупы. В основном это были старики, женщины и дети. Мужиков было очень мало. Было видно, что люди, в основном убиты подручными средствами – вилами, серпами, цепами, топорами и всем чем богат нормальный крестьянский двор. Огнестрелов было относительно мало, поэтому обвинить колчаковцев или большевиков было сложно. Люди сами посекли и пожгли друг друга. Среди пепелищ, бродило несколько, похоже, сумасшедших женщин, которые совершенно не обращали внимания на проезжающих и проходящих. Одна из них таскала на руках явно мертвого ребенка, лет двух, если не меньше. Еще одна попалась им по дороге. Она сидела у обочины и баюкала мертвую девчушку. Солдаты подходили к женщинам и пытались чтото выспросить, однако те настолько ушли за грань, что, скорее всего вообще не понимали происходящего.

По пути попалось несколько целых домов, до которых поджигатели по какимто причинам не добрались. Командиры посылали в каждый из таких домов солдат, но каждый раз те возвращались и докладывали, что дом либо пустой, либо там тоже мертвые.

Наконец им «повезло». В одном из домов в самом центре деревни они обнаружили живого деда, который сидел в доме за столом совершенно один и почемуто пил чай.

Командиры, которые уже давно спешились, вошли в дом. Солдаты прошли следом. Дед поднял голову и, отхлебнув чая, спокойно посмотрел на вошедших людей.

– Здорово, служивые. Какими судьбами?

Солдаты, взрослые деревенские мужики, которые провоевали не один год и повидали на своем веку очень много, испугавшись, рванули на выход. В дверях образовалась давка.

Немного постояв в сенях, и успокоившись, все вернулись назад.

Командиры не побежали, но попятились от старика, который продолжал прихлебывать чай. Тот, присматривался к Горшкову.

– А я ить тебя знаю. Горшкова ты Спиридона сын будешь, которые в том годе приехали. Андрюха. Так?

Горшков смутился.

– Так. Что произошлото?

Дед рассказал.

В деревне жили преимущественно кустари – сапожники и кожевники, практически все друг другу родичи – Кожемякины и Сапожниковы, беднота и середняки. Было несколько богатых дворов – Овсовы, которые занимались сельским хозяйством и их родичи – Сундуковы, тоже середняки и беднота, занимавшаяся производством и выделкой экипажных ходов, саней, деревянной посуды, сундуков. В последние полгода стало невозможно наняться батрачить, ни спокойно работать. Все это время у кустарей с работой была просто беда. Кругом война, которая в этой губернии бушевала уже почти год. Когото из мужиков мобилизовали, ктото остался. Но все равно работы не было. У местных кулаков, Овсовых, на фоне отсутствия работы и заработка у большей части соседей – все было хорошо. Своим родственникам, Сундуковым, Овсовы еще както помогали, а вот чужим – нет. Чужими для них были и Кожемякины с Сапожниковыми. Да и своимто работы много не было. Сеяли да жали, запасались на зиму. Противоречия тлели и накапливались, как и взаимная ненависть. Но исподволь. До открытых столкновений не доходило, хотя иногда ругались чуть не до драки. Копилась злость друг на друга у соседей целый год, вот и «полыхнуло».

Позавчера младшие дети затеяли играть в войну и, как водится, разделились на «Красных» и «Белых». Чего уж там произошло теперь никто и не узнает, но в результате игры, самого маленького Кожемяку, шести лет, единственного сына и любимца в семье, где из детей еще восемь девок, близнецы Овсовы – балбесы, Матвей и Мирон забили насмерть и закопали в снег, чтобы от родителей не попало. Когда же дело вскрылось, отец мальчишки пошел разбираться, но его потравили собаками, а потом выкинули со двора. Он немного отлежался и запил горькую напропалую. Вчера вечером одурев от горя, обиды и водки, взял топор и пошел мстить. Поскольку пил он не один, то пошли втроем.

Перелезли через забор, убили собак, подперли двери и подожгли дом.

На пожарище сбежалась половина деревни. Родственники Овсовых пытались урезонить буянов, но те отмахивались топорами до тех пор, пока не стало понятно, что спасать в горящем доме уже некого. Пожгли они пятнадцать душ, одних детей у Овсовых было девять.

А самое страшное, что пожар тушить не давали. Кожемяка зарубил двух баб, которые пытались тушить пожар.

Вот и схватились Сундуковы за ножи, да топоры. Подняли убийц на вилы.

Их родственники вступились, ктото выстрелил. Тут и завертелось.

Убивали все. И бабы и старики со старухами, и дети, кто постарше.

Всю ночь резали, жгли, коекто и постреливал. Не жалели никого. Ни себя, ни соседей.

К утру в деревне остались только мертвые и несколько сумасшедших баб. Остальные – кто убежал из деревни и замерз в снегу, кто, подхватив нехитрый скарб, рванул, куда глаза глядят, а кто и с ума съехал.

От этого рассказа у солдат и командиров волосы встали дыбом, а дед спокойно рассказывал, периодически прихлебывая явно холодный чай из кружки.

– Вот такто вот, – закончил свой рассказ старик. – А вы все никак не успокоитесь. Вам воевать только. Сеятьто, поди, уже разучились? – Дед сплюнул на пол, после чего взял тряпку и, нагнувшись, стер плевок.

– Дед, а тыто как жив остался? – спросил ктото из солдат.

– А я, милок, испугался и в лес сбежал. У меня тут коровка недалече. Корову подоил, сена задал и утром домой пошел. Принес молочка внучатам, а поитьто и некого. Можа вы, служивые, молочка отведаете? Чего пропадатьто ему?

После этих слов, все бросились на улицу. Солдат и их командиров рвало. Желудки освобождались от намека на содержимое.

Потом, когда отдышались и покурили, решили вернуться в дом.

Однако, солдат, шедший первым, едва зайдя в горницу, застыл столбом. После того, как его отпихнули, все увидели старика, который висел в петле, в Красном углу. Веревку он накинул на крюк в потолке, видимо самый крепкий в доме, с которого свисала лампада.

Так они и висели под образами – старик и лампадка, которая еще немного померцала и погасла.

Видимо Бог, совсем покинул это место.

Сообща вынули старика из петли, положили на лавку и вышли на двор.

Опять молча, покурили, поглядывая по сторонам.

– Что делать будем, подпоручик?

– Хоронить их надо. Нельзя так оставлять. Мои помогут.

Горшков задумался на некоторое время.

– Не передерутся между собой солдатики?

– Тут уже не за что драться, – Михеев сплюнул. – Дожили, мать его!

Помолчали.

– Давай у мужиков спросим, чего онито думают? – Красный командир показал на солдат, которые стояли отдельно и чегото между собой обсуждали.

– Тоже верно, – подпоручик подошел к солдатам и спросил. – Ну, что, мужики делать будем? Как самито думаете?

Солдаты, молча, переглянулись. В этот момент они были настолько едины, что подпоручик Михеев почувствовал себя лишним на който миг.

– Чего тут думать? – ответил старший по возрасту солдат. – Хоронить их надо. Всем Миром. Иначе не побожески будет.

– Мы, с товарищем Горшковым, тоже так думаем, – солдаты несколько удивленно переглянулись. Они явно не ожидали таких слов от белого офицера. Горшков тоже подошел и стоял рядом, слушая. Солдаты еще некоторое время переглядывались, потом один из них вымолвил.

– Оружие только надо оставить за деревней.

С ним все согласились.

Еще некоторое время обсуждали детали, после чего разошлись в стороны и направились к своим товарищам. Через некоторое время и красные и белые подошли к деревне опять. Они оставляли оружие на околице и входили в деревню.

Похоронная команда работала долго, практически до самого вечера.

Копать стылую землю было очень тяжело. Поэтому для рытья могил использовали все гранаты, которые были. Красноармейцы, у которых в деревне были родственники, плакали не стесняясь.

Солдаты, молча, долбили стылую землю, не глядя друг на друга, и кусали обветренные губы. Некоторые, помоложе, тихо плакали, когда собирали на сани трупы, особенно детские. Командиры работали наравне со всеми. Никаких стычек не происходило. Делить было нечего. Винить некого.

За то время, пока хоронили убитых, умерла женщина, сидевшая у дороги. Ее тоже отнесли к односельчанам.

Наконец наступил момент, когда на общую могилу упал последний ком земли.

Все молча и неподвижно, стояли. Солдаты и командиры сняли шапки и папахи.

Некоторое время постояли. Говорить было нечего, да и некому.

Только сейчас Горшков вдруг вспомнил, что он, с того момента, как они сложили оружие и вошли в деревню, не видел комиссара отряда. Он стал осматриваться и, наконец, спросил у стоявшего рядом бойца.

– Ты комиссара не видел?

Стоявший рядом, подпоручик Михеев, удивленно поднял брови.

– Так у вас еще и комиссар есть?

– А как же? Без него никуда.

Командиры начали оглядываться, выискивая пропавшего комиссара.

По рядам солдат в это время пронесся какойто ропот и через некоторое время, к командирам подошел рыжий солдат.

– Чего тебе, Селиванов? – обратился к нему подпоручик. Андрон сначала замялся, потом сказал.

– Так ить этого. Нету комиссара боле.

Горшков и Михеев удивленно смотрели на него.

– А куда делсято? – наконец спросил подпоручик.

– Мы там, – Селиванов махнул в сторону околицы, где красные складывали оружие. – Детишек собирали в одном дворе. Много их там побили. А тут этот прибежал. Комиссар значит. Перепутал нас, наверное, с солдатиками Вашими, – Андрон посмотрел на Горшкова. Тот с удивлением посмотрел на рыжего солдата.

– Как это перепутал? Вы же в погонах, а мы без них.

– Так, он пока шел до нас, упал, и очкито свои разбил. Кто же знал, что он слепой как крот без стекляшекто своих? – Андрон недоуменно развел руками. – А как дошел, так и спутал нас сослепу. Уговаривал винтовки и пулеметы взять, да и побить всех «беляков», которые в деревне. Нас, то есть. Ну, так, пока суть да дело……

Прибил я его, короче. Меня казните, других не трогайте. Виноват я.

После этих слов к Селиванову подошел один из взводных большевиков.

– И меня с ним на пару. Я закапывал.

Еще несколько солдат открыли, было, рот, чтобы чтото сказать, но Горшков обратился к солдатам сам.

– Кто, кроме нас с подпоручиком об этом не знает? Такие есть?

Ответом ему была тишина. Солдаты угрюмо молчали.

– Понятно.

Михеев пребывал в некотором обалдении. Вот так спокойно, покрестьянски, как барана, зарезали комиссара, потому что мешал, и дальше продолжили хоронить умерших сельчан. Он повернулся к Горшкову.

– Что делать будем, командир?

– А что тут делать? Погиб, мать его, геройской смертью на благо Революции от руки колчаковца в жестоком бою. Ты же колчаковец? – Красный командир обратился к Селиванову. Тот утвердительно кивнул. – Вот я и говорю. Еще один герой будет. Настоящий.

Горшков сплюнул и выругался, – Иди, рыжий, пусть совесть за это тебя не мучает.

Через полчаса они разошлись в разные стороны. Колчаковцы увозили с собой двух выживших, сумасшедших баб, которых девать было просто больше некуда.

С красными отправились трое тяжелораненых, которых нашли в деревне. По дороге они умерли.

Оставшиеся постройки и дома предали огню.

Вернувшись к своим, оба командира доложили, что деревня уничтожена противником полностью и там никого и ничего больше нет.

Из солдат никто рта, для того чтобы рассказать о том, что они видели, так и не раскрыл.

Почти все они, как и оба их командира, сгорели заживо в горниле Гражданской, а те несколько человек, которые выжили, очень не хотели вспоминать ту деревню, которой нет ни на одной карте.

Через неделю, о том, что когдато существовала деревня Малая Бартымка, напоминало только несколько, торчавших из сугробов, сохранившихся в огне печных труб.

К следующей зиме и их не стало.

Глава 14

21 декабря 1918 года.

Депеша.

Все шифром.

Сталину. Штаб обороны. Пермь.

Иосиф Виссарионович, получил Вашу шифрограмму о ходе мероприятий предпринятых для обороны города.

Результатами Вашей работы крайне доволен.

Прошу держать меня в курсе происходящего.

Формирование Ударной армии идет полным ходом, однако существуют следующая проблема, а именно.

Наличие в районе Оренбурга Оренбургской отдельной казачьей армии в составе:

Первый Оренбургский казачий корпус. Командующий – атаман Жуков

Четвертый Оренбургский армейский корпус. Командующий – атаман Бакич.

Оренбургская конноартиллерийская бригада.

Второй Оренбургские казачий корпус – на стадии формирования.

Численность – десять – одиннадцать тысяч сабель.

По оперативным сводкам и донесениям казачьи части устали от военных действий, значительная часть казаков, не желает продолжать войну, нарастают просоветские настроения.

Дезертируют и даже переходят на нашу сторону, как одиночки, так и группы и целые подразделения. Во многом это является результатом нашей пропаганды в казачьих войсках и их тылу.

По данным работников ВЧК, проводившим расследование причин мятежа в Оренбурге и губернии, подъём выступлений Оренбургских казаков связан с тем, что оренбургские большевики не искали диалога с казачеством, вопреки решениям Второго, Третьего и Четвертого Съездов Советов, хотя несколько десятков станиц заявили о признании Советской власти сразу. Агитация и разъяснение необходимости продразверстки не проводилось, продотряды действовали исключительно силой оружия, что привело к возникновению отрядов «самозащиты» среди казаков.

Кроме того, 23 марта сего года, по свидетельству очевидцев, в Оренбурге началась настоящая «охота на казаков». Совершались массовые убийства исключительно за принадлежность к казачьему сословию – это были преимущественно инвалиды, пожилые, больные мужчины, а также женщины и дети. Как результат – уничтожение стихийными казачьими отрядами нескольких продотрядов в казачьих станицах и набег казаков на Оренбург в ночь с 3 по 4 апреля сего года.

В ответ на это артиллерийским огнём наших частей было уничтожено девятнадцать казачьих станиц. Что и привело к формированию Оренбургской отдельной казачьей армии под командование Дутова и как потере самой Оренбургской губернии, так и потере для Красной армии этих боевых казачьих частей и формирований.

Виновных наказать невозможно ввиду того, что они погибли в Оренбурге во время мятежа казаков. Однако, считаю, что этот факт не снимает ответственности за произошедшее со всех нас как с недальновидных политиков.

На данный момент, в преддверии готовящегося генерального наступления не вижу военной возможности решения этого вопроса.

При этом наличие мобильной группировки такой численности создает предпосылки для удара белогвардейцев во фланг и в тыл группировки наших войск во время планируемой операции.

Имею возможность вытеснить указанную группировку из Оренбурга.

Срок – начало – середина января 1919 года.

Однако это будет означать – выявление района концентрации наших войск, отвлечение и распыление сил ударной группировки, возможность выявления противником направления главного удара наших сил и возможность задержки или срыва осуществления наших стратегических планов.

Кроме того, при подготовке кампании предпринимаются следующие меры:

1. Формирование Ударной армии на Восточном фронте для захвата треугольника – ЕкатеринбургЧелябинскКурган, как ключевого для всей кампании.

2. Усиление вспомогательного удара на Архангельск, что потребует переброски войск на Север.

3. Стабилизация, укрепление и переход к обороне Южного фронта на время проведения операции на Востоке.

4. Формирование Второй Ударной Армии для создания подвижного резерва командования и последующего достижения стратегического превосходства на южном направлении.

5. Занятие Украины для возврата хлебной житницы страны, после отвода германских войск.

Кроме этого, считаю необходимым, уже сейчас обдумать решение вопроса с анархистами, в частности с Махно и боевыми формированиями Гуляйполя. Думаю, что на данный момент эти части не представляют опасности. Однако с Махно необходимо чтото решать. Его авторитет сейчас нам не мешает, а помогает, но обязательно наступит момент, когда авторитет Нестора Махно войдет в противоречие с нашей политикой и начнет мешать установлению Советской Власти на Украине.

Как ты смотришь на то, чтобы отправить к Махно верного человека, который сможет при необходимости провести акцию устранения?

Вопрос не срочный, но думаю, готовиться необходимо уже сейчас.

Кроме того, считаю необходимым просить Владимира Ильича начать переговоры с представителями Антанты с предложением депортации чехов уже сейчас. Эти переговоры, вместе с усилением давления в направлении на Архангельск, позволят не только поторопиться англичан с ответом, но и, возможно создадут проблемы Колчаку.

Как ты на это смотришь?

Также, в преддверии нашего наступления и последующей особой стратегической важности южного направления, считаю необходимым сообщить тебе, Иосиф Виссарионович, следующие свои мысли, так как нахожусь в некоторой растерянности, а задать вопрос некому.

На данный момент наша политика по отношению к казачеству двойственна, что таит в себе опасность казачьих мятежей.

Когда в обращении Второго съезда Советов была высказана мысль о необходимости создания повсеместно советов казачьих депутатов, мы с этой мыслью согласились. Тогда же создан казачий отдел ВЦИК. Почти год назад, в январе 1918 года. Владимир Ильич заявил, что он против автономии Донской области ничего не имеет. Третий Всероссийский съезд Советов в январе провозгласил Россию Федеративной республикой. А Четвертый съезд был в том числе и съездом и «казачьих» депутатов. Весной 1918 года СНК издал «Декрет об организации управления казачьими областями», где отмечалось, что все казачьи области и войска рассматриваются как отдельные административные единицы местных советских объединений, то есть как губернии. Как результат, в марте – апреле 1918 года, были образованы Донская, Терская, КубаноЧерноморская республики. Декрет 1 июня 1918 года закрепил широкую автономию казачьих областей. Ровно через месяц после покушения на Владимира Ильича, во время его болезни, а именно 30 сентября президиум ВЦИК под давлением Свердлова принимает решение о ликвидации Донской республики, что привело к уничтожению казачьих Советов, казачьих органов самоуправления – вместо них создавались ревкомы, коегде централизованно и под контролем Свердлова.

Считаю, что в перспективе, особенно во время наступления на Южном фронте, в результате действий товарища Свердлова и при проведении предложенной и осуществляемой им политике по отношению к казачеству, мы получим очень крупный мятеж на территориях Донского, Терского и КубаноЧерноморского казачеств.

Что это за политика прямо отталкивающая советских казаков от нас?

Почему решения были приняты именно во время болезни Владимира Ильича?

Почему все это было проделано в наше с тобой отсутствие под Царицыным?

Почему в партии говорят, что Свердлов отстранил Владимира Ильича от управления, изолировав его?

Почему об этом в нашей партии говорят шепотом?

Кроме того, операция, которую проводил товарищ Эйтингон, навела меня на размышления о родственных связях товарища Свердлова. Считаю необходимым более подробно уточнить все через ВЧК. Мне кажется, что он, хотя и случайно, нащупал очень интересную связь.

Как думаешь?

Владимира Ильича непродуманными предложениями беспокоить не хочу и не имею права. У него и так множество дел, а он еще не совсем оправился после ранения и болезни.

Поэтому, прошу твоего совета и как Наркома по делам национальностей в деле возможности решения указанной проблемы с казаками по возможности мирным путем, и как товарища по Партии, и как своего соратника и друга.

Троцкий. Бугульма.

21 декабря 1918 года.

Пермь. Штаб обороны.

Получив депешу Троцкого и ознакомившись с ней, Сталин, закурив, перечитал расшифрованный текст еще раз.

Каждое послание Льва становилось в какойто степени откровением для Иосифа. Предыдущее содержало оперативные данные по Армии Колчака. В той телеграмме были указаны номера и наименования частей, соединений, а также примерная их численность.

В этой же депеше был проведен анализ обстановки, касавшийся, не только военных вопросов, что было в компетенции Предреввоенсовета, но и затрагивающий епархии других Наркомов.

Удивление Сталина было тем больше, чем дальше он читал послание Льва Давидовича. Раньше, например, под Царицыным, Троцкий показал свое умение устраивать свару сразу, как только дело касалось его любимого или мешало ему чемто. Причем не только сразу, но и «во всю Ивановскую». Сейчас же Лев Давидович демонстрировал не только похвальный уровень анализа обстановки и стремление решить проблему не с наскока, а вдумчиво, последовательным и эволюционным путем, но и не менее похвальную осторожность, что только еще раз подтверждало выводы, сделанные Иосифом Виссарионовичем, после последней встречи со Львом в Казани.

Это был скорее его, сталинский метод.

Дзержинский довел до Иосифа Виссарионовича информацию о том, что Предреввоенсовета просит ВЧК провести расследование событий в Оренбурге и бунта казаков. С того момента, занятый телеграфом и наведением порядка после уничтожения заговорщиковвоенспецов, Дзержинский об этом упоминал вскользь, сказав один раз, что под Оренбургом ошиблись. Теперь же Троцкий не просто анализировал ситуацию и просил совета Наркома национальностей. Лев Давидович сообщал и о расследовании, и о предварительных его результатах, и свои мысли по этому поводу.

А мысли эти были очень правильные.

Но самым главным было, то, что Лев не мог не понимать – такие результаты расследования ударят по Сталину напрямую, так как дела казаков находились в ведении его Наркомата. Троцкий явно предупреждал о возможной опасности и показывал как пути решения проблемы, так и, хотя и не совсем прямо, но точно указывал на Свердлова как на идеолога «проблемы казаков».

Иосиф Виссарионович проанализировал необходимость такого расследования, инициированного Троцким. В данном случае нельзя было не признать, что Предреввоенсовета действительно пытался решить насущную проблему и обратился к ведомству Дзержинского из абсолютно практического интереса, как к военной и политической контрразведке.

«Все верно, – думал Сталин. – Льву надо было выяснить, что там происходит в Оренбурге. Какие в городе у белогвардейцев силы. Насколько казаки готовы воевать и так далее, для того чтобы не распылять сил. Чекисты выяснили подробности. Троцкий увидел как потенциальную опасность самого конфликта с казачеством, так и опасность для Наркома Сталина и поэтому пишет вот такое послание».

От Троцкого, несмотря на резкие изменения в его характере и манерах, такой последовательности в действиях Иосиф Сталин не ожидал. К тому же уважительный и дружеский стиль послания прибавлял еще несколько плюсов товарищу Троцкому.

Раньше он считал Троцкого да, безусловно, талантливым журналистом, неплохим организатором, но чистоплюем и верхоглядом, к тому же человеком, для которого внешние атрибуты дороже дела, чего сам Сталин не допускал и не терпел. Теперь же постоянно обнаруживались новые грани характера Троцкого.

«Хорошие грани», – про себя похвалил Леву Иосиф Виссарионович, после чего задумался о Свердлове. Здесь было о чем подумать.

Яков Михайлович был не просто одним из Наркомов или одним из известных большевиков, как Сталин, Троцкий или Дзержинский.

Свердлов был Председателем ВЦИК, формальным главой РСФСР и фактически вторым человеком в иерархии Республики Советов после Ленина. При этом Владимир Ильич еще со времен сидения в «Разливе» очень доверял «товарищу Андрею», который фактически и заставил его спрятаться там. Как говорил сам Ленин – утащил. Именно через него Ильич держал связь с ЦК и именно по настоянию Свердлова уехал в Финляндию.

Сталин припомнил, как 27 июля 1917 года Свердлов делал Организационный отчет ЦК шестого съезда партии. Он совершенно не знал расстановку сил, был далек от практической работы партии. Сплошная теория. Доклад был путаный. Свердлов долго говорил о фракциях, а о том, что есть такие люди, которые называются большевики – ни слова. Даже слово «большевик» не произнес ни разу. Потом Свердлов рассказывал о «межрайонцах». Иосиф Виссарионович припомнил как ему однажды товарищ Флаксерман, бывший делегат того съезда, рассказал, как Свердлов забыл упомянуть, говоря о «межрайонке», как он сам выразился, Троцкого, Урицкого, Иоффе, Мануильского, наверное, записав их в упомянутых им после Володарского «других».

Сталин встал и принялся расхаживать вдоль стола. В последнее время он пристрастился к трубке, но трубочного табака не терпел и поэтому использовал папиросный. В очередной раз, раскурив трубку, Иосиф Виссарионович вызвал ординарца и приказал найти товарища Эйтингона и передать ему просьбу явиться к Сталину, после чего продолжил размышления о товарище «Максе».

Вспомнились слова на заседании ВЦИК сказанные Свердловым 20 мая этого года: «Если в городах нам уже удалось практически убить нашу крупную буржуазию, то этого мы пока еще не можем сказать о деревне». Еще припомнилось, что товарищ «Макс» в своей речи несколько раз подчеркнул: «Только в том случае, если мы сможем расколоть деревню на два непримиримых враждебных лагеря, если мы сможем разжечь там ту же гражданскую войну, которая не так давно шла в городах, если нам удастся восстановить деревенскую бедноту против деревенской буржуазии, – только в том случае мы сможем сказать, что мы и по отношению к деревне сделаем то, что смогли сделать для города».

В сентябре же, второго числа, после покушения на Владимира Ильича Свердлов подписал обращение ВЦИК «О превращении советской республики в единый военный лагерь», а 5 сентября подписал «Постановление о красном терроре» против всех врагов Революции. Естественно, что тяжелораненый Ленин не отменил этого Постановления.

«А ты бы сам отменил? – спросил себя Сталин и тут же себе ответил. – Нет, конечно. Что я ненормальный?».

Он вдруг вспомнил слова председателя Московского Совета Смидовича, сказанные в сентябре на заседании ВЦИКа, на том же заседании, где Свердлов продавил свое постановление о терроре: «Эта война ведется не для того, чтобы привести к соглашению или подчинить, это война – на уничтожение. Гражданская война другой быть не может».

Теперь по указанию Свердлова, хотя и не прямо, а исподволь, проводится политика, направленная против казачества.

Сталин вернулся к столу, взял депешу Троцкого и еще раз перечитал.

«Так еще немного и можно ждать Декрета по борьбе с казаками, еще пара восстаний и все, – неожиданно вывел для себя Нарком национальностей и, перечитав мысли Троцкого по казачеству, заключил, – Лев закопался в тактических вопросах и не увидел очевидного. Товарищ Свердлов целенаправленно ссорит нас с казачеством, как до этого с деревней. Но зачем?»

Сталин раскурил опять потухшую трубку и продолжил размышлять.

«Яков явно не хочет договариваться с крестьянством, искать компромисс с теми ради кого мы и затеяли эту Революцию. Он что маньяк и хочет всех расстрелять? – припомнились обстоятельства расстрела последнего царя и всей его семьи. – И с Николаем както странно и сумбурно все получилось. Свердлов отдал указание и того зачемто перевезли в Екатеринбург, под нос Колчака, а потом „срочно“ расстреляли. Опять – зачем? Точно маньяк. Только поссорил нас с англичанами и их союзниками. Теперь хочет оставить без хлеба и крестьян? Совсем маньяк!»

Иосиф Виссарионович прохаживался и бормотал.

– Хлеб, крестьяне, Царь, Англия.

Так продолжалось еще несколько минут.

Вдруг Сталин резко остановился.

«Эйтингон прав. У товарища Свердлова очень интересные родственники. Точнее – братья».

Один из них, Вениамин Михайлович, был раньше банкиром в Америке, до Октябрьской революции жил в САСШ, где руководил банком, якобы разорился и был вынужден жить в бедности. После революции, в 1918 году, по вызову Якова Свердлова вернулся в РСФСР и был назначен Наркомом путей сообщения, но на этом посту пробыл совсем недолго и проявил себя неудачно. Сейчас состоял при своем брате Якове. Другой брат – Пешков Зиновий Алексеевич, был личностью интереснейшей. Приемный сын Горького, порвавший с Россией и живший во Франции. Офицер французской армии, он периодически приезжал к Колчаку.

«Еще бы. Белочехи же, официально – часть французской армии».

Иосиф Виссарионович вспомнил, как после покушения на Ленина и во время болезни вождя, Свердлов категорически отказался провести избрание временного исполняющего обязанностей председателя СНК и сам лично выполнял его функции, работая в кабинете Ленина и подписывая за него документы, как он проводил заседания СНК. В это время он и объявил о терроре. Мысли приняли другое направление.

Картина получалась очень странная и вариантов, объясняющих действия товарища «Андрея», Сталин выделил два.

Первый – Свердлов просто больной человек с маниакальными наклонностями и его надо отстранять от работы и лечить. Но этот вариант с одной стороны был слишком прост и, в какойто мере, очевиден, а с другой не отвечал как личным наблюдениям Иосифа Виссарионовича, так и тому, что он знал и слышал о Якове Свердлове от других людей. Но, главное, этот вариант, отвечая на вопрос – почему, не отвечал на вопрос – зачем. То, что Яков Свердлов с маниакальным упорством и очень последовательно проводил в жизнь некую политику, становилось, очевидно. Товарищ «Макс» был совершенно не прост, и множество его псевдонимов подтверждало это в том числе.

«Был бы просто маньяк, поехал бы и расстреливал лично, – думал Сталин, – Нет. Здесь все не так. Не едет, не стреляет, а действует чужими руками. Настоящий англичанин прямо, да с братьями такими интересными».

Второй вариант, начавшийся складываться в голове, не только был, объясним и логичен. Он объяснял главный вопрос – зачем. И это было ужасно.

Логическая цепочка рассуждений привела к тому, что мозаика начала складываться перед глазами Наркома национальностей. Картина получалась настолько страшная, что Сталин даже растерялся в первый момент. Мысли разбегались.

Пройдясь по комнате и прикурив в очередной раз Иосиф Виссарионович решил поиграть в игру вопросответ, иначе не получалось структурировать мысли. Он взял лист бумаги, карандаш и, сев за стол, написал:

1. Борьба с казачеством.

2. Постановление о красном терроре.

3. Казнь Каплан без суда и следствия.

4. Самоуправство во время болезни В.И.

5. Покушение на В.И.

6. Расстрел Царя и его семьи.

Тут он хмыкнул.

«Почему расстрел? Скорее убийство. Зачем себя обманываешь, Иосиф?» – сказав себе это, он продолжил писать.

7. Гражданская война в деревне.

Поставил цифру восемь, задумчиво посидел и зачеркнул ее.

После чего приписал на листе одно слово «Зачем» и поставил знак вопроса.

Он еще несколько минут сидел и смотрел на лист с вопросами, а потом постепенно начал на них отвечать.

Получалось следующее.

Свердлов в течение года, будучи вторым лицом в государстве, планомерно проводил политику уничтожения крестьянства и казачества, причем не только богатого, но и вообще любого. Иначе, никакого смысла в решении крестьянского земельного вопроса именно за счет казачьих земель не было. Кроме одного – столкнуть крестьян и казаков для разжигания обоюдной ненависти. А так как это только разжигает Гражданскую войну, время мирного строительства отодвигается на неопределенное время. При этом Республика лишается самого главного и насущного – хлеба. И именно хлеб был сейчас главной проблемой, а политика, проводимая Свердловым, лишала страну возможности решить хлебную проблему быстро. Кроме того, в результате страна лишалась как трудовых ресурсов, так и их нормального воспроизводства, не говоря уже о производстве продукта, в данном случае – хлеба. А, учитывая, что одним из основных экономических принципов марксизма является принцип примата производства средств производства, которое единственное обеспечивает непрерывный рост народного хозяйства, подобная политика уничтожает возможность быстрого перехода хозяйства страны в новое качество. Отбрасывает на десятилетия.

Уничтожает и людей и хлеб.

Сталин еще раз обдумал вывод и решил, что тот непротиворечив.

«Что же, продолжим», – он зачеркнул первый пункт.

Немного поразмышлял и зачеркнул второй.

С Каплан вообще странно получилось. Версий много, но вот проверить ни одну не возможно. Единственное, что можно сказать точно, это странное, нетоварищеское, непартийное поведение Свердлова. «Постановление о красном терроре», продавленное им во ВЦИКе, удивительным образом подтверждающее первый пункт.

«Неужели он устроил покушение на Владимира Ильича, а потом убрал исполнителя? – думал Иосиф Виссарионович, – Недоказуемо, но ведь свое Постановление он принял. Что же получается? Покушение на Ленина, для того чтобы захватить власть? Не получилось. Так он под шумок продолжил то, чем занимался, воспользовавшись болезнью Ильича? Недоказуемо, но очень похоже».

Сталин зачеркнул все пункты кроме шестого и задумался над ним.

«Зачем нужно было убивать царя? Привезли бы в Москву, осудили бы на открытом процессе и повесили бы, если уж так приспичило. Могли отпустить в ту же Англию, у жены там родственники. Поторговались бы еще. Бездарно и сумбурно както. Вместо этого сделали из бездаря Мученика. Умно поступили».

Иосиф Виссарионович поднялся со стула и опять принялся расхаживать вокруг стола.

Вывод, который он сделал, говорил о том, что убийство царя и его семьи осуществлено, именно с целью поссорить Россию и Англию, а значит и со всей Антантой окончательно. А для чего?

Ответ был прост – русский хлеб и рынок в Европе. Голодная, уставшая от войны Европа, тоже хотела хлеба. Взять его можно было в аграрной России. Это было легче всего, но только при наличии порядка в стране и этого самого хлеба.

«А сейчас ни того, ни другого, – Сталин, смотрел на написанное и еще не зачеркнутое слово „зачем“, – А скоро будет и некому».

Получалось, что американцы таким вот, не сказать, чтобы очень сложным путем, лишали Россию порядка, мира, хлеба, денег, людей и при этом выводили свои продукты на новые рынки сбыта и закреплялись там, на неопределенный срок.

«Молодцы! Всетаки семейные дела – это чтото. Один брат – „бывший“ американский банкир, второй брат – французский офицер, третий – практически глава страны. Как все просто», – Иосиф Виссарионович остановился и восхищенно покрутил головой.

Через одного из братьев продвигала свои интересы некая группа заинтересованных лиц, второй, офицер Антанты, периодически появлявшийся в России, скорее всего, осуществлял связь с Яковом, через Вениамина Свердлова, и координировал действия, а белочехи были только прикрытием, третий старался в силу способностей и испорченности.

Иосиф Виссарионович продолжил рассуждать про себя и задавать вопросы.

«Ради чего белочехи рвутся домой именно через Архангельск? Могли же поехать через Владивосток, тем более, сейчас. Зачем хотят умирать? Кто заставляет?»

Он немного подумал и ответил себе вслух.

– Деньги, золото. Англичане и французы тоже хотят урвать. Они победили, а оружие теперь можно продать, тому же Колчаку.

«Надо поговорить с Дзержинским и написать Льву о моих выводах, – решил Сталин, – А он молодец, что не стал ставить в известность и беспокоить Владимира Ильича. Очень правильное решение. Тут думать надо. Хорошо думать».

Иосиф Виссарионович вызвал порученца и попросил соединить его с Дзержинским.

– Феликс Эдмундович, как у тебя со временем? – осведомился Сталин, – Нам нужно обсудить несколько вопросов. У меня через час с докладом будет Лашевич. Сможешь подъехать к этому времени?

– Хорошо, Иосиф. Я буду, – после короткой паузы ответил Дзержинский и положил трубку.

Иосиф Виссарионович, уже в который раз раскурил потухшую трубку и вновь вернулся к своим мыслям.

В это время доложили, что по его вызову явился товарищ Эйтингон.

Сталин попросил пропустить чекиста и в течение минут двадцати задавал тому наводящие вопросы о семье Якова Свердлова, стараясь при этом, не спрашивать прямо о Якове Михайловиче, а только о его братьях.

После чего отпустил Наума и, раздумывая над новой информацией, принялся дожидаться Феликса Эдмундовича.

Глава 15

Дзержинский и его чекисты прекрасно проявили себя в Перми. Они взялись за работу сразу как приехали. Проблема была архиважнейшая.

После разговора с Троцким, Феликс Эдмундович решил не мудрить, а просто дал указания московским чекистам блокировать все телеграфы города, выделив им в помощь две сотни бойцов. Сам же он направился на станцию ПермьОдин, которая располагалась ближе всего. Как только Дзержинский в сопровождении двух чекистов вошел в кабинет коменданта станции, тот упал в обморок. После этого все стало сразу понятно. Феликс Эдмундович приказал привести в чувство коменданта, а сам в это время занял его рабочее место. Наблюдая за тем, как коменданта станции откачивают, глава ВЧК достал небольшую фляжку, в которую он наливал «коктейль». Дзержинский частенько использовал в работе «балтийский чай», без которого было практически невозможно работать в необходимом бешеном темпе. Приняв дозу «стимулятора» для лучшей работоспособности, он решил «пошутить».

Железный Феликс приказал срочно доставить ему из врачебного кабинета станции медицинские инструменты и позвать в кабинет Демьяна Колыванова.

Демьян отличался большим ростом, зверообразной внешностью, спокойствием и некоторой сумрачностью своего облика. Он был из рабочих Путиловского завода, причем очень умелым и квалифицированным. В Партию вступил в 1917 году. Практически никто не знал, что за зверским обликом скрывается умный и очень внимательный человек, а догадаться об этом, глядя на невозмутимую физиономию Колыванова, было практически невозможно.

Дзержинский очень тихо сказал несколько слов, пришедшему чекисту и стал наблюдать за оживающим комендантом.

В момент, когда комендант станции открыл глаза, он увидел над собой невозмутимое лицо Колыванова, который внимательно осматривал лежащего чиновника, сидя над ним на стуле. Дзержинский стоял рядом и пристально смотрел на уже очень несчастного коменданта.

– Ножницы не пойдут, – пробасил Демьян. Комендант замер и весь обратился в слух. – А вот иголки, в самый раз, под ногти загонять будем. А ты, куда это собрался? – Колыванов схватил опять поплывшего чинушу за ворот френча, при этом, энергично встряхнув того и не дав опять провалиться в обморок. То, что при этом он слегка придушил коменданта, пошло только на пользу делу, – Кто разрешил? Ааа? – и добавил, притянув лицо коменданта к своему зверского выражения лицу. – Ах ты, контра!

– Это не я, не я, – заверещал, срываясь на сип, чиновник. Из его глаз покатились слезы. – Не яяя!

– А кто? – ледяным тоном спросил вдруг Железный Феликс. Комендант почувствовал, как дрожь пробежала по всему телу, повеяло холодом. Он задергался, но Дзержинский смотрел него, не отрывая глаз.

– Кто? – повторил он вопрос.

– Я все расскажу. Все что знаю, – заторопился комендант станции и начал рассказывать.

Оказалось, что в городе действительно существует глубоко законспирированная офицерская организация, которая готовит контрреволюционное восстание. Выяснилось также, что связь между заговорщиками и наступающими частями Колчака действительно существует и координирует ее комендант станции ПермьДва. Кроме него и телеграфиста своей станции, который по ночам иногда отправлял или принимал шифрограммы, наваливший в штаны чиновник, не мог назвать никаких фамилий или адресов, где собирались мятежные военспецы.

– Они меня заставили. Я не хотел. Они сказали, что убьют и меня и всю мою семью, – рыдал теперь уже бывший чиновник.

Дзержинский знаком подозвал одного их сопровождавших его чекистов и, подумав, начал отдавать приказания.

– Вот что сделайте. Срочно найдите в городе семью этого идиота и привезите сюда. Очень спокойно и аккуратно. Также необходимо немедленно найти в городе семью коменданта станции ПермьДва, но еще более аккуратно и тихо. Их необходимо доставить на станцию ПермьДва, но после того как я туда приеду. Также приготовьте расстрельную команду и раздайте людям кроме боевых, еще и холостые патроны. Кроме этого необходимо очень аккуратно, например, под предлогом болезни когото из телеграфистов, вызвать сюда указанного телеграфиста и доставить его в местный отдел ВЧК. Пускай этот предатель, – Железный Феликс кивнул в сторону чинуши. – Напишет записку, отправьте с ней нашего сотрудника под видом нарочного Предреввоенсовета. Якобы тому нужен телеграфист на пару дней. Главное – все должно быть тихо. Нам нельзя вспугнуть врагов. Выполняйте.

Отдав распоряжения, Феликс Эдмундович повернулся к Колыванову, – Поехали, Демьян, здесь справятся и без нас.

Они направились к выходу.

На станции ПермьДва все прошло несколько сложнее.

Комендантом был бывший офицер, немолодой, но видимо знатный рубака в прошлом. Поначалу диалога с ним не получалось. Чиновник был спокоен. Он не реагировал ни на обвинения, ни на внешность Колыванова, который стоял рядом и перебирал медицинские инструменты. На Дзержинского же смотрел с плохо скрываемым презрением. Бывший офицер уперся и заявил, что он ничего не знает, и будет жаловаться в Москву, причем Ленину лично. И вообще ничего не скажет, даже если его после этого расстреляют. В это время на станцию привезли его жену, двоих его детей и престарелых родителей.

– Ну что же, тогда прошу всех на улицу. Идемте, – сказал председатель ВЧК и тихо сказал несколько слов чекисту, сообщившему о доставке родственников.

Выйдя на улицу через запасной выход, комендант, которого сопровождали двое чекистов и Дзержинский, оказались возле какогото хозяйственного строения станции, возле стены которого поставили привезенных людей.

Дзержинский хмуро посмотрел на коменданта станции.

– Вы должны понимать, что в случае Вашего отказа рассказать нам о заговоре, я отдам приказ о расстреле Вашей семьи.

Однако закусивший удила офицер, лишь еще больше побледнел и промолчал. Феликс Эдмундович окинул его тяжелым взглядом.

– Ну что же, если Вы, сударь, не только не думаете о людях, которые обязательно погибнут от Вашего предательства, но и не жалеете ни себя, ни детей своих, ни родителей, тогда и я не вижу никакого смысла их жалеть.

Дзержинский повернулся к ожидавшему команды чекисту и произнес одно слово.

– Расстрелять.

Сразу после этого, повинуясь знаку Колыванова, перед стоящими у стены людьми выстроилась расстрельная команда из шести человек. Они подняли револьверы и, по знаку Демьяна, открыли огонь по стоящим у стены людям. С комендантом случилась истерика. Самое же странное было в том, что из стоящих у стены, спиной к расстрельной команде, людей упал только один – старикотец коменданта. К нему сразу бросилось несколько чекистов, и начали приводить в чувство.

В это время комендант бесновался и брызгал слюной, его держали четверо чекистов, еще двое находились рядом на всякий случай. Слова, которые бывший офицер использовал, сделали бы честь загулявшему драгунскому эскадрону.

Дзержинский приказал окатить водой чиновника для успокоения и отвести того в кабинет, потом повернулся к Колыванову.

– Демьян, старик, скорее всего, умер. Наверное, сердце не выдержало. Позови доктора, пусть осмотрит и распорядись отвести остальных в теплое помещение. Они еще пригодятся.

Демьян пошел выполнять указание, а Железный Феликс отправился обратно в кабинет, где недавно начинался разговор.

Мокрый комендант уже перестал орать и грозить чекистам всеми карами небесными. Он, связанный, сидел на стуле, опустив голову, и видимо пребывал в состоянии некоторой апатии. Когда Дзержинский вошел комендант поднял на него полные муки, глаза.

Феликс Эдмундович прошелся несколько раз перед, сидящим на стуле, заговорщиком, а потом остановился.

– Мои люди стреляли холостыми патронами. Ваш отец умер, скорее всего, от разрыва сердца и боюсь, доктор уже ему не поможет. Если Вы мне сейчас же не расскажете все, что знаете о заговоре, я прикажу зарядить один из револьверов боевыми патронами и повторить казнь. Потом еще раз и столько раз сколько понадобится. Мне необходима информация о заговоре и о том, как Вы используете телеграф для передачи сообщений колчаковцам, и я эту информацию получу, даже если мне лично придется разрезать Вас на маленькие кусочки, и Вас и Ваших родственников.

Председатель ВЧК в упор посмотрел на офицера. Тот, молча, ждал продолжения и в его глазах плескался ужас.

Феликс Эдмундович продолжил, – Я не буду обещать Вам жизнь. Говорю Вам честно и прямо. Вас расстреляют. Но. Я даю Вам слово, что, в случае Вашей помощи в уничтожении заговорщиков, Ваши родственники останутся, не только живы, но и на свободе. Решать Вам. Либо Вы говорите, либо я прикажу повторить расстрел. Решайте, у меня нет времени, у Вас – еще меньше.

Комендант немного подумал, – У меня есть одной условие, – обратился он к Дзержинскому.

– Слушаю Вас, – немедленно ответил тот.

Комендант еще немного подумал.

– Я хотел бы, чтобы Вы помогли моей семье выехать за границу. У меня есть коекакие сбережения, немного, но на первое время им хватит, чтобы не умереть с голода.

– Вы же понимаете, что даже в случае моего обещания, у Вас нет никаких гарантий? – в ответ спросил Феликс Эдмундович.

– Понимаю. Поэтому не прошу Вашего обещания. Мне будет достаточно, если Вы дадите мне слово. Тогда невыполнение ляжет на Вас тяжким грехом.

Председатель ВЧК смотрел на этого человека и думал о том, что происходящее сейчас мало отличается от методов, которые применяли некоторые жандармы.

В этом Дзержинский, прошедший ссылки, сидевший в тюрьмах, бежавший с каторги, где он оставил свое здоровье, много лет бывший нелегалом, разбирался очень хорошо. Слишком хорошо.

Феликс Эдмундович подумал, что, дав слово этому человеку и не выполнив его, он ничем не будет отличаться от тех, кто сажал и ссылал его самого, от тех, кто засылал провокаторов и убивал его товарищей. Еще он подумал, что если все действительно так и будет, то все смерти и жертвы все мучения и вообще вся Революция, всё было зря. И вот этого он не мог допустить.

– Я даю Вам слово, что Ваша семья беспрепятственно покинет страну и возьмет с собой Ваши сбережения. Также я обещаю, что лично помогу им в этом, – наконец сказал Феликс Эдмундович.

Комендант пристально посмотрел на него. Немного помолчав, и видимо, собравшись с мыслями, он заговорил.

Стенографист начал запись.

Оказалось, что основную роль в заговоре играет командир первого Советского полка Бармин – бывший кадровый офицер, кавалер ордена Святого Георгия четвертой степени. Именно он и был руководителем глубоко законспирированной пермской офицерской организации.

Так же активистами мятежа были начальник штаба полка штабскапитан Горбунов, полковой адъютант прапорщик Одинцов и командир гренадерской роты поручик Горбунов. Кроме того, в число главных идеологов и организаторов заговора входил и сам комендант станции Пермь – Два.

Кроме того, комендант рассказал и о других участниках заговора. Получалось, что в подготовке мятежа участвуют практически все военспецы, а именно:

руководитель оборонительных сооружений инженер Банин и все его сотрудники; путейский инженер Адриановский и весь штат специалистов Округа путей сообщения; заведующий отделом военных сообщений Сухорский и его сотрудники; заведующий Мобилизационным отделом Окрвоенкомиссариата Букин и его специалисты; командир караульного батальона Уфимцев и начальник отдела особых формирований Эскин; командир Инженерного батальона со своим помощником, комендант станции Пермь – Один, весь учётный отдел Управления снабжения армии и половина членов Центраколлегии.

Все эти специалисты готовились перейти на сторону белогвардейцев.

Дзержинский представил себе масштаб заговора и мысленно вздрогнул. Катастрофа, которая могла постигнуть красных при сдаче Перми, была бы действительно велика. В Перми были сосредоточены огромные запасы сырья, продовольствия и снаряжения, необходимые для всего Восточного фронта. Пермь была не только крупным железнодорожным узлом, но и важнейшим после Казани речным портом на Каме, отсюда по рекам удобно было транспортировать военное снаряжение и войска вдоль всего Западного склона Урала.

Потеря этого города очень дорого обошлась бы молодой Республике.

Еще Феликс Эдмундович подумал о том, что Троцкий оказался, не просто прав, это выглядело как некое предвидение. И то, что он так быстро отреагировал на обстановку, оставил в стороне свои амбиции и вызвал на помощь Сталина и Дзержинского, говорило о том, что Лев Давидович перешел на другой, более высокий уровень понимания ситуации и личной организации. На этом уровне личные амбиции и цели уступают место необходимому для государства и людей в нем живущих, что и становится главной целью, которой и подчиняется все личное. Троцкий явно совершил принципиально качественный скачок. Такое поведение характерно для лидеров мирового масштаба.

Дзержинский даже покачал головой.

«Кто бы мог подумать? Лев очень вырос», – сказал он себе.

Комендант уже закончил свое повествование и молча, сидел на стуле.

Феликс Эдмундович приказал его развязать и найти сухую одежду.

После чего, подумав, раздал чекистам и вызванным армейским командирам необходимые указания. Получив распоряжения, все отправились их выполнять. В это время комендант переоделся, и Дзержинский предложил ему сесть возле стола. Сам он присел рядом и попросил рассказать ему подробности передачи телеграфных сообщений белогвардейцам и их получения.

Детали были несложными, как и вся система передачи информации.

Сообщения из Перми в штатном режиме передавались по телеграфу только ночью, один раз в три дня с телеграфа станции ПермьДва. К этому были привлечены три телеграфиста, рабочие графики которых были составлены так, чтобы один из них все время дежурил в нужное время. На случай крайней необходимости, к делу был привлечен один из телеграфистов со станции ПермьОдин, телеграф которой был резервным. Передававшиеся сообщения содержали информацию об общей обстановке в городе, настроениях жителей и солдат, состоянии частей и их боеготовности. Сообщения передавались только во время дежурств верных телеграфистов. Ответы были редкими, но всегда приходили по нечетным числам месяца, в половине третьего ночи.

Таким образом, схема была следующая. Получив телеграмму, в которой содержалось зашифрованное послание, на имя коменданта или его жены, якобы от тестя, телеграфист передавал ее доверенному посыльному, который немедленно отправлялся к коменданту домой.

Сама же телеграфная лента немедленно уничтожалась, а послание регистрировалось как частное. Получив депешу, комендант немедленно расшифровывал послание и, в случае необходимости, немедля ставил в известность Бармина, который уже принимал решения о дальнейших действиях. Он же собирал и привозил по мере поступления информацию для передачи белогвардейцам. Телеграммы попадали ко второму генералквартирмейстеру Генерального штаба Колчака генералмайору Рябикову.

Дзержинский помнил этого человека. Павел Федорович был профессором академии Генерального штаба и апологетом разведывательной деятельности. В декабре 1917 под его руководством была разработана «Программа по изучению иностранных государств», согласно которой организации и ведению разведки подлежали не только бывшие противники по Великой войне, но и Великобритания, Франция, Италия, Швеция, Япония, Китай и САСШ. В этой связи был подготовлен проект реорганизации разведчасти. В апреле 1918 года Рябиков стал штатным преподавателем Военной академии Генерального штаба РККА, а в июле 1918 перешел на сторону белогвардейцев. Крупнейший специалист в области теоретических разработок по организации агентурной разведки в мирное и военное время – он был серьезнейшим противником. Они не были знакомы лично, но на лекции Павла Федоровича Феликс Эдмундович специально отправлял чекистов.

Узнав, кто является его противником, Дзержинский задумался о том, стоит ли вообще заниматься телеграфом, не будет ли это не просто сложной, а непосильной задачей. Но с другой стороны триумвират СталинТроцкийДзержинский уже замахнулся на невозможное и право первого удара, самого главного, выпала как раз на долю Дзержинского. Это было и большой честью, и громадной ответственностью. Подумав еще несколько минут и прокрутив несколько раз в голове все «за» и «против», Феликс Эдмундович обратился к коменданту.

– Как Вас по имениотчеству? – спросил он.

– Соловьев Всеволод Андреевич, бывший штабскапитан, – представился тот.

– Всеволод Андреевич, Вы понимаете, что после Вашего расстрела Ваша семья останется без кормильца, а в эмиграции их не только никто не ждет, они там вообще будут никому не нужны? У Вас дочь, которой тринадцать лет и сын, которому двенадцать, престарелая мать и никто из них не сможет заработать на кусок хлеба. Я очень сомневаюсь, что Ваша жена сможет, работая посудомойкой или уборщицей, прокормить четырех человек. Ведь у нее, после того как закончатся Ваши сбережения, останется только один путь. И путь этот на панель. Вы понимаете, на что Вы обрекли ее?

Комендант молчал, на него было жалко смотреть. Складывалось впечатление, что из него только что вынули некий стержень и этим самым выпустили весь воздух.

– Зачем Вы мне это говорите, Вы хотите унизить меня перед казнью? – наконец открыл рот бывший чиновник.

– Я хочу сказать, что Вы, господин штабскапитан, нашли очень легкий путь решения Ваших личных проблем. Вы совершили поступок, и не так важно правильный он или нет. А теперь, когда пришла пора отвечать за сделанное, Вы собрались взойти на эшафот с высоко поднятой головой. При этом Вы убедили себя, что таким образом Вы спасаете свою семью. А Вы уверены, что это будет для них спасением? Вы не подумали, что обрекаете их на еще большие мучения? Подумать об этом Вам не пришло в голову, Всеволод Андреевич? – Дзержинский внимательно смотрел на офицера, а тот во время этого монолога все ниже и ниже опускал голову. – А теперь получается, что, вывезя Вашу семью за границу, что, несомненно, будет сделано, я тоже возьму на себя часть Вашей вины перед семьей. А в это время Вы, прекрасный специалист, будете бесполезно гнить в какойнибудь яме. И это вместо того, чтобы решать множество проблем, которые прямо сейчас стоят перед Родиной, вместо того чтобы направить свои силы и умения ей в помощь в час, когда гибнет само государство. Вместо всего этого, Вы лишили будущего не только себя, но и своих близких. Своей никчемной смертью Вы лишаете этого права и свою страну, – после этих слов Соловьев вскинулся. – И не будем говорить о политике. Мы с Вами не в бане. Неужели я неправ, Всеволод Андреевич? Неужели Вы действительно считаете себя настолько бесполезным для России? Что же произошло с Вами, если Вам, русскому человеку, этот вопрос задаю я, поляк?

После этих слов Дзержинский встал и подошел к окну. Он некоторое время постоял возле него, глядя на привокзальную суету, потом обернулся к коменданту.

– У вас есть, что сказать мне, Всеволод Андреевич? Вы хотите помочь себе, своей семье, своей Родине? Я не предлагаю Вам предать, люди придут и уйдут. Я предлагаю Вам попытаться найти компромисс, право самому ответить за свои поступки, не перекладывая это на плечи Ваших близких. Я предлагаю Вам будущее.

– Вы сам Дьявол, товарищ Дзержинский. Что я должен буду делать? – подумав, задал вопрос Соловьев.

– У меня были слишком хорошие учителя, Всеволод Андреевич. Но не будем об этом. Я знаю, что Вы прекрасно знакомы с телеграфным делом. Я в этом разбираюсь плохо, но думаю, что в сообщениях, которые Вы тут отправляли и получали, есть некие секретные знаки, например набор букв или чтото еще, указывающее на подлинность. Вы ведь знаете все эти знаки?

– Это, правда и такие метки есть. Я знаю их все, – подумав, ответил бывший штабскапитан Соловьев.

– А Вы, Всеволод Андреевич, уверены в этом? Сможете Вы передать в штаб Колчака телеграмму, причем так, чтобы там никто не догадался о том, что передают правдивое сообщение? Подумайте хорошо. Я не могу доверять этим людям, но могу дать Вам возможность помочь мне в очень важном деле.

Этот вопрос заставил надолго задуматься коменданта. Задумавшись, он поднялся со стула и направился к окну. В этот момент, стоявший за спиной у штабскапитана Колыванов, посмотрел на Дзержинского, но тот сделал разрешающий жест рукой и чекист остался стоять на месте, не препятствуя передвижению Соловьева. Тот минут пять постоял у окна, потом вернулся и сел на свой стул и обратился к Феликсу Эдмундовичу.

– Я смогу помочь Вам. В чем будет состоять моя задача? Зачем Вам нужен именно я?

– Хорошо, что Вы так уверены в своих силах, Всеволод Андреевич. Ваша задача будет состоять в том, чтобы в назначенное время отправлять и получать телеграфные сообщения. Причем так, чтобы телеграфист на той стороне не усомнился в том, что за аппаратом те, кто ему передавал сообщения до этого. Точно сможете? – Дзержинский пронзительно посмотрел на бывшего штабскапитана.

– Уверен, что смогу, господин Дзержинский, – ответил тот.

– Теперь о том, зачем нужны именно Вы. В том случае, если колчаковцы захотят прислать связного для координации действий, вполне логичным будет его встреча именно с Вами. Так как вся связь с заговорщиками осуществляется через Вас. Также в случае посылки в Пермь террористической группы белогвардейцев, для организации диверсий, они тоже придут к Вам. И Вы их обязательно встретите. Кроме того, колчаковцы могут прислать человека, чтобы он просто понаблюдал за Вами, посмотрел все ли в порядке и не арестованы ли Вы. Вы согласны оказать мне содействие в этом деле? Если согласны, то тогда давайте договоримся так. Ваша семья остается в заложниках, будем называть вещи своими именами. Они будут находиться дома, но под присмотром. Вы же, как и до этого момента, будете комендантом станции. Домой к Вам, скорее всего никто не придет, это слишком заметно. А вот сюда, где все время толпа людей, очень даже могут. В случае Вашего предательства, Вы сначала увидите, как расстреляют их, а только потом очередь дойдет и до Вас. Надеюсь это понятно?

Председатель ВЧК посмотрел на Соловьева и, дождавшись пока тот кивнет, продолжил.

– Хорошо. В случае если Вы действительно сможете продолжать держать связь с колчаковцами и передавать им сообщения, я обещаю, что по окончании этой операции Вы и Ваша семья беспрепятственно выедете за границу. Если Ваша помощь окажется действительно ценной, то тогда мы с Вами еще об этом поговорим. В противном случае, Вы знаете.

– Хорошо. Я согласен с Вашими условиями.

– Тогда знакомьтесь. Это Демьян Колыванов, он будет контролировать Вас, передавать Вам и получать у Вас телеграммы, по всем вопросам обращаться будете к нему. Сейчас Вы расскажите ему о содержании последних отправленных и полученных сообщений. Через несколько часов я заеду, и мы составим текст первой телеграммы, которую Вы отправите. Хорошенько подумайте, что Вам необходимо для работы и сообщите товарищу Колыванову.

– Демьян у тебя есть ко мне вопросы? – обратился к чекисту Феликс Эдмундович, тот ответил, что вопросов нет.

– Что же, тогда занимайтесь. У вас много работы, – с этими словами Дзержинский двинулся к выходу.

«Почему всетаки операция „Бантик“?» – уже в машине подумал он. Потом усмехнулся и сказал водителю.

– Поехали, Миша, – и добавил вполголоса. – Лиха беда, начало.

Глава 16

21 декабря 1918 года.

Пермь. Штаб обороны.

Феликс Эдмундович приехал к Сталину всего на несколько минут раньше командарма третьей армии Лашевича. Они успели перекинуться всего парой фраз, до того как прибыл Михаил Михайлович. Поздоровавшись, Иосиф Виссарионович предложил командарму Третьей армии начинать доклад. Лашевич подошел к карте Пермской губернии и, немного подумав, приступил к изложению обстановки.

Оперативная обстановка была следующей.

Подготовка обороны Перми текла своим чередом. Укреплялись позиции, пристреливались сектора обстрела и маскировались орудия. Проводилась разведка, которая также служила средством собрать воедино разбитые полки. В городе было развернуто несколько госпиталей, эвакуированы лишние паровозы и материальные запасы. Каждый день прибывали эшелоны с пополнением и боеприпасами. Выходило несколько газет, работали агитаторы.

С заговором военспецов было покончено тихо и в кратчайшие сроки. Кроме этого было уничтожено несколько групп противника, которые занимались диверсиями. Чекисты прошлись по городу и самой губернии, частым гребнем. Активно работала разведка и контрразведка Красной армии. Разбитые части отводились с фронта для переформирования и пополнения. Люди обогревались, получали новое оружие и обмундирование, а некоторые части и новых командиров.

Троцкий опять оказался прав.

В операции по взятию Перми, начавшейся в ноябре 1918 года, участвовали части Сибирской армии под командованием ИвановаРинова. На острие главного удара действовала Екатеринбургская группа Гайды, ранее командовавшего второй Чехословацкой пехотной дивизией.

– Основные силы белогвардейцев на направлении главного удара составляют, – Лашевич, иллюстрируя на карте свои слова, начал докладывать обстановку. – Первый Среднесибирский корпус, в который входят Первая и Вторая Сибирские стрелковые дивизии, Четвертая Степная Сибирская стрелковая дивизия, Седьмая Уральская дивизия горных стрелков, Вторая Чехословацкая пехотная дивизия, Пятнадцатая Воткинская дивизия, Третья Иркутская Сибирская стрелковая дивизия и приданные части.

Им противостоят части Третьей армии, в состав которой входят:

Двадцать девятая, Тридцатая и Пятая Уральская стрелковые дивизии, Особая бригада и приданные части.

Правый фланг прикрывают соединения Второй армии, против которой отвлекающие действия совершала Пермская группа белогвардейцев под командованием Войцеховского.

В настоящее время колчаковцы сумели обеспечить решающее превосходство в силах на направлении главного удара.

Главное наступление на Пермь белогвардейцы начали 28 ноября 1918 года, когда Екатеринбургская группа перешла в наступление в районе Кушвы. Вся мощь удара была сконцентрирована против Двадцать девятой стрелковой дивизии под командованием Васильева и Особой бригады.

Против Двадцать девятой стрелковой дивизии в настоящее время действуют:

Отряд Сибирских правительственных войск и Четвертая Степная Сибирская стрелковая дивизия под общим командованием Вержбицкого.

Против Особой бригады и других частей Красной армии – Первый Среднесибирский пехотный корпус генерала Пепеляева.

В стык между Особой бригадой под командованием Зомберга и Тридцатой стрелковой дивизией под командование Блюхера вклинились Седьмая Уральская дивизия горных стрелков и Вторая Чехословацкая пехотная дивизия.

Отвлекающие силы, действующие против Пятой Уральской стрелковой дивизии и левого фланга Второй армии, включают в себя:

Третью Иркутскую Сибирскую стрелковую дивизию, ЗлатоустовскоКрасноуфимские партизанские отряды и Пятнадцатую Воткинскую дивизию.

Направление главного удара – вдоль железной дороги ЕкатеринбургЧусоваяПермь.

В ночь на 13 декабря белые, сосредоточив большие силы, заняли станцию Калино. Двадцать девятая стрелковая дивизия отошла на югозапад к станции Селянка.

В настоящее время колчаковцы развивают наступление на Селянку, вдоль железной дороги.

Михаил Михайлович закончил доклад и замолчал в ожидании вопросов.

Сталин и Дзержинский внимательно выслушали командарма, и после завершения доклада к Лашевичу обратился Иосиф Виссарионович.

– Товарищ Лашевич, я хочу чтобы Вы знали всю обстановку на фронте наступления частей Колчака. Обратите внимание на вот эту карту.

Сталин начал разворачивать на столе еще одну карту района боевых действий. Михаил Михайлович подошел к столу. Развернув карту, Иосиф Виссарионович продолжил.

– В настоящее время, на правом фланге продолжается ожесточенная борьба и в окрестностях главной железной дороги ПермьЕкатеринбург и на Гороблагодатском тракте, где обороняются Шестая бригада и приданные ей части Тридцатой стрелковой дивизии. Борьба идет с переменным успехом. Однако успехи первой декады декабря позволили колчаковцам высвободить значительные силы для атаки Кунгура.

13 декабря колчаковцы, подтянув части Седьмой Уральской дивизии горных стрелков, возобновили наступление частей Первого Среднесибирского корпуса севернее железной дороги Екатеринбург – Кунгур из района Верхних Исад.

Со стороны станций Кордон и Шумково наступают части Второй Чехословацкой пехотной дивизии. Таким образом, колчаковцы в настоящий момент имеют целью создать сплошной фронт по линии Лысьва – Кунгур, – закончил Иосиф Виссарионович.

После этих слов Михаил Михайлович подошел к графину и налил себе воды. Выпив половину стакана, он посмотрел на Сталина и Дзержинского.

– Если им это удастся, то положение станет критическим. Откуда у Вас, Иосиф Виссарионович, эта карта и данные?

– Эта карта, Михаил Михайлович, составлена по оперативным сводкам, полученным от товарища Троцкого. Эти данные вызывают у Вас, товарищ командарм, какието сомнения?

Лашевич некоторое время внимательно рассматривал разложенную на столе карту. На ней были достаточно подробно нанесены группировка и направления ударов частей Колчака, как на настоящий момент, так и предполагаемые. Там же были указаны номера и наименования частей. Наконец он выпрямился.

– Очень похоже на действительное положение, товарищ Сталин. У меня нет никаких мотивов не доверять данным, полученным от товарища Троцкого.

– Хорошо. Берите карту, Михаил Михайлович. Ее составил товарищ Шапошников. Если у вас будут какието вопросы, то обращайтесь к нему.

– Понял, товарищ Сталин, – Лашевич сложил карту и отложил ее к своим бумагам.

– Товарищ Лашевич, что в настоящее время уже сделано для улучшения положения Третьей армии? – спросил Сталин.

– В настоящее время предприняты следующие шаги, – Лашевич отвечал четко, не задумываясь.

– Вопервых. Части и соединения постоянно получают боеспособные пополнения и достаточное количество боеприпасов. Доставлено зимнее обмундирование. Довольствие частей удовлетворительное. Солдаты сыты, одеты, обуты, вооружены. Число заболевших солдат резко снизилось.

Вовторых. Благодаря работе в войсках комиссаров присланных Всероссийским бюро удалось довести состояние политиковоспитательной работы в Третьей армии до удовлетворительного уровня. Агитация частей доведена до должного уровня.

Втретьих. Благодаря усилиям ВЧК и товарища Дзержинского лично, в Третьей армии проведена чистка состава Армии, как командного, так и личного. Кроме того, в результате работы чекистов и за счет усиления работы партийных и советских органов в тылу Третьей армии уже не приходится воевать на два фронта: с колчаковцами и с населением в тылу, которое под руководством белогвардейских агентов взрывало железные дороги, поднимало восстания, чинило всякие препятствия. В результате чего бронепоезд, охранявший пути от подрывов, переброшен на фронт.

– Хорошо, Михаил Михайлович, какие результаты достигнуты в настоящий момент? – задал следующий вопрос Иосиф Виссарионович.

– Результаты есть, Иосиф Виссарионович. Ваше указание о постепенном, организованном отходе к Перми, с использованием контратак выполняется неукоснительно. 14 декабря, заранее сосредоточив свежие силы в районе станции Селянка, Двадцать девятая дивизия провела контратаку, в результате которой белогвардейцы были выбиты со станции Калино. При этом, части Четвертой Степной Сибирской стрелковой дивизии понесли существенные потери, а Третий Барнаульский сибирский стрелковый полк, около полутора тысяч штыков был уничтожен полностью. На станции был захвачен бронепоезд, эшелон с боеприпасами, десять исправных 48линейных гаубиц со снарядами, пятнадцать пулеметов «Максим» и другое имущество. После нескольких контратак превосходящих сил противника, части дивизии организованно отошли, обеспечив эвакуацию захваченного имущества.

– Прекрасно, товарищ командарм, Вы справляетесь с возложенной на вас задачей. Таким же образом и действуйте в дальнейшем. Нам необходимо, чтобы Седьмая Уральская дивизия была переброшена назад, на направление главного удара. Это позволит снизить давление колчаковцев на Кунгур. Оборона города налажена. Туда переброшены свежие части и проводятся инженерные работы по укреплению обороны. Наша главная задача, в настоящий момент – это планомерное, организованное отступление к Перми, до рубежа обороны, который готовится на реке Сылва. Колчаковцы должны быть уверены, что им удается достигнуть цели своего наступления. Для этого Вы должны заставить их перебросить на направление главного удара как можно больше сил. Если мы сейчас перейдем в контрнаступление, то завязнем в обороне белогвардейцев, а нам это не нужно. Нам нужно, чтобы они завязли в нашей обороне. Вы понимаете это, Михаил Михайлович? Дождавшись утвердительного ответа, Иосиф Виссарионович продолжил.

– В настоящее время силы примерно равны. У Колчака на всем фронте примерно сорок пять тысяч штыков и около пяти тысяч сабель. У нас примерно столько же. Но, в результате того, что на направлении главного удара белогвардейцам удалось сосредоточить основную массу кавалерийских частей и порядка двадцати тысяч солдат, а для обеспечения этого удара еще около десяти тысяч штыков, они смогли достичь подавляющего превосходства. Однако успех белым достался нелегко.

Их ударные части не менее обескровлены, чем наши, но сейчас время играет на нашей стороне. Как Вы, Михаил Михайлович, знаете, прибытие войск в Пермь идет полным ходом. Нам уже сейчас удалось сосредоточить на рубеже реки Сылвы двадцать тысяч солдат, которые строят оборонительные рубежи. Это не считая пополнений, которые получила Ваша армия. Темпы наступления колчаковцев уже снизились. Ваши действия этому только способствуют. Но, главная Ваша задача, товарищ командарм, впереди.

Ваша армия, своими действиями, должна заставить Колчака стянуть для взятия Перми все силы, которыми он сейчас свободно располагает. Вы должны принять на себя главный и очень сильный удар, обескровить белогвардейцев. Вы должны действовать контратаками. Необходимо уничтожать их тылы, вновь сформированные части, прибывшие на фронт, захватывать или уничтожать имущество, но главное выбить их живую силу. Вот тогда, накопив силы и обескровив Колчака, мы и перейдем в наступление.

Отдать Пермь, мы с Вами не имеем права. Ни при каких обстоятельствах. Считайте это Приказом, товарищ командующий Третьей армией, – Сталин внимательно посмотрел на командарма.

– Я все понял, товарищ Чрезвычайный уполномоченный. Разрешите выполнять?

Иосиф Виссарионович повернулся к Дзержинскому.

– Товарищ Председатель ВЧК, у Вас есть вопросы к товарищу Лашевичу?

– Всего один, – сказал Феликс Эдмундович и обратился к командарму. – Товарищ Лашевич, чекисты могут Вам еще чемто помочь?

Лашевич немного подумал.

– Только в одном. Усилить контрразведывательную работу в Перми и в армии. Недопустить восстаний, мятежей и диверсий или свести их к минимуму.

– Хорошо, Михаил Михайлович, Вы правильно все понимаете. ЧК этим сейчас и занимается. Вам же необходимо будет каждый день сообщать товарищу Сталину обо всех передвижениях наших частей и четко выполнять его указания. Это приказ. Вы поняли?

– Понятно, Феликс Эдмундович.

Дзержинский подумал немного, потом посмотрел на Сталина, тот в этот момент прикуривал, но, заметив взгляд главного чекиста, кивнул.

– Михаил Михайлович, присядьте, – Железный Феликс дождался, пока командарм опустится на стул. – Мы с товарищем Сталиным посовещались и пришли к выводу, что есть необходимость посвятить Вас в некоторые вопросы. В наших руках есть возможность передавать в штаб Колчака оперативную информацию о наших частях. Для чего спросите Вы? Отвечу. Для того чтобы периодически давать им правдивую информацию о положении наших частей. Они будут наносить туда удары. Вы, товарищ Лашевич, будете восстанавливать конницей и резервами участки прорыва. Вы будете отступать, а потом возвращать утерянные позиции контрударами. Вы должны будете создать видимость того, что наши части несут большие потери. Этот момент очень важен, Михаил Михайлович. Колчак до последнего момента должен видеть возможность взять Пермь, верить в это. Мы должны вынудить его сосредоточить для взятия города все силы. Это сложная задача, но я верю, что Вы, с помощью Иосифа Виссарионовича, справитесь. Вы среди тех немногих, кто знает об этой операции и о действительном положении вещей. Это очень большая ответственность. Предупреждать о последствиях я Вас не буду. Сами все знаете.

Вы поняли замысел, Михаил Михайлович? Поняли, что и как нужно делать? Если у Вас есть вопросы, задавайте их сейчас.

Лашевич несколько минут помолчал. Задал несколько уточняющих вопросов, после чего сообщил, что он все понял и вопросов более не имеет.

– Тогда Вы можете быть свободны, Михаил Михайлович. Выполняйте приказания. Если у Вас возникнут вопросы по линии ВЧК, обращайтесь ко мне лично. У меня все, – Дзержинский посмотрел на Сталина. Тот кивнул.

– У меня тоже. Вы можете быть свободны, товарищ Лашевич.

После того как командарм вышел, Сталин повернулся к Дзержинскому.

– Что за расследование по Оренбургу и губернии проводили твои чекисты. Результаты есть?

Феликс немного подумал, прежде чем отвечать.

– Коба, у меня пока еще нет официального отчета из Оренбурга, получу его на днях, но уже сейчас могу тебе сказать следующее. Мы там ошиблись. Я тебе уже говорил об этом. Изначально никто не пытался наладить с оренбургскими казаками хоть какоето взаимодействие. Все акции по продразверстке проводились только силой оружия. Были полностью уничтожены два десятка станиц. С самого начала никто не делал различий между богатыми казаками, середняками и беднотой. Широко использовалась как практика взятия заложников, так и расстрелы. Кроме того, 23 марта было убито несколько сотен казаков в самом Оренбурге, причем только за то, что они казаки. Фактически можно сказать, что по отношению к казакам Оренбургской губернии, использовался с самого начала только террор. Причем в самой жесткой форме.

Это и привело к возникновению Оренбургской армии под началом Дутова.

Инициатором расследования был Лев. Ты понимаешь, что такие результаты могут ударить по тебе как по Наркому национальностей? Может все это означать, что Лев Давидович ведет против тебя какуюто сложную, многоходовую комбинацию?

Тут уже задумался Сталин. Он встал и начал расхаживать вдоль стола, курительную трубку он при этом крутил в руках.

– Коба, давай уже закуривай, – не выдержал Феликс Эдмундович. Иосиф Виссарионович закурил.

– Не думаю, Яцек. Не похоже, что Лев под меня копает. Он уже мне сообщил все, что ты мне сейчас рассказал, в общих чертах, а о результатах нашей проверки ты знаешь. Я бы сказал, что он сообщил мне даже больше, – Сталин подошел к сейфу, открыл его и достал из папки депешу Троцкого.

– Ознакомься, Феликс. Мне кажется, что дело совершенно не в Троцком. Онто как раз на нашей стороне. А вот некоторые моменты меня действительно очень смущают. Прочитай сам, – с этими словами он передал депешу председателю ВЧК. Дзержинский взял в руки шифрограмму и начал внимательно ее читать. Во время чтения он несколько раз удивленно хмыкал, покачивал головой и, прочитав, поднял глаза на Сталина, который спросил.

– Что скажешь, Яцек?

Феликс Эдмундович промолчал и начал перечитывать документ снова. Иосиф Виссарионович отошел к окну и молча, курил, глядя на улицу. Так продолжалось минут десять. Наконец Дзержинский отложил уже несколько раз прочитанную шифрограмму. Он встал и, подойдя к окну, встал рядом со Сталиным. Немного помолчал.

– Коба, ты понимаешь, что это может означать?

Они, молча, стояли еще несколько минут. Потом Сталин задал вопрос.

– Феликс, как ты считаешь, это может означать спланированную акцию, которая направлена на то, чтобы лишить нас ресурсов, хлеба, поссорить с крестьянством? – потом подумал и, как бы невзначай добавил. – В Оренбурге эту политику проводили через Ревкомы.

Дзержинский покосился на Наркома национальностей, после чего опять посмотрел в окно.

На улице кружился и падал снег. Во дворе штаба механик копался в моторе автомобиля Сталина. В углу, слева, стояла полевая кухня, возле которой стояла очередь солдат с котелками и там же выдавали хлеб. Внимание Феликса Эдмундовича привлекли двое.

Возле кухни разгорался спор между солдатом, который, судя по бороде и основательности всего своего облика, был из крестьян, и казаком. Эти двое не поделили буханку хлеба. Спор становился все жарче и к спорщикам уже начали подтягиваться их товарищи и окружать зеваки. Наконец, видимо не сдержавшись, казак залепил солдату оплеуху. Тот ответил. Спорщики начали мутузить друг друга.

Сталин тоже смотрел на происходящее.

– Посмотри, Феликс, на эту драку, нас ждет именно вот это. Если их сейчас не остановить, они поубивают друг друга. А ведь они не одни, у них есть товарищи, которые их поддержат. Разве не так?

Разгоревшийся конфликт уладили ждавшие Дзержинского чекисты, которые как раз в это время, вышли на улицу покурить. Один из них выстрелил в воздух, а другой бросился растаскивать спорщиков. Через пару минут конфликт был улажен. Спорщики разошлись. Толпа еще пару минут обсуждала происшествие, а потом быстро рассосалась.

Дзержинский, который, не отвлекаясь, наблюдал все происходившее с начала и до конца, произнес.

– Ты знаешь, Иосиф, а ведь все так и есть. Они передерутся и без нас. Только масштаб будет не такой. В этом конкретном случае мы еще смогли их развести в разные стороны, – он помолчал. – А ты представь, что будет, если мы продолжим так же как в Оренбурге? Кто и как остановит это. Сегодня чекисты стреляли в воздух, а завтра крестьян и казаков пулеметами расстреливать будем? Справимся?

Сталин ответил не задумываясь.

– Нет, без бойни не справимся, Феликс. А бойня будет. Большая и очень кровавая. Кому это нужно? Нам? Партии? Ленину?

Дзержинский усмехнулся.

– Ты знаешь, Иосиф, единственное, в чем я точно уверен, это в том, что Троцкому это не нужно вообще. У него с казаками и так проблемы. Именно ему как раз не нужно такой бойни, какую в Оренбурге устроили Ревкомы. Ему казаки в армию нужны.

– А кому нужно это, Яцек? Кому нужен террор в стране, кроме ее врагов?

После этих слов Сталин опять замолчал. Дзержинский повернулся к нему и, глядя в глаза, прямо спросил.

– Коба, ты тоже считаешь, что это нужно товарищу «Андрею»?

– Да, – взгляд Сталина был не менее прямым. – Я тоже так считаю. И уверен, что Лев думает так же. Иначе он никогда бы не высказался в своем послании столь прямо. Ведь он практически назвал товарища «Андрея» виновником происходящего. Лев очень нам доверяет, если позволяет себе делиться с нами такими мыслями. Особенно такими. Ты знаешь, что один брат у «Андрея» – бывший американский банкир, а другой – офицер Антанты? И самое интересное, что это мы его натолкнули на эту мысль, точнее твой Наум Эйтингон. Таким образом, Льва даже нельзя назвать инициатор этой идеи.

– Ты думаешь в эту сторону? Почему? – Дзержинский вернулся за стол, сел и приготовился слушать. – Рассказывай, Иосиф. Ты ведь уже сделал какието выводы. Так что слушаю тебя, дорогой.

Иосиф Виссарионович вздохнул и, достав чистый лист бумаги, написал на нем семь вопросов, которые до этого задал себе, после чего положил рядом шифрограмму Троцкого и еще раз, теперь уже вслух, изложил свои мысли по поводу Красного террора, Каплан, эскалации Гражданской войны, убийства царской семьи, казачества. Закончил он мыслями о самоуправстве Свердлова и про то, к чему все это ведет.

– Теперь посмотри на вопросы Троцкого, Феликс. Эти вопросы те же, что задаю и я. Конечно, другими словами и подругому расставлены акценты. Но это и правильно. Разница только в том, что Лев задает эти вопросы с чисто практической точки зрения. Ему мешают казаки. Он против решения этого вопроса военными методами, начал искать путь и натолкнулся на это все.

Решив, что Наркома национальностей это касается в первую очередь, Лев и написал вот это письмо. Кроме того, он знает, что здесь ты и что я обязательно тебя ознакомлю с его депешей. Может быть так, что мы не правы?

Сталин встал, прошелся по комнате несколько раз явно в сильном волнении, потом вернулся и сев, обратился к соратнику.

– Феликс, неужели мы, и я, и Лев, правы? Что же тогда делать? Как ты думаешь?

Феликс Эдмундович встал со стула и подошел к карте Пермской губернии, висящей на стене. Долго и очень внимательно изучал он изгибы Камы, думая о том, что жизнь – как эта река, такая же извилистая, местами глубокая, гдето мелкая. Гдето берега этой извилистой реки были в крови, а на какихто участках берега будущей весной появятся цветы. Потом он поймал себя на мысли, что он думает совершенно не о том, о чем нужно и усмехнулся, поймав себя на мысли, что на Каму надо периодически посматривать. Думать помогает.

«Почему не о том? Как раз о том, о чем надо и думаю. Только тут уже не надо думать, выводы сделаны и выводы правильные. Пора делать», – подумал он про себя. Еще немного постоял у карты, а потом, повернувшись к Иосифу Виссарионовичу, сказал.

– Ты прав, Коба, и Лев тоже прав. Это я неправ. Проглядел, недодумал.

– Если бы только ты, Феликс. Я тоже недоглядел, да и Лев от ответственности не отказывается. Так и пишет, что мы виноваты и должны отвечать за наши поступки. Надо срочно принимать контрмеры и очень быстро, иначе эти «братья» нам устроят такое, чего за сто лет не разгребем. Ты согласен, Янек?

Сталин внимательно смотрел на Дзержинского. Сейчас все зависело от того, что скажет главный чекист страны Советов.

– Если мы виноваты, то нам и выправлять положение. И Вы оба правы в том, что Владимира Ильича не нужно ставить в известность. Партия сейчас не настолько сильна, чтобы справиться с ситуацией без Ленина. Ильич болен, он еще не оправился после ранения, такое известие может дорого нам обойтись. Мы сами все исправим. Что по этому поводу думает Лев?

– Думаю так. Я отправлю Льву шифрограмму, в которой попрошу его приехать сюда. Приедет, все и обсудим.

– Не так. Надо подругому делать, – Феликс Эдмундович прервал Сталина, – Все слишком явно. Сделаем так. У меня на данный момент дел в Перми нет. Коба, ты пока и без меня справишься. До того момента, как нам надо будет устраивать ложный мятеж, я тебе не нужен. Вот я и поеду в Москву. Заодно и доложу Владимиру Ильичу о том, как мы тут справляемся. Передам ему твое письмо. А ты напиши об этом Льву, мы с ним по дороге гденибудь встретимся. В Казани, например. Мне по дороге, а ему войска нужны. Давай в Казани. Там все и обсудим. Я передам ему твои слова, все при встрече и решим. Согласен?

– Хорошо, Феликс Эдмундович, я согласен. Ты понимаешь, что возникшую проблему надо решать радикальным путем? Иного выхода нет и надежда здесь только на тебя. Я слышал, что у товарища «Андрея» туберкулез в тяжелой форме, ты в курсе этого?

Железный Феликс понял, что именно сейчас надо принимать решение. Решение, которое может привести в могилу не только товарища «Андрея» или его самого, но главное, что это решение, так или иначе, отразится на всей партии. Он всегда думал только о Революции, о том, что нужно Партии и практически никогда о людях. О людях Дзержинский начал задумываться в Царицыне, во время совместной работы со Сталиным. Поработав с Иосифом, решавшим практические вопросы, чем он выгодно отличался от партийных крикунов и теоретиков, Феликс Эдмундович начал понимать, что все, ими затеянное и выполненное, сделано не только для Революции или для партии, но и для людей. Но главным было то, что все это делалось людьми.

Феликс Эдмундович в последнее время периодически задумывался о той грани, где заканчивается Революция и начинается бардак, разруха и напрасный террор. Сам еще этого не осознавая, Железный Феликс уже перешел на сторону «хозяйственников» и фактически ему оставался только один шаг, чтобы оторваться от партийных «болтуновтеоретиков».

Это шаг он и собирался сделать.

Выбора особого не было, ибо то, что делал Свердлов, а сомнений в том, что это именно так у Дзержинского не было, можно было назвать всего одним словом – контрреволюция. За это товарища «Андрея» следовало расстрелять, но для Ленина это было бы сильнейшим ударом. Он любил, уважал и очень доверял Свердлову, несмотря на все его недостатки.

Для Железного Феликса было важно одно – лишь бы ВЧК, ее приемы и подходы достигали главной цели – разложения и разгрома контрреволюции. И в данном случае был необходим переход от массовых ударов к тонким изысканиям в контрреволюционной среде и главное хирургически выверенная операция по удалению раковой опухоли.

Он не имел права беспокоить Ленина, а значит, надо было действовать самому для общего блага и Партии и Революции.

Сейчас надо было сделать выбор. Дзержинский усмехнулся. Он, было, подумал, что выбор уже сделан, а оказалось, что это совершенно не так. Именно сейчас надо было принять решение и потом следовать этому решению, во что бы то ни стало. Так или иначе, но назад пути уже не будет, невзирая на то, что он сейчас ответит Сталину.

– А ты прав, Коба, я тоже слышал о туберкулезе товарища «Андрея», но думал, что у него легкая, излечимая форма. А оказалось вот так. Тяжелая, смертельная болезнь. Как я такое мог пропустить? Даже не знаю, – Председатель ВЧК посмотрел на Наркома по делам национальностей и после небольшой паузы продолжил, – Необходимо о болезни сообщить Председателю Реввоенсовета, иначе для него это станет большим ударом. Обсудить заранее организацию похорон. Это непростой момент. Партия большевиков должна проводить с почестями товарища «сгоревшего» на работе. Вот в Казани это и обсудим. Ты не согласен со мной, Иосиф?

– Абсолютно согласен, дорогой ты мой, Феликс Эдмундович, абсолютно, – произнося эти слова, Сталин совсем поленински прищурился.

21 декабря 1918 года.

Депеша.

Все шифром.

Бугульма или по месту нахождения. Троцкому.

Получил твое послание по ситуации в Оренбурге и губернии.

С вопросами и выводами полностью согласен.

Обсудил положение с Дзержинским. Он считает так же.

Ты был прав, и беспокоить Владимира Ильича не нужно.

Феликс Эдмундович считает, что ошибки надо исправлять, и мы справимся своими силами.

Оборона Перми практически полностью налажена.

Рубеж обороны по реке Сылва заканчиваем.

Пополнение прибыло и еще прибывает.

Материальное снабжение налажено.

Красноармейцы одеты, обуты, сыты. Зимнее обмундирование во всех частях.

Кунгур укреплен достаточно.

Твое предложение опробовали у Селянки.

Получилось. Результат отличный.

Ввели в курс дела Лашевича. Считаем, что это необходимо.

На днях мне сообщили, что у товарища Андрея оказался туберкулез в тяжелой форме. Феликс Эдмундович сказал мне, что он тоже об этом слышал.

Большое несчастье.

Беспокоимся об его здоровье. Не думаю, что он долго протянет.

Может это просто слухи? Ты чтонибудь слышал об этом?

Дзержинский собирается ехать в Москву.

Предлагает тебе встретиться в Казани для обсуждения вопросов связанных с «Бантиком» и для того чтобы ты ознакомился с отчетом по обороне Перми, который он повезет Владимиру Ильичу и ЦК.

Кроме того, он считает, что хотя ты и договорился, но в настоящее время, во избежание возможных эксцессов, настала пора заняться Вяткой, как губернией, которая граничит с Пермской.

Как у тебя со временем? Сможешь быть в Казани? Когда?

Сталин. Пермь.

21 декабря 1918 года.

Депеша.

Все шифром.

Пермь. Сталину. Дзержинскому.

Получил ваше сообщение.

Результатами очень доволен.

По Лашевичу – согласен.

По Вятке – согласен.

Согласен встретиться в Казани.

Буду там проездом в Нижний Новгород 23–24 декабря.

Когда собирается Дзержинский?

Товарищ Андрей действительно очень болен.

Туберкулез. Стадия последняя, неизлечимая.

Действительно большое горе.

Троцкий. Бугульма.

Глава 17

24 декабря 1918 года. Казань.

Уезжая из Бугульмы, я был спокоен.

Комфронта Каменев был введен в курс дела и то, что на руках у меня были разработанные Шапошниковым оперативные планы, а за плечами поддержка «двенадцати военных апостолов Революции», как про себя я начал их величать, оказалось очень кстати.

Сергей Сергеевич задал мне минимум вопросов и, переключившись с вопросами на Шапошникова, начал работать. В основном с ним обсудили технические вопросы о применении аэросаней, вооруженных пулеметами, необходимость как можно большего количества саней простых, предназначенных для увеличения мобильности пехотных частей и пулеметов и вопросы снабжения.

Все шло достаточно хорошо, и я отправился в Нижний Новгород через Казань. В Нижнем мне надо было проинспектировать вновь формируемые части и проверить работы по вводу в строй новых бронепоездов.

С Дзержинским встретились в здании казанской ЧК на Лядской улице. Я приехал прямо с вокзала во второй половине дня. Феликс Эдмундович прибыл в Казань утром.

Поздоровались, сдержано, но достаточно сердечно. Я отметил, что мои пермские этюды и встреча со Сталиным напрасно не прошли. Феликс Эдмундович демонстрировал неподдельное уважение, что не могло не радовать. После того, как нас оставили одних, Дзержинский открыл портфель и достал оттуда запечатанный пакет.

– Это для тебя, Лев. Здесь письмо Иосифа к тебе и копия отчета ЧК по Оренбургу и губернии. Ознакомься.

Я вскрыл пакет и достал оттуда письмо Сталина. Отчет доставать не стал. Я был в общих чертах знаком с выводами и поэтому сказал Феликсу Эдмундовичу, что ознакомлюсь с отчетом позже. После чего аккуратно вскрыл письмо и начал читать. Дзержинский не мешал. Я достаточно быстро просмотрел письмо, которое в основном содержало в себе отчет о проделанной в Перми работе. Все было верно, вдумчиво и достаточно грамотно сделано. Мне подумалось, что Иосиф прекрасно реализовал мои наработки. Скорее всего, сам я так бы не смог. Дочитав письмо, в самом конце которого была выражена тревога за здоровье товарища Андрея, я посмотрел на Дзержинского и немного подумав, произнес.

– Яцек, мне вчера сообщили, что товарищ Андрей совсем плох. Его смерть станет большой утратой. Как ты считаешь, не пора ли нам готовить похороны?

От такого вопроса в лоб, да еще и заданного теми же словами, которые использовались в разговоре со Сталиным, Дзержинский слегка оторопел. Увидев такую реакцию я решил добавить.

– Давай сразу решим этот вопрос. Иначе потом, обсуждая дела, мы можем позабыть о нем и вспомним только расставшись.

Феликс Эдмундович уважительно кивнул головой.

– Конечно. Ты прав, Лев. Начнем с него, как с второстепенного вопроса. Как ты все это видишь?

Я немного помедлил.

– Я вижу так. В ближайшие дветри недели, скорее всего все закончится. Форма тяжелая. Лечению не поддается. Похороны надо будет организовать очень торжественные, чтобы никто не смог сказать, что товарищи по партии относились плохо к покойному.

Дзержинский, задумавшись, пробарабанил пальцами по столу какойто мотив,

– Лев Давидович, а ты уверен, что дветри недели? Не очень ты спешишь со своей оценкой? Или ты знаешь чтото, что придает тебе особую уверенность в твоих словах?

– Феликс, ты же помнишь вопрос по Брестскому миру? Помнишь, что я был против этого договора и почему?

– Конечно, помню. Такое забыть сложно.

– Так вот, Феликс Эдмундович, тогда ты тоже верил, что для Революции этот договор неприемлем. Он был подписан только потому, что мы тогда и другие товарищи воздержались при голосовании. Так произошло потому, что определяющим стало именно твое мнение, в том, что отставка Ленина будет для Партии и Революции катастрофой. Изза этого нам пришлось решать этот вопрос с другой стороны и позже.

– Я все помню, Лев. Зачем ты мне об этом говоришь сейчас? – Дзержинский пронзительно посмотрел на меня. – Зачем?

– Я потому тебе говорю об этом, что сейчас ситуация намного хуже. Если Брестский мир был временной мерой и, хотя нам и не удалось разорвать этот договор после Мирбаха, то нам хотя бы помогли окончание войны и революция в Германии. Сейчас нам надеяться можно только на себя. Авторитет «Андрея» очень велик и если Иосиф прав в своих выводах, а я считаю, что он прав, то нас в скором времени ждет катастрофа и уничтожение. Надо срочно решать этот вопрос. Иначе мы постоянно будем натыкаться на последствия, например в виде восстаний тех же казаков. Ты же понимаешь, что это не идет на пользу Революции?

Дзержинский задумчиво смотрел на меня пару минут. Потом уважительно ответил.

– Согласен, Лев Давидович, с такими аргументами не поспоришь. Но почему именно казаки так тебя волнуют?

– Объясню. На данный момент все контрреволюционные элементы, во всяком случае, их подавляющее большинство, уже активно воюет против нас и в Оренбурге, и, особенно на Дону. Зачем нам уничтожать остальных? Это и люди, и хлеб. Смысла нет никакого.

А «Андрей» этот смысл видит. Вот и ответ на твой вопрос, Яцек.

Дзержинский раздумывал несколько минут, потом кивнул.

– Ты прав, Лев. Надо делать и быстро. Революция и партия только выиграют от этого.

– Феликс, у меня есть парочка хороших докторов. Они могли бы осмотреть больного и возможно оказать ему посильную помощь. Как ты считаешь, мне нужно их прислать к товарищу Андрею?

Железный Феликс невольно восхитился хваткой Предреввоенсовета. Такого прямого предложения он не ожидал. Немного подумал.

– Знаешь, Лев, твои «врачи» конечно хорошие, но после того как они «вылечили» того немца в июле, их не очень любят.

При этих словах я удивленно вскинул брови.

– Не может такого быть, Феликс Эдмундович. Как можно не любить и не ценить таких хороших специалистов?

– Объясню, Лев. Нечего было вылечивать немца. Мы тогда несколько перегнули. У нас немцев не любят, вот и врачей твоих за это и не любят. Я не говорил, что их не ценят. Но это будет явный перебор. Знаешь, Лев Давидович, у меня тоже есть несколько отличных докторов. Я думаю, что они справятся, поэтому нужды в присылке твоих специалистов нет. И потом эти твои «доктора» слишком прямо на нас укажут. Это лишнее.

– Тогда договорились, Феликс Эдмундович? – я встал и протянул руку Дзержинскому.

– Договорились, Лев Давидович, – в ответ, вставая, протянул мне руку Дзержинский.

– А что там про Вятку? Неужели начались какието волнения? – спросил я, когда мы сели.

– Не волнуйся, все там в порядке. Просто надо закрывать твои договора. Мало ли что может произойти, – усмехнулся в ответ Председатель ВЧК.

– Феликс, ты мне теперь Вятку будешь всю жизнь вспоминать?

Феликс Эдмундович рассмеялся, – Конечно. А как ты хотел?

Мы немного посмеялись, потом Дзержинский уже серьезно продолжил.

– Такое не всякий придумает. Сейчас положение в Перми выправилось и поэтому пора наводить порядок. Сигналы с мест говорят о большой контрреволюционной активности губернии.

– Спасибо, Яцек. Мне приятно, что и ты и Иосиф подумали об этом.

– Пожалуйста, Лев. Давай к делу. Что ты собираешься предпринять дальше?

– Сейчас думаю вот над чем. Ты помнишь, как мы в Казани потеряли золотой запас? – Дзержинский кивнул, и я продолжил. – Сейчас это золото из Уфы перевезли в Омск. Не могу тебе сказать, сколько его на данный момент. Колчак на него закупает оружие и снаряжение, но золота точно более пятисот тонн. Оно сейчас в омском отделении Госбанка. Этот вопрос надо решать. Мы и сами можем потратить это золото на пользу делу. Если мы просто разгромим Колчака в Перми и Екатеринбурге, то золотой запас просто перевезут во Владивосток, и мы его точно потеряем. Кроме того, они могут если не вывезти его, то просто поделить между собой, там и таких вооруженных авантюристов хватает. Могут и спрятать. Искать его в тайге можно хоть сто лет.

– Согласен с тобой, Лев Давидович. Но Омск далеко для войск, действующих на востоке. Даже в случае взятия Екатеринбурга Омское правительство будет иметь возможность вывезти золотой запас. Даже если они сразу передерутся, в том числе и за это золото. А нам до них очень далеко и мы просто не успеем. Посылать же малое количество людей – тоже не выход. Даже в случае, если мы сможем взять банк, то вывезти все не сможем, – Дзержинский задумался. – Надо с Кобой советоваться. Он у нас специалист по эксам.

– Ему я обязательно все сообщу. Уверен, что он посоветует чтото путное. К тебе, Феликс, у меня другие вопросы. По линии ЧК, хотя и связаны с Омском и золотом.

– Тогда слушаю тебя, Лев.

– Вопервых, я считаю, что до Омска мы сумеем добраться за приемлемое время – дватри дня, – при этих словах Дзержинский удивленно поднял брови, но промолчал. – Именно приемлемое. В случае если в городе начнется восстание, и мы поможем омским большевикам, выслав туда боевые группы для организации диверсий, то вероятность того, что золото не успеют вывезти, очень велика. А в течение двухтрех дней мы сумеем перебросить в Омск силы достаточные для экспроприации золота.

Лицо Феликса Эдмундовича после этих слов приняло выражение всемирного скепсиса.

– Я слушаю, Лев, продолжай, но ты меня не убедил.

– Хорошо, Феликс. На данный момент уже сделано следующее.

Вопервых, мне сообщили о готовящемся в Омске восстании. Я послал в Омский комитет партии сообщение, в котором просил не поднимать восстание преждевременно, так как в настоящее время в Омске пятнадцатьдвадцать тысяч колчаковцев. С Омским комитетом установлена связь, и они смогут поднять восстание по сигналу.

Вовторых. Части, которые сейчас формируются в городе, в случае успеха нашего замысла будут высланы Колчаку в помощь. В тот момент они уже поймут, что только так они смогут надеяться на приемлемое для них окончание кампании. Им будет настоятельно необходимо обеспечить доставку пополнений по ветке Курган – Екатеринбург. Мы же, по возможности, отправим из Челябинска по железной дороге в Омск десятьпятнадцать тысяч красноармейцев при нескольких бронепоездах. Таким образом, первая группа эшелонов, скажем, пять тысяч бойцов и пара бронепоездов через три дня ворвется в город, в котором будет организовано восстание. Несколько групп помогут в организации диверсий, как в городе, так и на железнодорожной ветке Омск – Новониколаевск. Сложностей много. Например, наши части могут встретиться на железной дороге с белогвардейцами. Кроме того, колчаковцы, поняв, что подкрепления Екатеринбургу не помогут, оставят эти части для обороны города. Но есть еще и такой момент. В Перми у нас есть Иосиф, который как раз и занимается тем, что выманивает на себя силы белогвардейцев. Если мы в какойто момент сообщим, что город уже практически готов пасть и требуется только последний, но мощный удар, то вполне возможно, что Колчак вызовет эти войска из Омска раньше, чем мы нанесем главный удар. Вот тогда в Омске вполне возможно будет поднять восстание, а наши части теоретически смогут вовремя прибыть в город и золото еще не успеют вывезти.

Но в любом случае, мы, взяв Курган, запрем Колчака в Екатеринбурге и гарантированно добьем. Золото и Омск – это максимум, к которому надо стремиться. В настоящее время операция прорабатывается в деталях заместителем Главкома товарищем Самойло.

Как тебе план, Феликс?

– Вот это уже похоже на наметки реальности, – скептическое настроение покинуло Дзержинского, теперь он был задумчив. – Признаюсь, что когда ты начал про Омск и про золото я, про себя решил, что опять столкнулся с твоим прожектерством, что меня несколько огорчило. Однако сейчас я вижу, что план продуман. Хотя он и спорный и несет в себе множество проблем. Ты не можешь не понимать, что есть большая вероятность просто потерять все те силы, которые ты собираешься выделить на это мероприятие. Безвозвратно потерять.

Феликс Эдмундович поднялся со стула и начал прохаживаться вдоль стола, заложив руки за спину. Походив вот так некоторое время, он подошел к карте и принялся ее разглядывать.

– Давай попробуем посчитать твой план на карте, Лев Давидович, – он повернулся ко мне. – Иди сюда и захвати с собой курвиметр, пожалуйста. Итак, что мы тут имеем? Давай начнем из Омска.

Дзержинский, вооружившись курвиметром начал высчитывать расстояния. Сначала Омск – Екатеринбург, потом Омск – Челябинск, Омск – Кунгур, Кунгур – Челябинск, Челябинск – Екатеринбург. При этом каждый раз он подходил к столу и записывал полученный результат на бумаге. Наконец он закончил измерять расстояния. Несколько минут высчитывал версты, после чего, откинувшись на спинку стула, заявил.

– А ты прав, Лев. Действительно может получиться. Откуда у тебя мыслито такие берутся, Лев Давидович?

Я, довольно напряженно ожидавший момента, когда Железный Феликс закончит заниматься арифметикой, улыбнулся.

– Таки оттуда, Феликс Эдмундович. Сами в голову приходят. И что же, мне их гнать?

Дзержинский рассмеялся.

– Ни в коем случае, Лев Давидович! Твоя голова уже на вес золота, а с такими идеями даже и не знаю. Наверное, на вес бриллиантов уже пойдет, – После этих слов он резко прекратил смех. – Вот теперь ты меня практически убедил. Как председатель ВЧК гарантирую тебе любую возможную помощь в этом деле. Это будет неоценимым вкладом в дело Революции. Как ты вообще видишь операцию с золотом?

– Думаю примерно так. ВЧК посылает несколько групп в Омск для совершения диверсий. Эти группы должны быть независимы от Омского комитета. Еще одну – две группы необходимо выслать в помощь омским товарищам, для лучшей координации действий. Одна – две группы необходимы на участке железной дороги Омск – Новониколаевск для срыва возможного подвоза подкреплений и вывоза золота из Омска. Две – три группы товарищей в Курган для диверсий на участке Курган – Екатеринбург. Теперь по самой ударной группе. Считаю, что минимально необходимо пять тысяч красноармейцев. Дватри бронепоезда. Думаю, что это количество достаточно как для прорыва в город, а при условии организации восстания и его удержания, так и для захвата и погрузки золота. Кроме того, в том случае, если войск у Колчака в городе будет мало, эти пять тысяч смогут прорваться к банку и организовать как изъятие ценностей, так и отход в сторону Кургана. Это возможно и без восстания в городе, но только при условии внезапности нападения.

Далее.

Костяк ударной группы – тысяча бойцов. Надежных и проверенных. Дело архисложное и деликатное даже. Думаю поставить во главе этой тысячи товарища Блюмкина. Он конечно не член нашей Партии, но товарищ проверенный. Если конечно не будет других предложений, Феликс Эдмундович. Набор именно этой группы очень важен, так как их задачей будет захват здания Госбанка и контроль над ценностями, а также их погрузка, транспортировка и охрана в случае отступления в Курган.

Прикрывать их будут остальные четыре тысячи, куда необходимо также набрать хороших и преданных Революции и партии бойцов. Всемерно усилить пулеметами, включая ручные пулеметы, например «Шоша» и, в качестве артиллерийского усиления, придать группе дватри бронепоезда и несколько орудий на платформах.

Вот примерно так я все это вижу, Яцек.

Дзержинский слушал очень внимательно.

– Хорошо, Лев. Все вроде продумано. А как ты собираешься быстро перевезти пять тысяч человек? Это же четырепять составов. А еще и орудия на платформах. Бронепоездато дойдут до Омска? Не сломаются по дороге? – Дзержинский внимательно смотрел на меня. Я вдруг понял, что если сейчас не смогу толково ответить, то диверсионные группы Феликс, конечно, пошлет и окажет всемерную помощь для блокирования Омска, Кургана и Новосибирска. Для разгрома Колчака. Набирать тысячу отборных людей для предложенного мероприятия он откажется, заявив, что это полная авантюра и заниматься он этим не станет. В чем он будет совершенно прав.

Дзержинский после некоторого раздумья сказал.

– Пять тысяч – это дивизия. Думаю, что это перебор. Лев, ты предлагаешь туда выслать армию. На мой взгляд, для того чтобы вывезти золото хватит и бригады, то есть тысячи две – две с половиной. Я думаю, что это реальнее. И каким же образом ты хочешь их быстро доставить?

Я немного подумал и решил, что пять тысяч штыков, то есть дивизия, действительно перебор. Скорее всего, мы не сможем наладить необходимый уровень взаимодействия и провалим всю операцию. Искоренить ошибку, если она допущена на стадии планирования, во время проведения операции будет невозможно.

– Феликс, скорее всего ты прав. Переиграем. Я думаю так.

Две тысячи четыреста человек – это шестьдесят вагонов, что составляет четыре эшелона. К ним нужно будет прицепить по два, можно три, паровоза серии С. Два спереди и один сзади на всякий случай. Расстояние в восемьсот верст от Челябинска до Омска они пройдут без дозаправки углем и водой. При скорости примерно семьдесят верст в час они пройдут это расстояние часов за пятнадцать – двадцать. Один паровоз у меня уже есть. Нужно найти еще семь паровозов серии «С» для переброски красноармейцев, привести их в идеальный порядок и найти на них семь паровозных бригад. В этом случае мы сможем быстро перебросить войска. Я наводил справки у железнодорожников, задавал вопросы по паровозам и подвижному составу. Считаю, что это возможно.

– А как быть с бронепоездами? Своим ходом они пойдут намного медленнее. Или к ним тоже цеплять паровозы? – уточнил Дзержинский.

– Они в любом случае пойдут медленнее, тридцатьтридцать пять верст в час – их потолок, однако для того чтобы они не выработали свой ресурс, их тоже потащат паровозы. Бронепоезда пойдут с эшелонами дивизии, которая должна занять Курган.

– А каким образом тогда ты собираешься усилить ударную группу? – Феликс Эдмундович уже увидел реальность предложенного плана, теперь его интересовали детали. Недаром есть поговорка, которая говорит, что дьявол в мелочах. Старый большевик – подпольщик товарищ Янек, прекрасно это понимал.

– Феликс, мы сделаем так. Нужно восемь паровозов. По два на два первых эшелона. Один спереди, другой сзади – это четыре штуки. Еще два паровоза на следующие два эшелона. Итого шесть штук. Перед всем этим собираюсь пустить паровоз с парой тяжелых бронедрезин. В середине, после первых двух эшелонов пойдет еще один паровоз. К нему цепляем еще две бронедрезины и тричетыре платформы с орудиями. Итого получается восемь паровозов, четыре эшелона по шестнадцать вагонов. Пятнадцать вагонов для красноармейцев и еще один для боеприпасов и довольствия. Впереди паровоз и две бронедрезины. Еще один в середине с двумя бронедрезинами, вагоном с боеприпасами и четырьмя платформами с восемью орудиями. Расстояние между эшелонами – полторы – две версты, иначе не успеют затормозить при необходимости. Кроме того, в каждом эшелоне прикажу установить полевые телефоны для связи бригады паровоза с последним вагоном. Это на случай торможения. В последнем вагоне будут дежурить кондукторы, которые, получив сообщение от паровозной бригады о торможении, будут подавать сигнал своими фонарями и дублировать его при необходимости красными ракетами, паровозной бригаде, идущего сзади эшелона. Поэтому в каждый эшелон необходимо добавить телефонистов и кондукторов. Телефонные провода проведем поверх вагонов.

Вот в таком составе я и планирую осуществить прорыв в Омск. Я уже отдал приказания по паровозам, паровозным бригадам, бронедрезинам и по приведению их в отличное состояние. Это все просчитал товарищ Шапошников. Одобряешь наш план, Феликс?

– С ракетами не будет перебор. Увидят – сообщат.

– Не будет. Представь, что тормозить придется при скривлении пути, а сигнальный фонарь в этом случае виден не будет.

– Хороший план, Лев. Одобряю. Давай договоримся так. Тысячу человек я тебе не дам, дам пятьсот, но проверенных. Остальных отберут чекисты. Назначать командиром Яшу Блюмкина не очень правильно, он хороший террорист и исполнитель. Его предлагаю назначить командиром группы, которая организует в Омске диверсии. Это прекрасный повод амнистировать его потом. Кроме того, он не член нашей Партии и люди ему доверять не будут, а это очень важно. Согласен?

Я немного подумал и согласился.

– Ты прав, Феликс. У тебя есть предложения по кандидатуре командира?

– Может быть Киров? Он сейчас в Астрахани. Ехал на Северный Кавказ с транспортом оружия и боеприпасов. Хотели его отправить из Астрахани морем, но в связи с тем, что Северный Кавказ уже захвачен белогвардейцами, ему пришлось остаться в городе.

– Феликс, Киров проверенный товарищ, но он никогда не занимался эксами. Я предлагаю направить его на нелегальную работу в Омск, для организации восстания и для взаимодействия с Омским комитетом партии. Товарищ Киров прекрасный нелегал и умеет организовывать подполье. Вот ему и надо поручить это ответственное задание. А вот командиром Особой бригады хорошо бы назначить товарища Камо. Или он все еще на Кавказе?

Дзержинский немного подумал.

– А ты прав, Лев. ТерПетросян лучше всего подходит для командования. Владимир Ильич нас не упрекнет за это назначение, Камо – авторитетный большевик, и Иосиф будет согласен с такой кандидатурой. Камо уже выехал с Кавказа и скоро должен прибыть в Москву. Я проконтролирую и ускорю этот процесс. По кандидатуре Кирова у меня тоже нет никаких возражений. Полностью с тобой согласен. Кого собираешься назначить войсковым командиром?

– Товарища Фрунзе. Не возражаешь?

– Возражений нет. Старый большевик, проверенный товарищ. Если не ему, то кому доверить столь ответственное дело?

– Вот и хорошо, Феликс Эдмундович. Будем считать, что мы договорились по всем вопросам, если возникнет настоятельная необходимость, то детали уточним позже. После того, как товарищ Самойло предоставит готовый оперативный план действий этой группировки.

Мы еще некоторое время поговорили, обсудили некоторые детали, потом пообедали и распрощались. Мне еще нужно было проверить боеготовность некоторых частей в городе, выяснить возможности ремонта бронепоездов, бронедрезин и паровозов в казанском депо и мастерских, отдать множество указаний и ехать дальше в Нижний Новгород.

Распрощались мы дружески, пожелав друг другу скорейшей встречи в Екатеринбурге, а может быть и в Москве, что еще вернее.

Глава 18

24 декабря 1918 года. 15:30.

Станция Чусовая. Штаб Сибирской добровольческой армии.

Александр Васильевич Колчак приехал в Горнозаводск утром, около девяти. В штабе Сибирской армии его если и не ждали, то оказались готовы как к его посещению и к его вопросам, так и к смене командующего.

Совещание, на котором предыдущий командующий армией полковник ИвановРинов и его офицеры доложили о результатах наступления на Пермь, только что закончилось и теперь, Верховный Правитель России задумчиво рассматривал карту боевых действий.

В кабинете кроме него находились новый, назначенный только сегодня, командующий Сибирской армией генералмайор Гайда, назначенный 21 декабря на должность начальник штаба генералмайор Лебедев, второй генералквартирмейстер Генерального штаба генералмайор Рябиков и полковник ИвановРинов, который с сегодняшнего дня был назначен помощником по военной части генерала Хорвата в Омск, остальных офицеров уже отпустили.

Верховный Правитель повернулся к ИвановуРинову.

– Павел Павлович, я послушал и ваш доклад, и доклады офицеров армии. На первый взгляд выглядит все неплохо, но я хочу знать Ваше личное мнение об обстановке на фронте, противнике и перспективе занятия Перми. Генералу Гайде тоже полезно будет выслушать Ваше мнение, ему еще принимать у Вас армию. Соблаговолите, господин полковник.

ИвановРинов начал вставать со стула, однако Колчак не позволил ему этого.

– Не вставайте, господин полковник, это не доклад, а совещание.

– Хорошо, Александр Васильевич. Разрешите начать? – дождавшись утвердительного кивка Правителя, он начал докладывать. – В настоящий момент, по моему мнению, положение в целом складывается для нас очень выгодно. Мы постепенно продвигаемся по горнозаводской ветке в направлении на Пермь. Мы взяли станцию Селянка в ста километрах от Перми и уверенно продвигаемся в направлении станции Комарихинская. В последние несколько дней темп нашего наступления снизился, однако это имеет объективные причины. Например, недостаточное количество зимнего обмундирование, мороз, общую усталость частей, потери личного состава. Кроме того, красные в последнее время несколько изменили тактику боев. Теперь они предпочитают контратаковать наши силы мобильными частями конницы и подразделениями пехоты на санях. Также они начали устанавливать на сани пулеметы, что повышает мобильность их огня. Однако количество этих частей у них ограничено, так как они ни разу не попытались ввести в бой действительно крупные силы. В бой вводят не более шестисот сабель и пятисот штыков при поддержке пятишести пулеметов на санях. Эти контратаки иногда бывают достаточно болезненными. Например, после взятия нами станции Калино, красными была проведена контратака, в результате которой был уничтожен целый полк, захвачен эшелон с боеприпасами, бронепоезд и десять гаубиц. Большевики не только сумели достаточно долго удерживать станцию, но и смогли эвакуировать трофеи. Эта операция была их самым крупным успехом за всю кампанию. В остальном, они ограничиваются несколькими контратаками, которые на некоторое время выправляют их положение, но потом под натиском наших частей все равно отступают.

ИвановРинов замолчал, видимо что обдумывая. В это время генерал Лебедев обратился к Колчаку.

– Александр Васильевич, разрешите задать вопрос господину полковнику?

– Конечно, Дмитрий Антонович, задавайте, – Верховный Правитель обратился к офицерам.

– И вообще, господа офицеры, попрошу Вас без церемоний. Мы с Вами не на заседании в Уфимской Директории и не на приеме в мою честь.

Офицеры заулыбались. После переворота в Омске 18 ноября, в результате которого Колчак был объявлен Верховным правителем России, не прошло еще и двух месяцев и события были еще свежи в памяти каждого. Все почувствовали, что некоторая скованность начала разговора растворилась в этих улыбках, что шло только на пользу делу.

– Благодарю Вас, Александр Васильевич, – слегка наклонив голову, произнес генерал Лебедев и обратился к ИвановуРинову. – Павел Павлович, как Вы считаете, не является ли все происходящее ловушкой, которую устроили нам большевики? Приведу пример. Они не только не оставляют Кунгур, несмотря на наше продвижение к Перми, но и подтянули туда два свежих пехотных полка, доведя, таким образом, численность кунгурской группы до дивизии. Они не могут не понимать, что наше продвижение на направлении главного удара по горнозаводской ветке, через какоето время приведет к изоляции этих частей и возможности флангового удара по ним с последующим их охватом и окружением. Кроме того, нельзя исключить того варианта, при котором наша ударная группировка втягивается по горнозаводской ветке к Перми, а в это время большевики перебрасывают в Кунгур подкрепления и наносят удар во фланг или тыл Сибирской армии. Например, в направлении на Лысьву или Кормовище.

Эти варианты Вы учитываете?

Полковник некоторое время размышлял, после чего поднялся со стула и, подойдя к карте, начал проигрывать указанные варианты на ней.

– Обратите внимание на Кунгур, – начал он. – Большевики укрепляют город и это в их положении совершенно правильное решение. Сдача ими Кунгура будет означать, что наши войска сумеют занять линию ЛысьваКунгур и образовать по ней сплошной фронт наступления, что будет означать для красных потерю Перми. Так как в этом случае мы получим возможность нанести фланговый удар по обороне города, что они, несомненно, понимают. Поэтому считаю, что увеличение частей большевиков в Кунгуре идет нам только на пользу, ибо отвлекает эти войска от направления нашего главного удара.

По поводу возможного удара большевиков нам в тыл или во фланг на Лысьву.

Вопервых. Хотя наступление на Кунгур и является вспомогательным ударом, мы всегда можем развернуть наши части таким образом, что возможная ударная группировка красных сама попадет под фланговые удары.

Вовторых. По агентурным данным, которые подтверждают перебежчики и пленные, в городе осуществляются только оборонительные приготовления, хотя и в большом масштабе.

Втретьих, они в любой момент могут оставить Кунгур, и, видимо, так и сделают, после того как мы выйдем непосредственно к Перми. Иначе они действительно попадут в окружение.

Ответил я на Ваши вопросы, Дмитрий Антонович, или Вы не согласны с моими выводами?

После этих слов наступила довольно продолжительная пауза. Офицеры обдумывали услышанное. Молчание прервал генералмайор Рябиков.

– Я согласен с Павлом Павловичем. Анализ данных агентурной разведки подтверждает его выводы.

– Что скажете Вы, Дмитрий Антонович? – Колчак обратился к Лебедеву.

– Согласен. Конфигурация фронта так же подтверждает выводы господина полковника, Александр Васильевич.

Верховный повернулся к генералу Гайде и спросил его мнение, тот ответил, что он в принципе согласен. После этих слов Колчак задал вопрос Рябикову, – Павел Федорович, как Вы считаете, с чем всетаки связано усиление оборонительной способности большевиков и откуда они перебросили подкрепления в столь короткий срок?

Главный разведчик Колчака ответил почти сразу.

– Александр Васильевич, здесь оказали влияние несколько факторов.

Вопервых. В Пермь назначен командующим обороной города большевик Сталин. Помните такого?

Колчак немного нахмурился, вспоминая, – Достаточно известная личность. Он и Троцкий руководили Красными в боях под Царицыным.

– Именно так, – продолжил генерал Рябиков. – Сталин неплохой организатор, близок к Ленину и Дзержинскому. По агентурным данным, он сумел навести в городе хоть какойто порядок. Однако, как сообщают наши источники, этот порядок относительный.

Вы знаете, что в городе большое количество сочувствующих нам как офицеров, так и жителей. В настоящее время офицеры в Перми готовы к вооруженному восстанию против большевиков и ждут только нашего подхода к городу.

Вовторых. Подкрепления, которые получают войска красных, – это, в основном, мобилизированные в Вятке и Вятской губернии, крестьяне и некоторое количество интеллигенции. Мобилизовал их Троцкий, который полностью запугал этих людей казнями родных и близких в случае невыполнения ими приказов или предательства. Поэтому, мобилизованные в Вятке дерутся до последней возможности, но сразу сдаются, попав в окружение и в отсутствие у них пути к отступлению. При этом никоим образом невозможно заставить их воевать на нашей стороне. Главный аргумент – возможность попадания в плен к Красным, что приведет к расстрелу заложников в Вятке и губернии.

Про саму Пермь и про подготовку города к обороне такие пленные практически ничего не знают и рассказать не могут, по той причине, что их в самом городе не расквартировывают, а сразу перебрасывают в район станции Комарихинской или Валежной, где они выгружаются и сразу отправляются для пополнения частей Красных. По моим данным большевики пытаются всеми силами задержать нас на подступах к городу именно по причине его неготовности к обороне.

По поводу же тех полков, которые были отправлены в Кунгур и тех, что постоянно контратакуют нас на направлении главного удара, могу уверенно сказать, что эти части прибыли в Пермь вместе со Сталиным и их очень мало. В противном случае, большевики не преминули бы бросить в бой все свои резервы, для того чтобы попытаться разбить наши войска. Во всяком случае, по моей информации, в Царицыне и до него Сталин действовал именно так. Отсутствие такого наступления, в данном случае может говорить только об отсутствии достаточных для этого сил. У меня все, Александр Васильевич.

Колчак молчал несколько минут, обдумывая все услышанное. Его очень беспокоил темп наступления на Пермь и то, что он замедлялся, было плохо.

Он захватил власть и стал Верховным Правителем только потому, что пообещал, что наведет порядок, громких и быстрых побед над большевиками. Пообещал и войскам и офицерам и, главное, теперь уже своему, Правительству и Кабинету министров. Это было всего лишь 18 ноября. С того момента прошел всего месяц и одна неделя.

Начали они прекрасно, точнее продолжили начатое, и Пермь, цель всей кампании, была уже рядом и тут эта заминка. Колчак прекрасно понимал, что он не может уже отступить от города. Пермь необходимо взять, во что бы то ни стало. Если он не успеет это сделать в ближайшее время, Красные оправятся, соберут силы и нанесут удар по его уставшим, обескровленным потерями войскам.

В этом случае ему придется отводить войска к Екатеринбургу и Челябинску и это притом, что он сознательно жертвовал Уфой, возле которой постепенно отступал Каппель, ради того чтобы взять Пермь, с ее запасами и стратегическим положением.

Невзятие Перми и потеря Уфы – это будет полный провал.

Хотя была еще надежда, что контрудар полков Каппеля под Уфой, который начался 20 декабря, позволит отбросить наступающих большевиков и удержать город.

В этом случае результатом его зимней кампании, скорее всего, станет его собственная смерть, ибо такого провала ему не простят и, скорее всего, сделают «козлом отпущения». Этого допустить было нельзя. Необходимо было ускорить темп наступления. Любыми средствами.

Подумав еще немного, Верховный правитель обратился к генералмайору Лебедеву.

– Дмитрий Антонович, нам необходимо в самое короткое время усилить удар на главном направлении и увеличить темп наступления на Пермь по горнозаводской ветке. Необходимо срочно усилить ударную группировку. Какие меры мы можем для этого предпринять?

Лебедев раздумывал некоторое время. То, о чем сейчас говорил Колчак, было опасно.

Они и так, ради захвата Перми, оставили минимальное количество войск практически на всем протяжении Западного фронта. Небольшим исключением являлась только Уфа, в которую периодически подбрасывали пару свежих, вновь сформированных полков, для сдерживания наступления Красных.

Резервы, которые могли бы использоваться в данном случае, состояли из вновь сформированных или формируемых в Челябинске и Омске частей. Если предпринимать меры сейчас, то есть возможность сосредоточить на направлении главного удара еще пятнадцатьдвадцать тысяч человек, но это будет практически все, что они могли собрать. Было о чем подумать.

– Александр Васильевич, мы можем перебросить подкрепления из Челябинска и Омска. Это составляет пятнадцатьдвадцать тысяч штыков, однако в этом случае мы останемся практически без резервов. В том случае, если большевики нанесут нам контрудар, например со стороны Бугульмы и возьмут Уфу, мы окажемся в опасном положении.

В этом случае Красные получат возможность нанести удар на Оренбург по линии УфаСтерлитамак. Атаман Семенов и так отказывается подчиняться нашим указаниям, а в этом случае мы можем лишиться и войск атамана Дутова, который сейчас прикрывает правый фланг фронта. Я считаю, что подобная переброска сил слишком опасна для нас, но мы сможем перебросить указанные силы в течение недели – двух.

Колчак обратился к начальнику разведки.

– Павел Федорович, каково ваше мнение по этому вопросу? Вы согласны с Дмитрием Антоновичем?

– В принципе я с ним согласен. Однако необходимо учесть тот момент, что даже в случае занятия большевиками Уфы, дальнейшее их продвижение маловероятно. Это доказывают как последние события под Уфой, так и развитие всей осеннезимней военной кампании. В настоящий момент генерал Войцеховский в центре и полковник Каппель на флангах прекрасно справляются с задачей сдерживания большевиков, хотя и медленно отступают. Даже заняв Уфу, большевики не будут иметь реальной возможности нанесения удара на Оренбург. Для этого у них нет сил. Все силы, которые они могли бы использовать на это сейчас идут в Пермь и на Юг Россию в район Донбасса, где для большевиков складывается достаточно сложная обстановка. Кроме того, захватив Уфу, они создадут хотя и эфемерную, но угрозу для войск атамана Семенова, что сделает того намного сговорчивее. Мы еще ни разу не наблюдали у большевиков хоть какогото умения правильного стратегического и оперативного использования войск. Они всегда бьют только массой, что прекрасно иллюстрируют действия того же Каппеля, который уже в течение месяца отбивается от превосходящих сил противника. Отбивается надо признать успешно. Оставив Уфу, мы отведем защищающие город части в предгорья Урала, где они смогут наладить достаточно прочную оборону, для чего уже предпринимаются меры. Также при общем недостатке у большевиков зимнего обмундирования, в случае наступления и попыток прорвать оборону частей генерала Войцеховского, они просто поморозят своих солдат, что только увеличит их потери.

С другой стороны, если бы у Красных была бы в резерве ударная группировка, например, в районе Бугульмы, то неужели бы они не воспользовались бы этими войсками для скорейшего занятия Уфы и развития успеха. В этом случае они могли бы одновременно с занятием Уфы нанести параллельный удар по Оренбургу, что дало бы им спрямление линии фронта. По всем агентурным данным, большевики сейчас пытаются перебросить в Пермь подкрепления, достаточные для удержания города. И даже выдвинули лозунг: «Все на защиту Перми!», что только подтверждает мои слова. Пермь – ключ ко всей зимней кампании и я поддерживаю Вас, Александр Васильевич, в Вашем стремлении быстрее захватить город. Иначе его не взятие и возможная потеря Уфы самым негативным образом отразится на военной и политической обстановке как на всем протяжении нашего фронта, так и в тылу. Этого необходимо избежать, во что бы то ни стало. Считаю необходимым всевозможное усиление нашей активности на направлении главного удара для скорейшего занятия Перми. У меня все, Александр Васильевич.

Все время пока Рябиков говорил, генералмайор Лебедев раздумывал над словами Верховного Правителя. Он обхватил голову руками и в задумчивости потирал пальцами лоб и виски. С этой стороны Начальник Генерального штаба проблему не рассматривал.

Ему было всего тридцать пять лет. Колчак поставил его на должность Начальника Генерального Штаба во многом потому, что здесь ему нужен был свой человек. Никакими другими талантами Дмитрий Анатольевич не отличался. Он участвовал в Русскояпонской войне и после этого больше не воевал. Во время Первой Мировой он служил в аппарате Генштаба и был, хотя и исполнительным, но вполне заурядным служакой. Единственное чем он мог «гордиться» – это страсть к интригам и умение добиваться своего в «подковерной» борьбе. Ни по возрасту, ни тем более по опыту для такой должности

генерал Лебедев не подходил. Он не обладал самым важным для начальника Генштаба качеством, а именно умением квалифицированно проанализировать факторы влияющие на обстановку и интегрировать их в конкретные планы, сообразуясь с текущими ситуациями на линии фронта, чтобы безусловно добиться успеха и побед.

Однако как опытный «паркетный» генерал он прекрасно услышал и понял все, что хотел сказать Колчак. Возражения генерала Лебедева имели под собой вполне конкретную цель.

Он хотел перестраховаться. Теперь же, после того как высказался Рябиков, можно было согласиться с мнением Верховного Правителя, появилась возможность в случае какихлибо неудач снять с себя всю ответственность за них и переложить на Павла Федоровича.

– Ну что же, я согласен с доводами и немедленно после совещания отдам все необходимые распоряжения о срочной переброске как свежих частей и артиллерии, так и пополнения.

Колчак задумчиво покивал головой.

– Хорошо, Дмитрий Анатольевич, соберите все силы, которые возможно для взятия Перми. Считайте это приказом.

– Слушаюсь, Александр Васильевич! – Лебедев вскочил со стула.

Верховный успокаивающе махнул рукой и генерал сел на место.

– Генерал Гайда, Вы поняли, что Вам необходимо сделать? – Колчак обратился к новому командующему Сибирской армии. – Обстановка на фронте сложная. Вам необходимо будет как можно быстрее вникнуть в нее. Я жду от Вас скорейшего штурма и взятия Перми. Большевики находятся на последнем издыхании, их части ненадежны, несут большие потери, голодают и мерзнут. Я надеюсь, что Вы, стремительным продвижением принесет победу всему нашему делу.

Радола Гайда встал.

– Я все понял, Александр Васильевич. Я и вверенные мне войска оправдают Ваше доверие.

– Хорошо, генерал. Дмитрий Анатольевич, как начальник Генштаба, приложит все усилия для переброски войск на направление главного удара, – после этих слов Лебедев кивнул. – Павел Федорович поможет Вам с данными разведки, – Колчак сделал небольшую паузу и, дождавшись его кивка, продолжил. – В Перми есть законспирированная офицерская подпольная организация, которая передает нам данные о численности и состоянии частей Красных. Иногда они передают нам сведения об их дислокации и передвижении. В этом случае наши войска наносят в указанные точки мощные удары и пробивают бреши в обороне противника. Большевиков пока выручает только наличие мобильного резерва, который они используют для того, чтобы контратаками закрывать эти бреши. Однако, в тот момент, когда мы прижмем их к окраинам города, использовать эти резервы, если конечно они у них еще будут, большевики не смогут. Кроме этого, подойдя к Перми, мы дадим нашим сторонникам в городе сигнал, и они поднимут восстание в тылу Красных. Это очень сильно облегчит Вам прорыв обороны города и его занятие. Надеюсь, Вы понимаете, генерал Гайда, что эта информация не должна покинуть стен этого кабинета?

– Так точно, Александр Васильевич. Разрешите приступить к выполнению обязанностей командующего Сибирской армии?

– Приступайте, генерал, и да поможет Вам Бог! – Колчак повернулся к остальным офицерам. – Все свободны, господа офицеры. Прощу Вас приступить к выполнению Ваших обязанностей.

Когда офицеры вышли, Колчак подошел к столу и присел в кресло.

Ему было о чем подумать.

Вопервых. Очень беспокоили чехи. Им настолько надоело воевать, что они уже просто начали отказываться от боевых действий и отводить свои части в тыл. При генерале Гайде он не стал поднимать этот вопрос, однако от этого вопрос не переставал быть менее острым.

В период, пока Мировая война еще шла, чехам можно было объяснить, почему есть необходимость идти в атаку или держать оборону, теперь же после окончания Великой войны, эта возможность исчезла. Чехи просто не хотели воевать тогда, когда все уже прекратили, и откровенно не понимали, зачем им это нужно, да еще и в России. И в этом они были абсолютно правы. Вести о провозглашении независимой Чехословакии усилили желание вернуться в Европу. Теперь же они хотел только одного – домой. Падение боевого духа легионеров в Сибири не смог остановить даже генерал Милан Штефаник во время своей инспекционной проверки в ноябредекабре 1918 года. Милан Штефаник был генералом французской армии, а также астрономом и политиком. Когда 14 октября 1918 года Чехословацкая народная Рада была провозглашена правительством Чехословакии, Штефаник стал министром обороны страны. Но даже его приезд ничего не изменил. Сначала Колчаку показалось, что за генералом стоят французы, но по факту оказалось, что основной его целью были переговоры о выводе Чехословацкого корпуса из России. Среди чехословацких частей

Начался разброд и шатание. Среди солдат и офицеров пошли разговоры о том, что необходимо прекращать боевые действия и собираться к магистрали, для того чтобы ехать с Урала на восток, к Байкалу. С командующим Чехословацким корпусом в России генералом Яном Сыровым отношения были очень сложные. Войска Чехословацкого корпуса, на начальном этапе являвшиеся главной ударной силой в борьбе с красной армией, уже фактически не подчинялись командованию Сибирской армии. Назначение Гайды было эдакой полумерой, которая была призвана сгладить противоречия. Что из этого получится, было не совсем понятно. В любом случае взятие Перми и дальнейшее продвижение на Архангельск для соединения с войсками союзников могло какимто образом наладить отношения с генералом Сыровым.

Вовторых. Не меньшее беспокойство вызывали и политики в Омске.

Адмирал Колчак, став Верховным Правителем России, не стал лучше разбираться в политике или политиках. Но у него всегда, как и практически у любого военного человека, да и не только военного, было предубеждение против политиков. Колчак видел имитацию бурной деятельности, но как человек, привыкший к порядку и дисциплине, не мог не замечать беспорядка, который творился в его правительстве. В данный момент это его не напрягало, но вызывало беспокойство. Как и у любого человека, который занялся новым для него делом, ничего в нем не понимает, но видит, что система дает сбои.

Александру Васильевичу было трудно судить о людях, которые стали его кабинетом министров.

Омское правительство было создано 18 ноября 1918 года в Омске, в основном из членов Совета министров бывшей Уфимской Директории, содействовавших перевороту Колчака или напрямую замешанных в нем. В основном в правительство входили «правые» – кадеты, монархисты, социалдемократы.

Премьерминистром стал Петр Васильевич Вологодский. Докладная записка «Состав совета министров», автором которой предположительно является Валериан Александрович Жардецкий, так описывает Петра Вологодского: «Он всегда был и есть сплошное препятствие, которое необходимо преодолевать изо дня в день, препятствие провинциализма, ограниченности, упорства и обидчивости. Долгие годы жизни в глубокой провинции в Томске, в мире мелких дел, интриг, сплетен, губернских попоек и карточной игры, в атмосфере духовной грубости, наивности и несложности, фатально определили его уровень. Это – пожилой провинциальный адвокат, малоразвитый, нерешительный, интеллектуально пошлый. В политической работе он склонен к самому неудовлетворительному виду компромисса, к легкомысленномеханическому компромиссу. В нем есть изрядное количество упорства и личной предубежденности. Круг его симпатий провинциален и мелок. К тому, что выше этого круга, он относится с подозрительностью и недоверчивостью уездного дельца. Долг государственности и сложный язык условностей государства для него темен и недоступен. Ход событий, в которых он не был созидателем, сделал ему довольно прочное внешнее положение. Его имя оказалось напето по телеграфу заграницу. В этом смысле его знают, не зная, иностранцы, для которых он – символ прогрессивной политики в противовес Михайлову. Вологодский в вопросах внутренней политики скорее доступен, чем опасен. Размышляя, он весьма склонен поддерживать идею сибирского большинства своих людей в Сомине. Во всех личных комбинациях по совету министров он будет фатально поддерживать самую неудовлетворительную и посредственную. Во всех вопросах, присутствующих в деле управления, он будет искать позиции, наиболее разбавленные и внутренне ничтожные, принимая свою ограниченность за дальновидность. Наоборот, в вопросах внешних, оказавшись, хотя бы на время предоставленным сам себе, он, по неразумению, может наделать большое зло. Неосторожная и неуклюжая болтовня его не раз в этой области создавала опасное положение». Эту докладную записку обнаружили эсеры при аресте Колчака. Затем она попала в руки большевиков.

С одной стороны правительство Вологодского обладало умеренностью и трезвостью взглядов большинства и несомненной демократичностью происхождения и социальных симпатий. В этом отношении Омское правительство отвечало требованиям времени, и первые его политические шаги, казалось, предвещали ему блестящее будущее. Но с другой стороны, основы политики правительства были продуманы довольно бегло. Журнал частного предварительного совещания касался лишь вопроса об отмене советских декретов, денационализации, восстановлении суда, запрещении Советов рабочих и крестьянских депутатов и все. Ничего кроме первых вступительных шагов правительство в Омске фактически не сделало. Коллегиальность власти, личные нелады членов правительства, их политическая незрелость и совершенная неопытность, а также крайняя степень бюрократизма и коррупция, создавали множество проблем. Самые важные вопросы принимались на Совете Верховного Правителя, который также возглавлял Вологодский. Петр Васильевич был болезнен и ленив по природе, поэтому половину своего рабочего времени он проводил в отпусках и развлечениях. Такое отношение премьера и постоянные склоки министров не могли не отразиться на результативности работы всего правительства в целом. Омское правительство постоянно сотрясали министерские кризисы, связанные с разоблачениями того или иного министра в коррупции. Часто происходили отставки одного или даже целых групп министров, что тоже не улучшало работу.

Колчак сам не знал и не понимал, что ему делать. Фактически он плыл по течению.

Дальше лозунга – «За Россию единую и неделимую!» – понимание Александра Васильевича не распространялось. Точно так же он совершенно не понимал, что же ему делать дальше в случае победы. Толковых же политических советников при адмирале не было, как не было и нормальной политической платформы.

Втретьих. Александра Васильевича немного беспокоило замедление темпов наступления на Пермь. В последнее время он иногда нервничал, кроме этого постоянно давал о себе знать и ревматизм. Во время второй Северной экспедиции он провалился с головой под лед. Когда Колчака вытащили, он был без сознания. Всю оставшуюся жизнь страдал чудовищными ревматическими болями. Их снимали морфием, а для того чтобы избавляться от внезапных приступов, у адмирала всегда был с собой кокаин. Поэтому по большей части адмирал находился в состоянии эйфории. Настроение было в основном приподнятое и благодушное. Состояние расслабленности, покоя, удовлетворения и безмятежности редко покидало Верховного Правителя. Он периодически о чемто беспокоился, как например, сейчас, но обычно это чувство уходило после очередной инъекции.

Александр Васильевич Колчак, сам этого совершенно не понимая, в роли Верховного Правителя России и спасителя Отечества устраивал абсолютно всех. И свое правительство, и офицерский корпус, и союзников, и, по большому счету, большевиков. Адмирал Колчак прославился многим. В честь него названы два географических объекта. В 1901 году Эдуард Васильевич Толль увековечил имя Колчака, назвав его именем открытый экспедицией остров в Карском море и мыс. Александр Васильевич капитально обморозился на северах и спел в лицо расстреливавшим его большевикам, хороший романс «Гори, гори, моя звезда».

Кроме этих двух подвигов, еще он был славен вывезенным золотым запасом, титулом «правителя», который пригрел на «широкой адмиральской груди» уйму подонков. Эти люди и устроили за Уралом и в его окрестностях то, что потом назвали «колчаковщиной».

На спасителя Отечества Колчак не тянул. На отважного исследователя северных широт – тянул. На запутавшегося между офицерской честью, личными страданиями и потреблением кокаина солдата – тоже тянул. На заигравшегося во власть адмирала – вполне. Но вот на новую историкополитическую икону – никак.

Однако сам Александр Васильевич этого не осознавал, потому, как он не вникал глубоко в происходящее. Ему рассказывали, какой он прекрасный военачальник и правитель все его окружающие и он им верил. Это его вполне устраивало.

Тем не менее, какието смутные подозрения периодически бродили в его голове. Например, подозрения о том, что в его правительстве все не так хорошо как ему рассказывают. Мысль же, что темп наступления замедляется – стала уже просто навязчивой.

«Надо чтото еще предпринять, – думал он. – Вот только что?»

В голову ничего путного не приходило, кроме того, что необходимо самому съездить в Пермь и посмотреть на происходящее в городе.

«Надо туда когото послать», – решил, наконец, для себя адмирал. Он позвонил в колокольчик и вызвал к себе генералмайора Рябикова, который пришел достаточно быстро.

– Дмитрий Антонович, – обратился к начальнику разведки адмирал. – Прошу Вас направить когонибудь в Пермь, для того чтобы проверить происходящее в городе.

– Слушаюсь, Александр Васильевич!

– Я думаю, что будет неплохо, если Вы, отправите в город также несколько террористических групп для осуществления актов террора и саботажа в тылу большевиков, – Колчак сделал паузу. – Дмитрий Антонович, меня очень беспокоит происходящее. Мы обязательно должны взять Пермь как можно быстрее. Прошу Вас, проследите за тем, чтобы генералмайор Лебедев организовал переброску дополнительных частей и пополнений для взятия Перми в кратчайший срок и доложите мне.

– Я все понял, Александр Васильевич. Разрешите выполнять?

– Выполняйте. Можете быть свободны.

После того как Рябиков вышел, Колчак почувствовал, что сейчас его скрутит приступ боли. Он достал табакерку с кокаином.

Глава 19

24 декабря 1918 года.

Горнозаводская ветка. Станция Чусовая – Екатеринбург. Санитарный поезд.

Андрон Селиванов ехал в Екатеринбург.

21 декабря Селиванов был ранен в ногу в боях на Гороблагодатском тракте. Кости задеты не были, да и само ранение было не таким уж серьезным. По идее отправлять его в такой глубокий тыл никакого смысла не было. Однако Андрон переговорил с фельдшером и теперь ехал в тыл. Его отправили в госпиталь в Екатеринбург. У фельдшера остался, подаренный Троцким, браунинг.

«Хорошая мена, – думал солдат. – Зачем мне эта „офицерская штучка“? Совсем незачем. А вот подъехать поближе к дому не мешает».

Мысль грела лучше всякой печки.

Андрон лежал на полке и рассматривал проходящих мимо солдат. Неожиданно он узнал одного из проходящих.

– Здорово, Кузнецов, – крикнул Селиванов. Солдат остановился и начал осматриваться.

– Кондрат, я тут, – Андрон махнул рукой. Увидев Андрона, знакомец заулыбался и подошел к нему. У Кондрата не было левой руки.

Поздоровались. После этого Кондрат присел к Селиванову на койку. Разговорились.

Кондрат Кузнецов был солдатом старшего возраста и после ранения ехал домой. Сам он был из новониколаевских. Они с Андроном встречались еще в Петрограде в 1917 году.

Говорили долго. Давно не виделись, поэтому новостей было много и у одного и у второго.

Постепенно в их разговор включились и окружающие раненые. Один из них, совсем молодой солдатик, рассказал, что сегодня видел самого Колчака.

– Это ладно. Мы вот с Селивановым разговаривали с ним, еще в Питере. В 1917 году. Летом, – Кондрат повернулся к Андрону. – Помнишь?

– А то. Конечно, помню, Кондрат. Мы еще и с Керенским тогда говорили, – откликнулся Селиванов. Народ начал приставать, чтобы рассказали. Рассказывать стал Кузнецов, который по возрасту был старше Андрона. Ему шел сорок пятый год.

Было это 4 июля 1917 года.

В тот день прямо с утра к Керенскому явилась депутация уволенных старших возрастов, свыше сорока двух лет. Селиванов пошел к Керенскому вместе с депутацией на тот случай, если им разрешат подлить отпуск для уборки хлеба. В этом случае солдаты средних возрастов тоже собирались идти к председателю Временного Правительства за тем же самым. Вот Андрон и пошел.

Тогда Керенским были устроены периодические отпуска для полевых работ, но все это делалось довольно несистематически и вызывало неудовольствие солдат.

В то время уже стала особенно заметна тенденция ухода с фронта в армии и во флоте, особенно на Черноморском флоте. Уже после первой недели Революции у всех наблюдалось стремление все бросить и уехать домой по своим делам. Теперь же в период сбора хлеба – это стремление особенно обострилось.

Когда явилась депутация, Керенский заявил, что он не примет ее, так как у него нет времени. В ответ на это депутация заявила, что она не уйдет, пока военный и морской министр не даст положительного ответа относительно продления срока отпуска.

Тогда Керенский, который завтракал вместе с Колчаком, встал и вместе с присутствующими вышел в приемную и на лестницу, где находилось человек тридцать солдат старшего возраста.

Депутаты заявили, что хотя срок отпуска у них и вышел, но что у них как раз теперь начинается уборка хлеба, что работников в деревне нет, и что поэтому они просят продлить срок отпуска до окончания уборки, что иначе они не в состоянии будут убрать хлеб. Керенский сказал, что постановление относительно их возвращения есть постановление Совета Депутатов фронта, что он его утвердил и изменять его не может, не переговоривши с фронтовой организацией, так как продление их отпуска задерживает тех, которые ожидают своей очереди.

– Поэтому, – сказал Керенский, – я ни в каком случае не отменю распоряжения.

Это вызвало чрезвычайно энергичные протесты среди этих депутатов, которые начали говорить, что их зря берут на фронт, тогда как ведь хлеб тоже нужен для ведения войны. Один из них, это был как раз Кондрат Кузнецов, обратился к Керенскому с таким заявлением.

– Нас всего около сорока тысяч, а здесь, в Петрограде, имеется до ста тысяч бездельников, которые никуда не хотят итти. Вы нас посылаете на фронт, потому что мы люди старые, привыкшие к дисциплине, привыкшие исполнять приказания, а вот вместо нас вы послали бы части, которые находятся в Петрограде и которые ничего не делают. Между тем вы их не можете послать, так как они не хотят итти, и вы ничего не можете с ними сделать. От нас вы требуете этого, так как знаете, что мы привыкли исполнять приказания и будем их выполнять.

На это Керенский ничего толкового ответить не смог и неожиданно повернулся к Колчаку, который стоял позади него.

– Поговорите с ними, адмирал, – сказал Александр Федорович, а сам ушел.

Колчак остался. Так как был большой шум, раздавались протесты, он обратился к депутатам и сказал, что не может говорить со всеми сразу.

– Я вам не могу давать никаких обещаний, потому что я посторонний человек, но министр приказал мне переговорить с вами, и я буду говорить. Для этого вы выберите двухтрех человек, так как я не знаю, в чем заключается дело.

Тогда к нему вышел Кондрат Кузнецов, со всеми своими георгиевскими крестами и медалями. Кондрат, воевал еще на японской войне, теперь участвовал и в этой.

Вместе с Колчаком они пошли в приемную. С ними вошло еще трое солдат, которые молчали, пока Кузнецов подробно рассказывал об их трагическом положении.

– Нас тянут на фронт, – говорил депутат. – Не для того, чтобы мы воевали, а для того, чтобы поставить нас в тылу на пилку дров, на всякие интендантские работы. Мы не отказываемся ни от чего, но войдите же в наше положение.

Далее Кузнецов обрисовал картину положения дома, крайне печальную.

– Ваше Превосходительство, министр говорит нам, что мы должны выполнить наш долг, – продолжил рассказывать солдат. – Но мы свой долг выполнили: я веду вторую войну и воевал недаром, – имеются все знаки отличия. Теперь двое сыновей взяты на фронт, дома остались только жена и девочки. Хлеб удалось коекак засеять, собирать же его некому, и в таком положении находятся почти все остальные. Мы просим дать нам возможность собрать хлеб, а затем мы снова можем вернуться на фронт. При настоящих порядках мы могли бы и не являться, и никто нас не потребовал бы, но мы привыкли к дисциплине и потому хотели действовать в законном порядке.

Колчак внимательно выслушал все, что ему рассказал солдат.

– Конечно, по моему мнению, вы могли бы быть уволены, но я дать такого разрешения не могу.

Тогда депутаты сказали, что хотели бы получать ответ от министра. Александр Васильевич пообещал им, что сделает все, что сможет. Он постарается повидать министра, чтобы выслушать от него тот или другой решительный ответ – положительный или отрицательный. После этого заявления, адмирал вызвал дежурный автомобиль и, взяв с собой Кондрата, поехал искать Керенского. Они ездили по всему Петрограду, но долго не могли найти министра. Наконец, случайно в одном из правительственных учреждений Колчаку сказали, что Керенский находится в квартире Терещенко на Дворцовой набережной. Именно там происходит заседание совета министров. Они проехал туда, явились в приемную вместе с этим Кузнецовым, и стали ждать конца заседания.

Когда заседание совета министров кончилось, и все начали выходить, Колчак с солдатом подошли к Керенскому.

Александр Васильевич задержал Александра Федоровича и обратился к нему.

– Вы приказали мне переговорить. Я переговорил, и мое мнение такое, что с точки зрения военной можно было бы разрешить продление отпуска, но, конечно, я не в курсе дела. Я приехал сюда специально для получения определенного ответа, так как депутация до сих пор сидит в морском министерстве и ждет от нас окончательного ответа.

Керенский на это совершенно определенно ответил.

– Нет, никаких, отсрочек, никаких отступлений от тех распоряжений, которые были сделаны, не будет.

В это время к ним подошли все министры и начали говорить с Кузнецовым, объясняя ему положение, но это уже не производило на солдата никакого впечатления. На том и разошлись.

Адмирал и солдат сели в автомобиль и вернулись к депутации.

Александр Васильевич обратился к солдатам и сказал, что видел министра и все правительство и что вопрос о продлении отпуска решен отрицательно.

– Я больше сделать ничего не могу, – так закончил свою речь адмирал.

Солдаты заявили, что с этим ответом они не могут вернуться к «своим» и потому пойдут, куда глаза глядят.

Тем дело и кончилось.

Раненые слушали внимательно, не перебивали рассказчика. Только иногда задавали уточняющие вопросы.

Когда Кондрат закончил свое повествование ктото спросил.

– И куда тыто пошел? Глаза куда глядели?

– Домой пошел, – ответил Кузнецов. – Только не дошел. Мобилизовали в Омске. Пришлось опять на фронт возвращаться. А ты, Андрон куда дошелто?

– Ято к «своим» вернулся и все рассказал. Отправили нас на фронт таки. А потом меня уже красные мобилизовали. Еле ушел от них.

Андрон начал рассказывать свою версию о том, как он оказался в армии Колчака.

Потом обсудили Александра Васильевича Колчака. Сошлись на том, что «барин он не плохой, но здесь ему не окиян, будь он окаян и даже не море». После чего разговор плавно перешел к семьям, женам, родителям, видам на урожай и всему тому, что действительно волнует крестьянина.

Стальной лев революции

Восток

Книга вторая

Так пусть же Красная

Сжимает властно

Свой штык мозолистой рукой,

С отрядом флотских

Товарищ Троцкий

Нас поведет на смертный бой!

От автора

Живет в нашей стране одна песня, известная под названием «И вновь продолжается бой». Невероятное по своей энергетике произведение. Есть там такие слова:

«Песнь летит во все концы,

Вы поверьте нам, отцы!

Будут новые победы,

Встанут новые бойцы»…

Вот я думаю…

Ладно, бойцы уже не встанут, и побед не будет, а вот перед отцами неудобно получилось. Продали мы их.

Пролог

30 декабря 1918 года.

Екатеринбург.

Андрон Селиванов, вырвавшись с фронта, благополучно добрался санитарным поездом до Екатеринбурга. Мужик неописуемо гордился собой. Он не только сумел далеко продвинуться в сторону родной Акмолинской области, но и смог угодить господам военным врачам, ухаживая за тяжело ранеными во время дороги, заменив пропавшего санитара. Селиванов не знал, куда тот пропал, но, оказавшись практически единственным на весь вагон более или менее подвижным, как умел, помогал врачам и сестрам милосердия. Нога болела несильно, и Андрон умудрялся поспевать везде и всюду.

Сейчас он стоял возле вагона начальника их санитарного поезда и ожидал решения своей дальнейшей судьбы. Самоотверженная работа Селиванова впечатлила врача, который проводил осмотры раненых, и солдату пообещали место санитара. Кандидатура Андрона всех полностью устраивала, так как при этом отпадала необходимость как искать нового санитара, так и сообщать начальству о пропаже предыдущего и обстоятельствах, при которых это произошло. Самое главное – все прекрасно устраивало самого Селиванова.

Поезд находился на главном пассажирском вокзале Екатеринбурга, куда прибыл вчера вечером. В настоящий момент из вагонов выгружали последних раненых, остальные уже были отправлены в городские госпиталя. Для удобства выгрузки тяжелораненых санитарный эшелон поставили на первом пути, но немного в стороне, в самом конце перрона, видимо, для того чтобы не смущать видом человеческих страданий множество солдат и офицеров, находившихся на станции.

Мороз стоял крепкий. Ветра практически не было. С неба нехотя падали маленькие снежинки. С места, где скучал Селиванов, открывался хороший вид в город. Смотреть же в сторону путей солдату опротивело. Такто – ничего, но всю картину портили горки шелухи от семечек, давние – присыпанные снегом, и свежие – недавно налузганные. Эти горки достаточно равномерно распределялись практически по всему перрону, исключая не очень большую площадку прямо перед центральным входом в вокзал, да и на путях их тоже накопилось немало. Возле некоторых кружком стояли солдаты, сплевывающие шелуху и занятые своими разговорами. Периодически их окутывал дым от маневрирующих по станции паровозов, и люди как бы пропадали из этого мира, а потом появлялись вновь, как ни в чем не бывало. Народу на станции толпился всегда. Люди, гражданские и военные, приезжали и уезжали, а горы шелухи росли. Убирать их было совершенно некому, да и незачем.

Рыжий солдат сначала с интересом рассматривал вокзал, а потом начал присматриваться к окружающим. Андрон покуривал, ожидая положительного решения своего вопроса, и крутил головой по сторонам. В костыле особой нужды не было, поэтому солдат приставил его к вагону. Кроме того, Селиванов опасался, что начальник поезда приняв его за инвалида, может и отказать ненароком (Не дай Бог!).

С того места, где стоял будущий санитар, прекрасно просматривалась большая часть привокзальной площади, по которой сновало множество людей, как военных, так и гражданских. Все занимались своими делами. Кто торговал, а кто и воровал. Одни уезжали, другие приезжали. Ктото грузил товар на подводы, ктото ругался. В толпе сновали продавцы всего и вся. Создавалось впечатление, что привокзальная площадь – филиал Центрального городского базара. Все это гомонило, орало, ругалось, материлось. Над толпой поднимался пар. Все это походило на растревоженный муравейник, который месит грязный снег по какимто своим надобностям. Недалеко от Андрона облюбовали себе место возчики. Тут же топтались возле своих мешков целый ряд торговок семечками. Бабы переругивались между собой и с возчиками, пересмеивались, шутили, зазывали прохожих.

Внезапно совсем недалеко раздался истошный визг, – Держи вора! – Некоторое время народ хаотично бурлил в том месте, потом ктото громко и радостно заорал: – Поймали! – Толпа загомонила еще сильнее и бросилась когото бить и чтото смотреть. Через пару минут появились конные казаки, перед которыми люди недовольно расступились, пропуская. Казаки забрали у толпы когото, видимо, воришку, и вместе с ним удалились, лишив, таким образом, людей развлечения.

Несколько раз к зданию вокзала подъезжали легковые автомобили и грузовики. Они непрерывно сигналили, пробираясь к своей цели. Люди, пропуская эти чужеродные тела, расступались, затем толпа снова смыкалась и становилась единым живым, своеобразно пахнущим организмом никогда не знавшим мыла.

Андрон, бывавший несколько раз в заезжем цирке, чувствовал себя зрителем в первом ряду. Он смотрел на разворачивающееся перед ним представление, посмеивался про себя и спокойно курил. Спустя какоето время его внимание привлекла разношерстная толпа народа, быстро собирающаяся у одного из вновь пришедших со стороны Перми эшелонов. Там были и мужчины, и женщины, и солдаты, и офицеры, и даже дети. Еще Андрон заметил нескольких священников. Перед попами, благословляющими всех подряд, ломали шапки, низко кланялись, по очереди подходили за благословением. Некоторые, видимо, самые верующие, бухались перед служителями церкви на колени, совершенно не обращая внимания на грязь под ногами. Народу на том конце перрона все прибывало, и через некоторое время шум толпы начал перекрывать звуки собственно станции.

Из вагона выглянул начальник поезда с погонами капитана. Он, видимо, вышел в тамбур подышать, услышал шум и решил выяснить, в чем тут дело. Селиванов, заметивший движение на площадке, быстро повернулся. Увидев Андрона, военврач сначала нахмурился, но потом, оглядев рыжего солдата, который не только успел отбросить окурок, но и принять стойку «смирно» и отдать честь по всем правилам, без всякого окрика, приветливо обратился к нему:

– Ты, что ли, братец, рядовой Селиванов?

– Так точно, Ваше Благородие!

Коллежский асессор еще раз оглядел солдата и подумал о том, что давненько он не видал такого бравого служаку, а главное – старательного, если, конечно, верить рекомендациям.

– Зачисляю тебя санитаром. Поступаешь в распоряжение доктора Хватова. Хвалит он тебя, да и сам теперь вижу – молодец!

– Рад стараться, Ваше Благородие!

– Вольно, Селиванов, – начальник поезда дождался, когда Андрон встанет «вольно». – Вот что, служивый… Сходи посмотри, что там происходит, потом доложишь.

Солдат отдал честь и двинулся на другой конец перрона, в сторону толпы, которая все прибывала. Подойдя ближе, Селиванов увидел открывающуюся дверь одного из товарных вагонов. Толпа загомонила еще сильнее. Из вагона стали спрыгивать какието люди.

Красный командир Андрей Горшков попал в плен по собственной неосторожности. Кто знал, что колчаковцы, вдруг побежавшие в панике под натиском его батальона, неожиданно развернутся, а с флангов кинжальным огнем по наступающим в беспорядке ротам вдарят пулеметы? Батальон, который наступал на станцию Кормовище, расколошматили в считанные минуты. Кто смог и успел – тот отступил, некоторые в панике бросились бежать назад, многие погибли, а Горшков и еще восемнадцать красноармейцев попали в плен.

«Все! Отвоевались», – подумал Андрей, когда его вместе с бойцами окружили колчаковцы. Оружие отобрали, избили крепко. Однако вместо того, чтобы расстрелять на месте, попавших в плен красноармейцев рассадили по нескольким саням и скорым порядком повезли под конвоем казачков на ту самую станцию Кормовище, которую большевики так хотели занять, чтобы окружить отступавших по Горнозаводской ветке белогвардейцев. До места назначения добрались к вечеру. На станции Горшкова и его бойцов подвезли прямо к эшелону, стоящему под парами, и, недолго думая, прикладами загнали в товарный вагон. Как только пленных затолкали внутрь и закрыли за ними дверь, раздался свисток. Состав тронулся. У Горшкова сложилось впечатление, что ждали только их приезда.

Эшелон двигался всю ночь без остановок. Иногда поезд замедлял ход, видимо, проходя железнодорожные станции и на подъемах, а потом вновь разгонялся. Колчаковцы явно спешили, но находящимся внутри арестантского вагона людям легче от этого не становилось. Было очень тесно. Кроме Андрея с товарищами в теплушку затолкали еще человек шестьдесят. В основном – командиры и комиссары. Кроме них в вагоне толкались и девять матросов, держащихся несколько особняком. Народ в основном сидел на корточках или стоял, так как лежать оказалось не на чем. Несколько затоптанных охапок прошлогоднего сена не в счет. Обсуждали, куда и зачем их везут, но вариантов много, а люди устали и жались друг к другу, чтобы не замерзнуть в холодном вагоне. Отхожего места тоже не было. Нужду справляли в одном из углов.

Горшкову и его бойцам не повезло. Они, как последние прибывшие, стояли у самой двери. Сквозь щели сквозило, и хотя дышали свежим воздухом, мерзли сильно. Топали ногами, менялись местами, пытаясь спрятаться от ветра и снега, залетающего сквозь щели.

Заснуть Андрей не мог. Командир то присаживался на корточки, то вставал, как и остальные узники. От сиденья на полу сразу начинало стыть все тело. Кругом слышались обрывки разговоров. Народ старался перекричать грохот движущегося поезда, тем более что изношенный и щелястый арестантский вагон шумел и гремел много больше других. На одном из подъемов, когда поезд ощутимо сбавил ход и лязг поутих, Горшков услышал разговор стоящих рядом матросов.

– Похоже, отгуляли мы, братишки, – негромко и очень спокойно говорил один из них, видимо, старший по возрасту. – Хорошо погуляли. Всего попробовали – и вина господского, и баб ихних. Амба нам пришла.

– Побьют? – спросил ктото.

– Наверняка.

– А везут чего?

– А хрен их, крыс сухопутных, знает? Господа, театру любят. Может, и нас для какого представления приберегли?

– Да, уж, – вдохнул еще один и закашлялся тем глубинным кашлем, услышав который думаешь, что сейчас человек выплюнет из себя легкие. Его постучали по спине. Успокоился, харкнул под ноги:

– Точно поубивают нас, братишки. Обозлились господа, как черти морские. Якорь им всем в гузно, мать их за ногу, в перехлест, да об бронепалубу. Стреляли мы их, а надо было под корень изводить. Всех до единого.

– Чего уж теперято делать? – всхлипнул совсем молодой голос.

– Плюнуть им в харю, а потом помереть. Боле ничего.

– Можешь еще жопу господским бабам напоследок показать али еще чего, – встрял ктото.

Кругом загоготали, но смех быстро смолк.

– Можа, пожалеють? – В молодом голосе слышалась надежда.

– Господь Бог тебя пожалеет, а могет быть, и черт самый главный, – бас этого матроса был похож на пароходный гудок.

– Этот пожалеет. Отправит уголек в топки подкидывать до Божьего Суда, – отмахнулся другой.

– Уголек подбрасывать – это ничего. Работенка для матросни привычная.

Вот за такими разговорами и короталась ночь, сквозь которую шел эшелон. Обреченным на смерть всегда есть что вспомнить и о чем поговорить в последнюю ночь жизни.

Несмотря на балагурство матросов и их показную браваду, никто особо не сомневался, что жить людям, тесно прижимавшимся друг к другу, осталось недолго. Андрей и сам это чувствовал. Он думал о том, как прожил свою жизнь. Вспоминал родных и мирное время, потом мысли его перекинулись уже на Великую войну. Потом Революция и Гражданская.

В последнее время он очень много думал о происходящем вокруг. Особенно много мыслей появилось после того, как они похоронили вместе с колчаковцами жителей в той страшной деревне. Практически каждую ночь ему снились мертвые дети и сожженные избы. Иногда во сне с ним разговаривал дед из Малой Бартымки. Он говорил всегда непонятно, Андрей никогда не слышал его слов, сколько ни пытался разобрать. Горшков обычно вскидывался в холодном поту, после того как дед в его сне обреченно махал рукой и совершенно четко произносил: «Не слышишь ты меня, Андрюша (Взмах руки). Порядку у вас нет, а должон быть! Бьете друг друга без жалости. Зачем бьете? Вторую Смуту устроили. Сеять и детей ростить когда будете?»

Размышляя о словах повесившегося старика, Андрей припомнил, как их полк отвели на переформирование в Кунгур. Его как раз назначили командиром батальона. Предыдущего убили. Полк пополнили, выдали зимнее обмундирование, солдаты поели вдосталь, сходили в баню. Перед тем как их опять отправили на фронт, был митинг. Выступали многие и говорили тоже о многом. Больше всего Горшкову запомнилось выступление товарища Троцкого, который как раз в это время прибыл с инспекцией в Кунгур. Троцкий говорил недолго, но некоторые его слова запомнились многим. Он показал в сторону Екатеринбурга рукой и сказал: «Там те, кто морил голодом вас и ваших детей. Чем быстрее мы их разобьем, тем скорее дети перестанут пухнуть по весне от голода и умирать от недоедания. Пора сеять хлеб и строить будущее. Уничтожим тех, кто стоит у нас на пути, и наведем порядок в нашей стране!».

Люди тогда говорили, что прав Председатель Реввоенсовета, очень многие с ним согласились, и Андрей тоже. Потом тот злополучный последний бой и плен.

Уже утром поезд ощутимо замедлил ход, и сквозь щели вагона стало видно, что эшелон двигается к окраине какогото города.

– Это Екатеринбург, – произнес ктото. – Мимо ВерхИсетского пруда проезжаем.

Через некоторое время поезд остановился. Сначала ничего не происходило, только снаружи слышался гул толпы. Внезапно он начал нарастать.

Дверь вагона открылась, и люди снаружи заорали во всю мочь.

* * *

Селиванов шагал на другой конец перрона, не сильно торопясь, побаливала нога. Он подошел к толпе как раз в тот момент, когда из вагона выпрыгнул последний человек.

Спины людей маячили перед глазами, поэтому Андрон взобрался на подножку ближайшего вагона, откуда стало видно происходящее. «Пленные?!» – удивился он про себя. Рыжий не понимал, зачем их сюда притащили? Расстрелять можно где угодно. В том, что это большевики, Андрон перестал сомневаться, увидев среди них нескольких матросов. Людей из вагона строили по четыре человека в ряд. Это получалось не очень быстро. Пленники замерзли и некоторые из них, спрыгнув с вагона, не держались на ногах и падали. Красноармейцев поднимали свои же товарищи. По бокам находился конвой – солдаты с винтовками и конные казаки, который пытался отогреть большевиков с помощью зуботычин, прикладов и нагаек. Один из казачков подъехал на коне к вагону, заглянул в него и, видимо, удостоверившись, что внутри никого нет, махнул рукой. После этого дверь вагона с грохотом закрылась. Некоторые пленные с испугом обернулись на этот звук. Они выглядели, как люди, только что потерявшие последнее прибежище.

Вокруг орала, свистела и бесновалась толпа. Дамочки визжали и угрожающе замахивались на пленников муфточками и ридикюлями. Солидные мужчины в дорогих шапках матерились и потрясали тростями. Священники чуть не хором предавали большевиков анафеме. Бабы лущили семечки и плевали шелухой в сторону арестантов. Тут же торговали пирожками. Носились вездесущие мальчишки. Гвалт стоял такой, что конвойные вынужденно переспрашивали команды. Опять когото обворовали. Началась давка…

Немного подумав, Андрон понял, что занял не самую выгодную позицию. Сейчасто ему все видно, но как только пленных поведут, придется искать другой пункт наблюдения, так как здание вокзала закрывает собой привокзальную площадь. Селиванов решил, что лучше выйти на площадь сейчас. Иначе потом придется догонять арестантов и конвой.

«Да и народ помешает», – Андрон спустился с подножки. Он прошел через здание вокзала, вышел на площадь и, оглядевшись, направился на ее противоположную сторону, туда начинался Главный проспект Екатеринбурга. На площади тоже гудела толпа, напиравшая на цепи солдат, охранявших дорогу от пассажирского вокзала и до начала проспекта. Селиванов пересек привокзальную площадь и остановился у самого начала Главного проспекта. Тут он разговорился с возчиком лет пятидесяти, который спросил у служивого табачку. Андрон достал кисет, а мужик бумагу. На санях были сложены дрова, которыми бойко торговала жена возчика.

– Ты откедова самто будешь, солдатик? – Мужик прикурил и искренне улыбнулся щербатым ртом.

– Омский я. Андроном прозывают, – улыбнулся в ответ рыжий.

– А меня Федором называют. Домой двигаешь?

– Да где там, – Селиванов махнул рукой. – Кто ж пуститто? Почитай пятый год пошел, как дома не был. Соскучился за своими, никакой мочи уже нет.

– Вон оно как, – мужик сочувственно покивал. – А служишь где?

– Под Пермью в ногу меня поранили. Сейчас при санитарном поезде служу. Санитаром. Сегодня приехали. Раненых только выгрузили.

Возчик понятливо покивал, а Селиванов показал в сторону вокзала.

– Чего тут у вас происходитто? Народищу – толпа целая. Пленных какихто привезли.

– Эх, темнота ты, рыжий. Генерал Лебедев распорядился привезти красных на потеху. На всех столбах объявления о том поклеены. Писано, что для поднятия боевого духа. Где это видано, чтобы людишек собирать и чертте откудова на убой везти? Видно, господские дела совсем плохи, – сделал вывод Федор.

От неожиданности Селиванов поперхнулся дымом и удивленно посмотрел на мужика.

– Чего вылупилсято? – Рассмеялся тот. – Сам посуди. При порядке торговал бы я тут дровами?

Селиванов покачал головой. Мужикто кругом прав. Федор оказался разговорчивым и поведал солдату все основные городские новости. Жаловался на то, что сыновей в солдаты забрили, хлеб отобрали, да еще и выпороли в последний раз, когда продразверстка приезжала. Селиванов внимательно слушал собеседника.

– Людей берут, хлеб берут, землю, поговаривают, тоже отберут, а потом заставят снова выкупать. Совсем жизни от этих господ не стало. Ничего у бар не выйдет. Ничего они не понимают, – пренебрежительно махнул рукой Федор.

– Не боишься говоритьто такое? – Солдат улыбнулся.

– А чего мне боятьсято? Отбоялися ужо. Да и табачок у тебя, служивый, дюже как хорош. Не может такого хорошего табака у плохого человека быть.

Мужик и солдат посмотрели друг на друга и искренне рассмеялись.

В это время со стороны вокзала послышался нарастающий гул. Люди вокруг начали подпрыгивать, в надежде увидеть происходящее.

– Кажись, повели, – Андрон привстал на цыпочки и вытянул шею, пытаясь чтонибудь разглядеть на другом конце площади.

– Полезли на воз, – предложил возчик. – Там виднее будет.

* * *

Казакам все же удалось коекак построить пленных. Семьдесят восемь человек под конвоем пошли в сторону города. Вдоль дороги, по которой они тащились, цепью стояли солдаты, в основном бородатые сибирские стрелки. Конвоировали пленников конные казакиуральцы, не скрывавшие своей лютой ненависти к обреченным. За цепью солдат волновалось черное людское море. Несколько минут пленные шли достаточно спокойно. До тех пор пока из толпы не вылетел первый камень. Он попал одному из матросов в голову и рассек бровь. Кровь брызнула во все стороны и мгновенно залила лицо балтийца. Это послужило сигналом. Народ завопил.

– Бей комуняк!

– Нехристи! Будьте вы прокляты!

– Ироды, ненавижу!

– Судить их!

– Так повесить, сволочь краснопузую!

В конвоируемых полетели камни, мусор, ледышки. Первые ряды бесновались и напирали на цепи солдат. Те пока сдерживали напор. Красноармейцы, как могли, закрывались от своих истязателей. Залитого кровью матроса, потерявшего сознание, тащили на руках. Спасало только то, что была зима, а раздеть их конвоиры не догадались. Поэтому в основном прикрывали голову. Так продолжалось до тех пор, пока какойто экзальтированный студент, с криком: «Ненавижу!» – не разрядил свой револьвер в пленных. Убил он двоих. В ответ матросы, находившиеся ближе всех к убийце, с диким ревом бросились в толпу.

Казаки отреагировали мгновенно. В ход пошли плети. Старый матрос, которому плеткой глубоко рассекли лицо, упал первым. Казак, который направил свою лошадь грудью на еще одного балтийца, не стал сворачивать. Копыта прошлись по груди лежащего, и изо рта братишки фонтаном ударила кровь.

В это время с другой стороны толпа прорвала цепь солдат и набросилась на несчастных. Пленных начали истязать. Плевали в лица, били, разрывали на части. Нескольких красноармейцев утащило из строя так, как будто они попали в отлив и их унесло в открытое море. Несчастных с уханьем забили до смерти.

Горшков, которого ударили туляком шашки по затылку, упал на живот и подняться уже не смог. На него навалились сразу двое пленников. Один не двигался, видимо, уже мертвый, второй же хрипел, сипел и дергался. Внезапно он затих, и Андрей услышал, как чтото забулькало. Потом он почувствовал, как за шиворот потекло чтото теплое. Это из горла убитого пошла толчками кровь.

Внезапно раздались выстрелы. Конвоиры начали наводить порядок и оттеснять от пленников массу людей. Пресечь безобразие удалось нескоро.

Наконец с Андрея Горшкова сняли убитых товарищей и подняли на ноги. Он огляделся вокруг.

Солдаты и казаки сумелитаки оттеснить бесновавшихся горожан и очистить достаточно большую площадку, на которую они и согнали оставшихся в живых пленников. Из семидесяти восьми человек в живых осталась едва половина. Из матросов уцелели только двое, но теперь и казаки, и солдаты сторонились их. Братишки стояли с гордо поднятыми головами и нагло сплевывали сгустки крови под ноги казачьих лошадей. Горшков присмотрелся и понял в чем дело. Страшно избитым балтийцам было чем гордиться. Их товарищи смогли дотянуться до казачьего вахмистра, убившего их старшего. Стащили его с коня и задушили.

– Что вылупились, малахольные? – Вдруг заорал один из матросов. – Вам еще начальство поставит по якорю в гузно за такие выкрутасы. Конвоируйте куды приказано да за порядком смотрите! Совсем мать вашу распустились! Никакого порядку! Ничего, кентавры хреновы, скоро придет товарищ Троцкий, он вам, шавкам господским, все вопросы подъяснит, как в семнадцатом! Мы еще порежем вас на ленточки! Для бескозырок!

* * *

Федор и Андрон наблюдали за развернувшимися на площади событиями с воза. Услышав слова балтийца, мужики от восхищения крякнули. Федор толкнул локтем Селиванова.

– Во дает!

– А то! Балтийского флота паря, – сообщил Андрон тоном знатока. – Я на них еще в семнадцатом в Питере насмотрелся.

– Э как, – возчик покачал головой. – Помотало тебя по Расеето.

Тем временем действо разворачивалось дальше. На площадь прибыл в автомобиле какойто офицер в чине полковника, принявшийся наводить порядок. С ним прискакало десятка два казаков.

Кричавшего, плюющегося кровью и угрожающе потрясающего руками матроса захлестнули арканом за плечи и, сбив с ног, поволокли вдоль улицы. Полковник так орал на стоявших в оцеплении солдат, что толпа даже подалась назад. Все поняли, что этот шутить не будет. Несколько человек из числа пленных стали кричать, что они мобилизованные и протягивать в сторону офицера какието бумажки. Тот подошел ближе к одному из несчастных и, выслушав красноармейца, отрицательно мотнул головой и направился к своему автомобилю.

– Напрасно он. Нельзя так, – Селиванов недовольно сплюнул.

– Чего так? – Федор явно не понял происшедшего и заинтересовано глядел теперь на Андрона.

– Так они ж насильно мобилизованные. С бумагой о мобилизации!

– И чего?

– Того, что никогда мобилизованных не трогали, ни господа, ни большевики. Посмотрят, что документ есть и не трогают. В свою армию мобилизуют и все. У меня самого таких бумаженций аж три штуки.

– Вон оно как, – задумчиво протянул возчик.

– Непорядок это. Совсем сдурели. Кто ж теперь им в пленто сдастся? Где таких дураков найдут?

В ответ Федор похмыкал, но промолчал.

Тем временем казаки нагайками и темляками шашек коекак построили оставшихся в живых пленников в колонну и погнали их в сторону Городского пруда. Когда обреченные проходили мимо возчика и солдата, Селиванов узнал одного из пленников. Тот тоже явно припомнил рыжего солдата и не отрывал глаз от него все время пока проходили мимо. В последний момент пленник весело и зло подмигнул Андрону. Тот вздрогнул от неожиданности и чуть не свалился с воза. Перед глазами внезапно промелькнула сожженная дотла деревня с мертвыми жителями, и вспомнилось лицо случайно прибитого подслеповатого комиссара. Селиванов узнал красного командира и даже вспомнил его фамилию: «Горшков он! – Селиванов застыл в изумлении. – Точно Горшков. Андрей! Вот как довелось свидеться».

– Ты чаво всполошилсято? – возчик, не давший солдату упасть, все еще держал рыжего за рукав шинели.

– Показалось, что знакомца встретил. Почудилось мне.

– Так дальше пойдет и не такое привидится, – Федор хотел задать какойто вопрос и даже приоткрыл рот, но по какимто своим причинам не решился. Он закрыл рот и, чуть подумав, заявил, – Когда кажется, креститься надо, солдатик.

«Прими, Господь, душу раба твоего Андрея», – Андрон перекрестился несколько раз, провожая взглядом идущих к месту своей казни людей.

После того как пленных увели с площади, люди на площади стали расходиться. Ктото по своим делам, а многие бросились на лед Городского пруда смотреть заключительный акт драмы.

Когда народ схлынул, Федор слез с воза.

– Пора отсюда ехать.

– Чего так скоро? – Селиванов спрыгнул и начал помогать мужику получше увязать дрова.

– Так сейчас понабегут жандармы и солдаты – порядок навести надо, трупы убрать, куски большевиков от местных отделить. Баб задавленных кто в морг повезет? – возчик указал кнутом на лежавшую в нескольких метрах мертвую женщину. Андрон посмотрел в ту сторону и увидел, что рядом с трупом скулит маленькая, лет четырех девчушка. Мать видимо пыталась спасти ребенка в давке, и сумела это сделать, хотя и ценой своей жизни.

– Поехали, мать, – тем временем продолжил возчик. – Сейчас налетят, заставят дрова сбросить с воза, потом трупы грузить, потом возить.

Федор махнул рукой, но жена с места не двигалась. Она, не отрываясь, смотрела на девочку. Мужик подошел к супружнице ближе и дернул ее за рукав дохи.

– Ты чего, старая?

– Давай ее себе возьмем, Федя! – Тетка повернулась к мужу и умоляюще сложила на груди руки. – Христом Богом тебя прошу! Своих дочерей Господь всех прибрал и ей тоже жизни теперь без матери не будет, – женщина показала рукой на ребенка.

Мужик задумался. Сыновей у него вышло пятеро, а вот дочерей ни одной. Семь раз рожала жена девок и ни разу те не дожили хотя бы до года. Парни уже выросли, а помощницы бабе как не было, так и не будет уже. Федор махнул рукой.

– Забирай, матушка.

* * *

Под усиленным конвоем их повели Главным проспектом Екатеринбурга под улюлюканье, насмешки, ругань, плевки и издевательства беснующейся от вида беззащитных, окровавленных людей толпы. Изможденные пленники ковыляли сквозь омывающие их волны ненависти, презрения и гнева. В голове процессии на великолепном гнедом жеребце красовался бравый хорунжий. К луке своего седла он привязал аркан, на котором тащил по проспекту матросабалтийца. Ему аплодировали, кричали: «Браво!», им восхищались. Женщины посылали герою, волочившему несчастного, воздушные поцелуи и восторженно визжали, когда хорунжий проезжал мимо них. Казак красовался на публике и не спешил. Периодически он останавливал своего коня и отдавал окружающим честь. Публика взрывалась приветственными криками. Как только балтиец чувствовал, что движение остановилось, он начинал подниматься. Скорее всего, мужик делал это из чувства пролетарской ненависти. Только для того, чтобы показать «господам» еще один неприличный жест или матерно обругать. Белогвардеец дожидался момента, когда поднявшийся на четвереньки пленный оботрет залепленное грязнобелой маской лицо и, выплюнув кровавую кашу набившегося в рот снега, начнет вставать. Подняться на ноги матрос не успевал. Казак, улучив момент, резко посылал своего красавцаскакуна вперед. Конь, играющий под наездником, рвал с места. Пленник вновь падал и волочился по снегу головой вперед.

Доплелись до Екатеринбургского пруда, на берегу которого зимой обычно устраивали народные гулянья. О сегодняшнем мероприятии объявили заранее, и жители стекались на кровавое представление со всего Екатеринбурга и окрестностей от мала до велика.

Плотину перекрыли солдатами, не пропускающими никого без пропуска, а на правом берегу Городского пруда на всем протяжении Гимназической набережной от Главного проспекта до Большой Съезжей улицы, раскачивались петли на установленных еще вчера виселицах.

На той же стороне, у кромки льда, возвышалась большая трибуна, перед которой от плотины и до конца Тимофеевской набережной вытянулась цепь вооруженных солдат.

На льду кишела масса людей, в которой перемешались все слои населения. Посмотреть на действо, кроме черни и солдат, пришло большое количество офицеров и чиновников, девиц из хороших семей и гимназистов, священников и дворян. Люди толклись в ожидании бесплатного развлечения. Со стороны это напоминало обычное зимнее гуляние на пруду. Народ катался с высоких, залитых водой, деревянных горок, сбитых прямо на льду. Развевались флаги и флажки. Тут и там сновали продавцы пирожков со всякой всячиной. Здесь же разливали горячий сбитень, глазели, показывали пальцами, воровали и побирались. Гуляли как всегда, с шутками и прибаутками. Некоторые выпивали и закусывали, ктото, согреваясь на морозе, употреблял и натощак. На виселицы особого внимания никто не обращал, люди вели себя так, как будто привыкли к такому виду набережной, и со смехом показывали в ту сторону рукой.

При появлении пленных народ радостно завопил. Толпа подалась было в сторону плотины, но быстро отхлынула. Цепи солдат преградили путь. Пока пленники двигались по плотине с левого на правый берег Екатеринбургского пруда, на Гимназической набережной показались несколько автомобилей с господами офицерами. На мероприятие прибыл сам начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего Дмитрий Антонович Лебедев.

* * *

Раздалась команда. Приговоренных поставили на табуреты и накинули петли на шеи.

До места казни конвоиры сумели довести только тридцать семь человек, а всего виселиц установили около ста. Горшков со связанными за спиной руками стоял под «своей», со страхом смотря на волновавшееся внизу людское море. Немного ниже приговоренных на большой трибуне находилась группа офицеров. Один из них, видимо, самый главный, как раз о чемто разорялся перед народом. Андрей не слышал слов этого человека, офицеры стояли спинами к приговоренным, да Горшков и не хотел его слушать. Он желал только одного – чтобы офицер говорил как можно дольше. Молодой человек страшно не хотел умирать. В какойто момент ему стало стыдно за свою трусость, и пленник перевел взгляд на своих товарищей. Все они вели себя поразному. Одни молча и злобно озирались по сторонам, другие молились, некоторые тупо и обреченно смотрели перед собой. Ктото, Горшков не видел этого человека, плакал и просил милости, а истерзанному матросу не только связали руки, но и заткнули рот кляпом, опасаясь, что этот наговорит всякого в присутствии большого начальства.

Через какоето время под виселицами появились священники. Они пришли целой процессией из большого собора, на башне которого виднелись часы. Попы торопливо, стараясь не смотреть обреченным в глаза, пробежались по Гимназической набережной, быстро выполнили необходимые ритуалы и удалились в сторону своего монументального храма. Здесь их пассы никто не ценил, поэтому и задерживаться сверхнеобходимого священники не стали. Андрей немного понаблюдал за суетой служителей церкви и перевел взгляд левее. На другой стороне пруда, за домами, стремилась ввысь колокольня какойто церкви. Некоторое время красноармеец рассматривал изящный силуэт, а потом перевел взгляд на небо, гадая – есть ли на самом деле Бог или это все поповские выдумки?

На какоето время шум толпы стих.

Внезапно раздался рев.

Наступила пауза.

Снова крики.

Опять слышен только свист ветра и чейто хрип.

Гомон.

Тишина.

Хрип.

Вдруг справа раздался треск, и Горшков повернул туда голову.

Балтийский флот не собирался идти ко дну без последнего парада. По недосмотру ли подрядчика или по какойто иной причине, перекладина не выдержала веса здоровякаматроса и, треснув по всей длине, сломалась.

Толпа ахнула и затихла, жадно впитывая в себя происходящее.

Упавший, полузадушенный человек, с вылезающими из орбит глазами, хрипел и дергался, пытаясь сделать чтото.

– Чего таращитесь?! Добить сейчас же! – Истерично заорал ктото. – Немедленно!

Раздались выстрелы. Братишка дернулся и затих.

Криков не последовало, люди внизу в ужасе молчали. Ктото, таща за собой детей, пробирался к противоположному берегу.

Андрей почувствовал на себе чейто взгляд и посмотрел вниз. Он увидел смертную тоску в знакомых глазах подпоручика Михеева и даже успел, как бы извиняясь, пожать плечами, перед тем, как изпод него прикладом вышибли табурет.

Документы и переписка.

.

30 декабря 1918 года.

Все шифром.

М.Д. БончБруевичу. Москва. Управление военной инспекции.

И.И. Вацетису, С.И. Аралову, Ф.В.Костяеву, Э.М. Склянскому.

Серпухов. Полевой штаб.

Копия Дзержинскому.

Товарищи, прошу вас в срочном порядке по моему личному поручению произвести инспекцию Полевого штаба в Серпухове. По участившимся в последнее время сигналам политический настрой и рабочая атмосфера там совершенно неудовлетворительные. По сообщениям в Полевом штабе работают на своих должностях сорокпятьдесят бывших офицеров. Совершенно неясно, что там делает остальная тысяча штатных единиц, приписанных к этому учреждению? Поступают сигналы о нерадении и даже неисполнении приказов. Систематически нарушается субординация, некоторые управления страдают крайним бюрократизмом. Производятся бесконтрольные выдачи денежных сумм. Злостно нарушается Декрет о родственниках. Служащие страдают излишней болтливостью, отсутствием дисциплины, требования секретности зачастую не выполняются.

Почему не можете навести порядок? Не понимаю, по каким причинам не принимаются меры по противодействию контрреволюции и саботажу? Почему до последнего времени работала машинисткой гражданка Троицкая, находившаяся на подозрении, как шпионка? Почему Предреввоенсовета обязан вмешиваться в работу, отдавая соответствующие вашему уровню ответственности указания и просить о содействии лично председателя ВЧК для решения этого вопроса?

Вполне возможно, что многое – не более чем слухи и сплетни, но повод для них дают сами военные специалисты, видимо, до сих пор ощущающие себя неким офицерским привилегированным сословием. С этим необходимо бороться, как и разбираться в конфликте с Серпуховским исполкомом для нормализации работы РВСР.

В этой связи приказываю:

1. Создать совместную инспекционную комиссию.

2. Начальником означенной комиссии назначить М.Д. БончБруевича.

3. Назначить членами комиссии с правом голоса: С.И. Аралова, Ф.В. Костяева, Э.М. Склянского.

4. Контроль над действиями инспекции возложить на И.И. Вацетиса.

Инспекционной комиссии во взаимодействии с приданными работниками ВЧК из контрразведки и комиссарами ПШ поручается:

1. Установить точное количество специалистов действительно работающих на благо Республики на соответствующих должностях в Полевом штабе.

2. Определить точно с учетом двадцати процентного запаса число действительных военных специалистов необходимых для бесперебойной и эффективной работы учреждения.

3. Остальных направить в распоряжение командования Южного фронта.

4. Ввести режим секретности.

5. Всех лишних уволить, некомпетентных заменить проверенными рабочих и коммунистами. Кадровый вопрос решить через Серпуховской исполком.

6. Проследить за соблюдением положений Декрета о родственниках.

7. Наладить учет лиц приезжающих и покидающих Серпухов.

8. Установить контроль работы почты и телеграфа города.

9. Разобраться с расходованием средств не по назначению.

10. Уничтожить излишний бюрократизм и волокиту.

11. Навести порядок в Полевом штабе любыми мерами.

12. Всех виновных снять с должности и передать суду военного Трибуна.

13. Наладить бесперебойную и эффективную работу штаба.

14. Увеличить количество комиссаров, контролирующих работу военспецов.

15. Об исполнении в кратчайшие сроки доложить.

16. Представить на утверждение списки на увольнение и замену, с указанием причин.

17. БончБруевичу и Вацетису докладывать о ходе проверки мне лично.

18. Ответственным за работу инспекции назначить М.Д. БончБруевича.

19. Срочно разобраться в делах всех арестованных в настоящее время штабистов для чего М.Д. БончБруевичу поручается организовать особую комиссию из состава работников управления военной инспекции и контрразведки.

Планирую в ближайшее время инспекторскую поездку в Серпухов. Предупреждаю, что в случае неисполнения вышеизложенных указаний виновные будут наказаны Ревтрибуналом по всей строгости за саботаж и контрреволюцию, невзирая на должности и предыдущие заслуги.

Троцкий.

Депеша.

31 декабря 1919 года.

Все шифром.

Заместителю Предреввоенсовета Склянскому.

Серпухов.

СРОЧНО.

Командование Южфронтом доложило о состоянии частей Восьмой, Девятой и Десятой армий, в котором сообщило, что несмотря на предпринятые меры:

1. Организация войсковых частей все еще слабая, а их боеспособность невысока.

2. Управление войсками несколько улучшилось, но командный состав во многом не подготовлен к полевой работе.

3. Оставление командирами и комиссарами своих боевых участков в критические минуты для поездки с докладами в высшие штабы происходит постоянно, отчего боевые участки остаются без управления. При этом подрывается доверие солдатских масс к командному составу и комиссарам.

4. Политическая работа в войсках налажена плохо.

5. Выявленные ранее недостатки в вопросах комплектования частей местными призывными, слабая организация запасных частей и плохая связь с последними до сих пор не устранены.

6. Система снабжения и контроля до настоящего времени толком не налажена.

В этой связи, приказываю:

1. Согласовать с ЦК партии и провести мобилизацию коммунистов Москвы и Петрограда на борьбу с Красновым.

2. Обязать Всероссийское бюро военных комиссаров принять срочные меры для улучшения политической и воспитательной работы в частях Южного фронта.

3. Заставить командный состав, высший и низший, выполнять боевые приказы ценою каких угодно средств.

4. Руководствуясь постановлением ЦК РКП(б) от 26 ноября 1918 года «Об укреплении Южного фронта», ужесточить дисциплину в войсках. Ни одно нарушение воинской дисциплины, а тем более измена, саботаж, трусость или дезертирство не должно остаться безнаказанным.

5. Всероглавштабу. Согласно «Временным правилам о резервах лиц командного состава и административнохозяйственной службы» выделить из числящихся на учете Управления по командному составу Всероглавштаба потребное количество военспецов для полного комплектования Южфронта. При необходимости провести мобилизацию бывших офицеров в Москве и Петрограде. Предпочтение отдавать военспецам, семьи которых проживают в указанных городах. Обеспечить лояльность мобилизованных взятием в заложники членов их семей.

6. Организовать обеспечение семей мобилизованных военспецов всеми видами довольствия и денежным содержанием в зависимости от полученных должностей.

7. Взять под личный контроль исполнение Всероглавштабом указаний по мобилизации бывших офицеров в ряды РККА.

Требую немедленного исполнения указанных мер для увеличения боеспособности войск Южфронта.

Предреввоенсовета Троцкий.

Уфа.

Депеша.

6 января 1919 г.

Все шифром.

Главкому Вацетису. Заместителю Предреввоенсовета Склянскому.

Серпухов.

Копия Аралову.

СРОЧНО.

Для пополнения наиболее крепких и боеспособных полков Восьмой и Девятой армий срочным порядком на Южный фронт направить сто рот, взяв таковые из числа плановых формирований дивизий Московского военного округа.

Роты должны быть полного штатного состава с трехлинейными винтовками русского образца.

Красноармейцам выделить по 150 патронов на винтовку.

Каждой роте выделить два совершенно исправных пулемета.

В состав пополнения отбирать только здоровых людей.

При каждой роте должна быть ячейка коммунистов.

Обеспечить пополнение исправной одеждой, сапогами, зимним бельем.

Бойцы должны быть вполне подготовлены к ведению боевых действий, т. е. из числа прошедших теоретический и практический курс обучения.

Роты направить согласно указанию штаба Южного фронта.

Прошу вас принять энергичные меры для скорейшего формирования и отправки пополнения в распоряжение командования Южного фронта.

Склянскому. Прошу вас взять это распоряжение под свой личный контроль.

Предреввоенсовета Троцкий.

Уфа.

Глава 1

9 января 1919 года.

Уфа. Поездштаб Троцкого. 14:00.

Захваченный город замер в тревожном ожидании. Уфа настороженно отнеслась к вступившим в город большевикам. В госпиталях находилось большое количество больных и выздоравливающих белогвардейцев, в один момент оказавшимися пленниками. Офицерские семьи, проживающие в городе, тоже переживали за свою судьбу. Беспорядков и грабежей в Уфе не наблюдалось. Предварительно я отдал приказ самыми жестокими мерами пресекать насилие, грабежи и мародерство, и внимательно следил за исполнением. Четверых насильников, пойманных на месте преступления, расстреляли перед строем, их командиры получили строгое взыскание.

Только что я вернулся с митинга. Морозило. День выдался очень пасмурным и снежным. Выступление перед жителями Уфы и окрестных деревень, длившееся сорок минут, далось нелегко – я продрог настолько, что даже через полчаса, после возвращения знобило. Стоило войти в теплый вагон, как пенсне моментально запотело, и я практически перестал видеть. Глазман помог снять припорошенную снегом шинель и подал второе пенсне. Нацепив его на нос, я вытер платком смерзшиеся усы и выпил поданную рюмку водки. Алкоголь никогда не пользовался моим уважением, но сейчас не тот случай, чтобы просто отмахнуться от практически единственного доступного средства профилактики простуды.

Наскоро перекусив, я влил в себя несколько стаканов горячего крепкого чая и, наконец, сумел согреться. После чего приступил к делу, прерванному ради выступления перед местными жителями.

С самого утра я сидел за оперативными картами фронтов молодой республики Советов и пытался осмыслить происходящее. Обстановка на востоке страны складывалась благоприятная. Колчаковцы направили все свои усилия на то, чтобы избежать окружения и разгрома основных ударных соединений белогвардейцев на Пермском направлении, поэтому Восточным фронтом я сегодня не занимался. Моего повышенного внимания настойчиво требовали другие театры военных действий.

Стол, заваленный оперативными картами фронтов, донесениями и директивами Главного командования Красной армии и командования фронтов за последний месяц, навевал тоску, но разбираться со всем этим необходимо срочно.

Более всего меня беспокоил созданный 8 декабря КаспийскоКавказский фронт, комфронта – Михаил Степанович Свечников. Карту этого направления я сейчас изучал. В состав фронта входили две армии: Одиннадцатая, созданная из частей Таманской армии и бывшей армии Сорокина, и Двенадцатая. Первая располагались на фронте Заветное – Петровское – Ремонтное – Приютное – Сухая Буйвола – Дубовый – Курсавка – Воровсколесская – Кисловодск – Нальчик. Позиции армии образовали полудугу и тылом примыкали к безводной и песчаной Прикаспийской пустыне. Фронт от Грозного через Кизляр до станции Теречное на Каспийское море держала слабая Двенадцатая армия, имевшая операционное направление на Петровск, то есть почти на сто восемьдесят градусов расходившееся с операционным направлением Одиннадцатой армии на Тихорецкую.

Общее количество своих сил в начале декабря командование КаспийскоКавказского фронта определяло в сто пятьдесят тысяч бойцов, из них на позициях – до шестидесяти тысяч, в обозах – тыловых гарнизонах и на военных дорогах – до тридцати тысяч солдат, больных и раненых – сорока тысяч красноармейцев и, наконец, в бегах числилось до двадцати тысяч человек.

Трудность положения на Северном Кавказе увеличилась тем обстоятельством, что Одиннадцатая армия, отделялась пустыней от своей основной базы – Астрахани, связываясь с ней военной дорогой протяжением в четыреста километров, проходившей сначала параллельно фронту армии через Георгиевск – Святой Крест – Яшкуль и далее на Астрахань. На всем протяжении этого пути не имелось оборудованных путей сообщения, воды и складов с запасами. В октябре из Астрахани через Яшкуль доставлялось лишь по сто тысяч патронов в неделю, то есть менее чем по одному патрону на бойца. Большие трудности Одиннадцатая армия испытывала также в снабжении продовольствием и обмундированием. Не имея средств на покупку продовольствия и фуража, армия была вынуждена реквизировать их у населения, это порождало недовольство и колебания среди крестьянства. В войсках, несколько месяцев находившихся в боях, осенью началась эпидемия тифа. Необходимо предпринимать срочные меры. Возможности, хоть и ограниченные, для этого имелись.

В ноябре 1918 года успешно завершилась операция по разгрому белоказачьих войск на Тереке. В ней участвовали Первая Ударная советская шариатская колонна, части георгиевского боевого участка и Первая Святокрестовская дивизия. Шариатская колонна была образована из Первой Внеочередной дивизии, пополненной горскими частями, в составе которых были кабардинцы, осетины, ингуши, чеченцы, черкесы. Ее боевое ядро составляли Дербентский, Выселковский и Таганрогский полки. 2 ноября части красноармейцев начали наступление и, преодолевая сопротивление противника, 8 ноября подошли к станице Прохладная, где размещался штаб терской казачьей дивизии. Поражение Кавказской армии генерала Бичерахова северозападнее Прохладной вынудило командование терской контрреволюции ослабить осаду Грозного и Кизляра. Противник сосредоточил свои силы в районе Прохладной, чтобы дать здесь генеральное сражение наступающим частям Красной Армии. Однако атакующие войска разбили контрреволюционные отряды и Девятого ноября овладели Прохладной. С 13 по 20 ноября наши части очистили от противника все станицы по Тереку до Моздока, а 23 числа освободили и Моздок. Под Котляревской и в районе Червленной Одиннадцатая армия соединилась с частями Двенадцатой армии, что позволило восстановить железнодорожное и телеграфное сообщение от Георгиевска до Кизляра и связь с Астраханью. Это был серьезный успех, так как в отношении снабжения Двенадцатая армия находилась в лучших условиях, поскольку ее коммуникации шли вдоль берега Каспийского моря через Кизляр, Черный Рынок и Алабужскую на Астрахань. Местность здесь более населена, и с начала декабря именно по этому пути стало организовываться снабжение Одиннадцатой армии. Также существовала возможность доставки пополнений и боеприпасов морем, но, к сожалению, только с началом весны. Другой мерой, позволившей в какойто мере облегчить положение КаспийскоКавказского фронта, стал перевод военной базы Одиннадцатой армии из Элисты в Арзгир и Старый Крест. Военная база имела три с половиной тысячи подвод и вьючных верблюдов с имуществом: около шести миллионов патронов, сорок тысяч снарядов, шесть тысяч винтовок, пятьдесят пять тысяч комплектов обмундирования, много продовольствия, медикаментов и других видов военных припасов, в которых так отчаянно нуждался фронт. Самым интересным оказалось то, что сначала предполагалось наступать, а только потом получать боеприпасы. Спешили настолько, что при разработке плана наступления не обратили внимания на то, что армейские запасы на складах левого фланга Одиннадцатой армии на 17 декабря 1918 года составляли: орудийных снарядов – 2104, винтовок – 2100, патронов – 33 405, ручных гранат – 90, пулеметов разных систем – 53, пулеметных лент – 242.

После того, как в десятых числах декабря я узнал, что командование и Реввоенсовет КаспийскоКавказского фронта находятся аж в Астрахани, в четырехстахпятистах километрах от войск, у нас с комфронта Михаилом Степановичем Свечниковым состоялся достаточно нелицеприятный разговор. Командование фронта фактически не принимало никакого участия в руководстве боевыми действиями и не имело постоянно действующей связи ни с Одиннадцатой, ни с Двенадцатой армиями. Во время разговора со Свечниковым я выяснил, что командование фактически занимается только проблемами снабжения войск. Это было понятно, так как доставка припасов для Одиннадцатой и Двенадцатой армий, вызывала огромные трудности. Вопрос снабжения отнимал все время Кофронта.

Кроме всего прочего, Реввоенсовет фронта оказался втянутым в конфликт полномочий с Астраханским губкомом партии. Губком требовал полной подотчетности политорганов фронта и пытался контролировать оперативную и политическую деятельность РВС КаспийскоКавказского фронта. В итоге потребовалось личное вмешательство Ленина, с которым я немедленно после получения этой информации связался, так как уговоры ЦК партии и увещевания ВЦИКа не помогали решить эту проблему.

Конфликт уладили, и руководство армиями вновь сосредоточилось в руках командования фронтом. Тем не менее, я снял с должности увязшего в дрязгах председателя РВС КаспийскоКавказского фронта Александра Шляпникова и на его место назначил проявившего хорошие организаторские способности Константина Александровича Мехоношина. В самой Одиннадцатой армии тоже произошли изменения. Командующим стал Михаил Карлович Левандовский. Его кандидатуру выдвинул Орджоникидзе, с которым я связался для выяснения всех аспектов дела. Григорий Константинович в это время занимал пост председателя Совета обороны Северного Кавказа и был в достаточной мере осведомлен о происходящем и лично знал многих красных командиров на Кавказе. Это улучшило руководство и, в какойто мере, тоже помогло решить проблему снабжения фронта.

Разбираясь с положением на Северном Кавказе, я отменил директивы и приказы о наступлении на Ставрополь, Новороссийск и РостовнаДону, в помощь Южному фронту, изданные в первых числах декабря Восемнадцатого года, и во второй половине декабря отдал приказ об отходе Одиннадцатой армии из района эпидемии тифа, закреплении на рубеже Маныч – Арзгир – Благодарное – Минеральные воды – Моздок – Кизляр и переходе к обороне. В задачу Двенадцатой армии входила оборона участка Кизляр – Нальчик, с целью обеспечения снабжения Одиннадцатой. Других вариантов особо не было.

Вопервых, можно оставить все как есть и спокойно ожидать удара Первого конного корпуса генерала Врангеля по растянутым в линию частям Одиннадцатой армии. Я не помнил, на стыке каких частей белогвардейцы нанесли этот удар в прошлой истории, но в данном случае это представлялось не столь важным. Растянутая в линию, больная тифом, без боеприпасов, обмундирования и продовольствия Одиннадцатая армия не сумеет организовать оборону. Если так поступить, то Деникин будет громить КаспийскоКавказский фронт по частям, что, конечно, задержит его, но ненадолго. Потерять сто тысяч бойцов – большая ошибка.

Второй вариант представлялся много интереснее. Закрепившись на указанном рубеже, Одиннадцатая армия уйдет из района эпидемии, через который придется двигаться частям Деникина, сократит линию фронта, что позволит создать резервы, и заставит Добровольческую армию приложить громадные усилия для уничтожения группировки сил фронта. Деникин не бросит на Царицын и в Донбасс свои основные силы до тех пор, пока на Северном Кавказе находится стотысячная группировка Красной армии, которая в любой момент сможет ударить по его флангам и в тыл. В любом случае, хоть както организованная оборона фронта задержит Добровольческую армию и позволит осуществить операции по уничтожению Краснова.

Возникло несколько проблем, настоятельно требовавших решения для обеспечения флангов Одиннадцатой армии КаспийскоКавказского и Десятой армии Южного фронтов на их стыке. Отданный в середине декабря приказ о создании Особой Степной группы войск решал вопрос прикрытия пространства на протяжении около трехсот верст, в середине которого, примерно в районе Большого Лимана, находится условный стык между Десятой и Одиннадцатой армиями. Существовала опасность, что противник, нанеся удар на Элисту, сумеет выйти по прямой линии Элиста – Яшкуль на Астрахань. Кроме того, в этом случае Деникин получал возможность прервать сообщение Астрахани со Святым Крестом по степной дороге через Яшкуль и Арзгир. Командующим группы прикрытия стал опальный Дмитрий Петрович Жлоба, бывший командир легендарной Стальной дивизии. Он прекрасно знал театр боевых действий на Кавказе, Кубани и на Дону. Красная Стальная дивизия под его командованием в середине осени совершила восьмисоткилометровый поход от станицы Невинномысской до Царицына и нанесла 15 октября удар по тылам войск генерала Краснова, оказав решающую помощь защитникам Царицына и сохранив город от сдачи. В конце ноября Жлоба был отправлен в двухнедельный отпуск в Саратов, откуда его и вызвали в Астрахань. В распоряжение Дмитрия Петровича выделили часть резервов КаспийскоКавказского фронта, которые все равно находились в Астрахани. Кроме того, командующий фронтом Свечников отдал приказ по войскам гарнизона Астрахани: оказывать всестороннюю помощь Жлобе и не чинить препятствий бойцам и командирам, изъявившим желание служить в Особой Степной группе войск. Для формирования отряда Дмитрию Петровичу потребовалось всего две недели. Удалось набрать два пехотных полка, три конные сотни, пулеметную команду и две четырехорудийные батареи. Жлоба сумел организовать Степную группу в кратчайшие сроки и 1 января 1919 года уже выступил в направлении на Элисту. Базой действия группы назначен яшкульский продовольственный и вещевой магазин. Снаряды и патроны отряд Жлобы также получал со склада в поселке Яшкуль. Эти меры позволили создать подвижную боевую группу во главе с опытным командиром, которая действовала в целях прикрытия прежде всего правого фланга Одиннадцатой армии на направлении ЭлистаАстрахань, что позволило укрепить оборону КаспийскоКавказского фронта в конце декабря. Для подкрепления левого фланга Десятой армии Южного фронта в районе Черного Яра командование создало резерв из двух пехотных Саратовский полков, с артиллерией и конницей, усиленных батальоном моряков.

Отход и перегруппировка войск КаспийскоКавказского фронта осуществлялись под постоянным давлением со стороны противника. Однако, когда Первый конный корпус Врангеля 3 января нанес удар на стыке Третьей Таманской стрелковой и Четвертой стрелковой дивизий, Одиннадцатая армия оказалась болееменее готова к отражению атаки. Командование правого боевого участка, по которому пришелся удар Врангеля, смогло сориентироваться в обстановке и ликвидировать прорыв деникинской кавалерии. Политический комиссар участка Ивницкий лично повел в бой Третью кубанскую стрелковую бригаду, действия которой остановили кавалеристов Врангеля. Начиная с первых чисел января деникинцы последовательно нанесли ряд ударов по оборонительным позициям Одиннадцатой армии, но решающего успеха добиться не смогли. Таким образом, оставалась надежда, что войска КаспийскоКавказского фронта сумеют задержать Добровольческую армию Деникина на срок, достаточный для проведения операции по уничтожению Донской армии Краснова. Войска несли серьезные потери, но и урон наносили достаточный для отказа Деникина от помощи казакам. К слову, Владимир Ильич принимал живейшее участие в организации фронта. Именно благодаря его вмешательству, хотя и по моей просьбе, оборудование линии снабжения Астрахань – Кизляр пошло хорошим темпом, а в распоряжение командования Одиннадцатой и Двенадцатой армий были переданы суммы средств, достаточные для снабжения войск провизией, избегая реквизиций продовольствия у местных жителей, что также позволило улучшить положение Красной армии на Северном Кавказе. Эпидемия тифа в войсках не прекратилась, но количество вновь заболевших уже снизилось. На Кавказ всеми силами перебрасывались не только военные припасы, но и медикаменты.

Я отложил карандаш, снял пенсне и потер лоб. Посидев немного, невидящим взглядом уставившись в заиндевевшее окно вагона, позвал ординарца и попросил принести чай. Немного отдохнув, опять занялся положением на фронтах. Еще одним важным направлением, требовавшим повышенного внимания, был север страны. Рассматривая карту Северного фронта, я обратил внимание, что на северовосточном и северном участках сплошная линия обороны отсутствовала. Природные условия (тундра, заболоченные леса и болота, суровая и снежная зима) на этих направлениях определили методы и формы боевых действий, которые в основном велись вдоль основных транспортных коммуникаций (рек и дорог).

В полосе Шестой армии войска осуществляли активную оборону на направлениях ВологдаАрхангельск и КотласАрхангельск (по Северной Двине). Стратегическая задача армии состояла в недопущении соединения вооруженных сил Белого движения на Севере и Востоке России.

Назначив Александра Александровича Самойло заместителем Главкома, я столкнулся с решительным протестом Вацетиса, у которого, оказывается, тоже были виды на товарища Самойло, но в качестве командующего Шестой армией. Кроме Иоакима Иоакимовича протест выразил также командовавший фронтом Дмитрий Николаевич Надежный. В течение декабря 1918 года Вацетис требовал от командования фронта активных действий по захвату Архангельска. В свою очередь, бывший генераллейтенант Надежный и Александр Александрович Самойло, который и командовал Шестой армией до вызова в Бугульму 16 декабря, уже начали прорабатывать план наступательной операции по захвату Шенкурска и ликвидации так называемого Шенкурского выступа, использовавшегося интервентами для наступления через Котлас и Вятку навстречу колчаковцам. У противника плохо получалось наступать, но это не являлось поводом для пассивной обороны на севере. По этой причине Главком и Комфронта протестовали против смены командующего до окончания разработанной операции. Я согласился с Иоакимом Иоакимовичем и не смог отказать Надежному. Дмитрий Николаевич в 1940 году еще станет генераллейтенантом Красной армии. Таким образом Самойло продолжил работу на посту командующего Шестой армией. Александр Александрович прекрасно справился с планированием предстоящей операции. Командование Северным фронтом и Главком сумели выделить достаточно большие силы для проведения наступления. Для подкрепления Шестой армии выделены два полка из резерва Северного фронта, Уральский морской батальон, батальон лыжников. Кроме того, в распоряжение Самойло прибыли: две бригады Седьмой армии, один полк железнодорожной охраны, один полк ВЧК, Пятый полк Первой дивизии. В резерве сосредотачивались полки Четвертой Петроградской дивизии и Либавский латышский полк. Предстоящая операция, в случае успеха, давала возможность нанести серьезное поражение белогвардейцам и войскам интервентов на севере, и создать опасность Архангельску.

Город Шенкурск расположен между двумя важными оперативными направлениями – на Москву и Котлас. Владея городом, интервенты угрожают флангам наших позиций и имеют возможность развивать наступление на обоих направлениях. Шенкурск сильно укреплен и служит основой для действий противника на одноименном выступе. Кроме того, захват города не только позволял ликвидировать выступ, но и давал возможность выйти через устье Ваги на Двину, а по ней спуститься вниз к Архангельску в обход сильно укрепленных позиций интервентов на железной дороге АрхангельскВологда. В расчет также приняли разницу во времени между освобождением Двины ото льда в ее верховьях и низовьях. Это позволяло рассчитывать с наступлением весны на содействие нашей военной флотилии на Двине и бездействие более сильной флотилии противника. Подготовка к операции велась полным ходом.

В декабре в районе Печоры ненадолго появился отряд чехословаков под командованием князя Вяземского, который явно стремился обойти позиции Красной армии под Пермью и части Северного фронта для соединения с войсками Антанты в Архангельске. В случае удачи, Вяземский мог серьезно содействовать созданию сплошного фронта ПермьАрхангельск. События на Востоке страны начала Девятнадцатого года сделали пребывание отряда чехословаков в районе Печоры бессмысленным, и князю Вяземскому пришлось в начале января увести своих людей на соединение с основными силами колчаковцев.

На Мурманском направлении относительно спокойно. Фронт стабилизировался и до начала весны, наступающей в апреле, активных действий противника можно не ждать. Тем не менее, уже сейчас необходимо задумываться о противодействии войскам Маннергейма.

Финны активизировались в Карелии и Прибалтике прошлой осенью. Еще 15 октября они оккупировали Ребольскую волость, а 13 декабря высадили войска под командованием генерала Ветцера в Эстонии, для оказания помощи эстонскому правительству в борьбе с частями Красной армии. В данный момент финское командование ведет переговоры с командованием белогвардейской СевероЗападной армией Юденича о совместных боевых действиях против большевиков. Кроме того, в первых числах января наступившего года финны явочным порядком захватили Поросозерскую волость, соседнюю с Ребольской. Военные столкновения в Карелии пока приостановились, так как никакой возможности вести боевые действия в суровых условиях севера не представлялось. Очевидно, что Финляндия на этом не успокоится, так как исчез фактор, сдерживавший их притязания на территорию РСФСР, в лице немецкого командования, заинтересованного в использовании финнов для борьбы с войсками англичан на Севере. До момента проигрыша Германией войны и заключения Версальского мирного договора Финляндия находилась в сфере немецкого влияния и немцы рекомендовали финнам не создавать угрозу Петрограду, чтобы Советское правительство могло снять войска изпод Петрограда и направить их против чехословаков и англичан на Север. Теперь обстоятельства изменились.

С одной стороны, это была советскофинская война, с другой – боевые действия в основном велись военными отрядами, подпадавшими формально под определение «добровольческие». Воевали добровольцы, волонтеры с финской стороны, а также откровенно наемные войска, в том числе и банды из числа сомнительных иностранцев, завербованных финскими националистическими организациями в Эстонии, Швеции, Германии, в самой Финляндии и в России. С советской стороны в военных действиях участвовали местные, карельские, жители, партизаны, русские и финские добровольцыкоммунисты, бежавшие от белого террора из Финляндии. Регулярные воинские формирования государственного типа – армия Маннергейма и Красная Армия РСФСР принимали весьма незначительное участие в боях. Необходимо готовиться к весенней активности командующего финской армией, заявившего в свое время, что он «не вложит меч в ножны, пока не будет освобождена от большевиков Восточная Карелия». Карл Густав Эмиль Маннергейм выдвинул также план ликвидации Петрограда как столицы России и превращения города с прилегающими территориями в «свободный городреспублику» наподобие Данцига.

В настоящее время действия Финляндии не представляли непосредственной угрозы, но сбрасывать со счетов невменяемых финских националистов, пытающихся сейчас оторвать как можно больший кусок бывшей Российской империи, не стоило. В данный момент свободных сил, чтобы напомнить Маннергейму, кто есть кто, просто нет, но, закончив дела на востоке и решив вопрос с Архангельском, можно подумать, чем приструнить зарвавшуюся Моську, что лает на слона.

Закончив изучение обстановки на Архангельском и Мурманском направлениях, я достал оперативную карту Западного фронта.

На западе Республики военнополитическая обстановка постепенно менялась по мере отхода немецких войск. Директивой Главкома от 11 сентября прошлого года Западный участок отрядов завесы преобразовался в район обороны, а немного позже в Западную армию. В нее вошли три стрелковых дивизии: Псковская, Вторая пограничная и Семнадцатая (бывшая Витебская). В таком составе армия двинулась вслед уходящим немцам, скорость отхода которых определяла темпы продвижения наших частей. В начале декабря группировку усилили Западной дивизией, в составе четырех полков. 9 декабря красноармейцы вошли в Двинск, 10 – заняли Минск. Приказ о формировании штаба Западного фронта под командованием Владимира Михайловича Гиттиса я отдал 20 декабря, а на следующий день передал ему Седьмую армию Северного фронта, действовавшую в районе Петрограда и в Прибалтике. Армия вела оборонительные бои на подступах к Петрограду в Междуозерном районе, на Карельском перешейке и рубеже Нарва – Псков. Таким образом, условный стык между Северным и Западными фронтами оказался перенесен в менее опасную в военном отношении Карелию. Необходимо готовиться к тому, что на западе придется действовать на громадном фронте, протяженностью около двух тысяч километров против войск Финляндии, Эстонии, Латвии, армии Юденича и поляков.

К 28 декабря Западная армия вышла на линию Якобштадт на Западной Двине – НовоАлександровск – НовоСвенцяны – Гадутишки – Сморгонь – Мир – Несвиж, оттуда до линии железной дороги Брест – Гомель.

На западе возникла вообще странная ситуация. С одной стороны – отступающие немцы освобождают территорию, с другой – на эту территорию кроме республики Советов претендуют только что образованные Польша, Латвия, Литва, Эстония и даже Белоруссия. Наиболее странно себя вели самостийные правители последней.

Белорусы искренне удивлялись, что их местечковую Раду никто не принимает в расчет. Немцев, поляков, русский, украинцев и литовцев совершенно не волновал тот факт, что в январефеврале Восемнадцатого года были учреждены несколько национальных белорусских воинских формирований. «Представителей» народа Белоруссии не волновало, что все их «дивизии» и «дружины» тогда же и расформировались, оставшись только на бумаге, в чем, кстати, оказалось виновато наступление германоавстрийских войск на Румынском фронте в середине февраля прошлого года. Представители Рады БНР бегали то к немцам, то к полякам и обижались, что никто не принимает всерьез их полтора батальона численностью около трехсот солдат.

В настоящий момент войска Западного фронта находились примерно на линии Рига – Паневежис – Вильнюс – Лида – Баранович – Лунинец. Рига была захвачена 3 января, и войска получили приказ закрепиться в городе. Срочным порядком шло формирование армии Советской Латвии. В ее состав вошли: Первая Латышская стрелковая дивизия и Особая латышская группа, в составе пехотных полков Интернациональной дивизии, с приданными ей частями других родов оружия, а также Третий Либавский и Саратовский латышский стрелковые полки, с мортирной батареей и авиаотрядом. Перечисленные части и соединения были преобразованы в Латвийскую армию, которая сменила на линии Якобштадт – Двинск – Свенцяны части Псковской дивизии. Эта группировка нацеливалась на Эстонию.

Красноармейцы захватили Нарву еще 29 ноября прошлого года, и части Седьмой армии в декабре рвались к Ревелю, но сопротивление противника усиливалось. Эстонское буржуазное правительство жестоко подавляло любые революционные выступления и готовилось к обороне. Эстонцы сумели собрать значительные силы: три тысячи семьсот финнов, более пяти тысяч русских бойцов Северозападной белой армии под командованием Генерального штаба Эстонских оборонительных сил, девять тысяч восемьсот латышей, три тысячи британцев, четыреста шведов, двести пятьдесят датчан и примерно семьсот прибалтийских немцев, входивших в отдельный Балтийский батальон. Количество самих эстонцев в этой армии оценить сложно, но, скорее всего, исчезающе малое. Когдато я слышал, что их было чуть ли не восемьдесят шесть тысяч солдат, но это явная мистификация, так как, имея общим счетом сто тысяч бойцов в начале Девятнадцатого года, можно дойти до Петрограда и не поморщиться. Эстонцы не преминули бы это сделать всем своим великим чухонским войском, тем более что такой поворот событий очень на руку тем же англичанам, чей флот так помогал местным националистам, а самые либеральные из прибалтов всегда готовы прогнуться перед Европой.

В Ревель прибывали шведские и финские добровольцы, из которых на месте формировались боевые части. Англичане подбрасывали оружие, боеприпасы и снаряжение. По этим причинам в конце января войска Седьмой армии Западного фронта получили приказ отступить к Нарве и закрепиться в городе, исключив возможность движения противника в сторону Ямбурга. В ближайшее время я планировал усилить эту группировку.

Начались боевые столкновения с польскими войсками. Польша, в отличие от соседних государств, находилась в наиболее благоприятной внешнеполитической ситуации. Поляки начали занимать западные районы Литвы и Белоруссии. Это движение на восток поддерживала Франция, чьим интересам отвечал военный конфликт двух новых государств. Полякам приходилось действовать пока очень осторожно, так как их активность шла вразрез с интересами других государств региона. В этой связи присутствие германских войск оказалось на руку большевикам. Значительные силы немцев находились в Литве, в районе Гродно и Белостока и полякам еще не удалось договориться с ними о пропуске своих дивизий на восток.

Первые стычки Красной армии и польских отрядов произошли в районе Вильны уже 1 января. В самом городе эскадрон польской военной жандармерии во главе с хорунжим Новицким приступил к ликвидации большевиков, что потребовало чуть больше суток. Третьего числа жолнежи умудрились вступить в бой с покидающими город немецкими войсками. Большевики подошли к Вильне 5 января днем и начали обстрел города. Поляки, испытывающие недостаток патронов, спешно покинули Вильну и подписали соглашение с германским командованием о доставке солдат и офицеров поездом в Польшу. Бывшие кайзеровцы согласились, но поставили условие – поляки должны сдать все оружие. По дороге немцы просто ограбили панов, но все же отвезли их в район Белостока. На западе у республики Советов еще есть время. Поляки смогут договориться с командованием немецкой армии о пропуске их на восток только в феврале, а сейчас нужно усиливать Западный фронт по мере возможности.

От происходящего голова шла кругом. Количество проблем, требующих немедленного решения, превысило все возможные пределы и продолжало увеличиваться. Я наскоро пообедал и занялся тщательным изучением обстановки на Украине и Юге России.

Организованный Украинский фронт передавался под командование АнтоноваОвсеенко. Владимир Александрович достаточно хорошо справлялся со своими обязанностями и держал меня в курсе обстановки на южном театре военных действий. Силы Красной армии на Украине не насчитывают сейчас и двадцати тысяч бойцов при двадцати орудиях. Главком обещал в ближайшее время довести их до сорока двух тысяч, но на это необходимо время.

Обстановка на Украине складывается интереснейшая. Кого только там сейчас нет – большевики, петлюровцы, махновцы, григорьевцы, немцы, австрийцы, французы, греки, англичане, отряды атамана Балбачана и еще всякой твари по паре. Разобраться в этом клубке будет сложно. Я не препятствовал Вацетису отдавать приказы для Украинского фронта. Развитие ситуации на Украине меня в целом устраивало. Пора серьезно вмешаться в события на этом фронте придет чуть позже, но один очень важный нюанс я держал на личном контроле. В ходе выполнения задачи Главкома по освобождению Левобережной Украины командование Украинским фронтом могло сильно увлечься успешным продвижением войск и потерять связь с группой Кожевникова, которая сейчас нацеливается на Донбасс. Командующий не только получил мой специальный приказ, но и в личном разговоре я предупредил АнтоноваОвсеенко, что в настоящий момент основная задача не захватить всё и вся, а помочь Южному фронту. Теснейшее взаимодействие прежде всего с группой Кожевникова – основная задача частей Украинского фронта во время наступления соседей. О персональной ответственности перед ревтрибуналом в случае невыполнения этого приказа Владимир Александрович АнтоновОвсеенко был мною извещен. Ему также сообщили, что генерал Деникин может морем перебросить силы на помощь Донской армии и высадить их, например, в Мариуполе. Комфронта попал в тяжелую ситуацию, так как необходимо учесть не только полученные приказы, но и действия петлюровцев, от имени Директории пытавшихся отхватить как можно больший кусок имперского пирога.

14 ноября 1918 года бывшие лидеры Украинской народной республики, свергнув прогерманского гетмана Скоропадского, создали Директорию Украинской народной республики во главе с левым социалдемократом Владимиром Винниченко. Военными силами – гайдамаками командовал правый социалдемократ Симон Петлюра. Как показало дальнейшее развитие событий, между правыми и левыми социалдемократами разницы нет вообще никакой. И те и другие, как только представилась возможность, продались Антанте.

Важным моментом в событиях, разворачивающихся на Украине, стало начало активных боевых действий анархистов под командованием Нестора Махно. В двадцатых числах декабря Крестьянский совет Екатеринославской губернии, находившийся под влиянием махновцев, выступил против Директории. Несколько ранее, опасаясь борьбы на два фронта с гайдамаками и Восьмым корпусом Добровольческой армии, Махно приказал без столкновений пропустить через Гуляйполе мобилизованных Украинской Директорией новобранцев и поддержал петлюровцев в борьбе с Добровольцами. Сыграв на противоречиях украинских националистов и белогвардейских великороссов, Нестор Махно сумел сохранить свою делянку. Он понимал, что Директория при первой же возможности включит его территорию в свой состав, и не собирался помогать гайдамакам сверх необходимого для «Махновии». Нестор Иванович сумел договориться с местными большевистскими отрядами о совместной атаке на Екатеринослав, которая началась 27 декабря. Трудность заключалась в том, что основные силы большевиков и махновцев находились на левом берегу Днепра, а Екатеринослав – на правом, но атакующие, под командованием Махно, справились прекрасно.

По пешеходным частям железнодорожного моста пустили по пять человек, одетых в рабочие костюмы, с узелками, в которых находились бомбы. Ударная группа сумела уничтожить посты пулеметчиков, охранявших мост через Днепр. Сразу после этого, чтобы расчистить пути, по мосту прошел паровоз с пульмановским вагоном, в котором установили два бомбомета. После этого в город двинулись остальные эшелоны с большевиками и махновцами. Составы беспрепятственно прибыли на железнодорожный вокзал Екатеринослава. Двери вагонов открылись, и на изумленных петлюровцев посыпались бойцы Махно. Привокзальный район захватили достаточно быстро, после чего анархисты, к которым присоединились небольшие отряды местных большевиков и левых эсеров, приступили к захвату города. Бои продолжались до 30 декабря. Положение гайдамаков стало безнадежным после перехода на сторону наступающих артиллерийской батареи под командованием Мартыненко и еще нескольких подразделений петлюровцев. Войска Директории оставили город. В захваченном Екатеринославе начались беспорядочные грабежи мирного населения. Махно, всегда жестко относившийся к вещам подобного рода, начал расстреливать за грабежи и насилие всех уличенных. Среди грабителей, к стыду большевиков, оказались в большом количестве бойцы наспех сколоченного Кайдацкого большевистского отряда. Это неудивительно, так как количество всякого рода отребья, пытающегося поживиться за чужой счет, превысило все разумные пределы. Зачастую люди записывались к белым, красным, зеленым, анархистам и другим только для того, чтобы поправить таким образом свое материальное положение или удовлетворить самые низменные желания. В результате Махно направил разложившиеся большевистские части на подступы к Екатеринославу, что стало ошибкой. Гайдамаки, получившие подкрепления, под Новый год прорвали фронт красноармейцев, среди которых было много новобранцев, и одним ударом выбили анархистов Нестора Махно из города. Часть Екатеринославских рабочих, настроенных пропетлюровски, в решающий момент ударила махновцам в тыл. В результате город пришлось оставить, но, отступив за Днепр, анархисты не допустили гайдамаков на левый берег и сумели стабилизировать западную границу Гуляйполя.

Нестор Иванович Махно становился весомой фигурой в военнополитических раскладах на Украине. Этот нюанс тоже требовал внимания.

Изучая карту Южного фронта и директивы командования, я глубоко задумался. На юге страны сейчас происходили важнейшие события. Не далее как вчера генерала Деникина объявили главнокомандующим всеми вооруженными силами на юге России, и таким образом руководство Добровольческой и Донской армиями сосредотачивалось в одних руках. Правда, пока только на бумаге. Командование Донской армии отказывалось исполнять приказы Антона Ивановича, аргументируя это тем, что оно подчиняется Донскому войсковому кругу. Разгоревшаяся в стане белых свара очень удачно вписывалась в наши планы.

Приостановка наступления Красной армии на юге в декабре прошлого года пошла на пользу войскам. Подтянули резервы и базы снабжения, части получили пополнения и лучше подготовились к зимним боям. Командовать Южным фронтом, как и было мною задумано, стал Владимир Иванович Селивачев. Начальником штаба назначили Паука Ивана Христофоровича. Оба понимали, что во многом от действий именно их фронта зависит судьба Донбасса. Для этого необходимо в кратчайшие сроки разгромить Донскую армию, в тылу которой разворачивалась Добровольческая армия Деникина. Освобождение от белогвардейцев Донской области и Донецкого угольного бассейна не только сокращало протяженность линии фронта, высвобождая часть сил Красной армии, позволяло перекрыть пути выхода армии Деникина с Северного Кавказа, но и давало столь необходимые республике уголь и хлеб. Кроме того, разгром армии Краснова лишал Деникина достаточного количества вооруженных сил, которые могли влиться в Добровольческую армию, и мобилизационного ресурса из сочувствующих казаков. Таким образом, именно Донская область становилась ключом кампании на юге республики Советов. На Южном фронте появилась возможность решительными ударами разгромить войска Краснова. Вацетису удалось накопить достаточные силы для проведения наступательной операции, несмотря на то, что некоторое количество дивизий в декабре пришлось срочно перебрасывать на Восточный фронт против Колчака. Командование Южным фронтом сумело создать численный перевес в силах и средствах на основных направлениях. По этим причинам я не отменил Директиву Главкома от 19 декабря о наступлении на Южном фронте с целью разгрома Воронежской группы противника.

В настоящий момент боевой и численный состав войск Краснова определялся в семьдесят шесть тысяч шестьсот штыков и пятьдесят тысяч двести сабель. Непосредственно перед Южным фронтом находились шестьдесят три пехотных и шестьдесят четыре кавалерийских полка, что составляло пятьдесят тысяч восемьсот штыков и тридцать четыре тысячи двести сабель, а также двести четыре орудия, шестьсот восемьдесят два пулемета, шесть бронепоездов.

Нам удалось довести численность боевых частей до ста восьмидесяти восьми тысяч человек, на вооружении которых имелось четыреста тридцать три орудия, тысяча шестьсот сорок девять пулеметов, шестнадцать бронепоездов.

Обстановка благоприятствовала наступлению Красной армии. Против Южного фронта пока действуют только войска Краснова и некоторые части армии Деникина, подход «союзников» в ближайшее время невозможен. Немецкие войска в районе Харькова, то есть находящиеся на правом фланге операционного направления на Миллерово, будут вынуждены ускорить свою эвакуацию, так как создается угроза сообщениям с Германией. Действия войск КаспийскоКавказского фронта приковывают к себе часть сил белогвардейцев и не дают возможности Деникину перебросить свои войска на помощь Краснову. По данным на 29 декабря прошлого года силы противника на Воронежском участке фронта составляют:

В районе Евстратовки и Митрофановки – три тысячи семьсот штыков, одна тысяча шестьсот пятьдесят сабель.

В районе Павловска – четыреста штыков, девятьсот пятьдесят сабель.

В районе Сагуны – Орловка – семь тысяч штыков, одна тысяча восемьсот сабель.

В районе Таловой – две тысячи штыков, одна тысяча восемьсот сабель.

Всего на главном операционном направлении перед фронтом Восьмой армии Южного фронта и группой Кожевникова противником сосредоточено тринадцать полков пехоты и девять кавалерийских полков, шесть тысяч двести сабель, пятьдесят три орудия, двести тридцать пять пулеметов и один бронепоезд.

Восьмая армия Южного фронта в начале января состояла из Двенадцатой, Тринадцатой и Инзенской дивизий.

Двенадцатая дивизия – восемь тысяч пятьсот десять штыков, восемьсот девяносто пять сабель с приданными средствами. Войска дивизии сосредоточены на фронте Кулишевка – Пухово – Николаевка.

Тринадцатая дивизия – семь тысяч семьсот шестьдесят два штыка, четыреста девяносто шесть сабель расположены на фронте Николаевка – Никольский поселок – Архангельское.

Инзенская дивизия, перед наступлением пополненная Девятым маршевым (Семьдесят седьмым стрелковым) продполком – семь тысяч семьсот семьдесят пять штыков, четыреста девяносто шесть сабель.

Всего силы Восьмой армии Южного фронта составляют около двадцати четырех тысяч штыков, тысячу девятьсот сабель, триста семьдесят один пулемет, семьдесят семь орудий и три бронепоезда.

Группа Кожевникова, нацеленная на Донбасс, насчитывает четырнадцать тысяч штыков, тысячу девятьсот сабель, двадцать орудий и сто тридцать девять пулеметов.

Перед фронтом Девятой армии на Балашовском участке части Краснова разделены на четыре группы наиболее сильная из которых, сосредоточена в районе Борисоглебска. Красноармейцам противостоят двадцать две тысячи штыков и одиннадцать тысяч восемьсот сабель, тридцать девять орудий и двести девять пулеметов.

В Девятой армии Южного фронта числится штыков – восемнадцать тысяч пятьсот, сабель – четыре тысячи двести тридцать, пулеметов четыреста шестьдесят, орудий – сто тридцать два.

Против Десятой армии на камышинском и царицынском участках фронта противник сосредоточил больше сил, чем на других оперативных направлениях. Белоказаки теснили части Красной армии к пригородам Царицына. Красновцы располагали почти шестнадцатью тысячами штыков и шестнадцатью тысячами сабель, которые сейчас атаковали Царицын. На этом участке фронта белоказаки сосредоточили сто двенадцать орудий, двести тридцать восемь пулеметов и пять бронепоездов.

Командование Десятой армией располагало примерно двадцатью семью тысячами штыков и семью тысячами сабель. На участке обороны действовали шесть бронепоездов и семь бронелетучек. Армия удерживала громадный фронт Красный Яр – станция Кумылга – УстьМедведицкая, поэтому силы противников на камышинском и царицынском участках примерно равны. При удачном развитии наступления Восьмой армии и группы Кожевникова на воронежском направлении противник может начать переброску сил с участка ответственности Десятой армии, что даст перевес в силах над красновцами в районе Царицына. Это может создать предпосылки для перехода Красной армии в решительное наступлении на этом участке Южного фронта с целью разгромить противника и отбросить его на правый берег Дона.

Командование фронтом сосредотачивало резерв в составе Уральской дивизии в районе Липецк – Лебедянь – Елец.

Наступление предполагалось начать в конце декабря – начале января, но его пришлось задержать по нескольким причинам. Вопервых, для увеличения мобильности наступающих пехотных частей была объявлена мобилизация саней в Воронежской губернии, которая началась только Двадцать первого декабря изза неторопливости воронежского губвоенкома. После гневной и угрожающей телеграммы Предреввоенсовета в Воронеж дело пошло намного быстрее. Кроме того, имелись трудности организационного характера. Владимир Иванович Селивачев, ставший Комфронта, докладывал, что не изжиты хаотичность организации армий и дивизий, а боевая выучка рабочих полков невысока.

В настоящее время для поднятия боеспособности частей прикладываются большие усилия. Суровая зима и степной характер местности накладывают сильный отпечаток на боевые действия войск – движение частей возможно исключительно по дорогам, располагаться на ночлег необходимо по квартирам, а боевые действия будут заключаться в борьбе за населенные пункты. Кроме всего прочего, особое внимание уделялось снабжению войск теплым обмундированием, санным обозом, организации подвоза продовольствия. В предстоящей операции эти вопросы приобретут особую значимость.

Нельзя также забывать, что в данное время еще не ликвидирован Борисоглебский прорыв противника, который вывел из строя некоторые части Девятой армии – Одиннадцатую, Четырнадцатую дивизии, бригаду Рачицкого, Маневренный батальон, Четвертый Сердобский полк Уральской дивизии, Пятый Заамурский полк. Кроме того, Уральская дивизия, прибывшая на Южный фронт в составе трех пехотных полков и одного кавалерийского, в данное время вряд ли может по численности считаться дивизией, так как МосковскоСаратовский и Первый Новоузенский полки вместе имеют около шестисот штыков. При переброске из этих полков сбежало более семисот солдат, а Четвертый Сердобский и Саратовский кавалерийский полки потрепаны в боях при Борисоглобске. В настоящий момент еще один полк этой дивизии – Октябрьскосоциалистический – должен прибыть на Южный фронт. Уральская дивизия сосредотачивалась в районе к югозападу от Балашова.

Девятая армия немногим уступает противнику по количеству штыков и сабель, но, имея неликвидированный борисоглебский прорыв, вряд ли сможет выделить для удара по воронежской группе противника Четырнадцатую дивизию, которая в данный момент почти небоеспособна. Для ее подкрепления из Москвы и Петрограда в срочном порядке перебрасывались пополнения.

Командующим Десятой армией назначен Леонид Лаврович Клюев, до этого занимавший должность начальника штаба Южного фронта, командармом Девятой стал Александр Ильич Егоров, начавшие вместе с комиссарами наводить порядок в войсках.

Интервенты тоже не дремали. В ноябре в Яссах состоялось совещание представителей Англии, Франции, Италии, США, Румынии, ряда русских антибольшевистских правительств (УНР, «Сфатул Цэрий») и политических деятелей. Эти радетели за «благо народа» обратились к «союзникам» с призывом прислать войска на юг России. Тогда же Антанта решила поддержать Украинскую народную республику против большевиков. Увеличение иностранного военного присутствия на юге России началось с высадки десантов в Черноморских портах. Уже 23 ноября прошлого года англофранцузская эскадра появилась в Новороссийске, а 25 числа десант высадился в Севастополе. Одесса захвачена еще через два дня. Антанта наращивала силы и расширяла захваченные плацдармы. В середине декабря в Одессу прибыли части Сто пятьдесят шестой французской дивизии. В скором времени ожидалось прибытие греческих частей. Тем не менее, я сомневался, что войска интервентов задержатся надолго. Солдаты войск Антанты очень слабо представляли себе, за что они воюют после окончания Великой мировой бойни и заключения Версальского мирного договора. Войска, предназначенные для отправки в Россию, бунтовали и устраивали массовые акции протеста. Во Франции, Англии, США, Италии бастовали рабочие. В Японии вспыхнули «рисовые бунты» крестьян. Началось национальноосвободительное движение в Китае, Индии, Корее, Индонезии и Египте. Призрак Мировой революции, которой большевики пугали буржуев, начал обретать достаточно ясные очертания. В этой связи правительства странпобедительниц задумывались о необходимости продолжения вооруженной борьбы с республикой Советов. Можно перегнуть палку и, увлекшись, не заметить, как тебя самого экспроприируют свои же английские, французские или иные рабочие и крестьяне.

Кроме того, отсутствовало единство и среди политического руководства стран Антанты и США. Стремление уничтожить большевиков и навести «порядок» в России было единым для всех, но вот подходы к осуществлению задуманного разнились.

Клемансо, Фош и Черчилль высказывались за безоговорочную военную интервенцию, а Ллойд Джордж и Вильсон выражали сомнение в возможности свержения Советов военным путем. Фактически, противоборство велось между европейскими и американскими монополистическими кругами, в одинаковой степени не заинтересованых в усилении друг друга. Исключение составляли активно действующие на Дальнем Востоке японцы, которые в происходящих событиях увидели прекрасную возможность поживиться за счет своего северного соседа. Однако американцы прилагали все усилия для сдерживания экспансии жителей Страны восходящего солнца и недопущения экономического и политического усиления Японии в Тихоокеанском регионе. Таким образом, интервенты и силы внутренней контрреволюции никак не могли выработать единого плана по борьбе с большевиками. Каждый тянул одеяло на себя, разрывая бывшую Великую империю на куски. Поучаствовали даже румыны, причем, как это ни странно, успели первыми. Теперь вопрос о принадлежности Бессарабской губернии бывшей Российской империи может надолго осложнить внешнеполитические отношения республики Советов. Воспользовавшись политическим хаосом в России и опираясь на поддержку Германии и АвстроВенгрии, Румыния в начале января 1918 года оккупировала эту российскую территорию. Таким образом, наследники графа Дракулы стали первыми интервентами на территории России. Успехи советских отрядов на Украине того периода, вынудили руководство Румынии подписать договор, который предусматривал вывод оккупационных войск из Бессарабии в двухмесячный срок. Тем самым официальный Бухарест не только признал сам факт интервенции, но и обязался очистить занятую румынскими войсками территорию. Однако начавшийся несколько позже захват Украины и Белоруссии немецкими и австровенгерскими войсками, позволил румынам не выполнять заключенное соглашение. В итоге Бессарабия так и осталась под румынской оккупацией, а попытки правительства Советской России решить вопрос за столом переговоров игнорировались. Спускать обнаглевшим румынам такую выходку я не собирался, ждать 1940 года тоже.

Уже стемнело, когда я закончил разбираться с картами фронтов и донесениями командования. Проблем накопилось такое множество, что голова раскалывалась от количества самой разнообразной информации. Вслушиваясь в неторопливое постукивание колес поезда по рельсам, некоторое время размышлял о насущном вопросе: «Поужинать сначала, а только потом вызвать стнеграфистку или наоборот?»

Совмещать, честно говоря, не хотелось. Посмотрев на набросанные карандашом директивы, я мысленно плюнул и вызвал Глазмана.

– Миша, распорядись накрыть ужин, а после него пришли ко мне стенографистку, – Изжить барские замашки Льва Бронштейна у меня никак не получалось.

Документы и переписка.

Депеша.

9 января 1919 года.

Все шифром.

Троцкому. Уфа или по месту нахождения.

Я очень обеспокоен, не увлеклись ли вы Восточным фронтом в ущерб общестратегической задаче, на которой настаивает Вацетис и которая состоит в быстром, решительном и общем наступлении на Краснова. Боюсь чрезвычайно, что мы опаздываем с этим, и что последние успехи красновцев под Царицыном опять поведут к отсрочке нашего наступления и к потере момента. Инициатива серьезных действий выпадает у нас из рук и под Астраханью, и на Каспийском море, и под Царицыном. Вацетис стоит за быстрое общее наступление на Краснова, но он, видимо, не в силах побороть волокиту и сепаратизм украинцев и других областников. Не налечь ли вам всецело на ускорение и доведение до конца общего наступления на Краснова?

Ленин.

Депеша.

9 января 1919 года.

Все шифром.

Ленину. Москва. Кремль.

Владимир Ильич, в ответ на ваш вопрос сообщаю, что полностью согласен с Главкомом и в настоящее время предпринимаются все необходимые меры для организации наступления против войск Краснова, а именно:

1. Реввоенсовет сменил командование Южным фронтом и армиями.

2. Осуществляется переброска пополнений, припасов и вооружения, потребных войскам.

3. Приняты меры по укреплению дисциплины.

4. В настоящее время в Башкирии проводится мобилизация. Пополнения отправляются в распоряжение Десятой армии Южного фронта через Саратов в Царицын для укрепления обороны города.

5. В ближайшее время планируется провести еще одну мобилизацию коммунистов на борьбу с Красновым. Склянский будет об этом докладывать ЦК. Прошу вас оказать содействие.

6. Всероглавштабу даны указания о дополнительном выделении военспецов для Южфронта.

7. Всероссийское бюро военных комиссаров также получило соответствующие указания об улучшении политической работы в войсках.

На сегодняшний момент не имею возможности выехать на Южный фронт. Операции на востоке настоятельно требуют моего личного присутствия. Однако, несмотря на это, южное направление из вида не упускаю.

Троцкий.

Депеша.

9 января 1919 года.

Все шифром.

Вацетису. Серпухов.

Прошу рассмотреть возможность срочной установки на железнодорожные платформы нескольких морских орудий Канэ из запасов в Петрограде. По оперативным данным подобные системы используются против нас в составе Донской армии на Южном фронте. Орудия должны иметь возможность стрельбы с платформ. Имеем ли мы такую возможность? Сколько орудий и снарядов имеется в запасе? Каково потребное для исполнения время?

Троцкий.

Глава 2

10 января 1919 года.

Москва. Кремль. 02:15.

Бесконечно тянулись серые зимние дни. Конец Восемнадцатого и начало нового года выдались очень холодными и снежными. Снег валил практически все время и, занесенную им Москву, нечасто радовали лучи холодного солнца. Три дня назад город накрыла пухлая темная туча и началась метель. Иногда она ненадолго прекращалась, будто бы отдыхая, и в эти редкие перерывы большие белые хлопья медленно опускались на столицу молодой Республики Советов. Передышка длилась обычно недолго, и метель вновь принималась заносить город с новой, еще большей силой. Как будто хотела спрятать его от чегото.

В Москве, да и в других городах нового государства, эта зима выдалась очень трудной. Были постоянные трудности проблемы с углем, дровами и хлебом. Зачастую людям не хватало самого необходимого. Молодую Республику разрывали на части внутренние враги и со всех сторон окружали внешние. Несмотря на ропот крестьян и их возмущение продразверсткой и мобилизациями, жалобы рабочих на голод и снижение заработной платы, недовольство солдат непрекращающейся уже который год войной, большевики попрежнему оставались у власти. Иногда складывалось впечатление, что люди, которые пошли за коммунистами, действительно увидели путь в Светлое будущее, ради которого они сейчас и претерпевали все трудности. Объяснить иначе, почему большевики до сих пор управляют страной, было трудно.

Владимир Ильич, сидя за столом в своей комнате, отстукивал карандашом по чернильнице какойто мотивчик и рассматривал пышные морозные узоры, расцветшие на окне его кремлевской квартиры.

День выдался архисложный. Сегодня, точнее уже вчера, похоронили скоропостижно скончавшегося от «испанки с осложнением на легкие» товарища Свердлова. Яков Михайлович угас молниеносно, всего за пять дней.

«Был человек, и нет его уже», – покачал головой УльяновЛенин.

Владимир Ильич, как раз дописавший некролог для завтрашнего, точнее уже сегодняшнего выпуска газеты «Правда», всматривался в переплетения узоров на стекле и размышлял о смерти Якова Михайловича.

«Странная смерть, совершенно нелепая, а самое главное – никто особо и не расстроился. Скорее наоборот», – Владимир Ильич припомнил грустные лица и довольные, блестящие от азарта глаза некоторых соратников по партии.

«Еще бы, – усмехнулся Ленин. – Такой пост освободился. Тут есть, за что побороться партийным фракциям».

Фракционность уже стала бичом РКП(б). Центральный комитет начинал делиться на группы, группки и различные фракции по любому поводу и вопросу. Нарастала тенденция к забалтыванию вопросов при любом обсуждении. С одной стороны, Владимир Ильич понимал, что настала пора в очередной раз избавиться от «шлака», накопившегося в партии. С другой – четко сознавал, что просто сбросить «балласт» нельзя. Своих кадров попросту нет и нужных людей взять негде. Поэтому работать приходится с тем, что осталось от погибшей и уже практически разложившейся империи. От того, что в стране есть пролетарии и десятки миллионов крестьян не поменялось пока ничего. Наука и техника – для богатых и культурных классов, а не для голодных оборванцев. Все имеющиеся в наличии специалисты – экономисты, учителя, врачи, военспецы принадлежали к имущим слоям населения и брались не из воздуха. Они воспитывались в буржуазных условиях и отличались от основной массы населения Российской империи и мировоззрением, и мироощущением. Тем не менее, рассчитывать на когото еще кроме них в ближайшем будущем бессмысленно. Поэтому, как ни странно, основы социалистического общества активно закладывали не только пролетарии, но и буржуазные специалисты, воспитанные капитализмом.

«Этих разогнать нельзя, а других соратников пока нет. Строим коммунизм из капиталистических кирпичей, скрепляя их пролетарским цементом», – Ленин размышлял о странном симбиозе, возникшем в результате двух последних революций в бывшей империи. Лепить основы нового социалистического государства приходилось из того материала, который оказался под рукой.

«Иногда такое говно попадается, что золотаря вызвать надо…, а приходится нос зажимать и работать дальше», – Владимир Ильич в раздражении сломал карандаш и его мысли опять вернулись к смерти Якова Свердлова.

Ленин поднялся со стула и принялся расхаживать по своей маленькой комнате от стола к двери и обратно. Успокоившись, он остановился у стола и решил еще раз перечитать некролог на смерть Якова Михайловича.

«Трагическая случайность, нелепая причуда судьбы вырвала из наших рядов пламенного бойца Революции, истинного большевика, борца за свободу и независимость страны Советов, Якова Михайловича Свердлова.

В эту эпоху, в самом начале двадцатого века, перед всеми нами был товарищ Свердлов, как наиболее отчеканенный тип профессионального революционера. Для всей партии в целом и для всей Советской республики Яков Михайлович Свердлов был главнейшим организатором. Его отсутствие скажется на всем ходе нашей работы, и особенно остро его отсутствие будут чувствовать съезд нашей партии и его делегаты, многие из которых не только работали, но и были лично знакомы с Яковом Михайловичем.

Память о товарище Якове Михайловиче Свердлове будет служить не только вечным символом преданности революционера своему делу. Она станет не только образцом сочетания практической трезвости и практической умелости, полной связи с массами, с умением их направлять, – но послужит залогом того, что всё более и более широкие массы пролетариев, руководясь этими примерами, пойдут вперёд и вперёд к полной победе всемирной коммунистической революции».

Дочитав, Ленин опять задумался над тем, насколько быстро и, в какойто мере, странно «угас» Яков Михайлович.

Ничто не предвещало подобного развития событий. Свердлов был здоров, очень бодр и деятелен, все время посвящал работе, встречам и заседаниям.

Владимир Ильич припомнил, что Четвертого января днем у председателя ВЦИК была встреча с крестьянамиходоками Тульской губернии, а уже вечером того же дня он почувствовал себя плохо.

«Может, именно во время этой встречи он и заразился испанкой? – Ленин скрестил руки на груди и опять принялся расхаживать по маленькой комнате. – Все равно странно… Очень уж быстро. Недели не прошло».

Вождя сильно настораживал один момент во всей этой истории.

«Слишком вовремя умер Яков Михайлович Свердлов. Очень уж удачно», – председатель СНК опять присел к столу и, пододвинув к себе стопку документов с рабочего стола Якова Михайловича, принялся их просматривать.

Читал Владимир Ильич невероятно быстро. У постороннего человека, окажись он сейчас в комнате, сложилось бы впечатление, что Вождь берет в руки исписанный лист, в течение буквально нескольких секунд просто смотрит на него и откладывает в сторону. Однако Ленин именно читал документы. Иногда он возвращался к уже прочитанной странице и вновь пробегал ее глазами. Периодически председатель Совета Народных Комиссаров скептически хмыкал.

«Очень много власти загреб себе товарищ Андрей, воспользовавшись моей болезнью, – Владимир Ильич отложил очередной документ из кабинета новопреставленного председателя ВЦИК и поморщился как от зубной боли. – Инициативы его эти…. Семья царская, «красный террор»…. Родственники, опять же….. Куда ни плюнь, обязательно в родню попадешь или в друзей семьи Свердловых по фамилии Ротшильды».

Ленин опять встал со стула и прошелся по комнате.

«Даже если его и убили, то мотивы есть у многих», – размышляя о том, кто мог стоять за убийством Свердлова, если конечно рассматривать подобную трагическую случайность с такой стороны и только гипотетически, Владимир Ильич начал раскладывать по полочкам события последних шести месяцев. Картина получалась интересная.

Яков Михайлович к концу прошлого года перешел дорогу в Партии всем, кому только мог, включая и самого Владимира Ильича. Один отказ от созыва заседания ЦК Партии по вопросу исполнения полномочий тяжело раненого Ленина чего стоил. Яков Михайлович просто заявил, что он и сам справится с обязанностями вождя. Противоречить хоть и формальному, но главе государства никто не рискнул и товарищ Андрей единолично принялся определять политику страны и партии.

«Правда, у Свердлова не получилось подчинить себе решения правительства, – Ленин усмехнулся. – Наркомы – полноправные хозяева в своих вотчинах. Всех сразу не подомнешь, но и в этом направлении Якова Михайловича добился определенных успехов, а вот времени ему не хватило. На скольких заседаниях ЦК я отсутствовал?» – Владимир Ильич потер лоб, припоминая. Получалось, что всего на двух. Тем не менее, вес Яков Михайлович набрал большой. Ранение и последовавшая за ним болезнь Ленина показали, что авторитет Свердлова вырос настолько, что он, подобно Владимиру Ильичу, начал «продавливать» некоторые свои резолюции в Центральном Комитете партии, да и в Совете Народных Комиссаров тоже. Это не столько настораживало, сколько вызывало неприязнь.

Своим Постановлением от 5 сентября «О красном терроре» Свердлов, председательствовавший в тот момент в Совете Народных Комиссаров РСФСР, не просто усилил накал Гражданской войны в стране, он перевел происходящее в совершенно иное качество, в плоскость войны на полное уничтожение. При этом его подписи на постановлении не было, а формулировки кратки и очень обтекаемы. Текст постановления находился среди бумаг в рабочем кабинете Ленина. Отменять его Вождь не собирался. Это станет неверным решением по многим причинам. Вопервых, формально Свердлов поступил абсолютно правильно. Террор против руководства большевиков достиг своего апогея и настоятельно требовал адекватного, симметричного ответа. Вовторых, отмена объявленного террора не только нанесет удар по авторитету поста председателя ВЦИК, но и покажет всему миру слабость всей партии. Кроме того, время для сантиментов и арестов с последующим выпуском из тюрем под честное слово самых отъявленных врагов действительно прошло. Республика, находящаяся на осадном положении уже не могла себе этого позволить.

Поняв, что заснуть в ближайшее время ему не удастся, Владимир Ильич сложил документы новопреставленного товарища Андрея в отдельную папку, которую засунул себе подмышку и взял со стола лист с написанным некрологом. Подойдя к двери, председатель СНК остановился и посмотрел на письменный стол. Решив, что взял с собой все необходимые бумаги, Ленин выключил в комнате свет и вышел в коридор. Направился он в свой кабинет.

Квартиру и кабинет Вождя в Кремле разделял коридор длиной всего пятьдесят метров. Вслед за Владимиром Ильичом увязался домашний любимец – кот Васька, который, скучая, валялся в прихожей. Увидев хозяина, мурлыка потянулся, вскочил и потрусил за ним. Когда проходили мимо двоих чекистов, дежуривших в коридоре и вставших при появлении Ленина навытяжку, Владимир Ильич поздоровался с охранниками, а кот промолчал. Вполне возможно, что он уже здоровался с ними сегодня. С другой стороны, в Васькином воспитании и культурном развитии оставались громадные пробелы. Хотя, скорее всего, у работников ВЧК, стоявших на посту не было колбасы и поэтому, с точки зрения кота, внимания они не заслуживали.

Чекисты тоже не поздоровались с гордо шествовавшим котом, и поэтому Ленин заметил своего спутника только тогда, когда подошел к двери кабинета. Сначала Владимир Ильич шикнул на своего спутника, пытаясь его прогнать, но понял, что опоздал с этой мерой. Теперь Ваську надо самому нести назад в квартиру, а делать этого Владимир Ильич не хотел. Было просто лень. Поэтому Ленин обреченно взмахнул рукой, в которой держал лист с некрологом, как бы говоря: «Ладно, Васька, оставайся». Кот с громадным интересом пронаблюдал за белой шуршащей бумажкой и двинулся за Владимиром Ильичом в кабинет.

«Все же стало намного спокойнее, после того как телеграфистов убрали», – подумал вождь, войдя в небольшую темную приемную.

В 1918 году весь коридор между квартирой и кабинетом, за исключением узкого прохода, занимал телеграф, в котором круглые сутки шла напряженная работа – передавали и принимали телеграммы, постоянно велись разговоры по прямому проводу. Телеграфистами были проверенные люди, на которых можно положиться. Тут же располагались шифровальщики.

В 1918 году этот телеграф стал неотъемлемой частью кабинета Ленина. Сюда стекалась информация со всех сторон нового государства, со всех фронтов, и отсюда диктовались срочные приказы и распоряжения, которые летели во все уголки республики Советов.

Телеграф перевели в другое помещение примерно месяц назад и теперь в коридоре находились только работники ВЧК, охранявшие дверь к выходу и кабинет Владимира Ильича.

Войдя в кабинет и включив свет, Ленин положил на стол принесенные с собой бумаги и подошел к окну. Он некоторое время стоял, обдумывая мысль, которая внезапно пришла ему в голову.

«Не спроста Дзержинский на похоронах, ссылаясь на возможное наличие важных документов, практически вытребовал у меня разрешение на взлом сейфа Свердлова. Чтото он недоговаривал. Как будто нечто эдакое знает».

Феликс Эдмундович, приехавший на похороны председателя ВЦИК, действительно сообщил Ленину, что у Якова Михайловича в кабинете стоит несгораемый шкаф, ключей от которого найти не смогли. Председатель ВЧК несколько раз подходил за разрешением вскрыть сейф. Вождь сначала не совсем понял Дзержинского и запретил трогать несгораемый шкаф, но через некоторое время, разрешил его вскрыть. Он совершенно не опасался какогото компромата на себя, так как Дзержинский в любом случае в курсе всего прошедшего и происходящего. Железный Феликс, как хорошая гончая, чуя зверя, держал стойку, и тоже очень захотелось посмотреть на содержимое. Потому и разрешил. С одним условием – секретно.

«Мало ли что?» – Ленин ощущал, как внешне спокойный председатель ВЧК чуть не дрожит от возбуждения, и решил не мешать.

Вождь прикоснулся рукой к прохладному стеклу и в этот момент раздался стук в дверь. Владимир Ильич обернулся на звук, – Войдите!

Кот, успевший развалиться в глубоком кресле, вскочил и теперь рассматривал входящего в кабинет человека. Это оказался один из чекистов, охранявших Вождя. Он немного стеснялся, и Ленин решил помочь человеку.

– Что вам, голубчик? Вы хотели со мной поговорить? Не стесняйтесь, – и Владимир Ильич ободряюще улыбнулся, краснеющему от смущения охраннику.

– Владимир Ильич, у нас как раз чайник закипел. Может, чайку хотите, а то прохладно тут у Вас? – Парень смутился еще больше. – У нас и хлеб есть, – добавил он после некоторой паузы.

Чекист смотрел на Ленина с таким обожанием, что тот не смог отказать.

Владимир Ильич уже привык и к посылкам, и к подаркам, и к тому, что постоянно все хотят его накормить. Особенно после ранения и во время болезни.

Он действительно отправлял все по детским домам и интернатам, пайка вполне хватало. Тем более что такие действия положительно сказывались на реноме вождя. По этой же причине Владимир Ильич носил хоть и добротную, но неброскую одежду и всегда принимал крестьянходоков и делегации рабочих. Последнее не только поднимало престиж партии и его личный статус в стране, но и давало возможность получать информацию со всех уголков бывшей Российской империи из первых рук и быть в курсе происходящего. В отличие от Наполеона, который использовал примерно те же приемы, Ленин делал это без той нарочитости, которая была свойственна императору французов, чем выгодно от него отличался и всегда помнил когда, где, с кем и, главное, о чем он разговаривал. При этом Владимир Ильич всегда вел себя с такими посетителями предельно вежливо. Был корректен в словах и выражениях, очень любезен и мягок. Старался не отказывать в пустяшных просьбах и, зачастую, писал наркомам записки с просьбой помочь тому или иному товарищу.

– Очень хочу чаю, батенька, если конечно можно. Только у меня стакана нет.

– Так у нас еще одна кружка есть, Владимир Ильич. Сей же час принесу, – охранник выскочил из кабинета. Пока он бегал за чаем, Ленин подошел к своему рабочему столу и, присев, отпер один из ящиков, в котором лежал сахар, завернутый в бумагу. Стол Владимир Ильич запирал всегда, исключение составлял только один из ящиков – левый верхний, в который он складывал все бумаги со своими распоряжениями. Тем временем чекист вернулся с кружкой чая.

– Вот, Владимир Ильич, угощайтесь, на здоровье, – охранник подошел к столу, поставил кружку и выложил несколько кусков хлеба на чистой тряпице. Ленин, чтобы не обидеть человека, взял один кусок хлеба и положил его на кружку, а остальное завернул обратно в тряпицу вместе с четырьмя кусками сахара, которые достал из ящика.

– За хлеб спасибо, дорогой товарищ, но много не буду, а вот лучше я вам сахарком отдарюсь, – и не успел чекист открыть рот, чтобы начать отказываться, Владимир Ильич сунул ему в руки угощение. – Да и сыт я, голубчик. А за чаек – большое вам спасибо.

Ленин проводил зачарованно глядящего на него парня и вернулся к рабочему столу. Кот, все это время с интересом наблюдавший за происходящим в кабинете, опять улегся в кресло.

Владимир Ильич вернулся к рабочему столу, уселся в простое деревянное кресло, с плетеной спинкой и сиденьем (мягких кресел он не любил), и раскрыл свою папку. Папка эта, как не раз говорила его секретарь Фотиева, жила особой «живой жизнью». Лидия Александровна называла ее «посторонней папкой». Ленин улыбнулся, вспомнив об этом.

«Хороший секретарь должен знать все. Отличный секретарь знает еще больше», – Владимир Ильич не сомневался, что его секретарь Фотиева знает, какие документы он уносит в этой не очень любимой ею папке.

«Иначе, почему Лидия Александровна называет ее «посторонней» и ждет, когда эта папка разбухнет от документов и бумаг? Ей как отличному секретарю не очень приятна такая ситуация. Ибо непорядок это», – Ленин опять улыбнулся. Фотиева с большим удовольствием, получив соответствующее разрешение от Владимира Ильича, разбирала эту «живую» папку с документами и сортировала бумаги из нее по соответствующим папкам.

Достав пачку бумаг и документов Свердлова, Ленин принялся их сортировать. Делал он это просто. Часть документов, которые посчитал необходимыми для дальнейшей работы, положил на середину стола под большие ножницы, что означало «не сметь трогать», другую часть сложил стопкой, чтобы выбросить. Третью часть – решил прочитать еще раз.

В последнее время Свердлов «носился» с идеей «расказачивания». Именно эти бумаги и просматривал вождь сейчас. Идея, по задумке ныне покойного Якова Михайловича, заключалась в следующем:

«Необходимо было провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какоелибо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью.

К среднему казачеству необходимо применять все те меры, которые дают гарантию от какихлибо попыток с его стороны к новым выступлениям против Советской власти. Конфисковать хлеб и заставлять ссыпать все излишки в указанные пункты, это относится как к хлебу, так и ко всем другим сельскохозяйственным продуктам.

Принять все меры по оказанию помощи переселяющейся пришлой бедноте, организуя переселения, где это возможно.

Уравнять пришлых «иногородних» к казакам в земельном и во всех других отношениях.

Провести полное разоружение, расстреливая каждого, у кого будет обнаружено оружие после срока сдачи.

Выдавать оружие только надежным элементам из «иногородних».

Вооруженные отряды оставлять в казачьих станицах впредь до установления полного порядка».

Фактически в руках у Ленина находился готовый проект резолюции. Все эти мероприятия предполагалось начать уже в ближайшее время и в обстановке секретности. Владимир Ильич ознакомился с проектом резолюции по казачеству сразу после того, как ему принесли все документы и черновики, которые находились в кабинете покойного председателя ВЦИК. Листы с заметками по этому вопросу лежали с самого верха. Несмотря на то, что Свердлов сумел в достаточной мере обосновать идею расказачивания политически, с экономической и социальной точек зрения она смотрелась очень и очень спорной. О том, что проведение подобной политики означало новый виток в Гражданской войне, можно даже не упоминать. Однако проведение расказачивания прекрасно укладывалось в «Красный террор», объявленный опять же Свердловым четырьмя месяцами ранее. Можно сказать, что эта идея являлась следующим шагом в развитии механизма государственного террора.

«Вот только куда ведет путь, который состоит из этих шагов?» – спросил себя Ленин.

Ответ очевиден – к эскалации Гражданской войны.

«А ведь это вотчина Сталина. Он нарком национальностей, пусть сам с этим разбирается, – Владимир Ильич хмыкнул. – Опять Яков Михайлович полез не в свое дело».

Ленин задумался о том, что только одним негласным приказом о расстреле семьи последнего царя Свердлов нагадил не только отрекшемуся императору и его родным, но и правительству республики Советов. После этой акции, не просто совершенно ненужной и бессмысленной, а политически вредной, правительства стран Антанты, как и вся Европа, в которой монархическое лобби очень и очень влиятельно, перестали рассматривать варианты сотрудничества с новой российской властью и начали интервенцию. В результате «белое движение» сразу получило целую толпу «Великомучеников», а ЦК партии пришлось срочно выдумывать ответ на простой вопрос – почему большевики расстреляли царя и всю его семью без суда и следствия?

Кроме этого необходимо также принять к сведению, что соратникам по Партии такое возвышение Якова Михайловича пришлось очень не по нраву.

«Пауки в банке зашевелились», – Владимир Ильич криво усмехнулся, вспомнив ажиотаж у гроба покойного. Соратников можно понять, так как освободилось сразу несколько мест на самом верху партийной иерархии.

«Еще бы, – Ленину необходимо в ближайшее время принимать решения. – Ктото же должен занять посты и председателя ВЦИК, и секретаря ЦК РКП(б). Да и в Центральный комитет необходимо когото выбирать».

Проблем после внезапной кончины Якова Свердлова оказалось множество.

Положив документы на стол, Владимир Ильич поднялся и подошел к ближайшему окну.

Вопреки тогдашней моде, двери и окна в кабинете не имели драпировок. Ленин не любил занавески и портьеры и никогда не позволял опускать штор. Ему становилось тесно и душно в отделенной от внешнего мира опущенными шторами комнате. На окнах кабинета морозных узоров не было изза того, что температура в самом кабинете не превышала 14 градусов. Иногда приходилось делать замечания коменданту Кремля Малькову. Яков Дмитриевич периодически пытался сделать потеплее в ленинском кабинете, но Владимир Ильич пресекал эти попытки.

За окном бушевала метель. Ленин всматривался в снежные заряды, летящие за окном.

«А ведь, действительно, утомил Яков Михайлович. Еще немного и пришлось бы мне самому искать ему замену. Вопрос практически назрел. Очень своевременная случайность получилась. Надо на место председателя ВЦИК когонибудь безобидного и при этом нужного выбрать», – некоторое время Ленин перебирал в уме различные кандидатуры и, наконец, остановился на Михаиле Ивановиче Калинине.

Калинин принимал непосредственное участие в подготовке и проведении Октябрьского переворота. После победы Октябрьской революции возглавил Комиссариат городских хозяйств Союза коммун Северной области и Петроградской трудовой коммуны. Биография Михаила Ивановича более чем подходила для назначения на такой пост.

Родился Калинин в крестьянской семье. Окончил начальное земское училище, после чего поступил в услужение к соседкепомещице. В 1889 был увезен в Петербург, где работал у нее же лакеем и смог прочитать много книг из хозяйской библиотеки. В 1893 Михаил Иванович поступил учеником токаря на завод, а по вечерам посещал заводскую школу.

Организовывал нелегальные кружки, ссылался, неоднократно арестовывался.

Будучи в Петербурге, участвовал в революции 1905–1907 годов, был членом Нарвского районного комитета РСДРП. Являлся делегатом Четвертого съезда РСДРП в 1906 году. В 1911 вошел в состав Петербургского комитета РСДРП. Принимал участие в создании газеты «Правда».

Михаил Иванович Калинин был участником Февральской революции 1917 и членом первого легального Петроградского комитета большевиков. В том же 1917 году вошел в редакцию газеты «Правда». Он стал проверенным соратником по партии и, что самое главное, всегда поддерживал ленинскую линию. Калинин ни разу не изменил этой линии, которой держался уже восемнадцать лет.

Ленин решил остановиться на этой кандидатуре, так как Михаил Иванович олицетворял собой союз крестьян (по своему происхождению) и рабочих (по специальности). Кроме этого Калинин обладал как громадным жизненным опытом, так и очень большим стажем практической работы. Лучшей кандидатуры на пост Председателя ВЦИК невозможно пожелать. Владимир Ильич утвердительно кивнул головой.

«Остальные посты не так важны, решим в рабочем порядке. Всетаки очень вовремя скончался Яков Михайлович, – Ленин вновь вернулся к размышлениям о кончине председателя ВЦИК. – Самое главное в том, что провернуть такое мог кто угодно».

Далеко ходить не нужно, так как самая подходящая кандидатура рядом, даже выдумывать ничего не надо.

«Мог ктонибудь таким образом подставить Дзержинского?» – Владимира Ильича уже раздражали периодические попытки «товарищей по партии» лишить председателя ВЧК безграничных полномочий.

«Многие соратники явно не сознают, какую тяжелую задачу мы на себя взяли, – Владимир Ильич всегда удивлялся воплям об ошибках ВЧК. – Выхватят какуюнибудь отдельную ошибку, плачут и носятся с ней как с писанной торбой. Не понимают, что чекисты стоят на самом острие нашей борьбы и их ошибки неизбежно бросаются в глаза. Как можно обойтись без ошибок? Не ошибается только тот, кто ничего не делает. Вопрос в том, что на ошибках учиться надо. Почему они не понимают, что дело в характере деятельности чрезвычайных комиссий, от которых требуется быстрота, решительность, а главное – верность? Ладно, вопят враги, но когда друзья начинают нападать на ВЧК? Понятно, что за себя боятся, но как можно не понимать, что их крики подхватывает обывательская интеллигенция, которая пользуется этими фактами для, хоть и пассивного, но сопротивления? Не умеют поставить вопрос в большом масштабе? Да уж… Нельзя исключать того, что председателя ВЧК попытаются подставить. Надо очень внимательно прислушиваться к тому, о чем начнут шептать в кулуарах. Феликса сейчас отдавать никак нельзя, иначе они совсем распоясаются», – решил для себя председатель Совета Народных Комиссаров.

С другой стороны, Железный Феликс действительно мог и сам провернуть такую операцию. Главному чекисту страны для этого сильно напрягаться бы не пришлось.

«Все равно его никто не контролирует. Зачем только? Непонятно», – Владимир Ильич пожал плечами. Настойчивость Дзержинского в вопросе сейфа Свердлова выглядела, конечно, подозрительно, но не очень.

«Вполне нормальное желание для председателя ВЧК. Необходимо закрыть вопрос и работать дальше. Вполне в духе Железного Феликса», – Ленин кивнул сам себе. Его настороженность в большей степени вызывал новый и очень странный союз ТроцкийСталинДзержинский.

«Если точнее, то не сам триумвират, а связка ТроцкийДзержинский, – после короткого раздумья сформулировал для себя Владимир Ильич. – Не торчит ли изза спины Феликса товарищ Бронштейн? Вот в чем вопрос».

Вождь отошел от окна, и некоторое время наблюдал за Васькой, который, сидя на кресле, методично вылизывал свою лапу. Кот не обращал на Владимира Ильича совершенно никакого внимания и явно считал хозяином кабинета себя. Видимо почувствовав на себе взгляд человека, Васька повернул голову и посмотрел на Ленина с таким начальственным видом, как будто спрашивал: «Вы ко мне, товарищ? По какому вопросу?»

Владимир Ильич рассмеялся. Домашний любимец отреагировал на смех как самый настоящий начальник. Он несколько удивленно посмотрел на Вождя мирового пролетариата и принялся наводить чистоту дальше. Всем своим видом мурлыка будто говорил: «Не мешайте работать, товарищ. Что вы смеетесь в присутственном месте? Где ваши манеры?»

Ленин подошел к креслу и погладил кота. После чего направился к маленькому столику, на котором лежали карты боевых действий. Их для Ленина рисовали персонально, чтобы он всегда находился в курсе событий, происходящих на фронтах. По необходимости Владимир Ильич сам наносил на них изменения обстановки. Вождь несколько минут рассматривал карту боевых действий на Восточном фронте, где сейчас находились Сталин и Троцкий.

Эти двое на удивление быстро нашли общий язык и вполне успешно претворяли в жизнь план, задуманный Львом Давидовичем. Дзержинский очень органично влился в «коллектив». Самое интересное заключалось в том, что все трое умудрились не только не переругаться, но и сплотились настолько, что в ЦК уже начали поговаривать о «трех богатырях». От царицынского скандала не осталось и следа. Очень многие почемуто решили, что первопричиной в конфликте Сталина и Троцкого стало их различное отношение к вопросу об использовании военспецов. Все совсем наоборот – личная неприязнь, ревность друг к другу и конфликт полномочий под Царицыным стали первопричиной дрязги. Военспецы послужили только поводом, но никак не почвой для ссоры. Военная оппозиция от удивления даже перестала мешать Предреввоенсовета в вопросах борьбы с партизанщиной и использовании в Красной армии на командных должностях бывших офицеров. Не вызывало сомнения, что главная заслуга в этом принадлежала Льву Троцкому.

Ленин начал размышлять о своем отношении к председателю Реввоенсовета.

Несмотря на некоторые политические разногласия, какихто особых претензий к Троцкому в настоящий момент у вождя не было, как нет и принципиальных разногласий по вопросам военной политики. Ленину хорошо известны отрицательные отзывы видных партийных работников о Льве Давидовиче. Но Владимир Ильич ценил Троцкого и достаточно высоко отзывался о роли Председателя РВСР в военном строительстве и в организации побед на фронтах. Официально Ленин никогда не ставил вопроса о замене Троцкого на посту главы Реввоенсовета. Работа Льва Давидовича подвергалась критике, как и работа Ставки, и Реввоенсовета, и ВЦИК, и СНК. Троцкого критиковали за стиль работы и дерганье людей, за капризность и барство, за слабый контроль над военными специалистами и отдачу единоличных приказов, зачастую игнорировавших мнения членов РВСР. Не обходилось без личных обид и сгущения красок. Но, как бы там ни было, товарищ Троцкий, взяв на себя по поручению ВЦИК задачу организации Красной Армии, проявил в порученной ему работе неутомимость, несокрушимую энергию, а самое главное – его усилия приносили плоды. Результаты деятельности Льва Давидовича, если судить по происходящему сейчас на Восточном фронте, могут оказаться блестящими.

«Хотя, очень уж он изменился», – подумал о Троцком Владимир Ильич.

С другой стороны, Ленин доверял и Сталину, и Дзержинскому. Владимир Ильич всегда прислушивался к их мнению. Обмануть сразу обоих практически невозможно и то, что оба не просто работали с Предреввоенсовета в таком плотном контакте и без конфликтов, а выдавали опять же блестящие результаты, говорило о том, что Лев Давидович, скорее всего, поубавил гонор и нашелтаки место в партии, где многие считают Предреввоенсовета чужаком и выскочкой. Еще одним знаковым моментом стало внезапное прекращение конфликта между РВСР и ВЧК по вопросу о контрразведке. Причем произошло это в рабочем порядке, даже както буднично. Троцкий оговорил свое обязательное право быть в курсе работы контрразведчиков и просто передал этот вопрос в ведение Дзержинского, занявшись наведением порядка в Реввоенсовете и, прежде всего, в Полевом штабе. Предреввоенсовета развил настолько бурную деятельность во взаимодействии со всевозможными структурами, что система сдержек и противовесов, созданная Лениным вокруг потенциального «Красного Бонапарта» рушилась на глазах. Остановить этот процесс Владимир Ильич сейчас не мог, поэтому возникала необходимость выстраивать новую паутину вокруг «Льва Революции».

Троцкий вообще в последнее время начал самым беззастенчивым образом пользоваться любыми подвернувшимися возможностями для воплощения своих военных планов. Чего только стоили постоянные обращения в специально созданный в пику РВС Совет рабочей и крестьянской обороны, хотя с момента образования СТО Лев Давидович демонстративно игнорировал заседания этого органа. Кроме того, все вокруг, так или иначе, но выполняли указания, просьбы и приказы Предреввоенсовета, умудрявшегося найти нужные аргументы практически для каждого и при любом ином случае апеллирующему к общему Делу, Партии, Ленину, а в особенности – к ВЧК, Дзержинскому и Ревтрибуналу. Льва Давидовича ругали попрежнему, но теперь пропадали возможности возразить ему по существу. К примеру, против Троцкого стало невозможно использовать компромат, который Владимир Ильич скрупулезно собирал. «Трибун Революции» начал столь громогласную чистку собственного аппарата под своим же присмотром, что все доклады и доносы о положении в Полевом штабе и военных специалистах превратились в Филькину грамоту. При этом Лев Давидович не забывал и об обстановке на фронтах.

«Можно сказать, выбрал свою сторону? – Владимир Ильич с сомнением покачал головой. – Если это действительно так, то Лев Давидович оказался под постоянным присмотром Дзержинского и Сталина. С другой стороны, он присмотрит за Кобой, которого тоже иногда заносит».

При этом отсутствие Троцкого на похоронах Свердлова ясно говорило о том, что на пост председателя ВЦИК он не претендует, как и Сталин. Эти двое претендентов никак себя не проявляли. Во всяком случае, официально. Феликса Эдмундовича в качестве политической фигуры Ленин не рассматривал, а вот Зиновьев уже принимает кулуарные поздравления с будущим назначением.

«Или претендует? – Это тоже существенный и интересный вопрос. – Может быть так, что все задумано Львом именно для этого и он нацелен на пост председателя ВЦИК?»

Вопрос был сложным.

Троцкий, окруженный сейчас сотрудниками ВЧК, обязан заручиться поддержкой главного чекиста для проведения такой акции. Не договорившись со Сталиным – убедить Дзержинского практически невозможно. Лев не мог предложить Сталину и Дзержинскому чтото такое, чего не может дать им Ленин.

«Вдвоем они смогли бы убедить Феликса… Вот только в чем и зачем?» – Ответа на эти вопросы Владимир Ильич найти не мог. Ситуацию можно раскручивать и рассматривать с очень многих сторон, но, видимо, не в этом случае. Так как движений в сторону кресла председателя ВЦИК Троцкий не сделал, а смерть Свердлова практически никак не отразилась на работе наркомов, Ленин решил, что дело в чемто другом. Необязательно, что Предреввоенсовета здесь вообще при чемто. В этой связи усиление позиций «триумвирата» никакой видимой опасности для Вождя не несло, а только укрепляло его позиции. Хотя опасаться, несомненно, стоило. Чутье подсказывало Ленину, что не все так ладно и складно…… и он был почти уверен в том, что именно Троцкий, Сталин и Дзержинский, стоят за смертью Якова Михайловича. Но, как бы там ни было, по мнению председателя СНК, в работе ЦК главными были сплоченность и единство. Владимир Ильич прилагал все усилия для того, чтобы его соратники по партии не передрались между собой, дорвавшись до Власти. Поэтому, видя единство «нового триумвирата», Владимир Ильич пока не собирался ничего делать с этой хотя и странной, но очень дельной троицей. Главное – они прекратили грызню и начали сплоченно работать, а странности Троцкого не кажутся такими уж и особыми.

«Вся страна, весь мир меняется. Неужели не может както измениться в лучшую сторону всего один человек?» – Спросил себя Владимир Ильич.

Ответа не было. Речьто шла о Троцком.

«Однако очень вовремя они это все провернули. Если это конечно они? … Ничего, утром Феликс все равно придет на доклад, вот и прощупаю его, – решил для себя Вождь. – Поживемувидим».

Глава 3

10 января 1919 года.

Москва. Кремль. Кабинет В.И. УльяноваЛенина. 10:35.

Утро выдалось великолепное. Метель прекратилась, облака раздуло, и над Москвой, наконецто, показалось редкое этой зимой солнце. Город, в очередной раз, оказался совершенно не готов к трехдневному разгулу стихии и утопал в сугробах, хотя оставшиеся дворники столицы пытались очистить от снега дворы и некоторые тротуары перед домами. Получалось не очень, а чистить дороги никто даже не пытался.

Феликс Эдмундович вошел в приемную Ленина и поздоровался с Фотиевой. Вслед за Дзержинским в приемную зашел комендант Кремля Мальков. Посетители выглядели несколько смущенными.

– Лидия Александровна, мы с докладом. Спросите Владимира Ильича, может ли он принять сейчас?

– Раздевайтесь и проходите, Феликс Эдмундович. Владимир Ильич просил пропустить вас без доклада. Он ждет, и уже несколько раз интересовался.

– Хорошо, Лидия Александровна.

– Павел Дмитриевич, – обратилась секретарь к коменданту. – Вам придется подождать. Владимир Ильич просил никого не пускать к нему после прихода Феликса Эдмундовича.

– Мы по одному вопросу, товарищ Фотиева. Товарищ Мальков пройдет вместе со мной.

– Хорошо, товарищ Дзержинский.

Отложив папку с документами на стол Фотиевой, Дзержинский несколько суетливо снял фуражку, шинель. Повесив их на вешалку, он немного подумал и не стал расставаться с намотанным на шею теплым шарфом. Комендант тоже повесил шинель и шапку на вешалку. Посетители постояли, нервно одергивая френчи. Наконец, взяв подмышку бумаги, Дзержинский направился в кабинет вождя. Мальков за ним. Стучаться не пришлось, так как Фотиева сама открыла дверь и пригласила пройти в кабинет.

Владимир Ильич уже давно ожидал прихода председателя ВЧК. Он разбирал какието бумаги, сидя за рабочим столом. Увидев вошедших товарищей, Владимир Ильич порывисто поднялся и, попросив Фотиеву сделать чай, поздоровался с посетителями. После чего пригласил их присаживаться в кресла.

Про себя Ленин отметил возбуждение и нервозность Дзержинского, а также явное смущение коменданта Кремля.

– Что случилось, товарищи? – Владимир Ильич присел в кресло рядом с комендантом. – У вас обоих вид классных дам из Смольного института, заставших двух своих воспитанниц страстно целующимися на чердаке, при том, что вы этих новомодных тенденций не одобряете.

Владимир Ильич понял, что своей аллегорией он попал в точку. Дзержинский нервно заморгал глазами, а Мальков покраснел так, что стал похож на нашкодившего и пойманного с поличным мальчишку.

Сомнительная шутка, которой Ленин попытался разрядить обстановку, явно не удалась.

«Как интересно, – Вождь на мгновение задумался. – Что же они там такое нашли, раз Яцек притащил Павла с собой, и оба явно не в своей тарелке?»

– Рассказывайте, товарищи, – уже серьезно предложил Владимир Ильич.

– Хорошо, товарищ Ленин, – начал Феликс Эдмундович. – Сегодня утром с вашего разрешения и в присутствии коменданта Кремля, товарища Малькова, под моим непосредственным руководством был вскрыт несгораемый шкаф из кабинета бывшего председателя ВЦИК Якова Михайловича Свердлова.

«Что это он так официально?» – Удивленно приподнял бровь председатель СНК.

– По результатам был составлен следующий документ, – Дзержинский достал из папки лист бумаги и положил его на стол перед Владимиром Ильичом.

«Председателю СНК РСФСР тов. УльяновуЛенину.

ОПИСЬ сейфа Якова Михайловича Свердлова.

В кабинете бывшего председателя ВЦИК хранился в запертом виде несгораемый шкаф покойного Якова Михайловича Свердлова. Ключи от шкафа утеряны.

Шкаф был нами вскрыт, и в нем оказалось:

1. Золотых монет царской чеканки на сумму сто восемь тысяч пятьсот двадцать пять (108 525) рублей.

2. Золотых изделий, многие из которых с драгоценными камнями, – семьсот пять (705) предметов.

3. Семь чистых бланков паспортов царского образца.

4. Семь паспортов, заполненных на следующие имена:

A) Свердлова Якова Михайловича,

Б) Гуревич ЦецилииОльги,

B) Григорьевой Екатерины Сергеевны,

Г) княгини Барятинской Елены Михайловны,

Д) Ползикова Сергея Константиновича,

Е) Романюк Анны Павловны,

Ж) Кленочкина Ивана Григорьевича.

5. Годичный паспорт на имя Горена Адама Антоновича.

6. Немецкий паспорт на имя Сталь Елены.

Кроме того, обнаружено кредитных царских билетов всего на семьсот пятьдесят тысяч (750 000) рублей.

Подробная опись золотым изделиям производится со специалистами.

Председатель ВЧК Дзержинский.

Комендант Кремля Мальков.

10 января 1919 года».

* * *

Владимир Ильич несколько раз перечитал документ и надолго задумался. Теперь ему стали понятны как нервозность и смущение, пришедших с таким докладом, председателя ВЧК и коменданта Кремля, так и странное обращение к нему Феликса Эдмундовича. Близкие соратники не называли его «товарищем Лениным», обращались либо официально, как к председателю СНК, либо по имениотчеству. Поразмыслив, Владимир Ильич решил, что Дзержинский обратился к нему абсолютно правильно – как к вождю и товарищу по партии.

Ленин внимательно посмотрел на председателя ВЧК.

«Все верно. Не играет. Он на самом деле не знает, что делать и нервничает», – Владимир Ильич не мог понять, специально товарищ Дзержинский обратился к нему так или это получилось интуитивно.

«В данном случае неважно, – Ленин решил не забивать голову этим нюансом. – Главное, что получилось правильно. Официальное обращение настраивает на официальную же реакцию. По имениотчеству тоже нельзя, в кабинете присутствует комендант Кремля».

Владимир Ильич перевел взгляд на коменданта, – «Молодец Феликс, что привел с собой Малькова. Очень верное решение».

Смущение Павла Дмитриевича, который по работе постоянно общался со Свердловым и периодически выполнял его поручения, было совершенно не наигранным.

«Подумает еще, что мы тут, в кулуарах, подружески все вопросы решаем. Это тоже сейчас не нужно», – Ленин подпер правой рукой голову и еще раз очень внимательно перечитал опись.

Документ, лежавший на столе, представлял собой неразорвавшуюся бомбу.

«Если сведения выйдут из этого кабинета, нас не станет пинать только ленивый, – председатель СНК потер правой рукой лоб. – И будут абсолютно правы. Лучше бы не вскрывали этот сейф».

Ленин ругнулся про себя и задумался о странном еще вчера желании главного чекиста открыть этот шкаф. То, что Дзержинский сам не ожидал такого результата, было для Владимира Ильича очевидно. Сам Ленин думал о чем угодно, только не о золоте, украшениях, деньгах и паспортах.

«Пусть компромат. Любой. На кого угодно. Вскрыли, взяли папки, описали, посмотрели и все, – председатель СНК закрыл ладонью глаза. – А тут такое…».

Ему пришла в голову мысль о том, что все это подбросили Свердлову, но по здравому размышлению Ленин ее отбросил.

«Слишком большой объем. За один раз столько не подбросишь, а количество и стоимость такие, что Яшу за эти деньги проще сто раз убить и не мучаться», – Владимир Ильич всегда подозревал, что товарищ Андрей, под шумок, делает свой гешефт, но результат вскрытия несгораемого шкафа, поверг вождя в некоторое изумление.

Дзержинский и Мальков сидели молча, ожидая реакции Ленина. Они, практически не отрываясь, смотрели на Владимира Ильича. Фотиева, зашедшая в кабинет с подносом, на котором дымились три стакана с чаем, замерла на мгновение и, приняв решение, вышла из кабинета. «Не до того им сейчас», – думала Лидия Александровна, закрывая за собой дверь.

Железный Феликс, посмотрев на результат маневров секретаря Владимира Ильича, молча кивнул головой. Наконец вождь заговорил:

– Товарищи, этот документ – серьезный удар по большевикам и мы просто не имеем права изза одного двурушника пятнать репутацию РКП(б) и всех ее членов. Если мы огласим эту опись, нам просто перестанут доверять. Вернуть утерянный авторитет в глазах людей будет практически невозможно, ведь речь идет не о рядовом члене партии, а о председателе ВЦИК, который фактически являлся главой нашего государства. Вы согласны, товарищи?

Мальков и Дзержинский практически синхронно кивнули, соглашаясь с Владимиром Ильичем.

– Хорошо. Решим так. Результаты вскрытия сейфа покойного председателя ВЦИК не должны выйти из стен этого кабинета и они отсюда не выйдут. Павел Дмитриевич, – обратился вождь к коменданту Кремля, – для всех в сейфе находились только папки с документами. Вы их описали по количеству и передали товарищу Дзержинскому. Вы согласны с такой версией, товарищ Мальков?

– Полностью согласен, Владимир Ильич, – комендант уже понял, что попал в какуюто невероятную интригу высших партийных функционеров. При этом он прекрасно понимал, что разглашение этих сведений, даже в частном разговоре, будет стоить ему жизни. Член РКП(б) с 1904 года, Павел Дмитриевич Мальков плохо разбирался во внутрипартийных делах, но противоречить сидящему рядом с ним Вождю, да еще в тот момент, когда напротив, сузив глаза, его ответа ожидает председатель ВЧК, не собирался. Тем более что из речи обычно предельно вежливого и обаятельного Ленина исчезли и «голубчик», и «батенька», и его обычная мягкость в обращении. Говорил даже не председатель СНК, а именно Вождь партии большевиков, который почувствует любую фальшь, никогда ее не забудет и не простит, готовый ради достижения нужной ему цели абсолютно на все.

– Павел Дмитриевич, вы старый большевик, и я вам очень доверяю. Иначе никогда не допустил бы вашего присутствия при этом вкрытии. Вы, как комендант Кремля, обязаны присутствовать. Я очень надеюсь, что вы никогда не забудете нашего сегодняшнего разговора, товарищ Мальков, и оправдаете мои надежды.

– Конечно, товарищ Ленин. Спасибо за оказанное мне доверие.

– Вот и славно, Павел Дмитриевич, – Ленин помолчал, обдумывая чтото. – Сделаем так. Вы заболели и сейчас пойдете домой. Вам надо отдохнуть пару дней, отлежаться. Скажете, что это я вас отправил.

– Сделаю, Владимир Ильич.

– Вот и хорошо, голубчик. Можете идти. Выздоравливайте, а послезавтра приступайте к исполнению своих обязанностей. Можете быть свободны.

Павел Дмитриевич встал, распрощался и вышел из кабинета.

После того как комендант Кремля закрыл за собой дверь, Ленин негромко сказал.

– Яцек, необходимо присматривать за товарищем Мальковым. Он хороший комендант.

– Обязательно, Владимир Ильич.

Помолчали.

– Феликс Эдмундович, а что с запасом партии?

– Все на месте Владимир Ильич. Я заходил к Новгородцевой. Эти ценности не оттуда.

– Феликс, объясни мне, с чего это ты, голубчик, так хотел этот шкаф открыть и что ожидал там увидеть?

– Владимир Ильич, я не знал, что находится у Свердлова в сейфе, а идея посмотреть, что там внутри, принадлежит Троцкому.

– Льву?

– Да, Владимир Ильич. Мы с ним разговаривали после смерти Якова, и Лев подал эту идею. Сказал, что содержимое скорее всего очень интересное.

– Вот как? – Ленин некоторое время размышлял над словами Дзержинского.

– Троцкий подозревал наличие у Свердлова компромата на товарищей по партии. Кроме того, никто и никогда не видел этот шкаф открытым. У Сталина в сейфе папки с документами, у меня тоже, Троцкий тоже не прячется, а Яков никогда не открывал сейф при посетителях. Поэтому я тоже заинтересовался.

– Феликс Эдмундович, здесь уже не так важно, кто что думал и чего подозревал, важно то, что ситуация получилась некрасивейшая, архиглупая и очень опасная для всей партии.

Дзержинский кивнул, соглашаясь. Ленин вскочил из кресла и нервно заходил по кабинету.

– Сейчас уже вопрос не в том, что Свердлов оказался негодяем и мерзавцем, а в том, что, узнав об этом, люди плюнут нам в рожу и мы будем достойны только того, чтобы нас развесили на вонючих веревках изза этого недоноска.

– Верно, Владимир Ильич. Ситуация опасная, надо срочно чтото предпринимать.

– Что, например?

– Может уничтожить документ?

Ленин остановился.

– Дело не в том, чтобы уничтожить и забыть. Надо обязательно его сохранить, чтобы помнить. Придется засекретить эту опись. Феликс, у нас вообще есть совершенно секретные документы, которые предназначены исключительно для внутреннего пользования?

– Таких нет, Владимир Ильич. Есть секретная переписка, но такие бумаги хранятся в личных архивах. Циркулярные секретные письма хранятся в архивах наркоматов, но по необходимости ознакомиться с ними может каждый член партии или ответственный работник.

– Тогда эта опись станет документом с грифом «Совершенно секретно» номер один. В Кремле необходимо выделить специальное помещение под архив и выставить охрану. Думаю, что таких бумаг скоро станет не одна и не две. Сам знаешь, Яцек, с кем приходиться работать, – Ленин пожал плечами. – После всего найденного у Свердлова уже не знаю, кому верить можно.

– Хорошо, Владимир Ильич. Все будет сделано, согласно вашему распоряжению.

Председатель ВЧК придвинул к себе документ и карандашом дописал в самом верху – «Совершенно секретно», а внизу, под датой – «№ 1».

Ленин никак не прокомментировал манипуляции Дзержинского. Кивнул, соглашаясь, и все. Дождался, пока председатель ВЧК закончит оформление документа, и вернулся в кресло.

– Феликс Эдмундович, как думаешь, есть возможность, что все это инсценировка, а содержимое в шкаф подброшено?

Дзержинский ответил практически сразу.

– Я уже размышлял об этом, Владимир Ильич. Честно говоря, такую махинацию практически невозможно провернуть.

– Почему?

– Слишком много там всего… За один раз не пронесешь. Мы, конечно, поднимем журнал посещений кабинета председателя ВЦИК, но думаю, что это не поможет. В отсутствие Якова в кабинет никто не заходил, а охрана подчиняется мне. Единственный, кто имел неограниченный доступ в кабинет – сам Свердлов. Количество же говорит о том, что он прилагал немалые усилия для того, чтобы собрать эти ценности. Почему мы не рассматриваем возможность того, что находящееся в сейфе было как раз самым главным для покойного? Может, он для этого и затевал свои инициативы?

– Что ты имеешь в виду, Феликс?

– Если мы сумеем опознать хоть одно из украшений сейфа Якова, как драгоценность принадлежащую уничтоженной царской семье, к тому же не вошедшую в опись, присланную Уральским Советом, то можно будет с уверенностью говорить о том, что убийство царской семьи задумано и исполнено, с санкции бывшего председателя ВЦИК, с целью самого обычного грабежа.

– Вряд ли, Феликс. Где мы теперь найдем тех, кто точно знал, какие бриллианты были на Романовых в Екатеринбурге? Слишком сложно и поздно. Попробуй, конечно, может, что и выйдет?

– Хорошо, Владимир Ильич. Не мешало бы внимательно приглядеться к ближайшему окружению Свердлова. Как вы считаете?

– Согласен, Феликс Эдмундович. Посмотри. Это не лишнее.

Некоторое время помолчали.

– А товарищ Троцкий не мог провернуть такую махинацию, Феликс?

Задавая этот вопрос, Ленин очень пристально всматривался в лицо председателя ВЧК.

Дзержинский глубоко задумался, но ненадолго.

– Сомневаюсь, Владимир Ильич. Последний раз Лев приезжал в Москву в ноябре прошлого года. Подложить заранее, конечно, можно, но нет никакой гарантии, что это сработает. Могут и найти. Сумма там – серьезное состояние для любого человека. Проще изза угла пристрелить, чем столько подкладывать. В последнее же время, у Троцкого и возможности такой нет. Он сам себе целую толпу чекистов потребовал, каждый шаг на виду. Да и сложно слишком. Надо собрать мешок драгоценностей. Когото с ним отправить в Москву. Потом залезть в Кремль и проникнуть в охраняемый кабинет. Сомнительно и совершенно не нужно.

– А Блюмкин?

– Давно уже в Омске, Владимир Ильич. Информация проверенная.

– Допустим, – Ленин прикрыл голову ладонями и нервно потер лицо. – С другой стороны, Лев – единственный, кто заинтересовался этим сейфом. Ты уже потом. Почему?

– Может, знал о содержимом, Владимир Ильич?

– Вполне возможно. Мог Троцкий сам убрать Якова с дороги?

– Теоретически мог. С другой стороны, зачем ему так подставляться и акцентировать ваше, Владимир Ильич, внимание на себе?

– Тоже верно, Феликс Эдмундович. Тоже верно.

Ленин потирал лоб правой рукой, делая вид, что его глаза закрыты, и он пребывает в глубокой задумчивости, слушая Дзержинского. В действительности, он внимательно следил за мимикой и жестами Феликса Эдмундовича.

«Слишком быстро ответил на вопрос, – размышлял вождь. – Это странно. С другой стороны, даже если Троцкий это осуществил, у него все равно есть железное алиби – опись сейфа. Знай Дзержинский о таком положении вещей, то убил бы Свердлова сам. За контрреволюцию. Судя по реакции, Феликс ничего не знал о ценностях».

Ленин убрал руки от головы, положив их перед собой на стол, и еще раз внимательно присмотрелся к Железному Феликсу, сидящему напротив.

«Может, его прямо спросить – не ты ли Якова спровадил на тот свет, товарищ Дзержинский? – Владимир Ильич раздумывал несколько минут и отказался от этой идеи. – А вдруг ответит, что это он, что тогда? Ругать ни за что? Хвалить за прекрасно выполненную работу, с отличной доказательной базой? Сам же дал полномочия на борьбу с врагами Советской власти. Вот он и воюет. Если же это не он, тогда объявить выговор за то, что такого врага пропустил? Тоже не дело».

– Со Свердловым понятно. Бывали и не такие совпадения, Феликс Эдмундович.

Дзержинский утвердительно кивнул. Ленин продолжил:

– Необходимо очень внимательно пересмотреть все его инициативы и распоряжения. Вполне возможно, что Яков хотел, как можно дольше ловить рыбку в мутной воде.

– Согласен, Владимир Ильич. Кто этим заниматься будет? Выносить сор из избы никак нельзя.

– Я сам пока этим займусь.

Ленин встал изза стола и прошел к двери ведущей в приемную. Открыв ее, он позвал секретаря.

– Лидия Александровна, голубушка, сделайте нам с товарищем Дзержинским чаю.

– Хорошо, Владимир Ильич. Уже все готово.

Фотиева, ожидавшая этого распоряжения, подошла к отдельному столику, взяла только что закипевший чайник и налила кипятка в стаканы. Ленин не стал закрывать дверь и дожидался момента, когда Лидия Александровна войдет в его кабинет. Она поставила поднос на стол и спросила о распоряжениях.

– Пока никаких, Лидия Александровна, – Вождь тепло улыбнулся своему секретарю. – Спасибо вам за чай, и можете идти.

Фотиева вышла, а Ленин вернулся в кресло напротив председателя ВЧК и пригласил Феликса Эдмундовича угощаться. Владимир Ильич тоже отхлебнул несколько глотков обжигающе горячего, крепкого чая.

– Яцек, – Дзержинский насторожился, но вождь только улыбнулся, заметив эту реакцию, – расскажика мне про товарища Троцкого.

Дзержинский начал рассказывать. Ленин немного послушал и прервал председателя ВЧК:

– Читал я твои телеграммы и письма, Яцек. Сталин тоже держал меня в курсе происходящего. У меня другой вопрос. Почему вы с Кобой поверили Льву? Так поверили, что не только сработались, но и про ваш триумвират в кулуарах ЦК уже начали говорить. Вот об этом мне расскажи.

Дзержинский задумался. Пока Феликс Эдмундович размышлял, Владимир Ильич опять пытался понять, не он ли, а точнее, не Троцкий ли через Дзержинского, убрал Якова Свердлова.

Председатель ВЧК начал свой рассказ с того момента, как они со Сталиным приехали в Пермь. Честно и подробно рассказал о своем первом впечатлении от встречи со Львом в тот день, и о работе, проделанной Троцким для организации обороны города. Не забыл упомянуть о том, как Троцкий «договорился» в Вятке, на что Вождь удивленно поднял брови.

Ленин до этого момента еще не разговаривал о событиях на Восточном фронте ни с кем из «триумвиров» в приватной обстановке. Сталин безвылазно сидел в Перми, подготавливая капкан колчаковцам, Троцкий мотался по городам и весям на востоке, организовывая, требуя, агитируя, наказывая. В общем, занимаясь тем, что он и раньше делал.

«Только както подругому. Это не тот знакомый мне Лев Бронштейн, а ктото другой», – размышлял вождь, слушая повествование председателя ВЧК, который тем временем начал рассказывать о проверке Троцкого, проведенной чекистами, и ее результатах.

После того как Дзержинский рассказал об обмороке Троцкого на встрече в Казани, Владимир Ильич рассмеялся.

– Яцек, очень топорно и грубо сработано. Невероятно примитивно и совершенно в духе царской охранки.

Дзержинский смутился и пожал плечами.

– Владимир Ильич, так времени совсем не было.

– Вас с Кобой извиняет только и исключительно это. Все остальное проделал исполнитель. Именно он и запутал Льва настолько, что тот растерялся, – Ленин махнул рукой на открывшего для оправданий рот председателя ВЧК. – Троцкий не мог принять такое предложение. Слишком просто, авантюрно и незатейливо.

– Согласен, Владимир Ильич.

– Он же вас просчитал, Яцек? И тебя, и Кобу?

– Да, Владимир Ильич, просчитал практически полностью.

– Так зачем вы ее проводили?

– Хотели посмотреть, как он отреагирует, если мы ему дадим шанс нас с Кобой утопить. Нам было совершенно неважно, примет или нет он наше предложение.

– Тогда молодцы, что провели такую проверку, – Ленин улыбнулся. – И как его реакция?

– Сделанные выводы совершенно нехарактерны для Льва, как и все поведение, но мы решили поверить и ввязались в «проект» Троцкого.

– Так почему решили поверить?

Дзержинский немного помолчал, раздумывая.

– Потому что во Льве появился некий внутренний стержень. Он перестал носиться по всем фронтам ради гипотетической победы мировой революции и принялся вдумчиво, планомерно и достаточно талантливо заниматься конкретным участком работы. При этом он не выполняет функции пожарной команды, которая мчится туда, где пожар уже полыхает вовсю, как это раньше происходило. Он очень серьезно занимается именно планированием на будущее. У Льва всегда в голове достаточно четкая картина. Иногда складывается впечатление, что он наперед точно знает, что и как будет происходить, – Дзержинский сделал несколько глотков чая. – И он стал както мягче к людям.

– Мягче к людям? – Владимир Ильич. – Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что Троцкий начал видеть самых простых людей – рабочих, крестьян, казаков и думать об их нуждах и чаяньях. Он вообще перестал говорить о перманентной мировой революции.

Ленин удивленно вскинул левую бровь.

– Именно так, – Дзержинский немного помолчал, допивая уже остывший чай. – Обаял он меня, Владимир Ильич. Ничего не могу с этим поделать. Может, Сталин другого мнения?

– Я с ним разговаривал по прямому проводу, читал его письма и телеграммы. Не хочет он доверять Троцкому, и не может не доверять. Вот такой каламбур, Яцек.

– Да уж, Владимир Ильич, ситуация странная. Кто же он такой, этот Троцкий?

– Пока не знаю, Яцек. Лев столько раз менял свою позицию и мнение, что от него можно ожидать всего чего угодно.

– Например, Владимир Ильич?

Ленин допил свой чай и отставил в сторону стакан.

– К примеру, он мог организовать смерть Свердлова для того, чтобы освободить пост председателя ВЦИК для себя, – Владимир Ильич очень пронзительно взглянул на Дзержинского. – А ты и Коба сейчас помогаете Троцкому поднять авторитет на недосягаемую высоту. Вот такая многоходовая шахматная комбинация. После занятия Екатеринбурга, потом Омска и разгрома Колчака лучшей кандидатуры на кресло Якова не будет. Все остальные не дотянут до политического веса Льва. А если ему удастся перехватить еще и золотой запас? Нет никакой гарантии того, что он поделится своими лаврами победителя с тобой, Яцек, или с Кобой. Совершенно никакой.

– Что будем делать, Владимир Ильич, в этом случае?

Ленин хитро улыбнулся, услышав вопрос.

– Ничего, Яцек. Пока ничего. Сначала посмотрим, после уже решим по обстоятельствам. Пока Лев работает прекрасно и выдает блестящие результаты. Кто же режет курицу, несущую золотые яйца, сразу? Вот и мы подождем.

– Я понял, Владимир Ильич.

– Хорошо, Яцек. У меня пока нет к тебе вопросов, поэтому занимайся своими делами. Я подумаю, что можно сделать в сложившейся ситуации, и сообщу тебе свое решение на днях. Не уезжай покамест из Москвы. Какиенибудь вопросы ко мне есть?

– Нет, Владимир Ильич, все ясно. Буду ждать ваших распоряжений.

Ленин поднялся с кресла, чтобы проводить председателя ВЧК к выходу.

В тот момент, когда уже полностью одетый Феликс Эдмундович попрощался с Лидией Александровной и собрался выйти из приемной, дверь кабинета вождя внезапно приоткрылась.

– Феликс Эдмундович, голубчик!

Дзержинский повернул голову и увидел тепло улыбающегося ему Ленина.

– Феликс Эдмундович, а журнальчик вы все же посмотрите внимательно, батенька. Вдруг найдете чтото занятное и заслуживающее внимания. Хорошо?

– Конечно, Владимир Ильич. Обязательно все изучу.

Вождь кивнул, и председатель ВЧК стремительно вышел из приемной.

Глава 4

10 января 1919 года.

Москва. Кремль. Кабинет В.И. УльяноваЛенина. 12:10.

Вернувшись в кабинет, Ленин сел за свой рабочий стол. Немного подумал и написал на бумагах Свердлова, касающихся расказачивания, резолюцию – «тов. Сталину. Для ознакомления. Жду ваших предложений».

В это время к нему в кабинет вошла секретарь с сообщением о том, что приема ожидает крестьянин Чеканов.

– Зовите его, – приказал Ленин. Фотиева повернулась к Владимиру Ильичу спиной, собираясь покинуть кабинет.

– Лидия Александровна, – секретарь опять повернулась к вождю лицом, но это был уже другой Ленин, вежливый и мягкий в обращении. – Голубушка, и чаю нам с товарищем Чекановым организуйте, пожалуйста.

– Конечно, Владимир Ильи.

Фотиева вышла из кабинета, а вождь поморщился.

«Опять этот чай. Уже ненавижу его, а делать нечего, надо его с ними со всеми пить. Нельзя отпугнуть. Реноме – прежде всего», – Ленин поднялся и направился к двери встречать гостя. В кабинет вошел крестьянин и несколько робко поздоровался. Вождь встретил его улыбкой. Пожал руку.

Бородатый и пропахший тем непередаваемым «мужицким» духом, в котором чуются запахи застарелого пота, давно нестиранных портянок, навоза, скошенного сена и дыма, ходок вошел к Ленину, не раздеваясь в приемной. В валенках и распахнутой на широкой груди медвежьей дохе. В натруженных, грубых руках крестьянина были шапка и заплечный мешок.

Владимир Ильич пригласил посетителя присаживаться в кресло и уселся напротив.

«Несет от него, как из коровника, – внутренне Ленин поморщился, но по выражению его лица этого невозможно было определить. – Шибает в нос как от запаха самогона».

Вождь привык терпеть этот, непереносимый дворянами, помещиками и большинством интеллигенции, запах. Он понял, что это необходимо, очень давно. Еще во времена своей ссылки в село Шушенское Енисейской губернии, куда его выслали в 1897 году на три года. В ссылке Ульянов не только написал книгу «Развитие капитализма в России» и еще около тридцати работ, но и консультировал по юридическим вопросам местных крестьян, составлял за них юридические документы. С тех пор Владимир Ульянов никогда не позволял себе морщить нос в присутствии мужиков. Те же, прекрасно понимая, как и чем они пахнут, очень внимательно высматривали реакцию «чистенького» собеседника на свой «мужицкий дух». Во многом, именно реакция собеседника на него, этот дух, определяла и отношение к человеку самих крестьян. Не последнюю роль в том, что Ленин стал своим для простых людей, играло пренебрежение Вождя пролетариев к запаху посетителей. Это обстоятельство очень поднимало его авторитет в глазах рабочих и крестьян. Возможно, по этой причине по стране и ходили байки о происхождении Владимира Ильича. Крестьяне доказывали, что он происходит из их среды, рабочие тоже считали своим. Даже среди казачества встречались маргиналы, заявлявшие, что Ленин «из донских казаков, родом из Сальского округа, станицы Великокняжеской».

«Наших он, казачьих кровей, – рассказывали сторонники этой версии. – Из батарейцев и личность у него для низовских казаков подходящая, – скулья здоровые и опять же глаза».

Когда над этой версией происхождения дворянина Ульянова слушатели начинали смеяться, им очень убедительно доказывали, что товарищ Ленин самый настоящий казак.

«Ты послушай. Пугачев из казаков? Ермак? Степан Тимофеевич тож? Не обижай казаков. Не могет так быть, что Ленин родом из Симбирской губернии. Все, какие самый что ни на есть беднючий люд против царей за собой вели – все из казаков будут. А науки он у германцев в плену почерпнул. Мы тут с товарищами третьего дня до хрипоты глотки драли изза этого. Ленин, когда в неметчине все науки превзошел, начал очки тамошним ученым вставлять, а рабочие германские чуть не взбунтовались – вот буржуи тамошние до смерти и перепужались. «Иди, – говорят, – лобастый, восвояси. Нечего тебе тут людей за правду подбивать. Мы сто лет, чего ты наворотишь, не расхлебаем». Вот и спровадили его в Росею, забоялись. Вот такой он, Ленин».

Со своей стороны, УльяновЛенин делал все для того, чтоб не разуверять людей. Да и незачем ему во всеуслышание объявлять о том, что его отец хоть и родился в семье портного, но дослужился до титула Действительного статского советника. Этот чин четвертого класса давал его обладателю потомственное дворянство и право занимать высокие должности, например, директор департамента, губернатор, градоначальник, и титуловались «Ваше превосходительство». В табеле о рангах чин Действительного статского советника соответствовал званию генералмайора армии. Да и необязательно всем знать, что Илья Николаевич Ульянов служил не только в генеральских чинах, но и был искренне и глубоко верующим человеком, воспитывающим своих детей в этом же духе, а до шестнадцати лет Володя Ульянов вместе с родителями принадлежал к симбирскому религиозному Обществу преподобного Сергия Радонежского.

Вот и ходили байки по стране. Ленин ничего и не скрывал, но акцентировать внимание на таких нюансах собственной биографии не собирался. Очень уж много подобных моментов накопилось в его жизни.

Фотиева принесла чай, а крестьянин тем временем достал из своего мешка какието бумаги и сверток. Поднялся с кресла, поклонился и, развернув чистое полотенце, торжественно объявил.

– Вот, Владимир Ильич, это наши новгородские крестьяне вам каравай хлеба с поклоном передают. Хлебомто вы нуждаетесь здесь. У нас сход был. Решили всем миром почтить Вождя рабочих и крестьян.

Несколько удивленный Ленин поблагодарил крестьянина, который, это было видно, от всего сердца дарил ему хлеб. Отказать в таком случае невозможно.

– Спасибо, дорогой товарищ. И вам, и всему вашему сходу, – Владимир Ильич тепло улыбнулся. – Мне и не съесть столько. Вы садитесь, голубчик, садитесь. Пейте чай. Как вас по имениотчеству величать?

– Ильей Афанасьевичем люди величают, – крестьянин еще раз поклонился и сел в кресло. Отпил чаю и принялся обстоятельно рассказывать, с каким наказом по общественным и хозяйственным делам его прислали к вождю.

Ленин слушал очень внимательно. Это были сведения из первых рук. Ни осведомители, ни донесения ВЧК или наркомата внутренних дел никогда не смогли бы ему рассказать, о чем в действительности думают простые люди и что на самом деле происходит в стране. Такие посещения вождь очень ценил и всегда самым внимательным образом выслушивал и выспрашивал ходоков. Иногда после таких бесед политика нового государства в отношении крестьянства менялась коренным образом. Но это в будущем, а сейчас Ленин впитывал и анализировал все, что рассказывал ему этот крестьянинсередняк.

Через некоторое время Владимир Ильич принялся подробно расспрашивать, какие типы крестьянских хозяйств существовали в той местности, откуда прислали ходока, какое положение в этих хозяйствах было до войны четырнадцатого года, какое положение создалось к осени шестнадцатого, и особенно подробно, каково оно в настоящее время.

Ленина интересовало практически все – велики ли у крестьян наделы? Сколько в один надел входит земли? Сколько там пахотной земли, сенокосной, пастбищной, под лесами? Много ли неудобных земель? Какая почва преобладает? Какие культуры выращиваются?

Чеканов обстоятельно отвечал на каждый вопрос.

Выяснив для себя общую картину, вождь принялся расспрашивать ходока еще более предметно:

– Илья Афанасьевич, а каков до революции урожай был?

– Урожайто? Обычный у нас урожай – «сампят», да «самшест». Ежели «самсем» уродится, то это считается хорошим урожаем, Владимир Ильич. Куды там? – Крестьянин сокрушенно взмахнул рукой.

– Варварское хозяйство! – воскликнул Ленин. – Сколько отнимает труда, а результат ничтожный, – и тут же спросил. – Может ли такое хозяйство обеспечить крестьянина?

Чеканов немного задумался.

– Товарищ Ленин, в нашем месте крестьяне не живут одной землей. У нас коровы и молоко всегда были и посейчас есть. Кто до революции по две коровы, а некоторые и по три держали.

– Вот как, и какой удой молока, куда оно сбывалось?

– У насто кулакскупщик свой был. Вот он и договаривался со всем миром, чтобы весь надой ему, значит, шел. Маслодельня у него своя стояла, там мы и сдавали молоко. Масло он отправлял в Рыбинск или Петроград, а снятое молоко назад отдавал, как по уговору и положено.

– Не хозяйственно, товарищ Чеканов. Из снятого молока можно делать сыры. В этом случае молоко использовалось бы более рационально, – и тут же спросил. – Сколько скупщик платил за молоко?

– Я когда до войны работал в маслодельне, цена была 40 копеек за пуд, а перед войной – кажется, 50–55 копеек. Точно уже и не упомнить, – крестьянин, припоминая цены, сморщил лицо так, что Владимир Ильич едва не рассмеялся. На грубом, бородатом лице собеседника такое выражение выглядело очень комично. Этого делать было нельзя, поэтому Ленин немного подумал, и решил возмутиться:

– Да это же прямой грабеж! Сколько же скупщик наживал на молоке?

– А кто его мироеда знаетто, товарищ Ленин? Он же не только на молоке наживался. Лавчонку свою держал. Денегто от него мы не видали никогда. Мы ему молоко сдавали, а за это брали товары в лавке его. На лесозаготовках такой же порядок был.

Выслушав это, Владимир Ильич грустно сказал:

– Сколько около крестьянина раньше было загребастых рук, разных «колупаевых» и «разуваевых»! Как много крестьянин до революции мог при двух коровах получить дохода от молока в год?

– Рублей восемьдесят, сто – самое большое. Да на лесозаготовках, рублей пятьдесятшестьдесят.

Владимир Ильич взял карандаш и начал в блокноте подсчитывать. Попутно, уточняя, спрашивал:

– Кроме картошки, овощи принято было разводить? А из зерновых рожь и меньше овес?

Перестав задавать вопросы, Ленин еще некоторое время чтото расписывал и подсчитывал. Наконец, он поднял голову.

– Как же жили крестьяне? Доходы неправдоподобно малы.

– Владимир Ильич! Про нашу местность в Кирилловском уезде даже поговорка есть: «Уломы – дуры, и белянки без крупы».

– Уломы? – Владимир Ильич улыбнулся. – Это название?

Чеканов рассмеялся.

– Да, Владимир Ильич, это наша местность так прозывается, а белянками у нас грибы называют.

– Да уж, при урожае «сампят» не много круп наделаешь! Наверно, хлеба и на полгода не хватало? Ничегото про крестьянские хозяйства эти аграрные «теоретики» не знали, зато обывательской спеси хоть отбавляй.

Ленин немного помолчал, очевидно, раздумывая о чемто, и заметил:

– Пожалуй, нам придется подумать о контрактации сельскохозяйственных продуктов, но для этого надо иметь достаточное количество промышленных товаров и устойчивые цены.

Владимир Ильич написал в блокноте – «контрактации сельскохозяйственных продуктов» и поставил знак вопроса. Он прекрасно понимал, что в настоящее время, да и в ближайшем будущем никакой надежды на производство промышленных товаров нет и быть не может. Других способов, кроме продразверстки и обычной мены промтоваров на сельскохозяйственную продукцию он придумать не мог. Правда он и не питал на этот счет никаких иллюзий.

Ленин внимательно посмотрел на сидящего напротив мужика. Тот явно не понял смысла его последнего высказывания, но это и неважно. Главное, что от первоначальной робости посетителя не осталось и следа. Почувствовав внимание и заботу, поверив, что с ним говорят на равных, после того как вождь разыграл прекрасную мизансцену с вычислениями доходов крестьянинасередняка Новгородской губернии, человек был готов рассказать самое сокровенное. Теперь пришла очередь «неудобных» и действительно насущных вопросов. – Скажите, Илья Афанасьевич, в прошлом году произошло сокращение запашек земли, оно вызвано сокращением поголовья скота и лошадей?

– Нет, Владимир Ильич, делото не в скоте. Мне крестьяне нашей деревни, да и соседних деревень тоже, прямо говорили, что нет никакого резона подымать хозяйство, когда все отбирают.

– Вы в письме предлагаете заранее установить норму взимания продуктов с крестьянского хозяйства. А куда крестьяне будут девать излишки? Продавать? Значит, нужна торговля? Будем возвращаться к помещикам и капиталистам?

Ленин с прищуром посмотрел на Чеканова, пребывающего в явном замешательстве после последнего вопроса, и принялся очень быстро чтото записывать в блокноте. Илья Афанасьевич после некоторого раздумья недоуменно развел руками.

– Товарищ Ленин, мы ж, про то, что нам бы установили, сколько с кого брать будут. А вы тут такой вопрос про капитализьм. Кто ж его знаетто? А помещиков не надоть нам. Мы им землю не отдадим.

Ленин, подчеркивая чтото в блокноте, как бы про себя, проговорил:

– Теперь увеличение сельскохозяйственных продуктов – основное. Старые объемы крестьянского хозяйства при старых формах в дальнейшем не могут удовлетворить потребность страны.

В ответ на такое заявление Чеканов начал смущенно подниматься с кресла. Илья Афанасьевич не мог видеть в этот момент выражения лица Владимира Ильича. Если бы смог, то удивился той ироничности, с которой вождь ожидал дальнейшего развития их беседы. – Товарищ Ленин, – прогудел крестьянин. – Мое дело простое – наказ крестьянский передать. Вы уж извините меня, ежели чего не так сказал, али сделал. Не след мне у вас время попусту отнимать. Отрывать от дел государственных.

– Нет, нет, голубчик. Садитесь пока. У меня к вам еще много вопросов. Ваш приход – самое главное государственное дело.

Мужик польщено покраснел и сел назад в кресло. Владимир Ильич начал спрашивать о том, как ходок добрался до Москвы, на чем ехал, что по дороге видел и слышал, о настроениях и разговорах. Потом опять плавно перешел к вопросам о том, как живут крестьяне, об их быте, не обижают ли их чем, чем они довольны и чем недовольны.

Посетитель явно не хотел затягивать беседы и еще три раза поднимался, порываясь уйти, но Ленин задерживал его вновь и вновь. Таким образом, беседа продолжалась часа два. Когда, наконец, Владимир Ильич отпустил Илью Афанасьевича, тот вышел из кабинета с таким чувством как будто поговорил с близким другом и надежным товарищем, который обязательно поможет в любой беде.

Ленин, проводив посетителя к выходу из кабинета, после того как за тем закрылась дверь, принялся в глубокой задумчивости расхаживать по своему кабинету.

«Что мне с этими Чекановыми делать? Этому я рассказал о государственной необходимости и объективных трудностях, а как быть с остальными? Подождать пока добьем тех, кто может отнять их землю, они согласны. Ради этого и терпят. А дальше что?» – Владимир Ильич нервно скрестил на груди руки и зашагал быстрее. Этот мужик своим посещением выдернул УльяноваЛенина из дебрей теоретических проектов, решений, отвечающих требованиям момента, закулисной борьбы партийных группировок и поставил во весь рост перед вождем мирового пролетариата самую главную проблему. Вернувшись с социалистических небес на крестьянскую грешную землю, Ленин на какоето время забыл обо всем пролетариате.

– «Как же решить аграрный вопрос? Как совместить противоположности – социализм и крестьянскую мелкобуржуазность, которую не вытравишь никакими средствами? Ничего не выходит», – у Владимира Ильича неожиданно заболела голова, и он начал потирать себе виски, пытаясь избавиться от боли.

У него действительно не получалось проработать самый главный вопрос – крестьянский. Последняя работа Ленина, посвященная аграрному вопросу в России, написана в 1908 году. Вождь только хмыкнул, вспомнив об этом. Толку от той работы не было никакого, и в революцию все вступили, не имея ни малейшего представления о том, что делать с крестьянами и землей.

В семнадцатом году большевики сумели тактическим приемом обойти камень преткновения, о который споткнулись все более известные и крупные партии. Частная собственность на землю стала той самой проблемой, которую никто другой не мог решить. С одной стороны, нужно срочно давать крестьянам землю, с другой – не ясно было, чью землю и как давать. На этом фоне лозунги и действия большевиков нашли полное понимание и поддержку подавляющего большинства российских крестьян. Простая отмена частной собственности на землю развязала руки десяткам миллионов людей и вывела ленинскую партию в единственные и несомненные лидеры на политической арене бывшей империи. У всех остальных участников политических баталий оставался пока еще один шанс вернуть ситуацию в прежнее либеральнодемократическое русло – объединиться и всеобщими усилиями задавить большевиков. Правда, для этого мало уничтожить Ленина, Троцкого, Свердлова и иже с ними как политическую партию. Необходимо залить крестьянской кровью просторы от Петрограда до Владивостока, уделив особое внимание Центральным и Поволжским губерниям, в которых нужно выжигать скверну каленым железом, так как розги уже не помогут. После того, как поля центра страны и Поволжья удобрят реками крови и покроют сверху пеплом сожженных деревень, вернув чернь на ее законное место, появится возможность вернуться к обсуждению в кругу образованных и культурных людей любых либеральнодемократических вопросов. Заодно и земля начнет давать отличные урожаи, что, конечно, несомненный плюс. Другого пути вернуть уже забранную и поделенную крестьянами чужую собственность не существовало.

Владимир Ильич скривился от промелькнувших в голове мыслей, как от зубной боли. В сложившейся политической ситуации идиотское решение Уральского совета о расстреле царской семьи в итоге оказалось на руку большевикам, так как играло против их врагов. У противников просто не оказалось знамени, вокруг которого они могли хотя бы на краткий срок объединить свои силы. С наследником престола даже в изгнании можно договариваться или ставить ему какието условия. В сложившейся ситуации говорить о чемто просто не с кем. В России начала 1919 года только один человек пользовался бешеной популярностью – Ленин. Политической фигуры его весовой категории у противников нет. Каждый из множества врагов тянул одеяло на себя, в то время как большевики сплачивали ряды. При этом Ленин понимал, что все происходящее – только отсрочка. Своим «Декретом о земле» он только выиграл время до того момента, пока не закончатся организованные попытки предыдущих владельцев вернуть свою земельную собственность. Крестьяне пока терпели. Конечно, они возмущались продразверсткой, мобилизациями и дезертировали при каждом удобном случае, но до серьезных антибольшевистских выступлений пока не доходило. Деревня понимала, что другого пути нет и для того чтобы получить, необходимо чтото отдать.

«Пока они понимают момент, а что будет дальше, после того как ситуация изменится?»

Вождь мирового пролетариата еще некоторое время расхаживал по кабинету, размышляя над информацией, полученной от крестьянинаходока. Ничего путного, кроме продразверстки и политики «военного коммунизма», в голову не приходило.

Внезапно заныла левая рука, и Владимир Ильич принялся массировать предплечье. Боли в руке усиливались, и Ленин, чувствуя приближающийся приступ, присел за рабочий стол.

Прикрыл глаза в ожидании пытки…

Единственной, оставшейся в голове, мыслью было:

«Только не закричать…»

Приступ, продолжавшийся несколько минут, отгородил вождя от окружающего мира…

На какието мгновения стало мучительно больно…

Когда, наконец, отпустило и глаза, подернутые пеленой слез, открылись, он подумал:

«Хорошо, что никто не видел».

Вновь прикрыл веки, уже отдыхая. Расслаблено откинул голову назад. Боль унялась.

Через пару минут, придя в себя, Владимир Ильич уже осмысленно открыл глаза и, немного помассировав виски, заставил себя вернулся к работе.

Первое, что он увидел, была его собственная резолюция Сталину на бумагах покойного Якова Свердлова.

«Пусть Коба сам думает. Это его вотчина. Свердлов переборщил с террором, но и с казачеством необходимо чтото решать, – УльяновЛенин усмехнулся. – Заодно посмотрим, что по этому поводу думает Троцкий… Однако, как они спелисьто?»

Он достал из правого нижнего ящика стола пустую папку и переложил документы в нее.

«Проверяльщики хреновы… Хороши Коба с Яцеком. Такое учудили, что теперь не разберешься. Троцкий тоже молодец, одна Вятка чего стоит… Но ведь прав оказался, мерзавец эдакий. Совершенно прав».

Внезапно Владимир Ильич понял, как ему проверить Льва Давидовича. У него есть такое предложение, что Троцкий просто не сможет от него отказаться. Ленин вскочил с кресла и под влиянием внезапного вдохновения очень быстро, почти бегом, бросился к двери, ведущей в «Будку». Он так спешил, что забыл о терзавшей его несколько минут назад боли.

Глава 5

10 января 1919 года.

Москва – Златоуст. 15:20.

«Будка» – помещение верхнего коммутатора Кремля, неразрывно связано с работой Вождя. Телефонов в кабинете в это время еще не было, аппараты только собирались устанавливать. Именно через верхний кремлевский коммутатор Ленин в 1918–1919 годах связывался по телефону с кабинетами и квартирами народных комиссаров, со штабами РККА, с различными городами. Будкой в острые моменты пользовались Свердлов, Троцкий, Сталин и другие товарищи. Телефонистами работали проверенные рабочие, приехавшие из Петрограда с Совнаркомом. Многих из них Владимир Ильич знал еще с времен Смольного в дни Октябрьской революции. Ленин называл телефонистов своими секретарями и периодически давал им различные мелкие поручения, вроде отправки писем или записи к нему на прием. Будка узнавала все новости первой и всегда была в курсе происходящих событий.

Владимир Ильич вошел в помещение коммутатора, поздоровался с телефонистами и попросил соединить его с Троцким немедленно.

Сообщение о вызове к аппарату Льва Давидовича тут же отправили, и Владимир Ильич в задумчивости принялся расхаживать по небольшой комнате в ожидании ответа.

Через несколько минут раздался стрекот телеграфа и дежурный телеграфист доложил:

– Товарищ Троцкий у аппарата.

Ленин встрепенулся и подошел к телеграфисту, приготовившемуся набивать текст. Вождь немного помедлил и начал диктовать:

– Здравствуйте, Лев Давидович. Доложите о положении на Восточном фронте.

Спустя минуту пришел ответ. Ленин держал ленту левой рукой, а правой вытягивал ее, читая сообщение Предреввоенсовета: «Здравствуйте, Владимир Ильич. Нахожусь в Златоусте. Прибыл вечером. Наступление развивается, в основном, по разработанному плану. Обстановка сложная, но вполне рабочая. Начали наступление на Челябинск. На пермском направлении все как задумывали. Сталин прекрасно справляется со своей задачей. Не дает колчаковцам быстро отступить. Надеюсь, встретимся с ним под Екатеринбургом. Наши части не испытывают недостатка в припасах. Настроены на решительную победу!»

Пока Вождь читал постепенно выползающий длинной белой змеей из стрекочущего телеграфного аппарата текст, он размышлял о задуманном мероприятии. Сделать это не просто важно. Это стало жизненно необходимо. Троцкий вполне мог ожидать провокации от Сталина с Дзержинским, и по этой причине «проверка», проведенная Кобой и Яцеком, Владимира Ильича не удовлетворила. Он напряженно размышлял достаточно долго. Теперь возможность представилась. Упускать ее Вождь не собирался, иначе он может сделать непоправимую ошибку. Прочитав полностью ответ Троцкого, Ленин опять принялся диктовать:

– Есть ли необходимость в помощи со стороны ЦК? Что я лично могу сделать?

Аппарат Бодо вновь ожил, поползла телеграфная лента. Владимир Ильич не выпускал ее из рук: «Необходимости в помощи нет. На данный момент сделано все возможное. Остается ожидать результата».

Ленин думал о том, как ему сделать свое предложение Председателю Реввоенсовета. Сначала Вождь хотел напрямую сообщить Льву Давидовичу о своем намерении, но по здравому размышлению не стал этого не делать.

«Мысль надо подвести аккуратно», – приняв это решение, Владимир Ильич принялся диктовать свой ответ. Телеграфист быстро застучал по клавишам.

– Понял вас, Лев Давидович. Рад, что все протекает, как задумано. На вас возложена большая ответственность, но партия несет тяжелые потери, смерть вырывает из наших рядов лучших товарищей. ЦК партии и я лично возлагаем на вас очень большие надежды. Как считаете, может наступление продолжаться по плану без вашего участия?

На другом конце провода Лев Давидович с громадным удивлением прочел текст на теплой телеграфной ленте. Он так же, как и Ленин, стоял у стрекочущего аппарата, только конструкции Юза, держа в левой руке теплую телеграфную ленту, с которой читал текст.

«Ничего себе, – удивился про себя Предреввоенсовета. – Чего он задумал?»

Тем не менее, отвечать надо прямо сейчас. Отвечать утвердительно или отрицательно, не понимая обстановки, Лев Давидович был не готов. Ответ – «не знаю» – совершенно несерьезен, поэтому Троцкий решил «врубить тупую», как это будет называться лет через восемьдесят. Он повернулся к телеграфисту:

– Не понял вашего вопроса, Владимир Ильич. Прошу пояснений.

Ленин, получивший такой ответ, усмехнулся про себя: «Как будто он текста не видит?» – вслух же продиктовал:

– Может наступление на востоке продолжаться без вашего присутствия на фронте?

Некоторое время аппарат молчал. Троцкий явно осторожничал, раздумывая, чего Вождю от него нужно. Наконец телеграф ожил.

«В основном – да, но я не хотел бы оставлять фронт в такой ответственный момент без особой на то необходимости. В настоящее время положение не настолько устойчиво, и мы только создали предпосылки для нашей будущей победы. О прочной основе настанет время говорить только после взятия Челябинска», – прочитал УльяновЛенин и улыбнулся. Интрига завораживала. Так или иначе, Троцкий вынужден будет раскрыть свою сущность.

«Пора, – решил Ленин. – Именно сейчас. Лев не понимает, что я от него хочу. Непонимание – это растерянность. Именно это мне и нужно».

Тем временем Лев Давидович с большим удивлением перечитывал последнее сообщение Вождя.

«Непонятно, – Троцкий снял пенсне, положил его на стол и принялся массировать глаза. – Чего он задумал? Неужели хочет снять меня с фронта, чтобы все лавры достались Сталину, и посадить в Москве под присмотром? – Лев Давидович открыл глаза и слепо уставился в заиндевевшее окно. Хмыкнул. – Вряд ли второе. Свердлова никто не контролировал, а вот отдать славу победителя Колчака Кобе – вполне реальный расклад. Чего отвечатьто?»

Воспоминание о Свердлове направила мысли Предреввоенсовета в другое русло. Внезапно ему пришло в голову, что с Ленина станется посадить его на место покойного Якова Михайловича в качестве размена за героический ореол «Спасителя Революции», который получит Сталин. Размен, в принципе, окажется равнозначным. Аппарат Юза вновь заработал, и Лев Давидович надел очки, чтобы прочитать сообщение.

«После смерти товарища Свердлова освободился важнейший пост председателя ВЦИК. Я хочу предложить вашу кандидатуру на этот ответственный участок работы. Как на это смотрите?»

Троцкий внезапно бросил ленту, которую держал в руках, на стол и нервно зашагал по телеграфной. Он попал в логический тупик.

«Что делать? – Лев Давидович проследил за тем, как телеграфист собирает соскользнувшую на пол ленту и кладет ее обратно на стол. – Вопрос совершенно прямой. Согласиться или отказаться? Как поступил бы сам Лейба Бронштейн? Если ошибусь – сожрут с потрохами!»

От непонимания ситуации Троцкий нервно продиктовал:

– Прошу повторить. Закончилась лента. Текст получен не полностью. Прошу повторить!

Юзист, автоматически отстучавший это сообщение, повернул голову и в крайнем изумлении уставился на Председателя Реввоенсовета. На его реакцию Лев Давидович не обратил никакого внимания.

Внезапно из глубины сознания выплыл ответ, подсказанный пронырливым Бронштейном. Лейба советовал согласиться, так как подобного случая в будущем может не представиться, но, по его мнению, необходимо поторговаться и оставить за собой и пост Председателя ВЦИК, и лавры победителя Колчака. Для этого Льву Давидовичу необходимо немедленно согласиться, но временно, ввиду особой важности текущего момента, до Екатеринбурга, оставить пост Председателя Реввоенсовета за собой. Все равно осталось не так долго. Главное – поторговаться до момента окружения колчаковцев в Екатеринбурге. С другой стороны – торговлю можно закончить сразу после занятия Челябинска, а дальше для Троцкого неважно. Грязную и тяжелую работу пускай Коба делает. Он это любит, его для этого Ленин при себе и держит. Таким образом, гражданин Бронштейн советовал товарищу Троцкому загрести как можно больше личной власти, намекая на то, что нынешнему Льву Давидовичу станем много легче решать все свои вопросы и проблемы.

«Заманчиво, однако, вещает Левушка. Дело предлагает», – Предреввоенсовета внимательно прислушался к своим внутренним ощущениям и подсказкам остатков сознания прожженного интригана Бронштейна.

Владимир Ильич, держа в руках теплую телеграфную ленту с ответом товарища Троцкого, недоуменно вскинул брови. Он не совсем понимал, зачем Льву понадобилась эта странная пауза.

«Как же! Лента у него внезапно закончилась!?» – Ленин хмыкнул. – Почему тогда осторожничает? Мало, и хочет больше? Больше уже некуда».

Вождь прекрасно понимал, что Лев взял паузу на обдумывание ситуации. Непонятен важный момент – почему Трибун Революции не согласился сразу и не начал торговлю за лавры «Спасителя Революции», приложенные к должности пусть формального, но главы государства? Ленин, начиная этот разговор, был твердо уверен, что Троцкий захочет получить всего и по максимуму, но Предреввоенсовета обманул ожидания.

– Может, правда, у них лента закончилась? – Владимир Ильич пожал плечами и вопросительно посмотрел на телеграфиста. Тот кивнул.

– Конечно, может, Владимир Ильич. Дело обычное.

– Что же, тогда продолжим… Товарищ Троцкий, предлагаю вам пост председателя ВЦИК Партия очень на вас надеется.

Лев Давидович, прочитавший последнее сообщение, понял, что решение и ответ Вождю необходимо давать сейчас, сию минуту. Троцкий еще раз прислушался к мнению Лейбы Бронштейна, и понял, что Владимир Ильич ждет от него именно утвердительного ответа, отвечающего глубинной сути Лейбы Давидовича.

«Хрен тебе! – Троцкий решил наплевать на хитросплетения взаимоотношений Ульянова и Бронштейна. – Точнее – обоим вам хрен! Мы пойдем другим путем!»

Предреввоенсовета принял решение.

Необходимо было не просто отказаться, а, сделав это, предложить другую кандидатуру.

«Сталин? Рано. Авторитет еще не тот, да и должность не его. Кого же предложить?» – Предреввоенсовета повернул голову и посмотрел на своего телеграфиста.

– Товарищу Ленину. Теперь вас понял, Владимир Ильич. (Кто стал председателем ВЦИК после Свердлова?!) Огромная честь для меня. (Думай, думай быстрее!) Очень ответственный участок работы. (Калинин был при Сталине) Один из самых важных. (Кто до Калинина?)

Ответ Ленина пришел незамедлительно: «Вы согласны, Лев Давидович?»

– Вынужден отказаться от поста председателя ВЦИК, так как не подхожу для него по многим соображениям.

Владимир Ильич оказался совершено не готов к такому заявлению хорошо знакомого ему Льва Троцкого. Ленин не просто удивился, ответ его совершенно обескуражил: «Бронштейн должен был согласиться! Черт возьми, что с ним такое происходит?» – Владимир Ильич присел на стул, стоящий рядом, и оперся локтем левой руки на стол. Как бы там ни было, он не собирался дать Льву возможности перевести дыхание и собраться с мыслями.

В вагоне связи поездаштаба Предреввоенсовета опять ожил телеграфный аппарат. Это сообщение от товарища Ленина пришло не менее быстро, чем предыдущее. Троцкий сильно вспотел за время переговоров от нервного напряжения. На лбу блестели бисеринки пота, а влажное пенсне пришлось протереть платком.

«Лев Давидович, по каким причинам отказываетесь?» – Прочитал Предреввоенсовета.

Ленин не давал времени спокойно подумать. Мозг лихорадочно работал, но Лев не мог вспомнить, кто стал председателем ВЦИК после смерти Свердлова. Тем не менее, Троцкий продиктовал ответ практически моментально.

– Назначение не для меня, Владимир Ильич. (Может Калинин?) Я – журналист и еврей, который подходит на роль Предреввоенсовета. Председатель ВЦИК должен олицетворять все лучшее, что происходит в нашей стране, быть лучшим ее представителем. (Сталин прекрасно работал с Калининым.) Необходимо иметь не только соответствующую форму, но и содержание. (Тогда подошел и сейчас подойдет! Была не была!) Предлагаю рекомендовать на этот важнейший пост Михаила Ивановича Калинина.

Ленин ответил практически без всякой паузы: «Почему именно Калинин?» – И Лев Давидович, неплохо знавший биографию будущего Всесоюзного Старосты, ответил практически по учебнику.

– Товарищ Ленин, Калинин – рабочий, родом из крестьян. Один из старейших членов нашей партии. Прекрасный организатор. Кто лучше него покажет не только нашим людям, но и всему миру, что любой крестьянин или рабочий может управлять государством? Кроме этого, он будет своим и для рабочих, и для крестьян. Это лучшая кандидатура, как мне думается.

После получения этого сообщения Вождь взял небольшую паузу для раздумья.

«И Троцкий пускай помучается», – Владимир Ильич чувствовал, что на другом конце провода Лев Давидович очень нервничает и пытается понять, что же на самом деле происходит. Ленин тоже размышлял. Сталин и Дзержинский оказались правы – это какойто другой, странный Троцкий.

«Забавно, – Владимир Ильич поднялся со стула и, заложив руки за спину, несколько раз прошелся по комнате. – Отличная мысль с Калининым… Но как Лев узнал?!»

Это было непонятно и странно. Только что председатель Реввоенсовета показал совершенно другой, государственный уровень понимания происходящего. Ленин ожидал от него чего угодно, но только не такого категоричного отказа от высочайшей должности. То, что кандидатура, предложенная Троцким, полностью совпала с мнением Владимира Ильича, удивило последнего еще больше. Тем не менее, Вождь мирового пролетариата еще продолжал сомневаться.

«Похоже, что Лев Давидович таким образом цену себе набивает? Иначе, какой смысл в отказе? Очень подозрительно», – Владимир Ильич подошел к заиндевевшему окну и несколько минут всматривался в хитросплетения морозных узоров на стекле. За окном наступал вечер. Ленина не покидало ощущение, что он упустил нечто очень важное. С Троцким действительно произошло нечто из ряда вон выходящее, такое, что практически кардинально изменило саму сущность того Лейбы Давидовича Бронштейна, которого Владимир Ильич прекрасно знал и в достаточной мере ценил. В последнее время некоторые товарищи отметили, что Троцкий сильно изменился. Прежде всего, это стало заметно на митингах. Дзержинский, присутствовавший на одном из них совсем недавно, рассказал Владимиру Ильичу, что форма проведения выступления Льва Давидовича осталась практически без изменений, а вот содержание изменилось. Гениальный оратор Троцкий кудато пропал, а на его месте остался, бесспорно, блестящий агитатор, но не более того. Еще Феликс Эдмундович отметил, что аргументы, которые Лев теперь приводит в своих выступлениях, убийственны по своей убедительности. Раньше Троцкий воздействовал как психологманипулятор на простые эмоции людей, сейчас же слова Трибуна Революции затрагивают самую глубину души, переворачивают самые потаенные пласты сознания, начинают поднимать чтото извечное, действительно народное. Ленин подумал о законе сохранения энергии и пожал плечами. Видимо, так и должно быть. Люди либо растут над собой, над обстоятельствами и своим «Я», либо их время уходит, и в них перестают нуждаться. Владимир Ильич повернулся к ожидавшему телеграфисту и продиктовал:

– Отличная мысль, товарищ Троцкий! Прекрасная! Я обязательно обдумаю ваше предложение. Вы тоже подумайте еще раз о посте Председателя ВЦИК. Мое предложение остается в силе.

В Златоусте Лев Давидович прочитал сообщение Вождя. Телеграфная лента, которую Троцкий держал в руках, была сырой от пота. За время диалога с Ильичем Лев взмок настолько, что руки стали мокрыми. Он чувствовал, как по спине ручьем стекает пот, жалел о том, что оделся так тепло, и думал, как предложить кандидатуру Сталина на пост Секретаря ЦК. Необходимо укреплять как его авторитет, так и собственные позиции, а без аппарата управления это совершенно невозможно. Случай, вроде как, подходящий, а в таком деле лучше раньше, чем позже.

– Отвечайте, – юзист вновь приготовился отстучать сообщение. – Товарищ Ленин, мое место сейчас на фронтах. В том случае, если Центральный комитет партии и вы лично будете настаивать на моем назначении – приму на себя эту должность. В противном случае – откажусь, так как с моей стороны станет трусостью бросить ответственный участок работы, даже ради повышения. Партией на меня возложена важнейшая задача обороны Республики Советов и строительства нашей армии. Настоящий большевик не может, не имеет права оставить важнейший пост, не выполнив свой долг перед народом и партией до конца. Это моя принципиальная позиция, Владимир Ильич.

Телеграфист отстучал текст. Лев Давидович думал о том, как подать Ленину идею о Генеральном Секретаре ЦК товарище Сталине: «Поизящнее закрутить или прямо и открыто в лоб ему зарядить эту тему?»

Тем временем пришел очередной ответ от Вождя: «Понял вас, Лев Давидович! Целиком и полностью разделяю вашу позицию. Согласен с вашим решением и поддерживаю предложенную вами кандидатуру. Буду рекомендовать на пост председателя ВЦИК Михаила Ивановича Калинина».

От неожиданности Председатель Реввоенсовета вздрогнул. Это была победа!

«Победа? – Это проснулся внутри скептик и циник двадцать первого века. – Хрен тебе! Это всего лишь временный успех, да и тот под вопросом!»

Лев уже откровенно устал от напряжения этого разговора по прямому проводу и по этой причине решил не юлить, а прямо высказать Вождю свое предложение по Сталину. Троцкий в очередной раз снял с носа пенсне и, взяв со стола лист бумаги, принялся протирать влажные стеклышки. Совершенно мокрый от пота носовой платок уже давно не помогал в этом деле. Предыдущий раз Лев Давидович протирал стекла тяжелой занавеской на окне, у которого в тот момент находился.

– Товарищ Ленин, хочу обсудить с вами еще один важнейший вопрос. В настоящее время перед нами стоит труднейшая задача управления государством. Мы испытываем жесточайший кадровый голод, который не можем быстро преодолеть. У нас нет других специалистов, кроме оставшихся от Империи. Нам приходится выстраивать систему управления, используя то, что есть, так как ничего другого у нас нет и быть не может. В этой связи партия обязана контролировать капиталистических специалистов, выполняющих те или иные функции. При этом мы не контролируем саму партию в должном объеме. Среди нас множество попутчиков и примазавшихся, в том числе и уголовных элементов. Вижу настоятельную необходимость создания сильного партийного органа, который окажется способен проводить генеральную линию нашей партии, своевременно доводить до сведения самых дальних уголков нашей страны директивы ЦК и решения съездов. Таким образом, мы сможем обеспечить достаточный контроль работы самых удаленных партийных ячеек и будем в курсе происходящего на всей территории нашей страны. Возникает серьезнейший вопрос излишней бюрократизации партийных рядов и опасность очковтирательства, победных реляций. Тем не менее, в наших силах не допустить косности системы. Усилив партийный контроль, мы станем лучше контролировать саму систему управления государством и бюрократический аппарат, доставшийся нам в наследство от Российской империи. Необходимо наладить работу Секретариата ЦК партии. Именно Секретариат сможет осуществлять функции контроля и своевременно доводить решения до самых отдаленных областей. Предлагаю эту ответственейшую работу поручить товарищу Сталину. Не сомневаюсь, что Иосиф Виссарионович сумеет успешно справиться с поставленной перед ним задачей и сможет совмещать пост наркома национальностей с работой в Секретариате партии. Пока все. Троцкий.

Лев Давидович устало опустился на стоящий рядом стул и закрыл голову руками. Он был опустошен. Разговор с Лениным дался очень тяжело. От ответа Владимира Ильича на последнее сообщение зависело очень многое. Лев сомневался, что Вождь моментально согласится, но здесь была важна форма ответа главы партии большевиков.

На некоторое время в вагоне наступила тишина. Напряжение ощутимо спало. Лев Давидович сидел и не думал совершенно ни о чем. Он просто вслушивался в то резкие, то протяжные гудки маневрирующих на станции паровозов. Бухнула входная дверь в вагон. В телеграфную заскочил один из чекистов, сопровождающих Предреввоенсовета во всех поездках. Лев Давидович повернул голову на звук и оглядел парня. Плечи покрыты снегом, лицо раскраснелось от мороза на улице. В руках чекист держал пакет.

– Лев Давидович, депеша от Фрунзе. Нарочным. Срочно.

– Давайте.

Вскрыв пакет и прочитав содержимое, Предреввоенсовета поднял глаза на доставившего донесение чекиста.

– Где нарочный? Почему сам не принес?

– Обморозился он, товарищ Троцкий. Сразу в лазарет отправили.

– Понятно. Спасибо, товарищ. Можете идти, – Лев Давидович обернулся к телеграфисту. – Ленину. Срочно. Войска под командованием товарища Фрунзе преодолели Уральский хребет и вышли в Зауралье. Дорога на Челябинск открыта.

Телеграфист моментально отстучал сообщение. Ответ пришел практически сразу.

«Поздравляю, товарищ Председатель Реввоенсовета. Прошу передать мою личную благодарность Михаилу Васильевичу. Подумаю о вашем предложении по Секретариату. Идея хорошая. Переговорю со Сталиным. Решение примем позже. Жду от вас вестей. С большевистским приветом, УльяновЛенин».

* * *

11 января 1919 года.

Москва. Кремль. 01:20.

Владимир Ильич Ленин возвращался с заседания Совета Народных Комиссаров. Он очень устал за прошедший день. По дороге домой, Вождь анализировал свои сегодняшние, точнее уже вчерашние, встречи и разговоры. Особенно много Ленин размышлял о переговорах по прямому проводу с товарищем Троцким. Предложения, озвученные Львом Давидовичем, требовали серьезного осмысления, как и сама позиция Председателя Реввоенсовета. Лев показал себя с самой неожиданной для Владимира Ильича стороны. Особенно поразил Ленина даже не отказ Трибуна Революции от поста Председателя ВЦИК, а его протекция Сталину.

«Что же такое происходит, если Лев не только проталкивает Кобу вперед, но и дает конкретное, важное и очень значимое направление деятельности? Он не может не понимать, что это приведет к невероятному усилению Сталина как политической фигуры, – Вождь неопределенно хмыкнул. – Троцкий совершенно определенно сознает, что будет в итоге. Он сам сказал про систему, контроль и бюрократию, но при этом сам предлагает поставить Иосифа на административную работу и прописывает его функции. Удивительно!»

Размышляя, Владимир Ильич подошел к коридору, ведущему к его кремлевской квартире. Едва он собрался войти в него, как неожиданно погас свет.

Подобные отключения не были редкостью зимой 1918–1919 годов, и Владимир Ильич уже привык к таким эксцессам. На его рабочем столе в кабинете стояли свечи в подсвечниках, а в кармане у некурящего Ильича постоянно лежал коробок спичек.

Ленин вошел в коридор, ведущий к его кремлевской квартире.

Внезапно раздался настороженный окрик часового поста № 27 у квартиры Владимира Ильича:

– Кто идет?

– Ленин, – ответил Вождь мирового пролетариата.

– Я вас не вижу. Оставайтесь на месте.

Владимир Ильич услышал звук взводимого револьверного курка и внезапно понял, что часовой насторожился, услышав в темном коридоре легкие и быстрые шаги. Темнота была такой, что невозможно различить даже фигуры.

– А вы погодите, товарищ. Сейчас зажгу спичку, и вы меня увидите. Удостоверение у меня с собой, – Ленин не мог сказать с уверенностью, что курсант кремлевских пулеметных курсов, стоящий на посту, знает его в лицо.

Владимир Ильич достал спичечный коробок и, открыв его, нащупал в темноте спичку. Достал ее. Чиркнул, и спичка сломалась с противным сухим треском.

В ответ раздался выстрел.

Глава 6

10 января 1919 года.

Златоуст.

Поезд – штаб Троцкого. 18:00.

В Златоуст я прибыл еще вчера. Город наши ударные силы захватили с наскока, ворвавшись в него на плечах отступающих белогвардейцев. В самом Златоусте боеспособных частей у противника не нашлось. Несколько отрядов в спешке сколоченных противником из выздоравливающих красноармейцы расколошматили походя. Поэтому войска Четвертой армии под командованием Михаила Васильевича Фрунзе фактически «проскочили» город. После занятия Златоуста Южная ударная группа, практически не встречая организованного сопротивления, рванулась к Челябинску. Передовые части Четвертой армии Восточного фронта находились тридцати верстах от него, и существовала вероятность того, что Красная армия займет Челябинск если не завтра, то послезавтра. Во всяком случае, доклад Фрунзе выглядел весьма оптимистично. Михаил Васильевич сообщал, что потери невелики, темп наступления высокий, а противник в панике разбегается.

Златоуст, покоящийся в достаточно большой котловине, со всех сторон окружают отроги горных хребтов и относительно небольшие вершины, высотой шестьсотсемьсот метров. Сам город и горы вокруг него производили на меня гнетущее впечатление. Облака, затянувшие окрестные вершины, «зацепившиеся» за них, давили на психику. Возникало ощущение, что над Златоустом раскинулся рыхлый темносерый неподвижный океан, обволакивающий все вокруг. Всю ночь валил густой снег, который прекратился только под утро. День выдался темным и хмурым.

Я шагал вдоль вокзала по невероятно загаженному перрону в сторону своего поезда. После посещения города настроение было премерзким, а окружающий пейзаж полностью отвечал моим внутренним ощущениям – вокруг все завалено хламом и мусором, заплевано семечками. Ветер гонял по путям обрывки какихто газет и кружил по перрону черную от угольной пыли поземку. Неуютным оказался для меня этот город.

Утром занимался сводками с фронтов, ближе к обеду провел совещание. Около часа дня переговорил по прямому проводу со Сталиным, потом с Вацетисом. В четвертом часу дня, после разговора с Лениным, съездил на митинг. Выступал перед местными рабочими и крестьянами окрестных деревень. Вместе с толпой собравшихся людей моей пламенной речи внимали также молчаливые, темные, давно заброшенные цеха Златоустовских заводов. Мертвые глазницы выбитых окон и приоткрытые створы гниющих ржавых дверей, казалось, внимательно вслушиваются в мои слова. После выступления я зашел в некоторые цеха и только тогда, увидев наяву, осознал, что такое «разруха». Страшное слово – лютое.

Златоустовские заводы стояли. Молчала и оружейная фабрика, не так давно блиставшая своими отменными клинками. Громадные холодные цеха с мертвыми мартеновскими печами производили гнетущее впечатление. Внутри свистел и наметал сугробы ветер. Кругом царило запустение. Коекакая жизнь в некоторых цехах еще теплилась. Немногочисленные рабочие выполняли ремонтные работы, но это была агония. В 1918 году единственная работающая десятитонная кислая печь старого мартеновского цеха инструментального завода выпускала только «самокалку» – самозакаливающуюся сталь. Больше не производили ничего. Оставшиеся ремонтные мастерские дышали на ладан. Это и есть «разруха». Похоже на эпидемию: вчерапозавчера все работало, а сегодня ничего и никого нет. Остались только воспоминания и темные, испускающие дух большие цеха.

Некоторое время я бродил по территории, размышляя над словами булгаковского профессора Преображенского – «Следовательно, разруха не в клозетах, а в головах. Значит, когда эти баритоны кричат «Бей разруху!» – я смеюсь». Ничего смешного на самом деле нет. Туалеты и галоши здесь тоже ни при чем. Для того чтобы понять, надо не просто увидеть, а хорошенько рассмотреть.

Вот так прочувствуешь до печенки, что такое «разруха», и мелкобуржуазной сатиры станет в меру. Меньше будут потомки удивляться – почему их происхождением не из рабочих или крестьян, как котов носом в дерьмо тычут?

Пришла в голову мысль найти Михаила Афанасьевича после того, как он приедет в Москву, побывав военным врачом в армии Украинской Народной Республики и Вооруженных сил Юга России, где полечит казаков Третьего Терского казачьего полка, и отправить его в Златоуст «бить разруху». Может, тогда и Филипп Филиппович Преображенский сможет увидеть чтото дальше своей теплой приемной, а его основной проблемой перестанет быть испачканный пол? С другой стороны, не факт, что морфинисту Булгакову пойдет на пользу такая поездка.

«Чего тебя понеслото? – Одернул я себя. – Необходимо как можно скорее наладить производство в городе, а чего там потом напишут, тогда и прочитаем».

Насколько я помнил, в предыдущей истории первым шагом в восстановлении завода станет поставка оборудования из Краматорска. Его монтаж в новом прокатном цехе начался только летом 1922 года. Прокатные станы запустили в 1923–1924 годах. Ермоловскую домну производительностью шесть тысяч пудов в сутки, первую домну Златоустовского завода – в 1924 году. До этого восстановили углевыжигательные печи, чтобы создать запас древесного угля. Домна № 2, рассчитанная на десять тысяч пудов суточной выплавки чугуна, задута лишь в 1927 году.

«В принципе, – размышлял я, – если на востоке страны все закончится так, как задумано и достаточно быстро, можно попробовать уже сейчас демонтировать и вывезти оборудование Краматорского металлургического завода, вместе с рабочими и их семьями. Там около двух тысяч рабочих. Все равно толку сейчас от Украины никакого, пока установится порядок – пройдет минимум год, если не два, а сталь и чугун нужны сейчас, как и полностью работающий инструментальный завод Златоуста и оружейная фабрика.

Заодно и рабочихметаллургов сохраним… Решено! Уточняем обстановку на Украине и, если возможность есть, эвакуируем из Краматорска оборудование и рабочих. Дзержинский как раз занимается железнодорожным транспортом. Ему и карты в руки».

Златоуст для колчаковцев стал не только своеобразным городомарсеналом и базой для текущего ремонта техники и вооружений, но и местом, где потрепанные в боях под Уфой части отдыхали и комплектовались пополнением. Кроме того, в городские лазареты отправляли раненых с уфимского направления. Захват города произошел так быстро, что отступившие белогвардейцы не только не успели эвакуировать склады с вооружением, боеприпасами и амуницией, но и оставили всех больных и раненых вместе с персоналом госпиталей.

«Черт же дернул в этот госпиталь заехать». – Меня аж передернуло от воспоминания увиденного в лазарете. Возвращаясь с выступления, я усмотрел невдалеке от дороги обшарпанное длинное строение с обвисшим полотнищем флага Красного Креста над входом. Темнело. Над крыльцом двухэтажного деревянного дома, в котором располагался госпиталь, горел керосиновый фонарь. У перил курили несколько перевязанных солдат.

– Что здесь?

– Солдатский лазарет колчаковцев, товарищ Предреввоенсовета.

В Златоусте в этот момент находилось несколько подобных заведений. Достаточно большое количество раненых или обмороженных в боях под Уфой солдат противника лечилось в городе.

Стало любопытно, и я приказал остановиться. Некоторое время зачарованно смотрел на мигающий над входом фонарь и в сопровождении «свиты» отправился внутрь. Поскользнулся на старом кривом крыльце, но не упал, и, открыв скрипучую дверь, обитую разорвавшимся гранитолем, вошел внутрь.

Лечебница встретила нас деловитой суетой и оживлением. В тускло освещенной приемной меня встретил осунувшийся от недосыпания фельдшер, который и провел «экскурсию». В его сопровождении мы обошли несколько палат, заставленных деревянными плохо сколоченными кроватями. На постелях с рваным бельем и изношенными в конец одеялами сидели, лежали, стонали, мучались и умирали раненые или обмороженные солдаты. Над всем этим довлел густой смрадный больничный дух. Изза большого количества раненых в боях за Златоуст хирургические операции не прекращались ни на минуту. Тыловой лазарет в один день превратился в филиал полевого госпиталя. Военврачи, фельдшеры и персонал практически падали с ног. В одной из палат, соседней с операционной, стояли в два ряда сдвинутые столы. На них вплотную друг к другу лежали на отдельных клеенках раненые, раздетые до исподнего. Подумалось, что передо мной очередь смерти, стоящая за жизнью. Периодически появлялись санитары и уносили очередного человека в хирургическую. Через какоето время оттуда выносили на носилках самого раненого и отдельно в тазу части его тела. Со стороны казалось, что здесь работает некий конвейер по разборке людей на части. Но это было понятно. В отличие от общей хирургии, в военнополевой акцент делается на сохранение жизни после ранения. Главный критерий – минимальное время, в течение которого необходимо спасти как можно больше людей. Вопросы эвакуации, лечения и реабилитации военного хирурга интересуют в следующую очередь.

В операционной горела лампа«молния». Санитары приносили на стол очередного раненого, которого сразу же обступали медсестры. Одна из них накрывала лицо человека марлей, пропитанной хлороформом. Другие помогали врачу – подавали инструменты, чтото придерживали. Дородный, краснолицый хирург в заляпанном кровью халате возвышался горой над своими помощницами. Он не заметил моего прихода, да и не услышал, что ктото еще пришел, скорее всего. Рядом с врачом на небольшом столике шипел примус, на котором сестрички постоянно кипятили столь необходимую воду.

После того как срезали грязные бинты, небрежно намотанные на правой ноге раненого, комнату наполнил тяжелый аромат гниения, перебивший даже специфический больничный запах. Обнажили ногу.

– Голень раздроблена. Обморожение. Гангрена, – громко и отрывисто пролаял врач. – Готовьте ампутацию. Потом гипс.

Ассистентки засуетились. Я подошел чуть ближе.

Немного ниже колена ноги практически не было. Назвать конечностью эту кровавую кашу, состоящую из перекрученных в фарш мышц и сухожилий, с торчащими во все стороны осколками костей, язык не поворачивался.

– Камфара, – резко бросил хирург. Одна из сестер подала шприц.

Увиденное ужаснуло меня и заставило отшатнуться от стола. К горлу подкатила тошнота, но какимто чудом я сдержал этот позыв. Врач же тем временем орудовал инструментами, как опытный слесарь. Чтото резал, потом пилил. Через несколько минут раздался шлепок. Это хирург выбрасывал «лишнее» в стоящий на полу металлический таз.

За время манипуляций под стол натекла лужа крови.

Я практически бегом покинул этот лазарет, кляня себя за непонятное любопытство последними словами. Так все хорошо было – теплый вагонлюкс с сортиром, верные соратники, красивые стенографистки, судьбы не то что людей – народов! Слово сказал – пошли армии, и тут на тебе.

«Проклятый госпиталь! Какого хрена туда поперся?»

По возвращении в свой теплый вагон, я еще долго размышлял и пришел к выводу, что увиденное сегодня пойдет только на пользу и делу, и моей жизни в этом времени вообще. Даже поймал себя на том, что мое отношение к происходящему какоето киношное и книжное, а кругом на самом деле сражались, гибли и замерзали люди.

Холод проникал в самую душу колчаковцев, умиравших прямо сейчас, в эту самую минуту за свою страну и теперь уже никому не нужные идеалы. Большевики, которые мерзнуть не собирались, добивали остатки разрозненных частей белогвардейцев вокруг Златоуста.

Великая трагедия набирала обороты.

Глава 7

11 января 1919 года.

Златоуст. Поездштаб Троцкого. 11:45.

Выспаться мне не удалось. Всю ночь снились кошмары, заканчивающиеся одинаково – вчерашний хирург с препаскуднейшей ухмылкой отрезал одну из моих конечностей. От ужаса я просыпался в холодном поту и несколько минут приходил в себя. Потом засыпал, и снова в моих снах появлялись лазарет и кошмарный конвейер из людей. Под утро забылся на пару часов, не принесших покоя. Кроме всего прочего пришло сообщение о том, что ночью во Владимира Ильича стрелял один из постовых в Кремле. К счастью не попал, но понервничать заставил всех. Парня едва не расстреляли за такую оплошность, но Ленин заступился за молодого курсанта, категорически запретив применять в его отношении любые репрессии. Наоборот – объявил постовому благодарность за бдительность. Часовым же, во избежание повторения инцидента, срочно выдали фонари и свечи. Связавшись с Дзержинским, я выяснил, что все благополучно и Владимир Ильич чувствует себя прекрасно и даже посмеивается над происшедшим. В точности как в тот раз, когда его ограбили прямо в городе, позарившись на автомобиль. Такие известия не лучшим образом повлияли на меня, заставив понервничать, так как без Ленина станет очень тяжело работать. Практически невозможно.

В результате моего дурного настроения в поезде все ходили на цыпочках, так как с самого утра товарищ Троцкий был совсем не в духе и устроил самую настоящую ревизию эшелона. Досталось практически всем, начиная от коменданта, получившего втык за потрепанный красный флаг на паровозе, и заканчивая командиром охраняющих мою персону интернационалистов. Этот отхватил за недостаток бдительности. Я наорал на него после того, как столкнулся нос к носу с несколькими красноармейцами. Бойцы, решившие срезать путь, легкой рысцой пробегали мимо эшелона Предреввоенсовета и чуть меня не сшибли. После трындюлей, мгновенно взопревший и ставший красным, как помидор, латыш, до этого момента отличавшийся своей болезненной бледностью, бросился расставлять дополнительные караулы и секреты.

– Совсем тут без Блюмкина охренели! – Неслось ему в спину. – Я вам устрою! В штыковую захотели, мать вашу?!

Зачем я, взяв с собой Глазмана и двух ординарцев, поперся к паровозу, не понял никто, включая меня самого. Наверное, захотелось прогуляться и проветрить голову. Тем не менее, количество бездельников с этого утра резко уменьшилось.

Интернационалисты уже вовсю бдели, получив приказ ужесточить пропускной режим и усилить охрану объекта. Когда товарищ Троцкий поднимался в вагон агитаторов, на улице царило большое оживление. «Преторианцы» кудато бежали с пулеметами Шоша, комендант как зайчик, скакал к паровозу, менять флаг, а вокруг автомобилей и аэропланов копошились техники, получившие приказ все проверить и перепроверить. Я удовлетворенно кивнул.

Появление в вагоне «Трибуна Революции» поначалу внимания не привлекло. Оно и верно, предыдущий Лев Троцкий сюда захаживал всего пару раз, обычно передавая распоряжения через секретаря и ординарцев. Агитаторы чувствовали себя распрекрасно. На сегодня митингов не планировалось, поэтому люди расслабленно потребляли самые разнообразные напитки и вели философские беседы аля «Есть ли жизнь на Марсе».

В вагоне стоял густой папиросный дым. Слышались гомон и смех, в том числе и женский.

Я прошелся по проходу, заглядывая в купе. Все чинно, благородно, в пределах разумного. Посуду никто не бьет, аморалкой тоже не занимаются. На явление народу «Большого Босса» реакции ноль.

«Все правильно – мало ли зачем зашел? Дел сейчас нет. Вроде как и отдохнуть можно… Расслабились люди. Сейчас соберем».

– Товарищ Глазман, надо здесь проветрить. Откройте двери в сторону вокзала. – Ординарцы бросились выполнять приказ, не дожидаясь слов моего секретаря.

После того как двери распахнули, марево быстро улетучилось, и по проходу потянуло холодом. Сначала раздались недовольные крики и требования закрыть дверь. Ктото даже грозился не наливать шутнику стакан целую неделю.

«Еще бы. На улицето мороз градусов под тридцать, а тут двери нараспашку».

Усмехаясь, я еще раз прошел по вагону и заглянул во все купе. На этот раз при появлении Предреввоенсовета народ резво вскакивал с мест. Ктото прятал бутылки или картишки. Некоторые смотрели с недоумением, другие виновато. Текст для всех звучал одинаковый.

– Одеться и на улицу. Построиться перед вагоном.

После этих слов агитаторы споро собирались и двигали на выход. Когда выскочили последние, ординарцы получили приказ закрывать двери. Далее мы прошли в соседний вагон, в котором располагались телеграфисты и шифровальщики.

В вагоне тишина, только в одном из купе ктото очень музыкально храпит. Оно и понятно. Одни после ночного дежурства отсыпаются, у других скоро смена. Послушав некоторое время рулады неведомого храпуна, решил не беспокоить людей и отправился на улицу.

К тому времени, как я подошел, пропагандисты уже пришли в себя, но еще не успели замерзнуть, поэтому, получив приказание направляться в вагон для совещаний, народ, периодически окутываемый облаком выдыхаемого пара, бодренько двинулся в ту сторону. Тем временем один из ординарцев отправился за главным авиационным техником. Я тоже пошел в конец состава, туда, где находились самолеты. Вызванный ремонтник застал меня за осмотром его хозяйства.

– Здравствуйте, товарищ Предреввоенсовета! Вызывали?

– Приветствую, товарищ Можаев. Интересуюсь вот чем. Самолеты в рабочем состоянии?

– Сейчас нет, товарищ Троцкий. Морозы стоят сильные, завести моторы очень сложно.

– Но можно?

Механик поразмышлял некоторое время и отрицательно покачал головой.

– Сомневаюсь, товарищ Предреввоенсовета. Слишком холодно.

Я внимательно посмотрел на Можаева. Показалось, что он както изменился после пребывания в Нижнем Новгороде и работы с аэросанями на Сормовском заводе. Раньше он был поактивнее както, а сейчас говорил с некоторой ленцой.

– Вот что, Михаил Юрьевич… Мне нужно, чтобы эти два аэроплана взлетели, когда войска подойдут к Екатеринбургу. У вас есть неделя. По истечении этого срока мне нужны работающие машины.

Можаев задумался. В этот момент ко мне подошел начальник поезда, видимо, обеспокоенный бурной деятельностью начальства. Увидев его, я очень обрадовался.

– Товарищ Чикколини, вы очень вовремя.

– Слушаю вас, Лев Давидович.

– Нужно согреть авиационные моторы. Для этого приказываю установить на платформу с аэропланами каркас и обить его досками. Сделать на совесть. При движении конструкция не должна развалиться. Внутри установить печи Франклина для обогрева и создать запас топлива. Установить круглосуточное дежурство. Приступить к работам немедленно. Все ясно?

– Понял, Лев Давидович.

– Вот и хорошо. Можете идти, товарищ Чикколини. Дело архисрочное. Проконтролируйте лично и доложите об исполнении.

Начальник поезда ушел, а я приказал собрать всех механиков около платформы с аэропланами. Народ быстро подтянулся и внимательно выслушал небольшую речь о необходимости приведения самолетов в рабочее состояние. Поняли. Покивали головами и разошлись. Попрощавшись с Можаевым, я двинулся к ожидающим агитаторам, по дороге послав за стенографисткой.

В вагоне для совещаний меня встретила напряженная тишина. Народ явно не понимал, зачем их здесь собрали. Пришлось объяснить.

– Товарищи, кто знает, сколько газет выходит сейчас в Челябинске?

По салону прокатился удивленный гул и быстро стих. Все ждали продолжения. В этот момент в салон вошла девушка, которая присела рядом со мной и раскрыла свой блокнот. Я дождался, пока она приготовится, и продолжил.

– Тогда еще вопрос. Сколько их в Екатеринбурге?

Недоуменное молчание стало мне ответом.

– Это в корне неправильный подход к делу, товарищи. Будем его менять. С этого дня вы все входите в состав образующегося Отдела агитации и пропаганды при Реввоенсовете Республики. В настоящий момент агитационнопропагандистская работа проводится неудовлетворительно. Мы занимаемся агитацией среди солдатских масс и только. Этого, несомненно, мало, так как совершенно не охвачены другие социальные группы. Есть предложения по работе создаваемого отдела?

– Лев Давидович, а зачем это вообще нужно?

Я не понял, кто конкретно задал вопрос, но вопрошавший явно выразил общее мнение.

– У нас, дорогие мои товарищи, есть задача! Необходимо захватить Екатеринбург с наименьшими потерями. Для этого следует написать воззвания ко всем, кто находится в городе. Одни для солдат, другие для офицеров. Третьи – горожанам. Отдельно для интеллигенции. Особенно для последних. Они не любят неоправданные потери и жертвы среди мирного населения, устраивают истерики по любому поводу. Как вы, товарищи, думаете, насколько сложнее станет оборонять город, если разные кадетские и другие делегации начнут осаждать командование колчаковцев петициями, солдаты переходить на нашу сторону, а офицеры колебаться?

– Идея отличная, товарищ Троцкий, но как доставить листовки в город?

– Для этого существуют аэропланы, которые как раз начали готовить к полетам. С них и станем разбрасывать агитлитературу, – я улыбнулся.

Народ явно оценил идею. В заднем ряду ктото уже заспорил с соседом.

– Готовьте тексты, товарищи агитаторы. Кроме того, впереди нас ждет Челябинск. Для местных газет необходимо написать статьи, раскрывающие политику большевиков и освещающие происходящие события. У Красной армии много задач, и одна из них реквизиция продовольствия у населения в рамках политики «Военного коммунизма». Это очень важный момент, требующий правильного освещения.

Мы обязаны еще и еще раз объяснять крестьянам наши действия. Люди должны понимать, для чего забирают хлеб и проводят мобилизации. Это также позволит уменьшить количество дезертиров в армии. Необходимо уделить самое пристальное внимание вопросу привлечения специалистов. Основной упор здесь сделать опять же на интеллигенцию. Прошу внимательно выслушать и запомнить все, что я сейчас скажу. – После этих слов я обвел взглядом собравшихся и замолчал. Продолжил только после того, как наступила полная тишина.

– Итак. Основная цель ваших статей в периодические издания Челябинска – привлечение интеллигенции и специалистов, в том числе и военных, на сторону Советской власти. Кроме того, существует и сверхзадача. Мне нужно, чтобы вы попытались уничтожить у этого социального слоя чувство превосходства над рабочими и крестьянами. Но не просто так. В идеале необходимо сформировать у интеллигенции комплекс вины перед неимущими классами и своей страной. Если они перестанут кичиться своей образованностью, начитанностью, умениями и начнут работать на благо Республики Советов, то заговоров и саботажа станет намного меньше. Другого материала для постройки нового государства и строя у нас нет и не будет еще много лет. Поэтому надо закатать рукава и работать с тем, что у нас есть от развалившейся империи. Все остальное – демагогия, и без этих людей у нас ничего не выйдет. Товарищ Ленин придерживается этой точки зрения, и я с ним полностью согласен.

Подходить к вопросу необходимо очень выверено. Опираясь на серьезные источники и примеры, показать всю гниль и порочность правления Романовых, начиная с момента отмены Крепостного права. Следует воссоздать точную картину десятилетий голода, эпидемий, ужасной детской смертности. Особое внимание уделить выкупным платежам, военнополевым судам, продразверстке в последнее царствование, кровавому подавлению крестьянских восстаний. Необходимо развеять уже созданные мифы. Мы обязаны пресечь все попытки интеллигенции обелить себя, отмежеваться от происходившего в стране. Сначала они поливали помоями Николая, теперь за нас принялись? Допустить такого нельзя! Эту клоаку необходимо закрыть раз и навсегда, а для пущей надежности показать людей из той же среды, понявших происходящее и принявших волю народа. Жуковский и его коллектив, в кратчайшие сроки подготовившие для Красной армии столь нужные нам аэросани – прекрасный тому пример.

Еще один очень важный момент, требующий основательного подхода – отношения с Церковью. Священники, не понимая происходящего, мутят воду и мешают нам все в тех же вопросах продразверстки и мобилизации. Патриарх Тихон своим обращением по поводу Брестского мира и анафематствованием Советской власти в прошлом году фактически объявил нам войну. Многие и многие священнослужители пошли за нашими врагами по той причине, что в церковной среде принято считать, что громадное количество священников убито именно большевиками, хотя это в основном жертвы грабителей, убийц и бандитов.

Говорят, что настоящим революционерам сейчас не до церквей, что в корне неверно! Нам должно быть дело до всего. Церковь – это не Тихон, митрополиты и другие чиновники, а обычные деревенские священники, которые всегда останутся с людьми, с теми, кто для них является паствой. Кроме того, они и инструмент государственного управления Российской империи, доставшийся нам в наследство и оказывающий громадное влияние на настроения и умозрения масс. Это одна из структур бывшей власти, осуществляющая регистрацию населения, кроме всего прочего. Кто мы для них? Почему в глазах обычного священнослужителя большевики ассоциируются с беззаконием и безвластием? Задумайтесь и поставьте себя на место священника какогонибудь деревенского прихода, который не понимает происходящего вообще. Он последний, кто остался от властных структур уже погибшей империи. Для него происходящее – прежде всего отсутствие порядка. Большевики, то есть власть, пришли, взяли хлеб и ушли воевать за коммунизм и Светлое будущее, а он опять остается один.

Власть – узда, сдерживающая самое темное начало человека. Аппарат принуждения и насилия, которого сейчас нет. Решит ктото ограбить церковь – нет никаких преград. Убить священника, которого никто не защищает, проще простого. Прикинуться большевиками – вообще милое дело. И тот, кто говорит о высокой нравственности русской деревни – демагог и пустобрех. Какая в жопу нравственность у вечно голодных, темных, забитых людей, постоянно хоронящих своих детей? Откуда она возьмется, когда жрать нечего?

И вот сидит священник, видящий развал власти и анархию в отдельно взятом селе. Он может тщетно призывать к разуму, читать проповеди, но это не поможет, так как нас, большевиков, в деревне практически нет, а есть те же крестьяне, которым стало удобно записаться в «большевики» по многим причинам.

Другой вопрос – почему народ с таким остервенением бросился крушить храмы? Но пускай Церковь сама об этом думает.

Тем не менее, отделение духовной ветви от государства не означает, что веками складывавшийся механизм завтра остановится, а послезавтра люди перестанут ходить в церковь. Это утопия и поэтому необходимо вырвать священников из лап контрреволюции! Объяснить, что остаться нейтральными у попов не выйдет. Они должны четко понимать, что новая власть народная и, выступая против большевиков, церковники идут против народа. Если не поймут, то все закончится расстрелами, разгоном приходов, разрушением храмов. Важно не то, что Партия не верит в Бога и под этот лозунг раскулачили второго в сиране, после бывшего императора Всероссийского, земельного собственника и забрали десятину. Нужно, чтобы Церковь вспомнила, для чего она когдато создавалась, и перестала обвинять во всех грехах большевиков.

Например, говорят, что Киевский Митрополит Владимир пал жертвой новой власти. Но вопросто в том, что это провернули сами монахи КиевоПечерской Лавры, приведшие убийц, для того чтобы заполучить казну. Они обделали свои дела, а вину свалили на нас. Это очень удобно, товарищи. Вот только почему мы отмалчиваемся и ничего не делаем, когда нас поливают чужими помоями, говоря, что это наша грязь? Или здесь ктото считает, что это никак не затрагивает вопрос мобилизации или продовольственную проблему?

Задав вопросы, я внимательно оглядел присутствующих. Агитаторы самым внимательным образом слушали мои слова. На многих лицах застыло выражение крайней задумчивости.

Ктото сидел на стульях вокруг стола, другие стояли. В салоне стало душно от дыхания набившихся людей, и я приказал немного проветрить помещение. После того как дверь вагона прикрыли, раздался вопрос.

– Товарищ Предреввоенсовета, вы нам предлагаете идти на соглашательство с попами и контрреволюцией? – Один из лучших агитаторов, молодой еще человек, смотрел на меня как на врага народа.

– Голубчик, да вы совсем охерели, раз говорите такое в моем присутствии. Мозги надо включать, а не шлаком думать! Кто еще понял меня так же?

От меня не укрылось, что некоторые смущенно опустили глаза.

– Для тех, кто меня неправильно понял, объясняю. Речь не о соглашательстве в какойлибо форме, а об уничтожении чувства превосходства у интеллигенции, которая почемуто считает, что ей точно известно, что для людей и государства лучше. Нужно поставить на них такое клеймо, от которого не избавится – это первое. Второе – многие из этих умников убежали за границу и уже сейчас начали кропать статейки, поливающие нас грязью. Говоря «нас», я подразумеваю – Партию, Правительство, Республику Советов, Советских людей. Бумагомаратели прямо сейчас начинают оправдываться за наш счет, стараясь себя обелить. Публикуя мемуары и воспоминания или тиская свои статейки в буржуазные газетенки, они уже сейчас формируют общественное мнение в Европе и Америке против Советов. Придумывают мифы о немецких деньгах, якобы, на которые мы с вами устроили Революцию. О какихто заговорах, может и имевших место, но несущественных в данном случае. Говорят о том, что большевики развалили армию, забывая упомянуть, что речь идет о самой малочисленной партии. Это необходимо пресечь!

Мы должны не просто писать некие статьи и листовки с воззваниями. Необходимо устроить газетную войну, как в стране, так и за рубежом. Выиграв в этой битве, мы сможем влиять на общественное мнение и в других странах, а также, в идеале, формировать его. Челябинск и Екатеринбург – тренировка с целью набраться опыта. Необходимо понимать – что, кому и как написать. Мы обязаны научиться воевать на этом фронте, знать его как свои пять пальцев, и уметь не только обороняться, но и наносить удары. Это очень важный фронт, товарищи! О какой победе Мировой Революции можно говорить, если не мы ведем агитацию среди населения других государств, а сбежавшие монархисты, кадеты, эсеры и вообще кто угодно? Это необходимо исправить! Берем на вооружение исключительно факты. Есть прекрасно иллюстрирующая действительность «Энциклопедия Брокгауза и Ефрона». Основные статьи – «Население», «Смертность», «Голод», «Россия», «Крестьяне». Упор делать на голод и детскую смертность, чтобы сразу всем стало понятно, что их мифы – полное говно в сравнении с реальностью. Кроме того, есть воспоминания самого главного интеллигента Льва Николаевича Толстого о голоде 1891–1892 годов и свидетельства множества очевидцев. Все это должно использоваться против наших врагов, как написанное людьми одной с ними среды. Какие на хрен немецкие деньги, когда в 1892 году голодало тридцать пять миллионов человек?! – Я оглядел собравшихся. – Теперь понятно?

Народ понимающе покивал. Агитаторы уже давно разобрали листы бумаги и карандаши с большого стола вагона для совещаний, и сейчас многие чтото быстро записывали. Оставалось надеяться, что это не доносы. По интеллигенции вопросов не возникло, и я перешел к священникам.

– Теперь про попов. Речь в данном случае о привнесении раскола в Церковь. Есть священнослужители, а есть церковные чиновники и это, совершенно разные понятия, которые необходимо разделить. В настоящее время сложилась парадоксальная ситуация – вся страна на Великом переломе, все кругом меняется и только Церковь, пытается остаться неизменной. Нам не нужна не зависящая от государства, замкнутая в себе экономическая и финансовая организация, выставляющая на всеобщее обозрение свои позолоченные купола и прячущая в их тени накопленные веками колоссальные ресурсы.

Религия – частное дело каждого, что совершенно верно. Деньги, ресурсы, земля, собственность – дело государственное, и смешивать эти понятия мы не собираемся.

Необходимо следующие задать вопросы:

1. Зачем Богу деньги на счетах в банках?

2. Зачем ему миллионы десятин земли?

3. Для чего золото?

4. Богатые одежды для служб?

5. Дорогие экипажи и породистые кони?

6. Зарплата некоторым его служителям?

7. Почему первые христиане пили из глиняной посуды, носили рубище, и этого хватало, а сейчас этого мало?

8. На благо, каких верующих Церковь ведет экономическую деятельность и сдает имущество в аренду?

9. Если они так пекутся о своей пастве, то почему тогда в стране постоянно голодает большая часть населения?

10. По какой причине церковники, забыв раннехристианское стремление к активному нравственному и физическому противодействию злу и насилию, насаждали догму рабского смирения и продолжают это делать?

11. Куда исчезли Дух протеста против несправедливости, желание защитить обиженного, бедного, оградить людей от зла исходящего от капиталистического общества?

12. Почему Церковь перестала служить людям, а, занимаясь своими делами, прикрывается Верой и служением Богу?

13. Какой Верой и какому Богу служат? Не Золотой ли это Телец и не Вера ли в Золото?

14. Если это все не так, то почему не Церковь во главе разгневанного несправедливостью народа, а «какието» большевики ведут людей в Светлое будущее?

15. Откуда в народе взялись поговорки – Поповское брюхо, что бердо, все мнет; Поповского брюха не набьёшь; Богу слава, а попу кусок сала; Боек: хоть у попа кобылу выпросит; Барчуки, да поповичи, да голубые кони – редко удаются; Родись, крестись, женись, умирай – за все попу деньгу подай – и множество других?

16. Собирается Церковь менять отношение к себе или нет?

17. Почему отстаивает интересы только имущих классов?

18. Не пора ли перестать думать о деньгах, земле и собственности, а вспомнить о Вере?

19. Если пора, то в каком виде?

Задав эти вопросы и получив ответы, мы совершенно точно узнаем, что собой, как структура, представляет громадное здание под названием – «Церковь».

Другой вопрос состоит в том, что в стране громадное количество бедных сельских священников, которые не получают никакой зарплаты и кормятся только подаяниями и своими огородами. Им тоже надо задать вопрос – почему они до сих пор терпят своих сатрапов и мучителей из числа церковных чиновников? Почему эти люди, за редким исключением, не за бедный народ, а опять же за имущих? Не пора ли уже вспомнить о людях?

Когда говорят, что священник ничего не может сделать с некультурными русскими крестьянами, становится любопытно – чем занималась Церковь последние девятьсот лет в этой стране? Ответ напрашивается сам собой – занималась собой и копила богатства. Здесь в качестве основы берем данные о церковных владениях, счетах в банках и моральном облике многих священников.

Вот и необходимо разъяснить людям, что в таком виде все это никому не нужно. Заодно и священнослужители пусть подумают. По той причине, что человек не может без Веры. Перестает быть человеком. Что представляет собой Церковь без Веры, не могу даже вообразить. Говорить о том, что отдельные священнослужители, действительно ратующие за людей, лечащие, помогающие и служащие беднякам – вся Церковь – нонсенс. Может они – чтото другое?

Последнее что хочу сказать. Необходимо тщательно отслеживать законодательство контрреволюционных правительств. Они сами дают и еще дадут нам повод показать их истинное лицо. Прежде всего – законы о земле. Нам ничего особого здесь делать не придется. Просто растиражируем эти законодательные акты и доведем их до местного населения. Крестьяне сами все за нас сделают, как только Колчаки с Деникиными покусятся на самое дорогое – землю. Вот в таком ключе и проводить работу с массами, – закончил я свое выступление.

Глава 8

11 января 1919 года.

Златоуст. Поездштаб Троцкого. 14:45.

Расставшись с агитаторами, я еще какоето время носился как угорелый по эшелону. Достал практически всех, включая поваров в ресторане, которым досталось за жирные, явно очень довольные жизнью, рожи. Исключение составили чекисты, занятые работой с местными жителями и ревизией склада подарков моего поезда, стенографистки (я же не глупый человек), машинисты и паровозные бригады. Набегавшись по вагонам, я решил, что на сегодня хватит. И так все летают с выпученными глазами, как оглашенные. Понаблюдав немного за началом работ на платформе с самолетами, отправился к себе в вагонсалон № 432. До обеда успел подправить и отредактировать текст моего выступления перед агитаторами и подписать приказ о создании Отдела агитации и пропаганды при Реввоенсовете Республики.

Я пил кофе и просматривал последние донесения, когда Глазман принес только пришедшую от Сталина шифрограмму.

На Пермском фронте все шло так, как предполагалось. Иосифу Виссарионовичу удалось заманить наступающих белогвардейцев в ловушку. Затея с телеграфом полностью оправдала себя, и операция «Бантик» прошла почти без сбоев. Как и задумывалось, в момент, когда колчаковцы подтянули для штурма города практически все свои ударные силы, в Перми началось «восстание офицеров», которым дирижировал лично председатель ВЧК товарищ Дзержинский. Чекисты устроили несколько пожаров в самом городе и серию взрывов за линией обороны красных. Поверив сообщениям с пермского телеграфа, в назначенное лично товарищем Сталиным время колчаковцы бросились на решительный штурм города и напоролись на подготовленные обороняющимися позиции.

Конница белогвардейцев, рванувшаяся в атаку, попала под перекрестный пулеметный огонь. Из ловушки сумели уйти очень немногие кавалеристы. Ударные пехотные части колчаковцев, наступавшие вслед за кавалерией, тоже попали в огневой мешок и оказались практически уничтожены сосредоточенным артиллерийским огнем. Превосходство большевиков в артиллерии и пулеметах оказалось подавляющим. Последовавшая затем атака красных кавалеристов поставила жирный крест на планах Колчака по захвату Перми.

Адмирал, находившийся в предвкушении громкой победы вместе с войсками под Пермью, сразу после того, как разгром его ударных частей стал очевиден, направился поездом в Екатеринбург. Он не мог даже подумать о том, что главный сюрприз от Троцкого – не поражение белогвардейцев под Пермью, а наступление Красной армии на Челябинск, начавшееся практически одновременно с пермским разгромом.

Узнав о начале наступления Красной армии и о взятии Уфы, Колчак попытался ускорить отступление своей армии изпод Перми, но Шапошников и Лашевич не давали белогвардейцам оторваться от преследования. Тем самым они выигрывали время для Южной ударной группы под командованием Фрунзе, которая рвалась сейчас к Челябинску. Попытки колчаковцев наладить оборону на направлении ПермьЕкатеринбург и перебросить под Челябинск подкрепления были пресечены. Большевики нанесли из Кунгура удар в направлении на Екатеринбург.

Части Второй чехословацкой пехотной дивизии, оборонявшие прямую дорогу на Екатеринбург, начали оставлять свои позиции. Не последнюю роль в этом сыграла как пропаганда, которую проводили среди солдат чехословацкого корпуса, так и простое нежелание этих людей воевать и умирать на чужбине за непонятные им идеи.

Несмотря на это прискорбное для всего фронта обороны Колчака событие, части Первого СреднеСибирского корпуса, командование которым принял генерал Каппель, попытались выправить положение. Седьмая Уральская дивизия горных стрелков, прикрывавшая правый фланг чехословаков, практически сразу нанесла контрудар во фланг и в тыл наступающему Кунгурскому корпусу Красной армии. Как оказалось, генерал Каппель, предвидя именно такое развитие событий, сумел сосредоточить резервы на своем левом фланге.

Контрудар колчаковцев оказался достаточно силен и мог положить конец рывку красноармейцев на Екатеринбург, но своевременная реакция командира Тридцатой дивизии Блюхера, нанесшего удар в направлении на Верхние Исады, заставила каппелевцев перебросить силы с кунгурского направления для ликвидации прорыва. Рейд кавалерийских частей большевиков по тылам белогвардейцев создал угрозу уральским горным стрелкам, которым пришлось приостановить атаку частей наступающего Кунгурского корпуса. Вместе с этим, возникла опасность окружения всей группировки белых, отступающей от Перми, так как Блюхер получил возможность захвата станции Кормовище железной дороги ПермьЕкатеринбург. Каппель не мог оставить без внимания оба направления, но ему элементарно не хватало сил прикрыть бреши, пробитые в обороне фронта.

В течение двух дней на Кунгурском фронте держалось шаткое равновесие, конец которому положил рейд Первого уральского кавалерийского полка в район станции Тулумбасы железной дороги КунгурЕкатеринбург. Красные прошлись сначала по тылам Второй Сибирской стрелковой дивизии, практически уничтожив Томский полк, после чего, разметав Офицерский батальон, занялись тылами дивизии горных стрелков. Один из эскадронов, под командованием Константина Рокоссовского, который, вполне возможно, так и не станет маршалом, выдвинулся в сторону станции Тулумбасы и вышел в тыл частям чехословацкой дивизии. Увидев большевиков в своем тылу, белочехи просто побросали оружие и начали сдаваться. Это стало последней каплей. Оборона колчаковцев развалилась.

Вместе с прекращением сопротивления белочехов рухнули все надежды Колчака на стабилизацию теперь уже окончательно уничтоженного фронта.

Началось паническое бегство белогвардейцев вдоль Горнозаводской ветки к Екатеринбургу. Бежали быстро и налегке, бросая тяжелое и обычное вооружение, амуницию, боеприпасы, раненых и продовольствие. Цель у колчаковцев теперь была одна – успеть в Екатеринбург быстрее красных.

На фоне всеобщей паники и дезорганизованности части Первого СреднеСибирского корпуса генераллейтенанта Каппеля, особенно войска, прибывшие с ним изпод Уфы, проявили себя наилучшим образом. Каппелевцы отступали организованно, и во многом благодаря их стойкости на направлении КунгурЕкатеринбург полного окружения колчаковцев на Горнозаводской ветке пока не произошло.

Можно ожидать, что, при сохранении текущих темпов наступления, колчаковцы не сумеют организовать надежную оборону Челябинска, как не успевают организованно отступить от Перми на Екатеринбург.

«Ну, что же, поживем – увидим. Главное, что в Перми Сталин справляется. Не дает Колчаку быстро отступить от города, – я мстительно усмехнулся. – Пусть господин адмирал повертится как уж на сковородке. Ему полезно».

После того как я переговорил с несколькими как уфимскими, так и местными крестьянамиходоками, мне стало понятно, по какой причине наступающую Красную армию местные крестьяне встречают объятиями и со слезами на глазах.

Колчаковцы не то, чтобы не церемонились с местным населением, они вообще делали все, что душа пожелает. Рабочие страдали в меньшей степени, в силу того, что они оказались необходимы на заводах, а крестьянам доставалось в полной мере. Исконное отношение дворян, интеллигенции и буржуазии к крестьянству как к недочеловекам и последнему быдлу уже принимало самые жестокие и уродливые формы.

Белогвардейцы, совершенно не задумываясь о том, чем будут питаться до следующего урожая местные жители, отбирали все, что только могли. Как и при царе, никого не интересовало, как и чем будут жить простые люди, которые растят хлеб и кормят за свой счет толпу дармоедов. Грабежи, которые у колчаковцев, так же, как и у большевиков, назывались «продразверстка», выглядели как нашествие саранчи. Зачастую крестьянам не оставляли зерна даже на посевную. При малейшем подозрении в большевизме пороли. Зачастую пороли целые деревни, не жалея ни стариков, ни женщин, ни детей. За отказ отдать последнее – расстреливали.

На языке любителей «хруста французской булки» это называлось – «усмирение».

Прав оказался мой покойный друг Алексей, отзывавшийся о «золотопогонниках» последними словами. Чужими они были, есть и будут в нашей стране. Не все, но большинство.

Я припомнил, как один из крестьян жаловался мне на произвол белочехов, за то, что те произвели жестокую экзекуцию всего села.

– Вишь ты, товарищ большевик, или как тебя называть, не знаем, – рассказал мне один крестьянин, – у нас некоторые горлотяпы отказались идти в солдаты, ну, к примеру, как большевики они. А некоторые решили миром идти. Скажем так: полсела, чтобы идти в солдаты, а полсела против того. Пришли этто две роты чехов и всех перепороли без разборуё правого и виноватого. Что ж, это порядоок? Да еще как пороли! Смехота! Виновных, самых большевиков, не тронули, а которых, те, что решили идти в солдаты, перепороли. Вон дядя Филипп сидит. Тогда вообще сидеть не мог, а у него два сына в солдаты в Народную армию ушли. Потом вернулись. Сейчас за большевиков воюют.

Крестьяне, стоявшие вокруг, сочувственно и безобидно засмеялись, а дядя Филипп неловко заерзал на лавке.

– Что ж, товарищ большевик, и когда конец будет этому? Кто порядокто установит? – обратился ко мне с вопросом старый крестьянин в армяке и лаптях.

– Скоро, почтенный. Порядок наведем, землю дадим да по справедливости судить будем. Что еще надо? – Я посмотрел на крестьян. Те закивали. Больше ничего и не нужно.

Я уже давно размышлял о том, что делать с крестьянством. Идеи в голове бродили, но стройная система пока не складывалась. Как, впрочем, и ни у кого из руководителей Партии большевиков по имевшейся у меня информации. Иногда раздавались робкие голоса об отмене продразверстки и введении продналога, но в настоящий момент это не представляется возможным. Хлебные губернии Сибири, Украины и юга страны не контролируются нами. В центре же страны ничего не поменялось. Много едоков и мало хлеба.

Еще одним фактором, оказывающим сильное влияние на положение в деревне, остается продолжающая борьба с середняком. Зачем это нужно – совершенно непонятно, но факт остается фактом. До Восьмого съезда РКП(б), принявшего решение о союзе с крестьяниномсередняком, раскулачивали всех подряд. Ошибочность этих мер скоро признают, поэтому сейчас лезть в аграрную политику – смысла нет. Владимир Ильич и так все прекрасно понимает, а до съезда осталось всего два месяца. С другой стороны, это опять же полумера, которая приведет к тому, что к 1927 году большинство крестьянских хозяйств в стране станет середняцкими. Дальнейшее увеличение эффективности сельского хозяйства и, соответственно, рост производительности товарного хлеба без шоковой коллективизации на тот момент перестанет быть возможным.

В настоящее время существовали три формы коллективного хозяйства.

Вопервых, сельскохозяйственная коммуна, в которой обобществляются все средства производства (постройки, мелкий инвентарь, скот), в том числе и земля. Потребление и бытовое обслуживание членов коммуны полностью базируется на общественном хозяйстве. Распределение уравнительное: не по труду, а по едокам. Члены коммуны не имеют своего личного подсобного хозяйства.

Вторая форма – сельскохозяйственная артель, в которой общие земля, труд и основные средства производства – рабочий и продуктивный скот, техника, оборудование, хозяйственные постройки. В личной собственности крестьян остаются жилой дом и подсобное хозяйство (в том числе продуктивный скот), размеры которого ограничиваются уставом артели. Доходы распределяются по количеству и качеству труда (по трудодням).

Есть и третья – Товарищества по совместной обработке земли. Вполне возможно, что выход в массовом создании ТОЗов уже сейчас. В свое время именно они стали переходной формой к колхозам в их сталинском виде. Эта форма коллективного хозяйства, предполагающая добровольное обобществление земли и труда при сохранении личной собственности на некоторые средства производства. В ТОЗах общественными являются только машины и орудия, приобретённые на доходы товарищества. Рабочий скот и инвентарь, принадлежащие крестьянам, объединяются с согласия их владельцев лишь на период выполнения сельскохозяйственных работ. Доходы распределяются по количеству и качеству труда, вложенного в общественное хозяйство и зависят от внесенной доли средств производства, предоставленных для совместного использования, а иногда с учетом едоков.

Коммуна – утопия, делать ставку на которую равносильно самоубийству. Артели в меньшей степени отвечают собственническому духу крестьян, нежели ТОЗы, по образцу которых и создавались колхозы.

«Уже сейчас необходимо готовить переход к продналогу и делать упор на Товарищества. Чем раньше начнем, тем проще станет потом. – Я прошелся по салону в глубочайшей задумчивости. В предыдущей истории получилось не то что плохо – ужасно. – ТОЗы – это хорошо, но кто и как их станет организовывать?»

Если оставить все как есть, то в 1929 году пленум ЦК ВКП (б) примет постановление «Об итогах и дальнейших задачах колхозного строительства», где укажет на необходимость перехода к сплошной коллективизации в отдельных регионах. Другим решением в деревню на постоянную работу направят двадцать пять тысяч городских рабочих для «руководства созданными колхозами и совхозами». Это число впоследствии вырастет втрое, составив свыше семидесяти трех тысяч человек, по своему опыту и основной деятельности совершенно оторванных от сельского хозяйства вообще и крестьянства в частности. Единственным достоинством подавляющего большинства этих людей окажется решимость выполнить поставленную задачу любой ценой. Вот и станут действовать, кто как привык – иногда собственным примером и убеждением, а чаще кулаком, матом и наганом.

Коллективизация, спущенная на места сверху и практически не подконтрольная центру, станет проводиться в зависимости от понимания и видения того или иного партийного функционера. В Сибири крестьян массово «организуют в коммуны» с обобществлением всего имущества. Районы и отдельные парторганизации начнут соревнование между собой в том, кто быстрее получит больший процент коллективизации, собранного хлеба, раскулаченных, обобществленного имущества и так далее. Рекомендации по проведению коллективизации, включая указанные в секретных приложениях, в большинстве своем выполняться не станут. Исключение составят только результаты по проценту «обезвреженных» кулаков и срокам организации колхозов. По этим позициям и пойдет основное соревнование – кто больше – по первому, кто быстрее – по второму показателю.

«Спортсмены, блядь! – Пронеслось в голове. – Куда ни ткнись – упрешься в кадры!»

Я не мог придумать, как обойти эту проблему. Если не создать независимую от Партии контролирующую структуру, скорее всего, ничего не выйдет. Все закончится, как в прошлый раз, когда «партейцы» – та самая «старая гвардия» – начнут в погоне за орденами, местами и привилегиями самым широким образом применять жесткие принудительные меры. Это приведет к новому витку внутрипартийной борьбы и репрессиям против таких «большевиков».

Далее все пойдет закономерно. В марте 1930 года Сталин в своей знаменитой статье «Головокружение от успехов» подвергнет критике методы проведения «коллективизации». Несколько позже они получат название «левых загибов». Самое интересное – впоследствии подавляющее большинство проводивших «железной рукой» коллективизацию руководителей осудят как «троцкистских шпионов» и расстреляют.

Кофе давно остыл. На улице слышался стук молотков по железу, долбили кувалдой. Ктото кричал и ругал последними словами слесарей и плотников, работающих на платформе. Я уже собрался выглянуть из вагона, чтобы прекратить этот поток мата, как неожиданно человек замолк. На какоето время прекратились и работы. В наступившей внезапно тишине, слышался только шелест метели по вагону. На какоето время я «завис», уставившись в одну точку. Стук вернулся и выдернул меня из состояния оцепенения. Подумалось: «Если что, попрошу Кобу не записывать мне в «подельники», осатаневших от собственной значимости, вседозволенности и крутизны, врагов народа».

Определение в данном случае полностью отвечает истинному положению вещей. Эти люди начнут себя вести, как настоящие Мудрые Умные Даровитые Авторитетные Командиры. Доверить им коллективизацию, зная, что произойдет – предательство по отношению к людям.

«Чекиста к каждому не приставишь… Да и там придется вычищать авгиевы конюшни. Или приставишь?» – Сама по себе идея показалась мне здравой, вопрос возникал только по поводу исполнения, так как деятельность ВЧК требовала контроля в любом случае.

«Комитет партийного контроля тоже надо создавать. Без него никуда. Уже сейчас необходимо приучать высших партийных функционеров к мысли, что ни один их шаг не останется без внимания. Ильич, тоже голову себе сломал, а толку нет», – мысли перескочили на последний разговор с Лениным. Вождь, несомненно, удивился, получив мой резкий и однозначный отказ от должности Председателя ВЦИК. Несомненно, он оценил этот ход, но обольщаться не стоило.

В настоящий момент Владимир Ильич еще не сознает, что у него совсем мало времени. Очень скоро проблема преемника встанет перед Вождем во весь рост и тогда начнется самое интересное. Поняв, что Троцкий набрал гигантский авторитет, Ленин начнет кампанию по дискредитации Льва Давидовича. Точнее уже ее ведет, но не очень активно, так как альтернативы на пост Предреввоенсовета нет. Тем не менее, Ленин уже сейчас собирает компромат на «Трибуна Революции» и первую серьезную попытку отжать Троцкого от управления армией следует ожидать уже на ближайшем съезде партии через два месяца.

В прошлой истории Вождю это фактически удалось сделать чужими руками – докладом Зиновьева (Тот еще «товарищ») на Восьмом съезде, действиями Гусева (Пока едем в одном поезде, надо к нему внимательно присмотреться). Ленин использовал все, что мог – конфликты Льва Троцкого со Сталиным (тут все ясно со времен Царицына) и Дзержинским (По контрразведке договориться не могли) и завистливую неприязнь многих других. Отметился даже Михаил Дмитриевич БончБруевич. Вождь очень красиво использовал его личную неприязнь к Главкому против Льва Давидовича. Целое дело завели на военспецов, «вычистили» Полевой штаб, убрали многих бывших офицеров, раздули грандиозный скандал между «старыми» и «новыми», выпуска 1917 года генштабистами, убрали последних от управления, рассадив по тюрьмам. Потом, кстати, выпустили.

И все равно не получилось. Замену Троцкому осенью 1919 года Ленин так и не нашел. Сергей Иванович Гусев (Драбкин Яков Давидович) ожиданий Вождя мирового пролетариата оправдать не сумел. В результате, увлекшись кулуарной политикой, большевики чуть не уничтожили уже работавшую систему управления войсками. Именно тогда Деникин чуть до Москвы не дошел. Да и Юденича под Питером еле остановили.

Обгадились, но не сильно. Запах стоял сильный, зато в Вологду бежать не пришлось. Все обошлось, и через год Владимир Ильич, видимо, предвидя скорый конец, вернулся к нерешенной проблеме по фамилии Троцкий уже в другой обстановке и хорошо подготовившись к борьбе.

Решив в марте 1921 года вопросы профсоюзов, левого уклона и единства Партии сквозь призму работ, действий и заявлений Предреввоенсовета, Владимир Ильич добьется своего. Последней каплей, уничтожившей непререкаемый в некоторые моменты политический вес Льва Давидовича, станет знаменитое «Политическое завещание» Вождя. В итоге «Лев Революции» хотя и сумеет нанести Сталину ответный удар, окажется вынужденным отказаться от поста председателя Совнаркома, предложенного ему после смерти Владимира Ильича. Это также позволит заткнуть на какоето время «левую оппозицию», разбираться с которой в будущем придется опять же Сталину.

«Этот момент тоже очень важен», – я вызвал Глазмана и попросил Мишу принести мне еще кофе. Секретарь отсутствовал недолго, и я, глотнув крепчайшего обжигающего напитка, продолжил свои размышления.

«Левые» оппозиционеры уже «признали свои ошибки и раскаялись» летом 1918 года. Однако на текущий момент некоторая часть этой фракции выступает как «военная» оппозиция. Сначала они призывали немедленно экспортировать Революцию в другие страны с целью перехода к Мировой революции, аргументируя это тем, что иначе социалистическая революция в России погибнет. Во внутренней политике это течение предлагало полностью уничтожить банки и форсировать отмену денег. Призывали к децентрализации государственного и хозяйственного управления, выступали против привлечения к работе «буржуазных» специалистов. Троцкий уже отошел от этих оппозиционеров и фактически превратился в их главного противника. Ему в вину вменялось широкое использование на командных должностях в Красной армии военных специалистов из числа бывших царских офицеров и генералов. Особенно последних. Дзержинский пока еще принадлежал к «левой» оппозиции, а Сталин шел в ленинском фарватере, поддерживая или одергивая их в зависимости от ситуации. Организационно «левые коммунисты» контролировали Московское областное бюро партии.

«Левая и военная оппозиции … Что же с ними делатьто? Кругом либо партизаны недоделанные с анархическим уклоном, либо интернационалисты охреневшие!» – Я решил прекратить размышления в этом направлении. Иначе существовала возможность, что мои мозги начнут закипать от многообразия оппозиций, группировок, уклонов и платформ. Многие видные партийцы переходили из одного лагеря в другой и при этом прекрасно себя чувствовали. Примерами тому могут служить как сам Троцкий, так и, например, Бухарин. Николай Иванович уже успел поруководить «левыми» и вернуться на позиции Ленина. В будущем ему еще предстоит стать главой «правой» оппозиции в партии большевиков.

«Это потом. Сейчас важен Ленин и его позиция. Просчитать Владимира Ильича тоже возможно. Ему и армия нужна, и Троцкий необходим, и «Красного Бонапарта» очень не хочется. Вот из этого и надо исходить. Единственный в этом случае рабочий вариант – строить свою политику на платформе партии, как единого целого и стратегических задач государства», – у меня оставалась надежда, что я не ошибаюсь в оценке главного направления движения мыслей Ленина и, соответственно, верного ленинцаСталина.

«В этом случае, наши устремления когданибудь пересекутся и войдут в единое русло. Если вообще не лезть во фракционные разборки, а просто заниматься своим делом – воевать и строить Красную армию, то в некий момент сложится ситуация для разрешения которой всем окажется необходим Троцкий», – идея показалась как минимум заслуживающей пристального внимания. В моем распоряжении и так находится очень весомый инструмент управления государством. Сильная Красная армия, стоящая за спиной Предреввоенсовета и подчиняющаяся, прежде всего, Троцкому – самый главный аргумент в любых партийных раскладах. Это еще одна из причин, по которым Владимир Ильич самостоятельно отслеживает положение на всех фронтах и контролирует работу РВС и штабов.

«Если не укрепляться, то через полгодика Ленин начнет активно вышибать изпод меня почву, – я припомнил интереснейшую историю с Вацетисом. – Не очень затейливо, кстати. А Лев Давидович, упоенный успехами и собственным положением, в той истории оказался настолько занят, что не обратил на снятие Главкома особого внимания».

В июле 1919 года Вацетиса арестовали по подозрению в измене. В телеграмме Троцкому, за подписью Ленина, Дзержинского, Крестинского и Склянского, арест объяснялся тем, что уличенный в предательстве офицер в своих показаниях указал, что Иоаким Иоакимович знал о заговоре. Вскоре Вацетиса освободят, «за недостаточностью улик», но на посту главнокомандующего не восстановят.

«Зачем снимать Главкома без действительно веских оснований, а исключительно по подозрению? По какой причине телеграмму подписали целой толпой – «самый большой босс», главный чекист, а также секретарь, который еще и член Политбюро ЦК, и первый заместитель председателя Реввоенсовета? Ответ очевиден – чтобы Лев Давидович не имел возможности дернуться после столь наглого вторжения в его епархию. Немаловажным моментом в этой ситуации оказалось личное знакомство Михаила Дмитриевича БончБруевича с Владимиром Ильичем. У Михаила Дмитриевича совершенно не складывались отношения с Иоакимом Иоакимовичем. В то время, когда БончБруевич в чине полковника преподавал тактику в Академии генерального штаба царской армии, поручик Вацетис был только слушателем и притом малоуспевающим (по словам БончБруевича). Михаил Дмитриевич, в свою очередь, не желал служить под началом младшего и менее опытного военачальника.

По мнению БончБруевича, Вацетис занимал не свою должность, но мы договорились, что во время проведения операции на Восточном фронте Михаил Дмитриевич потерпит над собой старшинство нынешнего Главкома, тем более, что начальнику Управления военной инспекции есть чем себя занять кроме склок с Главнокомандующим.

Важным моментом стало то, что БончБруевич теперь писал свои доклады и соображения мне, а не только Владимиру Ильичу, что, несомненно, являлось моей, хотя и скромной, но победой.

«Надо и дальше перехватывать инициативу у Ленина и расставить нормальных людей на всех ключевых постах. Самое важное – не допустить проникновения одиозных политических функционеров типа Блюхера на высшие командные должности. Пусть идут по партийной линии. Создав профессиональный и аполитичный костяк армии, можно избежать репрессий против командного состава в конце тридцатых», – идея выглядела интересно. Иначе, и в этот раз после Польского похода Красной армии крайним объявят Главкома Каменева, который по большому счету и не виноват во внутрипартийных разборках.

«Необходимо иметь надежную опору хоть гдето и в чемто, – мои размышления в который уже раз вернулись к еще не написанной статье Ленина «Успехи и трудности Советской Власти». – Чиновники от буржуазии не потянут. Рабочие и крестьяне тоже не могут пока стать этой опорой. Остались только армия и кадровые офицеры, исповедующие принцип «армия вне политики».

Задача трудная и мало выполнимая, но в моем активе стремительно растущий авторитет Троцкого и, возможно, поддержка Сталина.

Глава 9

12 января 1919 года.

ЗлатоустЧелябинск. Поездштаб Троцкого. 17:00.

Все так же валил снег, а солнце, видимо, совсем позабыло об Урале и его окрестностях. Спал я опять плохо. Всю ночь через станцию Златоуст в направлении Челябинска шли эшелоны. Мелькали огоньки пробивающихся сквозь Уральский хребет составов. Тревожно гудели паровозы. Кроме лязга проходящих поездов, сон отгонял еще и неумолкающий шум работ на платформе с аэропланами. К ночи слесари собрали некую конструкцию, которую даже начали обшивать досками. Однако около полуночи раздался громкий скрежет, каркас покосился и с ужасающим грохотом рухнул на землю. Самолеты не пострадали, их, от греха подальше, еще днем убрали с платформы. В итоге грохот кувалды раздавался всю ночь. Люди работали при свете нескольких костров и пары прожекторов, и по утру каркас начали обшивать досками вновь. На этот раз никто не ошибся, и крытый ангар для аэропланов доделали около часа дня. Внутри установили печки, создали запасы топлива и посадили дежурных. После того как около трех самолеты вернулись на свои места, состав тронулся в сторону Челябинска.

Вернувшись из вагона агитаторов, где сейчас происходили едва ли не баталии за единственное собрание «Энциклопедии Брокгауза и Ефрона», найденное гдето в городе и доставленное в библиотеку поезда, я с удовлетворением отметил, что пропагандисты близко к сердцу приняли мои вчерашние заявления. Народ ругался в голос, но дело, на мой взгляд, пошло.

Глазман принес очередную телеграмму от БончБруевича, развившего на новом посту очень бурную, а главное, плодотворную деятельность. В своем послании Михаил Дмитриевич предлагал упразднить ряд военных учреждений и сократить число военных комиссаров при штабах. Кроме всего прочего, начальник Управления военной инспекции, которую он тоже, кстати, думал расформировать, указывал на очень большое количество как бывших офицеров, так и коммунистов в многочисленных управлениях ВСНХ. Михаил Дмитриевич предлагал извлечь из учреждений и комиссариатов кадры для укрепления боеспособности армии и особенно Южного фронта, на котором необходимо всеми силами удержать Царицын.

«В то время, когда солдатыкрасноармейцы, – писал БончБруевич, – обезумевшие от страха, провокаторски внушаемого им разного рода негодяями, забывают свой долг и бегут перед противником или передаются врагу под влиянием враждебной агитации – большое число лиц командного состава и стойких убежденных политических деятелей остаются вне фронтов. В настоящее время, когда вся надежда возлагается только на боевые успехи Красной армии, эти специалисты и комиссары никак не влияют на восстановление и усиление устойчивости наших войск».

«Все правильно, – я мысленно усмехнулся, припомнив, как в предыдущей истории Лев Давидович увлекся Украинским фронтом, настолько, что его пришлось одергивать Ленину. – Нормальных людей сейчас волнует Юг, а не Украина».

Меры, предлагаемые БончБруевичем, полностью отвечали текущему моменту. Михаил Дмитриевич отчитался также по работе инспекции Полевого штаба в Серпухове. Процесс происходил не без шероховатостей между Главкомом и начальником Управления военной инспекции, но все же двигался вперед, несмотря на взаимные обвинения. Работа Полевого штаба явно улучшилась за последнее время, так как оба оказались в одной упряжке и ответственность несли на равных. Донесения Вацетиса, контролирующего ход проверки штаба и работу проверяющих, фактически не отличались от докладов БончБруевича. Нюансы не в счет. В зависимости от ситуации я поддерживал то одного, то другого, чувствуя себя при этом верным учеником Владимира Ильича, успешно пользующегося такой методой в отношении меня самого, например.

Немного поразмышляв, я вызвал секретаря, продиктовал короткое послание о полном одобрении действий и принятии к работе всех рекомендаций Михаила Дмитриевича. Отдельно попросил составить список военных учреждений, по его мнению, подлежащих закрытию или реорганизации, и подготовить соответствующий приказ.

Внимательно перечитав текст ответного послания еще раз, я подписался и попросил Глазмана немедленно отослать телеграмму, отправив копию Вацетису, которого я постоянно держал в курсе происходящего.

– Миша, вот еще что, пришли ко мне стенографистку Кудрявцеву.

– Хорошо, Лев Давидович, – секретарь вышел, а я задумался.

Люба Кудрявцева вызвала во мне столь противоречивые чувства, что однозначно определиться в отношении нее оказалось сложно. С одной стороны – девушка мне невероятно нравилась, с другой – я отчетливо осознавал, что она, скорее всего, шпионка, которую мне подсунули кадеты в лице профессора Котляревского. Поразмышляв о том, что же мне делать с Любовью Владимировной, решил, что Кудрявцева станет заниматься только моими статьями, теоретическими работами, нешифрованными письмами и телеграммами личного характера, что ограничивало ей доступ к информации стратегического значения. Рисковать не хотелось. Нет никакой гарантии того, что у девушки нет канала связи. Кроме того, с самого начала ее карьеры стенографистки я заметил, что Любовь Владимировна чувствует себя явно не в своей тарелке. Девушка заметно переживала и вела себя в моем присутствии достаточно скованно. Иногда создавалось впечатление, что она готова расплакаться. Можно, конечно, заподозрить, что это искусная игра и Кудрявцева – великолепная актриса, но реакции девушки всегда оставались естественными и обуславливались скорее воспитанием и этическими соображениями. Отдавать ее чекистам просто так совершенно не хотелось.

Любовь Владимировна, постучавшись, вошла в купе и, присев в кресло, приготовилась стенографировать. Вот уже второй день мы работали над статьей для «Правды». Текст, посвященный текущему моменту и трудностям, с которыми столкнулась молодая республика Советов при строительстве рабочекрестьянской Красной армии, шел тяжело.

Меня периодически отвлекали, грохот на улице мешал сосредоточиться. Постоянные повторы уже начинали бесить. Только после того, как поезд тронулся в сторону Челябинска, наконец, появилось достаточно времени и для этой очень важной работы.

Я диктовал, девушка быстро записывала и периодически поднимала на меня свои чудесные глаза, в которых читались явно противоречивые чувства – удивление, непонимание, иногда даже восхищение. Мимика выдавала мою стенографистку с головой. Ее определенно тянуло ко мне, но при этом товарищ Троцкий все еще оставался врагом людей, которых она считала своими и если не любила, то уважала. С другой стороны, ожидать иного от молодой неопытной девушки просто странно.

Надиктовав солидный кусок статьи, я решил сделать небольшой перерыв:

– Любовь Владимировна, вы несколько раз так удивленно на меня посмотрели, что невольно возник вопрос – что же вас так удивило? Если это не секрет, конечно.

Девушка мило покраснела и, подумав, ответила:

– Меня поражает ваше отношение к происходящему, Лев Давидович. Никогда бы не подумала, что вас так занимают вопросы строительства государства вообще, а особенно крестьянский вопрос. Мне всегда казалось, что деревней вообще никто не интересуется, а большевиков крестьяне волнуют только с точки зрения мобилизации и продразверстки. Тем более вы – председатель Реввоенсовета. Я всегда думала, что вас интересует только война и Мировая Революция.

– Нет, Любовь Владимировна. Меня волнует не только Мировая Революция. Кроме нее, меня волнует еще множество вопросов. В том числе и вопрос вашей милой улыбки.

Кудрявцева опустила глаза и покраснела так, что ее можно стало спокойно прятать в помидорах. Не найдут.

– Простите меня, Любовь Владимировна, за несколько вольные слова. Не хотел вас смутить, но не смог удержаться от того, чтобы не сказать комплимент такой красивой девушке, как вы. Не обижайтесь на меня. Пожалуйста. Если неприятно – скажите.

Любовь Владимировна посмотрела на меня и улыбнулась.

– Я не обижаюсь, Лев Давидович. Мне приятно ваше внимание. Просто немного теряюсь, потому что представляла вас другим.

– И каким же вы меня представляли?

– Не таким, Лев Давидович. Вы охватываете такой громадный круг вопросов, решаете столь невообразимое количество проблем, что поневоле восхитишься вашим умом, организованностью, работоспособностью, энергией и эрудицией.

– Теперь вы меня смущаете, Любовь Владимировна. Я же не кадет, чтобы … ммм… разглагольствовать и заговоры устраивать. Мне дело надо делать – Революцию защищать, о солдатах, крестьянах и рабочих думать. О хлебе и где его взять тоже. Накормить людей необходимо прямо сейчас, как можно быстрее, сию минуту. Продразверстка – хоть и временная мера, но необходимая, и проводить ее приходится красноармейцам. Сейчас хлеб и другие продукты для фронта и рабочих вроде как есть, а в следующем году что делать? Хлеб еще вырастить и собрать надо. Как сделать так, чтобы и хлеб взять, и деревню против себя не настроить? Вот это вопросы, от которого мозги закипают, а кругом все сидят и умничают. Эсеры еще, куда ни шло, а партия кадетов, например, вообще себя особо не напрягает. Разве что языки от постоянной трепли распухнут. Иногда только, видимо, от скуки, заговор устроят, а когда и убийство видного или не очень большевика. Переворот тоже могут сделать, как в Омске. Посадили марионетку Колчака и с визгом бросились делить портфели. Называют себя «Партией народной свободы», а договориться даже между собой не могут, но, тем не менее, уже и в этом нашли крайних. Большевики нынче в моде, значит, они во всем и виноваты. Мы же для других партий, особенно кадетов, самые плохие – на немецкие деньги армию развалили и революцию устроили, взбунтовали недемократических рабочих, «либеральную и самую прогрессивную общественность» разогнали, с мужичьем сиволапым дружбу водим, не хотим воспринимать «общедемократические ценности», да еще не позволяем осколкам Империи жить, как им заблагорассудится. Совсем коммунисты плохие и негуманные. Во всем они виноваты, а конституционнодемократическая партия – самая лучшая на свете.

Совсем «профессорская партия» от земли оторвалась. Витают себе в облаках, забыв, что про эти их «ценности» девяноста процентам населения страны ничего не известно. У этих людей другие приоритеты – земля и воля, хлеб и дети, хозяйство, мир. Иные вещи их занимают. Я, например, прекрасно это сознаю. Вот и приходится работать, а не болтать, как профессор ваш с его кадетами.

Сделав небольшую паузу, чтобы выпить воды, я внимательно посмотрел на Кудрявцеву. Моя стенографистка сидела ни жива, ни мертва. Слушала очень внимательно, хотя и побледнела немного, после того, как услышала про заговор.

Подобные диалоги мы вели уже вторую неделю. Я методично, в стиле одного моего знакомого по прошлой жизни, «компостировал» девушке мозг. Парня звали Романом, он отличался редким умением «взрывать» при необходимости любой коллектив изнутри. «Пацаны» частенько пользовались его талантом. Чтобы не терять квалификацию, Рома тренировался на женском поле и семейных парах. Любовниц у него было около пятнадцати. Создавалось впечатление, что все эти женщины знают друг о друге, последними словами ругают столь способного юношу, но по какимто причинам ничего не могут с собой поделать, стоит ему только появиться на горизонте. Я лично слышал, как однажды Роме заявили: «Ты совсем сдурел! Четыре месяца не звонил! Ну, приезжай скорее!» Умел парень найти единственно верные слова для каждого человека, чем с успехом и совершенно беспринципно пользовался. Те, кто его хорошо знал или работал с ним, старались ни при каких обстоятельствах не приводить Романа к себе домой, держа его подальше от своих родных. Парень походя разрушал семьи и отношения, поэтому его «талантами» умные люди предпочитали пользоваться на расстоянии. В отношении Кудрявцевой я пользовался проверенными методами, и результат был налицо.

– Лев Давидович, напрасно вы так говорите о Сергее Андреевиче. Он же за Россию болеет, за людей, их будущее, – вступилась за Котляревского Люба. – Профессор – великий ученый и подвижник науки.

– Все это, конечно, хорошо, Люба. Для кого он ее, науку, двигаетто? Зайдите в первый попавшийся крестьянский дом и покажите мне, что для него сделал ваш профессор. Чем помог этому крестьянскому хозяйству и конкретной семье?

– Но, Лев Давидович это же НАУКА! Исследования Сергея Андреевича помогут всему человечеству.

– Совершенно верно, моя дорогая. Основной труд профессора Котляревского под названием «Ламеннэ и современный католицизм» очень поможет людям, особенно российскому крестьянству. А вот мне плевать на все человечество, Любовь Владимировна. Мне здесь и сейчас людей кормить надо. Одевать, обувать и лечить тоже. Все это необходимо не то что сегодня – вчера. Я понимаю и признаю необходимость гуманитарных исследований в русле развития философии как фундаментальной науки, но не тогда, когда из сотни людей девяносто пять – голодны. В этом случае нужны хлеб и прикладная наука, решающая насущные проблемы текущего момента. Разве не так?

Я сделал паузу. Кудрявцева тоже сидела молча, чтото обдумывая.

– Вот ваш профессор Котляревский утром за завтраком мажет масло на хлеб. Сверху, на английский манер, джем кладет, потом откусит кусок, выпьет глоточек кофе с сахаром и сливками и, прожевав (с набитым ртом говорить же некультурно), начинает вслух размышлять о том, что хорошо для русского человека. Как там былото…

«Утром мажу бутерброд.

Сразу мысль: а как народ?

И икра не лезет в горло,

И компот не льется в рот!

Ночью встану у окна,

И стою всю ночь без сна –

Все волнуюсь об Расее,

Как там, бедная, она?»

После цитаты из «Федотастрельца» еще не родившегося великого Леонида Филатова девушка расхохоталась. Видимо, я попал в «десятку».

– Вот и сидят такие, как он, хорошо кушают, рассуждая о некоем абстрактном благе всего человечества, а не о конкретных нуждах России. При этом совершенно непонятно, кто для французского масона Котляревского русский человек?

Для меня это пролетарийрабочий и трудягакрестьянин, их голодные и холодные дети, жены и престарелые родители. Котляревский и иже с ним ориентируются на десять процентов сытого населения этой страны и смотрят на Европу, как на мать родную, каждое слово ловят. Я думаю о девяноста процентах голодных, составляющих подавляющее большинство жителей моей страны, а Котляревский о французском католицизме и внешней политике правового государства сквозь призму европейской, а точнее, французской, традиции. Любовь Владимировна, можете сказать, кто из нас прав?

Кудрявцева ответила не сразу.

– Уже не знаю, Лев Давидович. Но не может же быть все вот так плохо? Откуда столько голодных? Ведь во всех газетах и журналах писали, что Россия к 1914 году вышла в мировые лидеры по многим показателям.

– Этого никто и не отрицает, моя милая.

– Я не ваша милая, Лев Давидович.

– Хорошо, голубушка, стану вас называть – чужая и противная, – девушка прыснула от смеха. – Люба, если сравнивать статистику 1913 года с показателями 1875 года, то нет сомнений, что Российская империя кудато вышла. Вот только не очень понятно – куда и зачем?

– Я не очень вас понимаю, Лев Давидович.

– Любовь Владимировна, за пятьдесят лет, прошедших с 1861 года, численность крестьян только в Европейской части России выросла более чем в два раза. С пятидесяти до ста трех миллионов человек, при общей численности населения – сто сороксто пятьдесят миллионов. Если смотреть на экономический рост, о котором вы мне говорите, со стороны десятипятнадцати процентов населения этой страны, к которым относится профессор Котляревский с кадетами, священники, дворянство, интеллигенция и буржуазия, то рост несомненно есть. Но исключительно для этих людей.

Посмотрев на эти показатели в пересчете на душу населения, то есть на каждого жителя Российской империи, получаем полную профанацию. Богатые стали много богаче, а бедные еще беднее. Вот и весь рост, выразившийся в еще большем перераспределении доходов в пользу имущих классов. Если я не прав, что же тогда вызвало революцию? Или вы, Любовь Владимировна, думаете, простые люди с жиру бесятся, а царя я лично пинком с трона скинул?

– А почему вы лично?

– Так во всем же виноваты большевики, все развалившие на чужие деньги!

– Я не задумывалась о происходящем с этой стороны, Лев Давидович, но сейчас мне представляется, что вы в какойто мере правы.

– В какойто мере? – я улыбнулся. – Люба, вы знаете, какой вой подняли либералы, после того как Антон Павлович Чехов опубликовал свой рассказ «Мужики»?

– Я читала, но говорят, что это произведение – ужасная неправда. Чехов все выдумал, чтобы очернить российское крестьянство этим рассказом.

– Антон Павлович в некоторой степени утрировал происходящее. Не такие уж вечно пьющие русские мужики. Скорее всего, эту деталь он добавил для усиления эффекта от повествования. Для того, чтобы убедиться в правдивости Чехова, достаточно поехать в любую самую обычную деревню и посмотреть на то, как живут вечно голодные люди. На эту тему также полезно почитать энциклопедию Брокгауза и Эфрона, – в этот момент подумалось, что все очень удачно сложилось. Еще вчера я приказал выписать мне данные из статьи «Голод» указанного многотомника. Теперь нет необходимости вспоминать данные и путаться в цифрах, достаточно просто достать выписку.

– Смотрите, Люба. По данным составителей Нижнее Поволжье постоянно страдало от голода. В течение последних восемнадцати лет Самарская губерния голодала восемь раз, а Саратовская – девять.

За последние сорок лет русские крестьяне жестоко голодали в 1880 году (Нижнее Поволжье, СанктПетербургская, Псковская, Новгородская, Олонецкая и часть Новороссийских губерний). Затем 1885 году (Новороссия и часть нечерноземных губерний от Калуги до Пскова). Далее, вслед за 1891 годом, когда голодали двадцать девять губерний, наступил голод 1892 года в центральных и юговосточных губерниях. На этих территориях проживало тогда тридцать пять миллионов человек. Кроме того, в 1897 и 1898 годах голод пришел примерно в тот же район.

Теперь нынешний век. Голод 1901 года в семнадцати губерниях центра, юга и востока страны. В 1905 году голодали двадцать две губернии, в том числе четыре нечерноземные – Псковская, Новгородская, Витебская и Костромская. В 1906, 1907, 1908 и 1911 годах голодали преимущественно восточные, центральные губернии и Новороссия.

Кто и когда считал крестьян, умерших в это время от недоедания?

Вы когданибудь слышали о голодных дворянах, помещиках или интеллигенции, пухнущей от недоедания до Революции?

Кудрявцева задумалась и отрицательно покачала головой, отвечая на мой вопрос.

– Никогда не слышала о таких случаях, если честно.

– Я тоже не слышал, а для российских крестьян голод – обыденность даже в урожайные годы. Подойдут вам, Люба, такие статистические показатели Российской империи?

– Это просто ужасно! Как такое могло быть, Лев Давидович?

– К сожалению, все очень просто. Подсчеты ведутся как в Европе. Элита Российской империи причисляла себя к европейской и, соответственно, сравнивала некие производственные показатели с аналогичными данными в странах Европы. Тот факт, что европейцы живут за счет колоний, разбросанных по всему миру, в их статистических данных не учитывается. Посмотрите на Францию, Англию, Германию или Италию. Экономические показатели этих стран не учитывают, что громадное количество ресурсов поступает извне, но почемуто считается, что это продукт, произведенный внутри государства. Тот момент, что в Индии, Индокитае, Китае или в Африке изза европейцев голодают и умирают миллионы людей, вроде как не в счет. Также никто и никогда не сумеет сосчитать количество негровневольников, вывезенных из Африки на плантации Нового Света и умерших от непосильного труда. В той же степени нет данных про английских крестьян, буквально вымиравших во время «огораживания». Овцыто английской аристократии оказались важнее людей. В свою очередь, Российская аристократия очень давно переняла этот стиль отношения к собственному народу у англосаксонской элиты, которая всегда больше внимания уделяла своим собакам, кошкам, лошадям и другим важным животным.

Еще одна беда наших доморощенных мироедов заключается в невозможности при подсчетах учитывать колонии по причине отсутствия таковых. Кроме своего народа выжать больше некого, вот и стараются русских крестьян в статистику не включать. Иначе можно испортить показатели, и европейцы нас засмеют, что тоже немаловажно. В Европе же не принято считать ограбленных и закабаленных рабов со всего мира, вот и мы своих не считаем. В Девятьсот четвертом году Николашка со товарищи попытались выбиться в плантаторы – не получилось. Такого в Корее наколонизировали, что в результате началась РусскоЯпонская война. Вот и продолжали трубить об экономическом росте, забывая про едва ли не стопроцентное увеличение населения страны за тот же период и гигантские затраты на войну с японцами и экономические потери в ней. Флот, уничтоженный при Цусиме, очень дорого стоил. Эту сумму в статистику тоже забыли включить.

Можно, конечно, и подругому подсчеты вести. Вот, например, построили один завод по производству аэропланов, а через пятьдесят лет второй – увеличение на сто процентов налицо. Или некоторые предприниматели Российские премию так выплачивали своим работникам – сказал хозяин, что платит два процента с дохода, а человек на руки получил одну сотую часть от чистой прибыли. Потом оказывается, что это у работника подсчет неправильный. Так многие и делают – отнимают из миллиона девятьсот девяносто тысяч, а от них уже и насчитывают, говоря, что премии у них до пятидесяти процентов.

Вот какая математика и статистика в нашей стране. Играли в капиталистов и заигрались. Сытыйто голодному не товарищ, а барин. Так стоит ли удивляться, Люба, тому, что сейчас с господами делают? Особенно если понимать, откуда и как ноги растут.

– Всетаки странно, Лев Давидович… Многие говорят, что Империю развалили большевики на немецкие деньги. Вы сами о том упоминали…

– Люба, эти «многие» пытаются сейчас оправдать себя и хотят, по старинному русскому обычаю, на когото свалить собственную вину. Им даже не так важно на кого. Главное – найти виновного, чтобы навесить всех собак.

Большевики, которых уже давно стало модно, а значит, и общепринято, обвинять во всех смертных грехах, здесь ни при чем. Как бы странно это ни звучало в рамках развивающейся «оправдательной» историографии всяких неудачников.

Людьми надо было заниматься, а не морить голодом и грабить свою же страну, для того чтобы по Парижам разным кататься и лезть, как затычка, во все европейские дырки. Вы же читали пьесы Чехова, Люба?

– Конечно, читала, Лев Давидович. Только он мне не очень нравится. Слишком жалок, как мне кажется.

– Жалок, говорите? Не согласен. Скорее, убийственен своей правдивостью и жесток в своей публицистичности. По сравнению с Чеховым, душевнобольной Достоевский просто отдыхает. Антон Павлович рассказывает об убийстве и унижении людей, а не копается со смаком в грязном белье, говоря о «русской душе», как Федор Михайлович в «Бесах», к примеру. В «Вишневом саду» Чехов удивительно точно описал ситуацию с катаниями по Европам. Наглядно показал – смотрите, вы такие. А в «Мужиках» сказал – видите, какие они? Прочтите внимательно рассказ, в нем есть героиня, которая с ненавистью смотрит на помещика и его семью. Сейчас это вековое озлобление достигло своего пика, но не просто выплеснулось кипятком через край, а опрокинуло весь котел.

В итоге получается интересный вывод – не такой уж бессмысленный и беспощадный русский бунт, как товарищ Пушкин Александр Сергеевич упрощенно охарактеризовал с дворянскоинтеллигентской позиции. Если же посмотреть на происходящее со стороны обычного крестьянина, становится ясно, что ситуация намного сложнее. Просто, как известно, даже кошки не родятся.

– Тогда получается, что мы сами во всем виноваты, Лев Давидович? – Девушка прижала руки к груди и, едва не плача, смотрела на меня.

– А кто же еще кроме нас самих, Любовь Владимировна? Довели людей и вместо того, чтобы найти корень проблемы, разобраться и решить вопросы, подавляющее большинство дворянства, буржуазии и интеллигенции нашли виноватых в виде партии большевиков и продолжают заниматься тем, что делали до революции – болтают о какомто «всеобщем благе». Ты людей перестань голодом морить, дай им хлеб, землю, права, медицину, образование, нормальный уровень жизни и болтай себе всем, чем только захочется. Вот тогда можно и поудивляться – почему люди, приходящие в дом, в парадных калоши не снимают?

Кудрявцева слушала меня, кусая свои прелестные губки. Я видел, как поток убийственной для любого либерала информации пробивает брешь в ее достаточно замкнутом, определенном буржуазным воспитанием и влиянием демократического окружения, мирке.

«Почти готова. Можно, пожалуй, подсекать», – в какойто момент я почувствовал себя уродом. Молодая девушка с хорошим воспитанием начала двадцатого века вообще ничего не могла противопоставить методике «разрыва» мозга, использующейся в двадцать первом столетии. Дело не в том, чтобы, как это обычно принято, тупо нагадить на все и вся. Необходимо не просто указать на некоторые ошибки, а аргументировано доказать, что человек вообще не туда шел, не так делал, неправильно думал. Процесс сродни психоанализу, но с другими целями. Сейчас необходимо подогнать жути, чтобы ускорить его.

– Люба, вы когданибудь слышали про талоны на дворянок?

– Нет, Лев Давидович, а что это?

– Доходили до меня слухи, что коегде особо отличившийся рабочий, крестьянин или солдаткрасноармеец может пойти и получить во временное пользование по талону женщину дворянского происхождения для утех. После использования дворянка возвращается на место. Как вам?

Девушка вздрогнула. Ее потрясающие глаза стали еще больше. Попыталась явно возмущенно чтото сказать, но задохнулась и какоето время как выуженная рыбешка только разевала рот.

– Но это же ужасно! Как вы можете позволять? – Любин голос дрожал от негодования.

– Люба, я же сказал, что это слухи. Но. Даже если, правда, то в чем винить этих людей? В отсутствии воспитания и интеллигентности? В плохом отношении к тем, кто в течение столетий задирал подол их женам, сестрам и матерям, как, где и когда душа пожелает?

– Что вы имеете в виду? – Люба, не ожидавшая такого поворота, оказалась сбита с толка. – Это неправда. Интеллигентные люди себе такое не позволяли никогда!

– Не позволяли те, кто возможности такой не имел. Или вы действительно считаете, что продать человека или целую семью – это нормально, а насиловать тех же крестьянок – ложь?

Я говорю о том, что хозяин без всяких талонов брюхатил своих крепостных девок, а рабов в нашей стране еще не так давно в награду раздавали. Почему вы считаете, что одним можно насиловать, грабить и получать награду людьми, а другим нельзя? Это же лицемерие чистой воды. Почему царской семье в течение веков разрешено было угнетать народ, убивать его в войнах, морить голодом и считать людей своей собственностью, а теперь, когда их расстреляли, Романовы вдруг стали Великомучениками? Вы мне не расскажете, за какую такую веру эти сытые немецкие выкормыши пострадали? Они вообще во чтонибудь кроме власти и богатства верили?

Люба расплакалась.

– А дети, Лев Давидович? Как вы можете быть таким черствым и бесчувственным?

Я взял со стола листы с данными Брокгауза и Ефрона по детской смертности в Российской империи и присел рядом с девушкой.

– Любушка, – я говорил очень тихо. – Посмотрите вот сюда. В России в год рождается более четырех миллионов человек, половина из которых умирает в течение первых пяти лет жизни. Это с учетом того, что девочек, родившихся мертвыми, практически не считают до сих пор. Хотя по тому же Брокгаузу и Ефрону мертвыми рождаются около пяти миллионов детей в год. Смертность в первый год жизни – треть от числа родившихся живыми. Ктонибудь знает, в течение скольких лет умирало почти полтора миллиона детей ежегодно? Как оценить эти смерти и слезы их матерей? Кто ответит за ребятишек, десятилетиями пухнущих от голода? Почему эти вечно голодные люди обязаны были пощадить царя, царицу и их сытых детей? Русских никто никогда не учил демократии и гуманизму. Крестьяне и рабочие, за редким исключением, словосочетания «общечеловеческие ценности» и не слыхали.

Вы ужаснулись талонам? Здесь нечему удивляться – вполне в русской традиции: проявил себя – получи человека в награду. Раньше, бывало, сотнями тысяч душ дарили, а сейчас, когда в единичных случаях так поступают, почемуто возмущаться начали? Чего же сто лет назад радовались, получив деревеньку с жителями в награду или купив ее? И чему теперь удивляться?

Подперев голову правой рукой, я грустно посмотрел на Кудрявцеву. Она глядела на меня молча. В глазах стояли слезы. Я вздохнул, и устало произнес.

– Сейчас из людей выходит веками копившаяся ненависть к угнетателям и кровопийцам. Это чтото извечное, очень жестокое, но посвоему справедливое. Обуздать этот вал мести имущим в один момент очень сложно – практически немыслимо. Мне каждый день приходится делать выбор между маленьким и большим злом. Дело не в воле большинства, а в том, что меньшинство, правившее этой страной веками, просто обгадилось и теперь необходимо убирать за ними дерьмо. Это очень тяжело, а помощи практически никакой.

– Но ведь не все же такие, Лев Давидович. У многих никогда не было никаких деревень, больших денег, заводов. Люди жили на жалование и зачастую еле сводили концы с концами. Мои родители такие. Чем они виноваты?

– Передо мной ничем, Люба. Но как объяснить миллионам крестьян, надрывающихся всю жизнь от рассвета до заката, что у ваших родителей или такой красивой барышни, как вы, ничего нет? Речь даже не о воспитании, образовании или культуре. Вопрос в разнице условий жизни.

Кстати, Лев Николаевич Толстой в своих описаниях деревни конца прошлого века очень точен. Нет никаких оснований ему не верить. Толстой в своих путевых заметках писал, что богатым считается крестьянин, семья которого может дожить на урожае этого года до урожая следующего. Таких крестьян, по его свидетельству, примерно двадцать процентов. У середняков хлеб заканчивается к Рождеству, а большинство вообще никаких запасов не имеют и хлеб без лебеды в жизни никогда не видели.

Лев Николаевич попытался указать путь, по которому необходимо идти. Сам надел грубую рубаху и пошел в народ, пахал, сеял и писал детские сказки. Разве не так, Любовь Владимировна?

– Так, Лев Давидович, но Толстой вернулся к себе в усадьбу и продолжил писать романы.

– А что ему оставалось делать? Ни граф Толстой, ни я или вы, ни тем более профессор Котляревский не сумеем выдержать крестьянского быта хоть скольконибудь продолжительное время. Это не по силам ни эсерам, которые традиционно заигрывают с крестьянством, ни кадетамзаговорщикам, ни дворянам или интеллигенции. Вытерпеть сумеют только русские крестьяне. Поскольку мы с вами не способны к жизни в таких условиях, нам остается только попытка улучшить уровень жизни этих людей. Спуститься до их уровня быта – утопия. Лев Николаевич пытался – не получилось. У нас тоже не выйдет, мы просто погибнем. Ваш жених к таким условиям тоже не приспособлен. У вас есть жених, Любовь Владимировна?

– Вообщето есть, Лев Давидович, – девушка уже вытерла слезы и сейчас задумчиво смотрела на меня.

– А как его зовут?

Люба какоето время помолчала.

– Никак. Это совершенно неважно, Лев Давидович.

– Но я же не могу называть его «никаком». Должно же быть какоето обозначение для этого юноши? Он, наверное, офицер? Красивая форма, погоны,… Что еще нужно девушкам?

Кудрявцева несколько натянуто улыбнулась.

– Пусть будет «юноша в погонах», если вам, Лев Давидович, это так важно.

Я засмеялся.

– Да, Люба. Хорошо же вы относитесь к вашему жениху. Надо же! «Юноша в погонах». Он тоже в заговоре участвует?

Кудрявцева вздрогнула от этого вопроса. Подняла голову. В ее глазах опять появились слезы, а губы слегка вздрагивали.

– Так вы все знаете, Лев Давидович?

– Все не все, Любовь Владимировна, но много, – я пристально смотрел ей в глаза, внимательно фиксируя мимику.

– Почему же тогда заговор до сих пор не разгромили?

– Хороший вопрос, Люба, – я поднялся и прошелся вдоль стола, прежде чем ответить. – Вопервых, кадеты еще ничего и не сделали толком, чтобы их громить. Вовторых, есть еще надежда на то, что одумаются и займутся делом. Разогнатьто можно. Работать некому. Кадров нет. Вы предлагаете уничтожить предпоследние кадры и остаться с последними? Кто делом заниматься будет? Опять большевики?

Нас и так очень мало. Вопрос не в том, что кадетов не устраивают наши действия и политика. Им на это плевать. Им важно то, что они сами не у Власти. Главная претензия – мы бы сделали лучше. Так не делают же. У Колчака практически все правительство – кадеты, а толку ноль. Сами перепороли шомполами половину Сибири и Урала, а говорят, что это большевики виноваты. Пример очень показательный. Болтуны и белоручки, как до дела доходит, ничего не могут.

Кудрявцева с нарастающим напряжением внимала моим словам.

– Или кадеты уже сделали чтото такое, за что их пора громить?

Любаша не ответила на мой вопрос. Опустила голову, и из глаз закапали слезы.

– Люба, давайте сейчас об этом не будем. Я же не могу вставить свои мозги кадетам и профессору Котляревскому, вам или вашему «юноше в погонах». Все зависит только от выбора людей. Ктото сумеет понять и принять свои ошибки, такой сделает правильные выводы и все свои способности направит для строительства нового государства. Другой же всю жизнь будет брызгать слюной и орать, что тупые русские люди его, такого интеллигентного не понимают. Визжать, что все кругом быдло и дерьмо, может каждый, а ты возьми лопату, засучи рукава и начинай работать. Болтать, как известно, – не мешки ворочать. Таких высылают из любой нормальной страны или лечат в сумасшедших домах, если болезнь совсем запущена. Сделай чтото нужное людям, полезное для страны, и к тебе прислушаются. Направь усилия не на абстрактное «благо», в рамках европейской культурной традиции, а на конкретные дела для своих соотечественников. Учителей в стране не хватает, а кадеты сидят по подвалам программки свои идиотские пишут. Я хоть в чемто неправ, Люба?

Девушка какоето время не отвечала, потом подняла голову.

– Не знаю, Лев Давидович.

Голос прозвучал жалобно. Сначала подумалось, что я «перегнул палку», но практически сразу понял, что затея моя, скорее всего, удалась. Все симптомы «разрыва мозга» налицо. Дожимать в такой ситуации очень опасно, так как можно вызвать сильнейшую негативную реакцию. Пора было заканчивать идеологическую обработку.

– Люба, почему я должен за вас думать и принимать решения? У нас свободная страна. Могу помочь, но только в том случае, если вы сами, голубушка, захотите этого. Делать выбор за вас не стану. Вы умная девушка и имеете все шансы поступить правильно. Думайте. Захотите все рассказать – хорошо. Не возникнет такого желания – значит не судьба. Бог его знает, чем все закончится, но сейчас у нас, у меня нет времени отвлекаться по мелочам. Вылезут кадеты с какимнибудь заговором, даже разбираться никто особо не станет в деталях – выжжем каленым железом. Не вылезут – Карл Маркс с ними. Людей надо кормить и страну поднимать. Мне помощь нужна, а вы все в игры играете, как в первом классе гимназии, право слово. Нашли тоже время, – я вздохнул и с обреченным видом взмахнул рукой. – Лучше бы вы замуж вышли за жениха своего, Любовь Владимировна. Странный он у вас какойто. Такая красивая девушка, умная, милая, добрая, а он шляется гдето, непонятно что делает. Я бы на вас женился не раздумывая, Любовь Владимировна.

Люба посмотрела на меня сквозь слезы и улыбнулась.

– Так вы же женаты, Лев Давидович.

Я посмотрел девушке прямо в глаза и заявил.

– Ради вас, Люба, я развелся бы. Только скажите. В тот же день и час.

Раньше я думал, что покраснеть еще сильнее, чем было до этого момента, Любовь Владимировна не сумеет. Я ошибался.

– В общем, сделаем так, милая. Решите мне рассказать про заговор кадетов – милости прошу. А сейчас я лучше продолжу надиктовывать статью, Любовь Владимировна. Иначе не знаю, чем все это может закончиться. Я начинаю забывать о Революции и тонуть в ваших прекрасных глазах.

Девушка совсем смутилась. Чтобы разрядить обстановку, предложил ей умыться и привести себя в порядок. Вскоре Люба вернулась из туалетной комнаты.

– Вы готовы записывать дальше, голубушка?

Кудрявцева совсем поделовому кивнула.

Примерно через час мы закончили, и я отпустил стенографистку, взяв с нее обещание, что она как можно быстрее принесет мне уже готовый, отпечатанный текст. Как оказалось, девушка умеет не только стенографировать, а еще и курсы машинисток недавно закончила.

* * *

Вечером она сама пришла ко мне и уже без всяких слез сообщила о заговоре кадетов. Сначала рассказала, а потом и написала о том, что профессор Котляревский – один из активных участников организации «Национальный центр». Любаша знала, что заседания происходят преимущественно на квартире профессора Кольцова или в его кабинете в Научном институте. Среди тех, кто принимает участие в работе «Национального центра» – Котляревский, Герасимов, Трубецкой, Муравьев, Фельдштейн и Кольцов.

Люба не владела большим объемом информации о самой организации, но о том, что существует серьезная военная структура, слышала. После того как Кудрявцева оформила свои показания в письменном виде, я их перечитал, коечто отредактировал и заставил девушку переписать все заново, во избежание различных случайностей в будущем. Еще раз перечитав текст, сам его зашифровал и, вызвав Глазмана, приказал срочно переслать шифровку Дзержинскому и соединить меня с ним по прямому проводу, как только представится такая возможность.

Через некоторое время меня соединили с Феликсом Эдмундовичем. Мы поговорили по поводу заговора и договорились, что он будет держать меня в курсе дела. На вопрос Железного Феликса, – кто такая Любовь Кудрявцева? – я ответил, что это молодая, заслуживающая доверия революционерка, которая, осознав значимость происходящего, по собственному почину выдала заговорщиков, поэтому я взял ее на работу к себе, стенографисткой, так как она опасается мести со стороны кадетов.

– Хорошо, Лев Давидович. Пускай она у тебя в поезде поработает. Все под присмотром будет, – Дзержинский, если и подумал о чемто, то мысли свои оставил при себе.

– Еще один момент, Феликс Эдмундович.

– Слушаю, Лев Давидович.

– Я думаю, что кадеты своей сетью опутали не только Москву, как указала Кудрявцева, но и Питер. Думаю, что в Петрограде просто обязана быть организация заговорщиков, связанная с московскими кадетами. Феликс Эдмундович, извини, что лезу в твою епархию, но момент очень важный и ответственный.

– Нормально, Лев Давидович. Всегда готов тебя выслушать и принять твой совет. Есть еще мысли по этому поводу?

– Мыслито есть. Считаю, что, возможно, не обошлось без английской или французской разведок. Немцам сейчас не до того, а эти затихли, что странно – английский флот сейчас на Балтике, а чехи – часть французской армии.

– Вполне возможно, Лев Давидович, мы их просто не видим. Это не означает, что англичан или французов нет. Спасибо за твои мысли, и Кудрявцевой своей передай революционную благодарность от председателя ВЧК. Будем работать.

На том мы распрощались с Железным Феликсом.

Любаша ждала моего возвращения и результатов разговора с Дзержинским. Когда я вошел, она поднялась из кресла. На ее лице опять слезы.

– Лев Давидович, что же теперь со всеми с ними будет?

– Товарищ Дзержинский разберется в ситуации и отделит настоящих врагов от запутавшихся. Думаю, скоро все закончится. Ничего такого уж страшного не случится. Как в Писании сказано – каждому воздастся по делам его, так и ВЧК отделит зерна от плевел.

– А что же будет теперь со мной? Я же предала Дело Революции. Меня расстреляют?

– Любушка, ну что вы, право слово? Ничего дурного с вами не произойдет. Я поговорил с Феликсом Эдмундовичем, и он согласился со мной, что для вас будет лучше остаться работать в этом поезде. Опасаться мести со стороны заговорщиков тоже надо. Дзержинский как председатель ВЧК просил передать вам благодарность.

Любаша, вы так помогли нам всем. И потом я же не могу вас просто выбросить на первом перроне, как нашкодившего котенка. Тем более вы такая умная и невероятно красивая девушка. У вас прекрасная чистая душа. Вы ни в чем не виноваты. Вас просто сбили с пути.

Девушка опять заплакала.

Я принялся ее успокаивать…

Успокоил только под утро. Уже засыпая, подумал: «Точно пора разводиться с женой Троцкого. Теперь можно».

Глава 10

13 января 1919 года.

Железная дорога ЗлатоустЧелябинск.

В 10 верстах от Челябинска. 14:00.

Распогодилось. Солнце, ярко сияющее в пронзительно голубом небе, играло и переливалось на блестящем снегу. Эшелон стоял на небольшой станции. Я маялся и волновался с самого утра, так как под Челябинском шли серьезные бои. Периодически до моего слуха долетали звуки далекой артиллерийской канонады. Вернувшись в вагон после очередной проверки готовности Омской группы, я перекусил и некоторое время сидел, просто пялясь в окно. Для рывка на Омск все готово. Единственным изменением в составе группы стал еще один включенный в нее эшелон – путеукладчик с ремонтниками и три платформы с рельсами и краном к первому составу с бронедрезинами. Это предложил Сталин, отметивший, что непростительной ошибкой станет отсутствие ремонтников. Абсолютно реально остановиться по дороге изза разобранного пути и думать, где найти ремонтную бригаду и пару рельсов. Я согласился, а еще несколько таких поездов были предоставлены в распоряжение Южной ударной группы.

Все чекисты Дзержинского уже собрались и усиленно готовились к акции. ТерПетросян еще 6 января прибыл вместе с последними товарищами из Москвы. Он очень быстро вник в суть предстоящей операции и последнюю неделю сидел вместе с командирами отрядов над планами и схемами Омска, внося какието коррективы. «Старому» экспроприатору виднее, что и как делать, поэтому я не вмешивался, но попросил ознакомить меня с окончательным вариантом. Вся компания не спеша продвигалась к Челябинску следом за частями Четвертой армии. Экономя ресурс паровозов, эшелоны тянули старые добрые «овечки».

Каменев уже доложил о боях на окраинах и в самом городе. Командующий фронтом, так же, как и Фрунзе, постоянно держал меня в курсе происходящего. Телеграммы на мое имя приходили каждые полчаса.

Оказалось, что у колчаковцев на челябинском направлении после Златоуста вообще нет какихлибо оборонительных позиций. Боеспособных частей на пространстве между этими городами тоже не осталось. Противник собрал все, что возможно для удержания Челябинска, где располагались тыловые учреждения Западной армии – склады, мастерские, запасные части, все собственное армейское хозяйство. Колчаковцы сосредоточили в городе большое количество продовольствия, оружия, боеприпасов, паровозов и подвижного состава. В самом Челябинске на стадии формирования находились две дивизии для Западной армии. Кроме того, белогвардейцы мобилизовали и поставили в строй всех, кого только смогли найти, включая легкораненых и больных. Насколько смогли, укрепили город и создали оборонительные позиции. В Челябинск стекались отступающие в беспорядке остатки Западной армии Колчака, Уфимской и Волжской групп. Из этих частей формировались болееменее боеспособные батальоны, занимавшие оборону на подступах к городу.

Однако сюрпризом для нас стало другое. Командование противника решило не только удержать Челябинск, но и попытаться вырвать инициативу из рук большевиков, с расчетом на полный разгром атакующей группировки Четвертой армии. Повидимому, в Ставке Колчака не смогли в должной степени оценить угрозу и силу наступления Красной армии, так как генералмайор Лебедев вместо организации планомерного отхода к Кургану отдал приказ контратаковать у Челябинска с целью полного уничтожения наших атакующих частей. Сложно сказать, какие мотивы побудили генерала принять такое решение – полное непонимание обстановки на фронте или это стало жестом отчаяния? Скорее всего, и то и другое, но иначе как авантюрой действия Дмитрия Антоновича назвать нельзя.

Связь с Омском на тот момент оказалась прервана, и в Ставке белогвардейцев только примерно догадывались о действительном положении дел на фронтах. Диверсионные группы чекистов уже вторую неделю в полную силу орудовали на направлениях ЧелябинскКурган и ЕкатеринбургКурган – резали и снимали провода, подрывали и разбирали железнодорожные пути, уничтожали телеграфы на станциях. Скольконибудь достоверной информации о численности и мощи наступающих красных в Генеральный штаб и Ставку Колчака не поступало. Поэтому белогвардейцы действовали, как Бог на душу положит. Генералмайор Лебедев направил из Омска для обороны Челябинска Сибирскую дивизию. Дивизия имела недостатки по комплектованию и техническому оснащению, но на общем фоне считалась боеспособной. Кроме того, Дмитрий Антонович почемуто очень рассчитывал на Уральскую группу, фактически существующую только на бумаге. В ее составе не то что дивизии, а и полка не набиралось, но, несмотря на это, задачи ставились как для Группы войск, состоящей из нескольких дивизий.

С моральным настроем у колчаковцев оказалось не лучше. Солдаты отступавших частей рассказывали о несметных полчищах большевиков, лавиной хлынувших через Уфу и Златоуст на Челябинск. Большими проблемами для оборонявшихся стали дезертирство и переход частей на сторону Красной армии. К примеру, Башкирский корпус практически в полном составе переметнулся на сторону красных и после небольшой проверки отправился в район Стерлитамака для прикрытия флангов наступающей группировки от возможного удара казаков из района Оренбурга. Башкирская конница не только прикрыла правый фланг Южной Ударной группы, но и своим появлением на направлении СтерлитамакОренбург создала угрозу для Оренбургской армии белоказаков, оказавшейся фактически в полукольце красных частей. Казаки объявили мобилизацию, но теперь им приходилось думать о том, куда отходить в случае наступления частей Красной армии на город, а не о том, где удобнее атаковать.

Тем не менее, Колчак принял и утвердил план генералмайора Лебедева. Приказ о контрнаступлении поступил в войска, и его пришлось претворять в жизнь, используя для этого части Западной армии и последние резервы. План сражения белогвардейцев был таков. Центр должен удерживаться вблизи города, а оба фланга перейти в решительное наступление. Штаб Западной армии отправил свой эшелон на станцию Чумляк, а командующий армией с частью офицеров перебрались в город. Такой переход для непосредственного управления войсками был бы хорош при заранее установленной связи с боевыми группами. Но в данном случае эта мера только еще больше разрушила управление войсками. Никто не знал, где и кто находится, а также что делать. Кроме того, у колчаковцев практически не осталось резервов, способных повлиять на исход боя и оградить белогвардейцев от случайностей.

Когда передовые части Четвертой армии под командованием Фрунзе утром 11 января подошли к городу, они нарвались на сильный огонь. Тактика обороны белых оказалась весьма простой и действенной, ее использовали еще каппелевцы, отступавшие в ноябредекабре к Уфе.

Глубокий снег не допускал движения на большом расстоянии вне дорог. Колчаковцы подпустили передовые части Четвертой армии к окраинам города на расстояние действительного огня, где заставили их развернуться и залечь. Морозы стояли сильные, поэтому выдержать такое лежание долго нельзя, а продвигаться вперед очень трудно. Через некоторое время Фрунзе отдал приказание об отходе. При этом многие передовые части понесли большие потери, так как артиллерия обороняющихся яростно преследовала огнем отступающих. В этот момент колчаковцы и пошли в атаку. Коегде они добились успеха, но частичного. Решительной победы не получилось, да и не могло быть.

Михаил Васильевич Фрунзе, несколько расслабившийся после молниеносного взятия Златоуста и быстрого преодоления Уральского хребта, моментально собрался и, подтянув резервы, ударил по атакующим колчаковцам всей мощью. К 14.00 13 января Сибирская стрелковая дивизия белых полностью потеряла боевое значение, а большая часть ее солдат сдалась в плен. Уральская группа к этому времени вообще перестала существовать.

Перемолов атакующих колчаковцев, Фрунзе, по указанию Каменева, нанес удар не по центру обороны колчаковцев, а на их правом фланге. Красноармейцы сумели ворваться в город и выйти в тыл соединениям, обороняющим центр позиции противника. Солдаты недавно сформированных белогвардейцами резервных дивизий начали самовольно оставлять позиции, разбегаться и сдаваться в плен. Некоторые части в полном составе переходили на сторону Красной армии. Фактически это был разгром. Условия, затруднявшие атакующие действия войскам под командованием Фрунзе, теперь мешали белогвардейцам перегруппировать силы и попытаться исправить сложившееся положение. Сказалось и отсутствие резервов у противника.

Тем не менее, я очень нервничал весь день. Уже стемнело, когда принесли очередную телеграмму от Михаила Васильевича. Фрунзе меня очень обрадовал, сообщив, что дивизии противника, державшие центр обороны города, прекратили сопротивление и сдались в плен, тем самым, открыв Четвертой армии направление главного удара. Некоторое время спустя, пришло сообщение от Каменева, в котором Сергей Сергеевич рапортовал о взятии Челябинска. У меня будто камень с души свалился.

Через два с половиной часа все закончилось. Отдельные небольшие части и группы колчаковцев теперь пытались вырваться из города в направлении на Екатеринбург. Это направление оказалось единственным возможным путем для отступления, после того как наши войска, выйдя на восточную окраину Челябинска, блокировали железную дорогу ЧелябинскКурган. Очаговое сопротивление колчаковцев в самом городе еще продолжалось, но ключевые точки Челябинска, так же, как и железнодорожные станции и депо уже контролировались красноармейцами.

Итог дня оказался неутешительным для противника, так как авантюрный приказ генералмайора Лебедева выполнить не удалось. Плохо подготовленные, «сырые», деморализованные мощным наступлением Красной армии и плохо оснащенные части колчаковцев оказались совершенно не готовы к выполнению задач, поставленных Ставкой Колчака. Силы Четвертой армии под командованием Михаила Васильевича Фрунзе перемололи во встречных боях последние резервы противника. Второй Уфимский, Третий и Шестой Уральские корпуса и бригады оренбургских казаков были полностью уничтожены вместе со своими штабами. Погодные условия теперь мешали организованному отступлению белых. Многие замерзли, а большое количество солдат и офицеров армии Колчака попало в плен.

Дороги на Екатеринбург, Курган и Омск были открыты.

Глава 11

13 января 1919 года.

Железнодорожная ветка Екатеринбург – Курган.

В 100 вестах от Екатеринбурга.

Поезд Верховного Правителя России. 11:00.

Александр Васильевич Колчак не то, чтобы нервничал. Он пребывал в бешенстве.

Полчаса назад ему доложили о начавшемся вооруженном восстании большевиков в Омске. По сообщению, полученному из Ставки, бои в городе пока шли с переменным успехом. Восставших оказалось не так уж и много по сравнению с общим количеством колчаковцев квартировавших в городе. Бедой оказалось другое – в городе простонапросто отсутствовали боеспособные части армии Верховного Правителя России. Две дивизии, начавшие формироваться недавно, считаться таковыми не могли, так как по численности не дотягивали до батальонов и состояли из мобилизованных вчерашних крестьян. Это «пополнение» с началом боев отказалось выполнять приказы и выходить из казарм. С другой стороны, ожидать иного поведения от людей, пока еще не прошедших солдатского обучения, несколько странно, но адмирала это мало интересовало. Он метался по салону пульмановского вагона, сбивая на своем пути кресла, и, в ярости сжимая кулаки, шептал:

– Предатели! Запорю шомполами, а потом прикажу расстрелять! Чтобы другим неповадно было! Что эти черноногие тупые ублюдки о себе возомнили?! Россия в опасности, а они из казарм не вышли?!

Кричать он не мог, спазм перехватил горло, поэтому ругался и богохульствовал Александр Васильевич внезапно севшим голосом. Он уповал исключительно на то, что в Омске находилось громадное количество офицеров, служащих в различных министерствах и ведомствах. Одним своим числом они могли задавить восставших. При, конечно, едином командовании, что оказалось практически невозможным. Мешал межведомственный конфликт Военного министерства и штаба Верховного главнокомандующего. Если точнее, то поссорились Николай Александрович и Дмитрий Антонович. Министр и начальник штаба Ставки настолько увлеклись борьбой за влияние в военных кругах, что перестали обращать внимание на происходящее вокруг, занимаясь исключительно усилением собственного авторитета. В результате с началом восстания, ни Степанов, ни Лебедев не сумели взять командование на себя. Вторая проблема заключалась в том, что подавляющее большинство служащих министерств и ведомств Омска были офицерами военного времени. Опытных командиров старой школы в армии Верховного Правителя оказалось сравнительно немного по причине удаленности Омска от западных границ бывшей Российской империи и столиц. Наибольшее количество кадровых офицеров осело, с началом Революции, в центре или сумело перебраться на юг страны, добираться до Колчака оказалось слишком далеко.

Адмирал рассчитывал на окружавших его «лучших людей России», не понимая, что подавляющему числу его офицеров совершенно наплевать на окружающую действительность. Большинство из них, найдя теплые местечки в Омске, Томске, Иркутске и других городах, вплоть до Владивостока, занялись решением собственных проблем и поправкой личных дел. Их мало волновали солдаты, замерзающие в сугробах под Пермью, Уфой или Челябинском. Лишь бы им жилось хорошо. Эти люди всей толпой возрождали «Великую Россию». Возрождали так, как сами видели и считали нужным. В основном шомполами, нагайками, веревками и расстрелами. Они желали вернуть Россию со старым добрым укладом жизни и обществом, с их неотъемлемыми правами, привилегиями, статусами и свежими хрустящими багетами. Многие увидели в происходящем только возможность взлететь повыше и шанс, оттеснив старую аристократию, перераспределить блага в свою пользу. В разрушении привычного старого порядка практически все эти люди обвиняли кого угодно, но только не себя.

Верховный Правитель тоже очень хотел найти виноватых во всех своих неудачах. Он немного успокоился и принялся размышлять над тем – кто же виноват во всех бедах? Перебрал всех, кого только смог упомнить, даже масонов. С другой стороны, список не так уж велик, а количество «виновных во всем» ограничено.

Пальму первенства по популярности среди врагов России уже достаточное время прочно удерживали большевики. В число большевиков, разложивших сначала армию, а потом и Империю, включали и меньшевиков, и анархистов, и эсеров. Те, кто считали себя умными, использовали слово «социалисты». Совершенно не важно в данном случае не только то, что программы политических партий разнятся, но и то, что называются они поразному. И пускай эсеры позиционировали себя как партия крестьян, а большевики – как партия пролетариата. Ни рабочим, ни крестьянам в той «Великой России», за которую боролись колчаковцы, места не оставалось. Только в качестве прислуги и рабов.

На втором по популярности месте прочно закрепились жидомасоны, которые отличались от масонов тем, что представляли Всемирный иудейский заговор. Масоны, по мнению Колчака, точно не несли ответственности за развал страны. «Вольными каменщиками» в свое время стали многие представители аристократии, дворянства и интеллигенции империи, игравшие в эту чуждую игру, чтобы ощутить себя частью европейской элиты и культуры. В зависимости от того, в какую ложу входили представители российского общества, происходило и разделение элиты страны на партии. В правительстве Российской империи и при императорском дворе существовали прусская, французская и английская партии, не говоря уже о шведской. Каждая из них лоббировала интересы своей стороны. При этом члены всех этих масонских лож почемуто считали, что именно они совершенно точно знают, что необходимо для «Блага России».

Русской партии при дворе Российских императоров не бывало, наверное, со времен Екатерины Второй, ПотемкинаТаврического, Румянцева, Суворова, Ушакова. Великая императрица масонов не просто не оценила, она первой поняла всю опасность подобных организаций и разогнала их, под страхом смертной казни, как заговорщиков. Мешали они ей.

С той поры так и повелось – российские императоры масонов не любили и гоняли, но без обычной ярой жестокости, присущей нашим самодержцам при расправе с заговорщиками. Особый энтузиазм проявлять в этом случае монархам не следовало, слишком многих царедворцев, аристократов, да и вообще дворян недосчитались бы. В 1822 году масонство, буйно заколосившееся после смерти Великой императрицы и Павла Первого, запретил уже Александр Первый, который, правда, и позволил на заре своего царствования этой «поросли» взойти, вырасти и дать обильные плоды.

Николай Первый, во избежание какихлибо кривотолков, после восстания декабристов счел необходимым повторить в 1826 году указ своего брата о запрете масонства.

Императора вполне можно понять. Изумленный количеством окружающих его во всех эшелонах государственной власти масонов, Николай Первый не только подтвердил запрет, но и взял с государственных служащих и военных на сей счет специальные подписки. Но этито были своими для Александра Васильевича Колчака, поэтому подозрение падало на еврейских заговорщиков. Версия очень удобная, а главное – легко объяснимая. Среди руководства социалистических партий было много евреев, считавшихся в Российской империи не совсем людьми и потому ограниченных в правах.

Все небылицы о масонах, щедро сдобренные еврейскими фамилиями некоторых видных большевиков бросили в один котел и перемешали. Потом добавили американских Рокфеллеров, Розенфельдов, которые крутили свои делишки, пользуясь войной и наживаясь на займах, кредитах и военных поставках всем воюющим сторонам, приправили туда «блюмов» и «штейнов» из числа эсеров. Разбавили это варево социалистами вообще и получили «во всем виноватых» жидомасонов.

С такими размышлениями проще жилось не только адмиралу Колчаку, но и всем выброшенным Революцией на обочину истории. Допустим, подняли зажиточные крестьяне в Красноярской губернии восстание – это большевики виноваты, сбили с пути.

Если не большевики, то жидомасоны. Какие еще могут быть варианты? Социалисты! Все они одним миром мазаны. И более вариантов никаких нет и быть априори не может.

Производилась колчаковцами экзекуция деревень и целых волостей, где пороли, вешали и сжигали без разбора. Тянулись огромные, на несколько верст, села, которые после наведения порядка представляли собой сплошные развалины с торчащими коегде обуглившимися полусгоревшими домами, а оставшиеся в живых жители были обречены на нищету, голод и смерть. Кто виноват?

– «Конечно, евреибольшевики. – Думал адмирал. – Белая гвардия ни при чем. Мы боремся за Великую Россию! Нас обвиняют в терроре? Это вздор. Такова военная и политическая необходимость. Проклятые социалисты еще нас обвиняют! Крестьян порем, сжигаем, расстреливаем, пытаем и издеваемся, забираем последнее? Ложь! Порядок надо навести. Как иначе усмирить ничего не понимающую в Великой России «черную кость»? Бывают, конечно, крайности. Но с другой стороны, еще при последнем императоре, невинно убиенном и святом, ввели военнополевые суды и продразверстку. Как еще у этих недочеловеков получить необходимое для продолжения Великой борьбы? Никак. И до него все так делали. И деды наши, и прадеды. Они в Европе воспитывались, а у европейцев правильное обращение с быдлом. Еще демократы и гуманисты одолели. Обвиняют в отсутствии судебной системы. Зачем суды? Для кого? Надо проще, как в старые времена. Тогда просто пороли, вешали и расстреливали без суда по необходимости. Чем мы хуже предков? Совсем большевики запутали и сбили с толку бедных крестьян. Запугали и затерроризировали. Еврейский центр в Москве виноват, а я, как и мои офицеры, вынужден отдавать подобные приказы».

Размышляя о своей нелегкой ноше, Александр Васильевич не мог обойти стороной немецких шпионов, расположившихся на третьем месте своеобразного рейтинга врагов России. Это все те же большевикиевреи, которые все разрушили по указанию германского генштаба и на немецкие деньги. Иногда Колчак задавался вопросом – у жидомасонов что, своих денег нет, если, конечно, считать, что речь о всемирном заговоре? Но ответ не очень радовал, поэтому предпочтительнее винить все же большевиков.

У окружения Александра Васильевича царила в голове точно такая же мешанина. Наведение порядка и воссоздание Великой России по совершенно непонятной этим людям причине казалось невозможным без уничтожения именно большевиков.

– «Ради Великой России – любые жертвы, но главное – уничтожить евреевсоциалистов!» – Александр Васильевич понял, что зациклился и решил не ломать себе голову. Он сожалел об утерянном прошлом. На мостике боевого или исследовательского корабля всегда все проще и понятнее и частенько мысли Колчака возвращались к былому. О завтрашнем дне адмирал особо не задумывался. Ему представлялись хоругви и иконы, крестный ход и созыв Учредительного Собрания, которое назовет его Спасителем России и поведет страну к воссозданию. На этом будущее в воображении адмирала заканчивалось. Да и смысла нет думать. Чего и как делать, если понадобиться, Верховный Правитель укажет штыками и шомполами.

На вопрос – почему было именно так, а не иначе? – Александр Васильевич затруднился бы ответить. Точно так же, как не мог пояснить – почему назначил начальником штаба Ставки никому не известного, прибывшего от Деникина с незначительным поручением для установления контактов и, видимо, несильно нужного в Добровольческой армии, полковника Лебедева? Окружающие этого решения тоже не понимали.

Адмирал думал и действовал, как типичный образчик среды, обвинявшей во всех бедах кого угодно, кроме себя и того полуфеодального строя, представителями которого они являются.

– Проклятые социалисты все развалили. Предатели эсеры. Чертовы большевики! – адмирал случайно задел и уронил на пол графин с водой. Сосуд упал, но почемуто не разбился. Глядя на разливающуюся воду, Александр Васильевич в припадке раздражения смахнул с подноса стаканы. Вот они побились громко. Если бы Верховный Правитель мог сейчас когото расстрелять, он сделал это немедленно. Пороть самому не позволяло воспитание.

На звук бьющегося стекла в салон заглянул личный адъютант Правителя. Он вызвал проводника. После того, как в салоне навели порядок, ротмистр Князев доложил, что к адмиралу пришел генералмайор Рябиков.

– Проси его, Володя.

Адмирал достаточно успокоился, чтобы принять проштрафившегося контрразведчика без криков. После конфуза на Пермском фронте Павел Федорович попал в немилость, но должность сохранил, несмотря на то, что генерал Лебедев навесил на него всех собак. Начальник штаба Ставки настаивал на судебном разбирательстве в отношении Рябикова, но события, понесшиеся вскачь, времени для этого не оставляли. Кроме того, в отличие от всех остальных высших начальников армии Верховного Правителя, благодаря своей агентурной разведке Второй генералквартирмейстер обладал хоть какойто информацией о происходящем на фронте. В том числе и по этой причине Колчак отложил разбирательства и поиск виновных на неопределенный срок. Лебедев лютовал, но Александр Васильевич отлично помнил, что сам отдал приказ о переброске всех наличных сил под Пермь. Увидев в руке вошедшего генерала папку, Колчак присел и указал на кресло напротив.

– Присаживайтесь, Павел Федорович. Слушаю вас.

Рябиков коротко поклонился и, усевшись, достал какойто листок.

– Александр Васильевич, у меня неутешительные новости с Уфимского направления.

Адмирал молча скрестил на груди руки, ожидая продолжения. Генерал прокашлялся:

– В настоящий момент у нас нет возможности точно оценить группировку противника, атакующую Челябинск. С уверенность можно сказать, что большевики провели реорганизацию и сумели собрать в кулак крупные силы на направлении главного удара Бугульма – Уфа – Златоуст. По некоторым оценкам до восьмидесяти тысяч штыков и сабель. То, что Пермское направление вспомогательное – сомнений теперь уже не вызывает. Здесь нам противостоит около пятидесяти тысяч солдат.

– Откуда такие данные, Павел Федорович? Насколько припоминаю, ранее вы не могли похвастать такой осведомленностью, – требовательно произнес Колчак.

– Александр Васильевич, я не могу выдать своего человека. Прошу меня извинить, но это противоречит всем правилам.

– В Перми ваши агенты ввели всех нас в заблуждение. Насколько можно верить этим сведениям? – Верховный Правитель отвел взгляд и, опустив голову, устало вздохнул. Генералмайор Рябиков, задумавшись над ответом, внимательно смотрел на Верховного Правителя России. Вид у того был крайне утомленный. Не чувствовалось подъема и энергии, бушевавших в душе Адмирала всего несколькими месяцами ранее. После поражения под Пермью Колчак совершенно утратил волю к Власти. Складывалось впечатление, что ее неподъемное бремя вотвот обрушится и раздавит Александра Васильевича своей тяжестью. Сейчас, после вспышки ярости, на него напала апатия и, когда адмирал поднял голову, взгляд, устремленный на генерала Рябикова, выражал скорее усталость, чем чтото еще.

Павлу Федоровичу очень не хотелось выдавать свой источник. Это не в правилах разведчиков, но в данном случае он увидел в этом необходимость. Вопервых, ему надо реабилитироваться перед начальством, а вовторых – ему пришла в голову мысль, которая поможет это сделать.

– Александр Васильевич, я уже докладывал, что наши неудачи начались после прибытия на фронт Наркома по военным делам в правительстве большевиков Троцкого. Складывается впечатление, что в основном благодаря его деятельности наши войска терпят неудачи и отступают. По моим данным этот человек сумел в кратчайшие сроки наладить оборону на Пермском направлении и создать в районе Бугульмы мощную армейскую группировку для удара на Челябинск. Не вызывает сомнения, что операция спланирована этим большевиком в расчете на результат, который мы имеем на сегодняшний день. Это подтверждает одновременность нашего поражения под Пермью и начала наступления противника на Уфу. По имеющимся сведениям, присутствие на фронте Троцкого и проводимая им мощная агитация в войсках заставляет солдат идти вперед. Этот большевик пользуется жуткой славой. Его окружает ореол децимаций, заложников, расстрелов, концлагерей. Он само воплощение Красного террора. Вероятно, во многом боязнь карательных мер толкает солдат вперед.

Колчак, поначалу слушавший Рябикова несколько отстраненно, оживился, но смотрел довольно скептически:

– Павел Федорович, а вы не преувеличиваете значение этого человека?

– Скорее, преуменьшаю, Александр Васильевич. Влияние этого демона (его называют Лев Революции) на происходящие события очень велико. Он фактически является Главнокомандующим силами большевиков, противостоящих нам на всем фронте. Не удивлюсь, что изоляция Оренбургской армии также спланирована им заранее.

– Почему вы мне так подробно рассказываете об этом человеке?

– Дело в том, что мой агент находится в ближайшем окружении Троцкого и пользуется определенной степенью доверия красного Наркома.

– Почему же тогда ваши данные столь приблизительные?

– Агент пока не имеет доступа к точным данным. Проводится определенная работа, но надеяться на скорый результат резона нет. Около месяца назад большевики ввели режим секретности для многих документов, и теперь стало не так просто получать данные из их штабов, как раньше. Мы настолько уверились в их безалаберности в военных вопросах, что самым тривиальным образом пропустили этот важнейший момент. В результате допущенного просчета имелись только те сведения, которые противник считал нужным довести до нас. А красные еще и подыграли, поставив целый спектакль с названием «Все на оборону Перми!», которым отвлекли наше внимание от направления их главного удара. Сейчас невозможно понять, кто пересылал из Перми депеши с ложными данными, но не удивлюсь, если окажется, что телеграфисты работали под диктовку чекистов, а офицерское подполье давно разгромлено большевиками.

– Это, конечно, познавательно, Павел Федорович, но в данный момент ваш шпион бесполезен, – адмирал начал терять интерес к разговору. – Чем он может нам помочь? Нет времени ждать результатов.

– Совершенно верно, Александр Васильевич. Даже, если он получит доступ к интересующим нас данным, передача сообщения сопряжена с громадным риском. Поэтому появился резон использовать агента другим способом.

– Излагайте, – теперь Колчак олицетворял само внимание. Рябиков увидел, что сумел заинтересовать Верховного Правителя и внутренне обрадовался. Ему позарез необходимо вернуть утерянные позиции, а случай выдался подходящий. Павел Федорович прекрасно сознавал, что большевики уже разгромили армию Колчака и возможность уничтожения наступающих на всем фронте превосходящих сил противника довольно умозрительна. Говорить об этом прямо генералмайор не собирался. Он не просто очень хотел вырваться из капкана, устроенного большевиками, и добраться до Омска, где необходимо еще избежать обвинений в поражении. Разыгрывая комбинацию с агентом в штабе Троцкого, разведчик получал в распоряжение столь необходимое ему время и снижал вероятность собственного заключения до минимума. Он сознательно менял шпиона на свою свободу, так как Верховный Правитель, заинтересованный в проведении операции, не позволит арестовать своего главного контрразведчика. В этом случае появится возможность, сказавшись больным, передать дела заместителю и уехать в отпуск, где спокойно подать в отставку. Белое Дело на востоке России в понимании генералмайора Рябикова уже потерпело поражение.

– Операция планировалась в течение нескольких недель. Разрабатывались различные варианты, но остановиться пришлось на уничтожении наркома. Когда мои люди вышли на агента в Златоусте, никаких важных сведений сообщить он не смог. Сомневаясь, что в ближайшей перспективе положение изменится, я принял решение о проведении покушения на Троцкого. Это, по моему мнению, наиболее перспективно, так как нанесет не только серьезный моральный ущерб войскам противника, но и позволит разрушить структуру управления ими. Кроме того, убийство одного из видных большевиков отрицательно скажется на всей их партии и, возможно, вызовет волну аналогичных акций в Москве, Петрограде и других городах. Проведение задуманного в Златоусте не представлялось возможным изза стремительного наступления противника. Мы сообщили агенту, каким образом необходимо связаться с нами в Челябинске на случай захвата города большевиками. Выслана хорошо подготовленная группа, но сказать точно, успеют они прибыть на место вовремя или нет, сейчас невозможно, поэтому один из офицеров контрразведки получил приказ о формировании небольшого отряда на месте. Троцкого неплохо охраняют, но, в случае необходимости, агент сумеет провести боевиков к его поезду.

– Хорошо, Павел Федорович. Насколько вы доверяете своему шпиону?

– В достаточной степени. В случае провала мы потеряем несколько человек и, возможно, самого агента. Однако в случае успеха приобретем очень много.

– Что ж, господин генералмайор, замысел хороший, полностью одобряю ваши действия. Доклад свой оставьте на столе, прочту самым внимательным образом. Если у вас ко мне больше ничего нет, то не смею отвлекать от обязанностей.

Рябиков несколько мгновений раздумывал, не уйти ли прямо сейчас, но сдержать себя не смог:

– Еще одно, Александр Васильевич.

– Слушаю.

– По поводу конфликта между Степановым и Лебедевым. Необходимо срочно с этим чтото делать. Вражда только мешает общему делу.

– И что вы предлагаете?

– Отстранить одного из них от должности.

– Вы имеете в виду Лебедева?

– Нет, Александр Васильевич. Считаю, что в данном случае совершенно неважно кого снять. Можно и Степанова, назначив Дмитрия Антоновича военным министром. Главное – прекратить этот раздор.

Колчак глубоко задумался. Он сам создал такое положение, будучи Верховным Правителем и одновременно занимая пост Верховного главнокомандующего. Находящееся в Омске военное министерство постоянно боролось со Ставкой за влияние на Александра Васильевича. Адмирал сам поставил себя в зависимость от постоянных трений, выяснений отношений и путаницы учреждений, принимающих самое активное участие в социальнополитической жизни его столицы. В результате верховное командование утратило как реальное представление о положении вещей, так и практически лишилось способности управления войсками. Оно и понятно – погрязшие в интригах военные чиновники мало интересовались происходящим за пределами столицы. Впрочем, это в равной степени относилось и к гражданским служащим правительства Верховного Правителя России. Созданные недавно учреждения выбивали себе штаты, расширяли бюрократический аппарат, воевали за ведомственные полномочия. Заниматься чемто другим времени практически не оставалось.

Поезд начал замедлять ход, машинист почемуто останавливал состав на небольшой станции. Адмирал поднялся с кресла и подошел к окну. Он увидел маленький, невысокий и совершенно занесенный снегом перрон, явно не чищенный с последнего снегопада. На улице практически никого. Лишь на крохотной вытоптанной площадке перед зданием небольшого вокзала, стояли несколько офицеров. Рядом с ними суетился какойто железнодорожник, видимо, начальник этой станции. Толп народа, встречающих поезд Верховного Правителя России, цветов, оркестра, почетного караула и делегаций не наблюдалось.

В последнее время Александр Васильевич привык, что его встречают именно так, а не иначе, поэтому несколько удивился. В окно он увидел, как один из офицеров, стоящих у вокзала, побежал к поезду. Ему навстречу, с останавливающегося эшелона, спрыгнул дежурный адъютант.

Спустя пару минут раздался стук в дверь и вошел ротмистр Князев.

– Александр Васильевич! Впереди чтото случилось. Штабскапитан Матвеев выясняет подробности. Вам передано срочное телеграфное сообщение.

– Докладывайте, – Колчак повернулся к офицеру. Ротмистр замялся, видимо, не решаясь прочитать телеграмму. – Смелее, Володя! Читайте!

– Генералмайор Лебедев докладывает, что контрнаступление под Челябинском провалилось по вине командования Западной армии. Город в течение дня будет захвачен красными.

Колчак молча выслушал сообщение. Вошел штабскапитан Матвеев.

– Александр Васильевич, начальник станции доложил, что большевиками разобраны пути. Один состав сошел с рельсов, и образовался затор из эшелонов. Никакой возможности двигаться дальше поездом на данный момент нет.

Колчак так же молча выслушал и это сообщение. Повернулся к Рябикову:

– Вот видите, Павел Федорович, что происходит. Думаю, теперь уже не так важно кого снять или оставить. Идите, работайте. Не смею вас более задерживать.

Генералмайор вышел, адъютанты же остались.

– Какие будут указания, Александр Васильевич? – Офицеры смотрели на Верховного Правителя, как будто ожидали от него Чуда. Кто из них задал вопрос, адмирал не понял. Ему очень захотелось, чтобы за дверью оказался ктото, кого он мог спросить о том же самом. Указания нужны сейчас самому Колчаку.

Все кругом опять рушилось и разваливалось как в Семнадцатом году. Изпод ног адмирала вновь уходила почва. Столь хорошо начавшееся наступление на Пермь полностью провалилось. Город взять не удалось. Красные заманили адмирала в ловушку и теперь начали собственное наступление. Потеряны Уфа, Златоуст и Челябинск. На очереди Екатеринбург, Курган и Омск. Союзники подвели. Чехи вообще отказались воевать и теперь всеми силами стараются добраться до Владивостока. Войск нет, и пополнений ждать неоткуда. Потери настолько велики, что нельзя даже думать о восстановлении численности армии в ближайшей перспективе. О качестве войск можно вообще не упоминать. Деморализованные части сдаются в плен, разбегаются и переходят, иногда в полном составе, на сторону красных.

Александр Васильевич почемуто вспомнил самураев, возвращающих ему личное оружие в знак уважения и признания доблести, и подумал о том, что ему остается только с честью погибнуть. Он покажет этим чертовым большевикам, как умеют умирать русские адмиралы.

– Господа, слушайте приказ, – обратился он к напряженно ожидающим его указаний офицерам. – Мы возвращаемся в Екатеринбург. Выполняйте.

Колчак отвернулся к окну и начал чуть слышно напевать:

– Гори, гори, моя звезда…

Глава 12

13 января 1919 года.

Челябинск. Железнодорожная станция. 22.00.

В городе еще коегде продолжались бои, но в целом сопротивление колчаковцев уже подавили. Составы Особой группы прибыли на станцию Челябинск в девять вечера.

Фрунзе сдал командование Четвертой армией своему заместителю Зайончковскому и прибыл в мое распоряжение. Мы еще раз обсудили детали предстоящей операции. ТерПетросян и чекисты были настроены самым решительным образом, как и красноармейцы, которые сознавали всю важность и сложность предстоящей операции. За прошедший час от эшелонов были отцеплены «овечки», тащившие составы от Бугульмы. Паровозные бригады развели пары на паровозах серии «С». Сейчас проводилась последняя проверка подвижного состава.

Поеживаясь от холода, я, в сопровождении Михаила Васильевича и Камо, обходил эшелоны Особой ударной группы. Безоблачная ночь выстуживала землю. Под неверным светом висящей в морозном небе луны готовились к смерти люди. Кругом суета. Отовсюду шум, говор, смех, лязг, матерная брань. Со стороны происходящее напоминало большой муравейник в разгар рабочего дня. По путям мельтешили люди. Бегом переносились какието ящики и мешки. Командиры проводили последние переклички. В лучах прожекторов, пронзающих январскую темноту, блестели у вагонов ряды стальных штыков. Почудилось, что передо мною части какойто сложной машины, готовящейся к транспортировке. По прибытии на место детали соберут в некий жутковатый, ощерившийся орудийными жерлами и пулеметными стволами смертоносный механизм, способный уничтожить все и вся на своем пути. Тревожные паровозные гудки разрывали ночь, торопя людей на окутанной паром станции.

Выступая с краткими напутственными речами перед бойцами и командирами, я всматривался в сотни блестящих в полутьме глаз. Говорил недолго. Несколько слов о важности миссии и просьба приложить все усилия. Затем проход вдоль строя, несколько вопросов красноармейцам, их ответы и команда по вагонам. Поморозить людей на ночном митинге стало бы непростительной глупостью. Общий настрой мне нравился. Люди слушали спокойно и внимательно. На вопросы отвечали кратко и дельно.

Одно выступление запомнилось особо. Я стоял перед строем чекистов. Люди мерзли, из ртов вырывались облачка пара, но все терпеливо слушали. Понимая это, быстро сказал им о важности акции в Омске, упомянул о том, что Владимир Ильич очень болеет за это дело и держит его на личном контроле, попросил не подвести Ленина, партию и меня лично. Только собрался пройти вдоль рядов и на этом закруглиться, как вдруг паровоз, грохочущий по соседнему пути, спустил пар.

Строй, только что черневший передо мной, моментально скрылся в дымном грохоте и лязге, буквально укутавшем бойцов. Спустя какието мгновения темнеющая шеренга начала проявляться, и я увидел, как в облачной пелене вначале лунным серебром блеснули штыки над неким тусклым монолитом, а только потом из тумана показались очертания людей.

– Там о заре прихлынут волны

На брег песчаный и пустой,

И тридцать витязей прекрасных

Чредой из вод выходят ясных,

– продекламировал внезапно севшим голосом Михаил Васильевич, я посмотрел на него с некоторым удивлением, но подумал, что, пожалуй, верно замечено.

– Действительно чемто похоже, – Симон Аршакович поддержал Фрунзе. – А где же дядька их морской?

– Товарищ ТерПетросян, командир у нас с вами один. Кроме него, больше некому занять такой важный пост, – совершенно серьезно заявил Михаил Фрунзе.

– Вот что, товарищи. Не стоит Троцкого в Черноморы записывать. Это станет крупной политической ошибкой, – столь же глубокомысленно ответствовал я. Мы рассмеялись.

У паровоза головного состава закончили смотр. Едва мы втроем приблизились к тендеру, как из будки спустился машинист, направившийся навстречу.

– Здравствуйте, товарищ Предреввоенсовета.

– Здравствуй, Капитоныч. Как вы тут?

– Освоились. Вы не волнуйтесь, Лев Давидович, не подведем.

Все звали его по отчеству. Иногда создавалось впечатление, что свое имя этот человек гдето потерял или оставил за ненадобностью. Я тоже не помнил, как его зовут, хотя этот машинист почти год возил Предреввоенсовета по фронтам, городам и весям. Седой, в возрасте, мужик, смуглый от въевшегося за многие годы в кожу угля, с крупными мозолистыми руками сам вызвался добровольцем, узнав, что один из «моих» паровозов необходим для особого задания. За его спиной тогда двумя молчаливыми глыбами встали помощник и кочегар. Отказать им оказалось невозможно.

– Капитоныч, на тебя сейчас вся надежда. Будь повнимательнее.

– Постараемся в лучшем виде, Лев Давидович, – машинист посмотрел на меня так, как будто хотел послать меня к теще, поучить ее борщ варить. Попрощались.

По дороге к штабному вагону я очень нервничал. Фрунзе и ТерПетросян волновались, но старались вида не показывать. Пришла пора расставания.

– Скажите что ли, на прощанье, «С Богом!», хоть я и не верю в него, – Михаил Васильевич совершенно серьезно смотрел на меня.

– Мы все в него не верим. Может, я вас на всякий случай «Капиталом» перекрещу, иконыто все равно нет? – Улыбнулся я в ответ. Мы рассмеялись.

– Хороший, кстати, вариант. Как я раньше не додумался? – Камо тоже оценил шутку.

– Крестить я вас не буду, товарищи, даже «Капиталом», – я без тени улыбки посмотрел на них. – Теперь последнее, о чем вы должны знать. Товарищ Дзержинский сообщил мне, что восстание в Омске должно начаться сегодня ночью. Ваша задача успеть. Больше говорить ничего не стану. Сами все знаете и понимаете. Пожелаю удачи и, как говорят, ни пуха, ни пера.

– К черту! – мои товарищи поднялись в вагон, и эшелон практически сразу тронулся.

Глядя вслед уходящим составам, я мысленно крестил каждый на удачу. Потом усмехнулся про себя словам Михаила Васильевича.

– «Верю в Бога, не верю… Как тут не поверить в него, родившись в уже не существующей стране, но при этом, стоя в начале девятнадцатого года на перроне, в той же самой стране, которой, правда, нет еще пока ни для кого на Свете, да еще внутри Троцкого? Смешные».

Последний эшелон, набирая скорость, уходил в сторону Кургана. Его огни уже скрылись в темноте, а я все стоял на перроне, глядя им вслед. В голове царила пустота.

– Лев Давидович, – окликнул секретарь. – Пойдемте в вагон. Холодно. Не дай Бог простынете.

– Пойдем, Миша, – я направился к своему поезду, но, услышав далекий протяжный паровозный гудок, остановился. Повернул голову в ту сторону. Луну затягивала пелена облаков. Глазман, привлекая мое внимание, деликатно кашлянул.

– Уже иду, Миша. Действительно холодно.

Перед тем как закрыли дверь вагона, я успел бросить мимолетный взгляд туда, где в темной тиши Зауралья лежали Курган и Омск.

Войска поворачивали на Екатеринбург. Части Четвертой армии заняли Челябинск, зачищая последние очаги сопротивления колчаковцев, и готовились к продвижению на Курган. На екатеринбургское направление Сергей Сергеевич Каменев выводил передовые части Пятой армии. Первая оставалась в резерве командования.

Помочь ушедшей в свободное плавание Омской группе я уже не мог. Оставалось, надеясь на лучшее, ждать вестей все то время, пока эти эшелоны красными стрелами рвутся на восток.

Глава 13

14 января 1919 года.

Омск. Восточная окраина города. 02:15.

Яков Блюмкин и его террористическая группа отдыхали на конспиративной квартире. Хозяином дома был один из омских большевиков – Виктор Казаков. Адрес и пароль Блюмкин получил лично от Дзержинского, который знал Казакова еще с дореволюционных времен. В 1906 году Виктор отморозил ноги, следуя зимой пешим этапом на каторгу, откуда умудрился бежать уже весной Девятьсот седьмого. В Девятьсот девятом году изза болезни ног отошел от активной революционной работы и осел в Омске под именем Владимира Рюмина, устроившись на работу в железнодорожную кассу. С того времени он так и работал на железнодорожной станции, находящейся рядом с домом. Дом ему помогли купить товарищи по партии. На этой мало кому известной явке, находилась перевалочная база для членов партии большевиков, бежавших с Сибирской каторги или из ссылки. Явка существовала уже девять лет. Пользовались ей редко, в Семнадцатом году вообще законсервировали, но не забросили.

Яков не переставал удивляться продуманности и работоспособности Рюмина. Человек подошел к обустройству убежища с выдумкой и, можно сказать, с любовью. В подполе находился погреб, рядом с которым хозяин квартиры выкопал еще один, больший по размеру. Проход в тайник, обшитый внутри деревом с нарами и печкой, труба которой была хитро подведена к трубе печи в доме, осуществлялся через небольшой лаз в углу первого погреба. В схроне могли разместиться восемь человек. Там же хранился запас продуктов и воды недели на две. Не забыл хозяин и про отхожее место, пользоваться которым без особой необходимости не рекомендовалось. Самым же интересным оказался тридцатиметровый подземный ход, выходящий в один из заброшенных складов, находившихся через дорогу от дома Рюмина. Когда Блюмкин спросил хозяина, кто все это сделал, тот пожал плечами и ответил, что создал все своими руками, иначе за десять лет со скуки бы умер. Яша не знал, что кроме этого, есть еще одно, совсем небольшое укрытие на двух человек, оборудованное не хуже.

Боевая группа состояла из семи человек и нацеливалась на проведение диверсий на железной дороге, поджоги складов и уничтожение телеграфного сообщения в тылу противника. В группу входило четыре минера, два боевика и Блюмкин, назначенный старшим. Остальные знали его под псевдонимом «товарищ Николай».

Переброску через линию фронта провели под видом дезертиров. Ехали на ямщиках, стараясь избегать больших деревень. Попав в тыл колчаковцев, и добравшись на перекладных до пригородов Уфы, «дезертиры» превратились кто в «блатных», ограбивших в Бугульме отделение банка, застрелив при этом несколько чекистов, а кто в железнодорожников, следующих в Омск по командировочному предписанию. Документы несколько раз проверяли, но у липовых железнодорожников они были, а «блатные» предпочитали откупаться от проверяющих.

Добравшись без потерь до Омска, группа собралась, и через Рюмина легализовалась. Владимир сумел устроить бойцов в полном составе ремонтниками на железную дорогу. Взрывчаткой и минами разжились уже в городе, ограбив минный склад. Боевики, в дороге изображавшие «блатных», действительно в прошлом прожженные уркаганы, смогли аккуратно вырезать малочисленную охрану. Остальное оказалось делом техники. Там же изъяли ручной пулемет «Шоша», гранаты, патроны.

Группа перешла на нелегальное положение вечером Десятого января, изобразив перед этим массовый запой и гуляние всей командой по случаю именин бригадира. Бригадиром на железной дороге стал сорокалетний уголовникрецидивист Ефим Прохоров, по прозвищу «Пика». Холодным оружием он владел мастерски и доказывал это не раз. Ефим происходил из казаков, но какаято нелегкая занесла его лет двадцать назад в тюрьму. Так и пошел парень по этой дорожке, пока судьба не привела в ВЧК.

Последние бойцы пробрались в схрон минут двадцать назад. Группа Блюмкина в течение последних трех часов организовала взрыв водокачки на станции Омсксортировочная и поджоги двух складов с амуницией и боеприпасами. На одном из них прибарахлились теплым обмундированием. Взрывы на втором террористы слышали даже в тайнике. Никто не занимался тушением пожаров и спасением имущества. В Омске полтора часа назад началось вооруженное восстание большевиков. В городе разгорались бои и, на данный момент, было пока не понятно, кто берет верх.

Когда бойцы поели и немного расслабились, Блюмкин оглядел свое войско. Он получил как достаточно ясные инструкции от Дзержинского и Троцкого, так и строгий приказ не соваться в город, когда начнется восстание. Главной задачей группы в этом случае становилось пресечение железнодорожного сообщения на линии Омск – Новониколаевск. Теперь необходимо решить, как действовать дальше.

Обсудили и забраковали несколько вариантов. Пока говорили, Прохоров молчал, когда все замолчали, он пододвинулся к Блюмкину поближе, прокашлялся и начал негромко рассказывать. Слушали его внимательно, говорить просто так Ефим не любил и, наверное, не умел. Одним словом – «деловой».

– Товарищ Николай. У меня лет десять назад случай такой был. Гуляли мы по Ярославской губернии, но не просто так, а выпасали карету, которая из Ярославля доставляла в четыре уезда жалование чиновным. Само собой, охраняли ее серьезно, аж два десятка жандармов, а нас всегото восемь. Знали они, что мы гдето рядом, но не точно, вот и пришлось исхитриться. Речка там была, названия и не знаю, а через нее старый деревянный мост и кусты по обеим сторонам. Хорошие кусты, густые. Подпиливать ничего не стали, слишком заметно, подломили доски ломом снизу, столбы малеха перекосили и в кустах спрятались. Далее так получилось.

Въехала карета с деньгами на мост и провалилась. Прямо на днище села. Лошади испугались и на дыбы. Одна упала, ноги поломала себе и вторую побила. Жандармы за оружие сразу схватились, собрались отбиваться. Время идет, а стрелятьто некого. Мы сидим, не высовываемся, значит. Пошли двое жандармов смотреть чего под мостом, а там подпилато нет. Провалилась карета и провалилась, сама навроде. А где мы подломили, где карета наломала уже и не разобрать никак.

Вылезли жандармы изпод мостато, доложили, что и как. Тут офицер приказал одному десятку спешиться, чтобы значится карету вытащить. Мы сидим и ни гугу. Ждем, чего дальше делать будут. Стал один десяток вытаскивать, а другой сторожит. Да как тут вытащитьто? Карета тяжелая, колеса перекосило, лошади только мешают. Мы с товарищами сидим, не лезем – рано еще.

Маялись они, маялись, а не получается вытащить. Посудили жандармы – порядили, а делать нечего. Опять же и успокоились они, мыто тихо сидим. Спешился и второй десяток, полезли они всем скопом вытаскивать карету свою. Только офицер на лошади сидит, командует. Гомон стоит, орут, матерятся, а мы фитили у бомб поджигаем.

Токмо они все вытаскивать взялись, мы четыре бомбы и швырнули в самую кучу. Тут кто куда. Кого убило, кого побило, кто врассыпную. Вот тогда и мы из кустов выскочили.

Нам бы и сейчас както так сделать на железнойто дороге.

Антип закончил рассказ и замолчал.

– Сколько взялито тогда? – Спросил рассказчика второй боевик.

– Ничего не взяли. Полусотню казаков черт принес. Всех они побили. Сам еле ушел. В речке отсиделся.

– А бомбы где брали?

– Был у нас один паренек из эсеров, идейный, а бомбы хорошие делал. На той речке он и сгинул.

Пока Ефим рассказывал, его никто не перебивал. Через некоторое время двое из минеров, до этого чтото обсуждавшие в полголоса, подсели к Блюмкину. Тот, что постарше, товарищ Алексей, начал говорить:

– Товарищ Николай, мы вот, что думаем. Можно сделать, как Пика рассказал, только немного подругому.

– Это как же?

– Берем паровоз, пару вагонов и двигаем в сторону Новониколаевска к ближайшему небольшому мосту. На нем снимаем рельсы. Потом загоняем паровоз и один из вагонов на небольшой скорости на мост. Они с пути сходят. Главное, чтобы с моста не упали. Все это подрываем. Не удастся уронить паровоз – тоже не беда. Главное – враскоряку его поставить. Тогда рвем колеса и котел. Так, Миша?

Второй минер внимательно слушал. На вопрос утвердительно кивнул:

– Так, Леш. Подругому, можно паровоз на большой скорости пустить, чтоб упал. Потом на мост загоняем вагон с взрывчаткой и подрываем. Тоже хорошо выйдет.

– Пойдет. На месте разберемся, как лучше. – Первый минер кивнул и продолжил рассказывать. – Затем рвем рельсы и разбираем путь с двух сторон моста. Ставим мины под целые рельсы. С какой стороны состав не подойдет – тоже каюк. Если нет, вдруг успеют затормозить, то паровоз подорвется. Все равно остановим движение. Нам же нужен затор на железной дороге? Вот его и устроим.

Блюмкин внимательно выслушал обоих.

– Взрывчатки хватит?

– Хватит, товарищ Николай. На том складе много взяли. Мин шесть штук есть. Всего вдоволь. Вот со временем как быть? Вдруг не успеем – работы много.

– Что думаешь? – Блюмкин повернулся к внимательно слушающему Ефиму, тот почесал лоб.

– Могем и поспеть. Мы же ремонтники. Надо брать наш вагон с инструментом. Паровоз тоже не проблема. Там же прихватим. Пока в городе бардак, никто и не заметит, чего там угнали. Вот паровозную бригаду, где найти?

– С хозяином нашим переговорю. Думаю, он нам поможет с бригадой. Как уходить будем? – Блюмкин посмотрел на Прохорова.

– Зачем уходить, товарищ Николай? Можно рядом подождать и посмотреть, что из всего этого выйдет. Если получится, то и ремонтников побить. Пулемет у нас есть. Отойдем на верстудве от железки и схоронимся. Я с каторги зимой бежал. Знаю, как в тайге в стужу не пропасть. Елей в лесу много, а может, и на заимку охотничью выйдем. Заляжем, и станем ждать. Взрывто мины все одно услышим. Искать не станут. Не до того им будет. Возьмут наши власть в городе – хорошо. Белякам из Новониколаевска солдат сложнее подвезти. Не удастся восстание – тоже ничего. Пока паровоз тот вытащат, уже, глядишь, и поздно будет. Нужно, чтобы белые подольше разгребались на железке.

Некоторое время обсуждали детали предстоящей операции, потом Блюмкин условным сигналом вызвал в погреб хозяина дома. Он и Ефим разговаривали с Рюминым около получаса. Договорились обо всем, даже о лыжах и салазках.

Через два часа диверсанты покинули свое убежище и отправились «ремонтировать» железнодорожные пути.

Глава 14

14 января 1919 года.

Челябинск. 12:30.

Погода стояла отвратительная. От вчерашнего яркого зимнего великолепия не осталось и следа. На улице пасмурно и опять начинался снег. Не заладилось у меня с самого утра. Сначала чуть не обварился горячим чаем, опрокинув стакан на брюки. Потом случайно разбил пенсне. В довершение всего поскользнулся и едва не сверзился на землю, спускаясь из вагона. В последний момент меня поймал за ворот шинели Миша Глазман.

Бывают такие дни. Однажды, еще в предыдущей своей жизни, я собрался по какимто делам. Куда и зачем поехал, не помню, да и неважно это. Сказал своей тогдашней пассии, что уеду на пару часов, а вернулся через десять минут. Еще бы я тогда не вернулся. Не успел проехать триста метров до ближайшего светофора, а уже увернулся от авто, пытавшихся «протаранить» мою машину, четыре раза. Поняв, что день явно не мой, развернулся и, плюнув на все, отправился назад. К большому моему сожалению, то, что разрешено Ивану Васильевичу Пухову – жителю двадцать первого века, не может позволить себе Лев Давидович Троцкий – Председатель Реввоенсовета Республики в самом начале 1919 года.

Как мне ни хотелось не ехать на выступление перед солдатами или кудалибо выходить, это было необходимо. В Челябинске практически не работали заводы, но еще с 1914 года город использовался как центр подготовки армейских резервов: в трех военных городках шло обучение и формирование воинских частей. В городе оказалось достаточное количество мобилизованных белогвардейцами за последние недели солдат. Ктото никогда не держал в руках винтовку и совершенно не умел стрелять, другие в критический момент вернулись в казармы. Многие сдались в плен, как только такая возможность представилась.

В этом случае послать на митинг когото другого нельзя. Там не красноармейцы, а мобилизованные колчаковцами и пленные, поэтому и эффект может оказаться не тем. Личное выступление Троцкого, пользовавшегося жутковатой славой, в данном случае значило очень много. Вот я и собрался агитировать этих людей в Красную армию, а сейчас возвращался назад, даже не успев дойти до автомобиля. Смертельная стужа пронизывала нутро, а страх сжимал горло. Нервничал настолько, что подташнивало – несколько минут назад в меня стреляли.

Мы отошли от поезда, стоявшего в тупике, метров на сто. Проходили мимо полуразрушенного заброшенного склада, как вдруг оттуда раздались громкие хлопки. Шедший слева латыш потянулся к кобуре и начал заваливаться на бок, а чекист передо мной вдруг споткнулся и рухнул на землю. Моя охрана схватилась за оружие.

Не успел я ничего сообразить, как какаято сила отшвырнула меня за штабель железнодорожных шпал, сложенный рядом. Лежа лицом в грязном снегу, придавленный кемто сверху, я слышал сухую трескотню револьверных выстрелов и матерный с акцентом шепот. Человек явно был занят чемто очень важным. Затем раздалось несколько взрывов, и на какоето время все стихло.

Закончилось все так же быстро, как и началось. В наступившей тишине я услышал топот множества ног. Вдруг гдето опять начали стрелять, но не так громко, как ранее.

Спустя пару минут меня подняли и отряхнули. Сквозь треснувшее пенсне я увидел суетящихся вокруг людей и несколько трупов. Убитыми оказались мои охранники и один из чекистов. Четверо из них сломанными куклами валялись на снегу, а еще одного враги подстрелили около штабеля, ставшего мне убежищем. Этот латыш успел отреагировать и отбросить меня в сторону чудом оказавшихся тут шпал. Несколько пуль, попавших в спину и отбросивших бойца на штабель, не оставили ему шансов выжить. Он так и остался полулежать, привалившись к моему убежищу. Его товарищ сумел забросить меня за импровизированное укрытие и спрятаться сам. Положение становилось аховым, но все эти смерти и дали столь нужное время спокойно стоящему сейчас рядом седоватому латышу. Он всегда и всюду таскал с собой несколько гранат. Над ним частенько потешались сослуживцы, но красноармеец только похмыкивал в ответ и не расставался со своей «тяжелой артиллерией». Именно эти бомбы решили исход скоротечной схватки.

Меня проводили назад в вагон, где пришедший доктор сразу же принялся искать повреждения. Ничего не нашел, за исключением нескольких небольших ссадин на лице. Эскулап обработал их и с чувством выполненного долга удалился, а я переоделся и привел себя в порядок. Чуть позже в дверь постучался с докладом Яков Давидович Драбкин, псевдоним – Гусев Сергей Иванович. В тот момент он состоял при поезде и являлся не только членом РВС Восточного фронта, но и членом Ревтрибунала. Информацию он принес неутешительную:

– Семеро нападавших внезапной атакой сумели убить пятерых наших бойцов, еще трое оказались легко ранены. В результате боя группа противника оказалась полностью уничтоженной. Последний из них, после того как его окружили, отстреливался до последнего патрона и застрелился, предпочтя смерть плену. Вооружение террористов – револьверы и несколько гранат.

– Гранат, Сергей Иванович? Почему же они начали сначала стрелять?

– Пока неясно, Лев Давидович, но уже сейчас можно сказать, что нападение выглядит спонтанной акцией и готовились к нему в большой спешке. Кроме того, непонятно, почему в столь прекрасно спланированной и проведенной акции принимали участие не профессиональные бомбисты, а офицеры?

– Почему вы решили, что это офицеры?

– Складывается впечатление, что сначала эти люди начали по привычке стрелять, а только потом вспомнили про бомбы, но использовать их не успели, наш боец оказался быстрее. Если бы не эта ошибка, то, скорее всего, задуманное могло удаться. Налицо прекрасное, хотя и спонтанное планирование. Лев Давидович, вынужден констатировать, что в данном случае вы живы только потому, что подкачало исполнение.

– Как они туда попали, или это означает, что распоряжения об усилении охраны не выполняются?

– Чекисты считают, что засаду устроили совсем недавно, и не сумели подготовиться как следует, именно изза ваших приказов, – Гусев, заметив мой недоуменный взгляд, поспешил объяснить: – Дело все в том, Лев Давидович, что это место находится в охраняемой зоне и только за сегодня патрули, исполняя ваши распоряжения об усилении бдительности, проверяли его как минимум трижды. Вполне возможно, что по этой причине у боевиков и не оказалось достаточно времени. Также существует вероятность, что их ктото спугнул и нападение началось чуть раньше, чем замышлялось.

– Тогда как они сюда попали, Сергей Иванович?

– На этот вопрос ответа у нас нет, товарищ Предреввоенсовета, чекисты работают, но восстановить картину сложно. Все нападавшие уничтожены.

– Хорошо, можете пока идти.

Оставшись в одиночестве, я глубоко задумался над происходящим вообще. В течение последнего месяца произошло так много событий, что времени остановиться и осмыслить настоящее просто не хватало. Оказавшись в тепличных условиях вагонсалона председателя Реввоенсовета, я фактически потерял связь с миром за окнами этого поезда. Вокруг меня так много планов, карт, директив и услужливых помощников, что задаваться «приземленными» вопросами необходимости не возникало. Партийные склоки, Сталин, Дзержинский и Ленин отнимали практически все свободное от работы время. В какойто момент я осознал, что в большой степени отношусь к происходящему, как к стратегической компьютерной игре – тяжелой, но проходимой даже на самом сложном уровне. Передо мной мелькали красные или синие стрелочки на картах, а номера частей меньше дивизии уже не воспринимались. Мановением руки двигались в нужном направлении разноцветные фишки. Если они пропадали с игрового поля, то тут же на их месте появлялись новые. Теперь же жизнь внесла свои жесткие коррективы, дав понять, что реальность и мое мироощущение очень сильно отличаются друг от друга. Первым звоночком стало посещение госпиталя в Златоусте, после которого и появился нервный приказ ужесточить режим охраны. Тогда это скорее стало мерой, позволяющей как можно больше отгородить мой чудесный поезд от ужасов внешнего мира, в котором трагически рушится вековая цивилизация. Мне практически удалось дистанцироваться от действительности, где страдают, умирают от эпидемий, гибнут от войны и голода, но както умудряются выживать люди.

«Это могло стать фатальной ошибкой. Чем я отличаюсь от того Троцкого? Знаниями из будущего и большим человеколюбием?» – Я прислушался к себе. Часть сознания настоящего Льва Троцкого во мне не напоминала о себе. Скорее всего, предыдущий обладатель этого тела находился в глубочайшем шоке. Его тоже можно понять. Потратить столько усилий для обеспечения собственной безопасности и понять, что все зря. Чуть не погибнуть окончательно изза неизвестно чьего глупейшего просчета, забыв о «профессиональном заболевании публичного политика». С другой стороны, Лев Давидович предпринял для охраны своей персоны практически немыслимые в то время меры. Он окружил себя «преторианцами», платил им очень серьезные деньги (начальник поезда пользовался правами комдива) и постоянно передвигался по стране.

«Как там сказал Гусев… Придумано прекрасно, а исполнение подкачало? – Мысль повернула в другое русло. – Получается, что акция разработана и спланирована заранее, а боевики подобраны волею случая?»

Вопрос очень интересный. Ведь одно лишь желание убить Троцкого не поможет обойти достаточно многочисленную охрану и оказаться рядом с объектом покушения. Случайности, конечно, бывают, но не в разгар дня и не всемером из трижды проверенных развалин.

«Неужели предательство? – Бронштейн внутри зашебуршился, соглашаясь, что дело нечисто. – И кто же эта сволочь?»

Я разозлился так, что руки перестали дрожать от страха. Бесил тот факт, что ктото посмел предать меня. Еще больше раздражала собственная глупость и раздолбайство.

«Нашел идиот тепленькое местечко, прижился, бабу себе завел. Совсем как предыдущий владелец поезда!»

В этот момент постучался Глазман.

– Лев Давидович, всю округу проверили, посторонних нет. Посты усилены ротой Седьмого Тамбовского полка ВЧК. Выступать поехали трое агитаторов. Сергей Иванович распорядился. Может, чаю прикажете?

– Чай, говоришь? Давайка, Миша, кофейку, позови ко мне товарища Гусева и распорядись, чтобы броневик и грузовики с платформ скатывали и заводили. На выступление поедем обязательно.

Секретарь хотел чтото возразить, но, увидев мое перекошенное от гнева лицо, ничего не сказал, бросившись выполнять поручения.

Несколько минут спустя вошел Гусев. Он явно находился в некотором замешательстве.

– Лев Давидович, я позволил себе от вашего имени отправить трех агитаторов, если это неправильно, то прошу извинить за поспешно отданный приказ. Я подумал, что комуто необходимо там быть. Кроме того, Каменев, узнав о покушении, дополнительно выделил для вашей охраны бойцов Седьмого полка ВЧК. Их эшелон как раз находится на станции.

– Все правильно сделали, Сергей Иванович, очень вовремя. Спасибо.

Гусев явно облегченно выдохнул:

– Лев Давидович, на улице сгружают с платформ автомобили и броневик, а Глазман сообщил о вашем намерении ехать на митинг. Может, не надо сейчас?

– Товарищ Гусев, это настоятельно необходимо, но вас я вызвал не за этим. Слушайте внимательно. Могу оказаться не прав, но эту версию обязательно нужно проверить. Считаю, что напавшим на меня боевикам помог ктото из состава нашего поезда. Объяснить?

– Да, Лев Давидович.

– Одиндва человека могли ночью проскочить посты и занять позицию для атаки, но семь – слишком много. Попасть к поезду беспрепятственно они, по вашим же словам, не могли. Вывод прост – или их ктото провел ближе к полудню, или гдето совсем близко есть тайниклежка, в котором эти люди прятались. Иначе как их не заметили вчера ночью, когда станция была полна красноармейцами и чекистами? Но здесь опять же возникает вопрос – кто и как подал им знак? Я не верю в такие совпадения. Здесь постоянно мотается толпа людей. Много командиров и комиссаров. Круглосуточно ктото прибывает с докладами, но атаковали именно меня и в тот момент, когда я впервые отправился в город. Все понятно?

– Ясно, товарищ Предреввоенсовета. Разрешите идти?

– Идите, товарищ Гусев. Жду от вас результатов.

Глава 15

14 января 1919 года.

Челябинск. Митинг. 14:00.

Глубоко вдыхая чистый морозный воздух, я молча стоял на большой трибуне, рассматривая волнующуюся рядом серую массу. В большинстве своем здесь находились недавно мобилизованные колчаковские солдаты. Взгляд выделил несколько групп крестьян, стоящих несколько обособленно, и попавших сюда, видимо, случайно. Точнее – для развлечения. Над гудящей толпой поднимался пар, выдыхаемый сотнями ртов. Люди находились тут достаточно продолжительное время, бороды многих покрылись густым инеем. Народ немного устал от выступлений. Ораторов на трибуне сменилось уже достаточно, а завести толпу, довести ее до исступления никто так и не сумел. Агитируемые курили, лузгали семечки, топали на месте для согрева, чтото обсуждали. Причин тому достаточно – слишком быстрая смена обстановки и власти, разнородность собравшихся, отсутствие непосредственной опасности и желание подавляющего большинства совсем недавно мобилизованных крестьян вернуться домой. Да и холодно. Так что на выступление мы прибыли вовремя. Предыдущие пропагандисты неплохо поработали на «разогреве» и толпу можно «дожимать».

Все также молча, я смотрел на собравшихся. Неухоженный, заросший здоровым крестьянским эгоцентризмом, «сад», воспринимающий происходящее во многом, как некое развлечение, точнее – спектакль, ворчливо и недовольно зашелестел.

«Как же, вышел на трибуну и застыл? Какой Троцкий нехороший товарищ! Всю обедню портит». – Наверное, усмешка, исказившая мне лицо, оказалась очень уж кривой, так как первые ряды настороженно примолкли. Те же, кто стоял подальше, почувствовать мой настрой пока не могли и восприняли происходящее, как слабость и испуг оратора. Из толпы полетели выкрики, смех и свист:

– Чего стоишьто, товарищ?

– Говорить будешь или как?

– Можа, он посмотреть на нас пришел?

– А чего тут смотретьто? Вот они мы!

– Давай следующего! Этот горло поморозил!

– А он нас увидел и оторопел!

– Испужался, что ль? Так мы не обидим!

Настала пора купировать этот процесс, пока он не перешел некий предел, за которым вернуть внимание людей возможно только выстрелами. Я повернул голову налево и кивнул Глазману, стоящему на ступенях. Миша махнул рукой, и практически сразу слева и справа от трибуны, окутываясь клубами сизого дыма и сердито рыча моторами, выползли два броневика.

Выкрики прекратились. Люди притихли, наблюдая, как остановившиеся бронеавтомобили почти синхронно развернули на толпу пулеметные башенки.

Я показал руками крест, и водители заглушили моторы своих чудищ. В наступившей тишине слышались только команды занимающих позиции пулеметчиков роты Седьмого Тамбовского полка ВЧК.

Я вновь оглядел теперь уже притихший люд: «Вот и проверим, действительно ли добрым словом и пистолетом можно добиться больше, нежели просто добрым словом?»

Со вторым броневиком получилось очень удачно. Его перевозили с собой чекисты. Сразу после покушения, в качестве усиления, бронемашину скатили с платформы и поставили контролировать ближайший переезд. Увидев двухбашенного монстра, я не смог отказать себе в удовольствии и приказал следовать за собой, так как один броневик – хорошо, а два – лучше.

Народ явно задумался – теперь можно начинать.

– Чего молчал, спрашиваете?! Правильно вот тот чубатый сказал – посмотреть я на вас пришел! Товарищей вот с собой привел, – махнул рукой в сторону броневика. – Поначалу сам гляну, а там может и они присмотрятся!

Народ глухо заворчал, переваривая сказанное. Я поднял руку.

– Тут до меня многие выступали! Слышали уже про Мировую Революцию?!

– Слыхали! – раздались голоса.

– Хорошо! О Колчаке и помещиках с капиталистами говорили?!

– Было ужо!

– Про империалистов и Антанту рассказали, что ли?!

– А то ж!

– Молодцы! Все вам уже рассказали! Еще послушаете или сразу по домам?!

Со всех сторон полетели крики. Каждый, услышав волшебное слово «дом», заорал свое.

– Домой!

– Не хотим воевать!

– У меня хозяйство!

– Крышу перекрыть надо!

– Забор поправить!

– У меня семеро по лавкам! Кормить надо!

– Я токмо неделю, как из дому!

– У меня баба родить должна!

– Мы насильно мобилизованные!

– Никакой уже мочи нет!

Ко мне подошел Глазман.

– Все готовы, Лев Давидович.

– Хорошо, Миша, – я внимательно посмотрел поверх голов. Чекисты заняли свои позиции, расставив пулеметы полукругом, и изготовились к стрельбе. Поднял руку и, когда шум немного стих, обратился к молоденькому прыщавому солдатику из первого ряда.

– У тебя братьясестры есть?!

Люди завертели головами, пытаясь понять, кого спрашивают. Парень тоже сначала не понял, что вопрос адресован ему, но я указал на него пальцем и повторил вопрос. Солдат покраснел и чтото тихо сказал.

– Громче говори, чтобы люди слышали!

– Есть! – Парень от волнения подпустил петуха. Кругом засмеялись.

– Сколько?!

– Четыре сестры, да два брата у меня!

– Хорошо, что есть! Мертвыми сколько родилось?! Сколько мама твоя своих детей похоронила?!

Парнишка открыл было рот для ответа, но не нашелся и растерянно оглянулся по сторонам. От его беспомощных, наливающихся слезами, глаз соседи отводили взгляды.

Люди начали замолкать, прислушиваясь. Я оглядел первый ряд и обратился к солдату лет тридцати.

– У тебя как с детишками?! Баба много живыхто родила?!

– Пятеро у нас.

– Громче! Пусть весь мир слышит!

– Пятеро!

– Она твоих родившихся мертвыми детишек в поле сколько закопала?!

Мужика явно задело за живое. Он покраснел и набычился, ничего не отвечая.

– Вопроса не услышал?! Повторить?!

Пленный снова промолчал, только засверкали глаза исподлобья. Я повернул голову налево, где находился командир полка чекистов. Убедившись, что тот смотрит на меня, предостерегающе поднял указательный палец. После того, как понятливый работник ВЧК расстегнул кобуру, я плавно вернул взгляд на солдата. Ласково посмотрел на него и заорал:

– Чо ты уставился, как баран на новые ворота?! Ты о жене своей хорошо подумал?! Она тебе и пожрать должна приготовить, и ноги раздвинуть, и в поле пахать, и рожать там же, да еще и трупы младенцев сама прикапывать?!

– Чего лаешь, барская рожа?! – Завопил солдат, двинувшись вперед. Один из соседей крепко схватил его за рукав шинели, а другой за плечи, не давая сделать шаг. – Самто много хоронил?!

– Очнулся, поди, ядрена кочерыжка?! – Заорал я в ответ, немного наклонившись вперед. – Чего зенки выкатил, как срущий кот?! Ты сам, что ль, хоронишь?! Или, может, бабе своей только лопату подаешь?! – Развел я руками.

Методично доведенный до белого каления служивый рванул вперед так бешено, что с шинели полетели пуговицы. Удержать мужика, в ярости бросившегося ко мне, соседи не смогли. Он часто дышал и пар, вырывающийся изо рта, делал его похожим на обезумевший паровоз.

При другом раскладе, может, и удалось бы до меня добраться, но человек не мог запрыгнуть на слишком высокий помост. Убедившись, что напрямую не достать, он взревел: – Убью, сука! – И остервенело бросился к боковой лестнице, где и был встречен от души – прикладом в грудь. Чекисты тоже не дремали и после того, как солдат отлетел в снег, вскинули оружие.

Народ ахнул, а я подошел к самому краю помоста. Обвел замершую в это мгновение толпу мрачным взглядом.

– А чего не так?! Вы же теперь умные! Вам про Революцию, Антанту и все остальное до меня уже рассказали! Чего не по нраву?! Стоите, семки лузгаете, клоуны тут выступают! Красота! Чего перестали веселиться?! Не о том говорю?!

Люди опускали глаза и подавлено молчали. Ответа не прозвучало. Лишь в задних рядах клубился гул. Взрыва эмоций тоже не последовало. Пленники косились на пулеметы и не дергались.

– Если здесь ктото решил, что еще один скоморох приехал, а вы, мать вашу, в цирке, то это промашка! Не за того меня приняли, служивые! Я Председатель Реввоенсовета Республики Троцкий! Слышали обо мне?!

– Слыхали! – Раздалось несколько голосов.

– Вот это славно! – Мой взгляд остановился на мужике явно за сорок. – Слышь, дядя, чего молодой взбрыкнулто?! Может, я чего не то спросил или соврал где?!

Я знаком руки подозвал Глазмана и приказал, во что бы то ни стало, найти и принести мне лопату. Тем временем, солдат успел повертеть головой, и, поняв, что обращались именно к нему, задумался на пару мгновений. Видимо решив, что раз уж прицепились, то теперь не отстанут, он крякнул, кашлянул в руку и громко ответил:

– Дык, вроде, правильно все! Только както неуважительно, что ль! Большевикито за нас, за крестьян, а ты, товарищ, по матери нас. Тоже нехорошо! Мы ж тут насильно мобилизованные! У меня и документ про то есть! Нас в армию забрали, а мы за дворян воевать отказались! Сами в казармы вернулись! Многие сразу в плен сдались! Мы ж тоже за большевиков и новую власть! И Советы у нас были! Свои мы! Угнетенные!

Пленный говорил, в общем, правильно. Стоящие рядом люди, слушали его внимательно, вторя согласным рокотом.

– С уважением, говоришь?! Можно и так! Как тебя по батюшке, служивый?!

– Федор Филипыч буду!

– Вот ты, Федор Филиппович, вроде и правильно говоришь! Верно, как будто! Про Советскую власть даже вспомнил! Что же, как дворяне, кадеты да буржуи пришли, забыли вы про Советы?! Скажи мне, куда они подевалисьто?!

– Чехи да офицеры разогнали!

– А вы и не сопротивлялись! Запороли шомполаминагайками ваши Советы и ладно! Значит, на отъебись делали и люди там заседали такие же! Вы их, зачем выбиралито?!

– Чтобы, значит, для народа решали – как что делать!

– Да ладно тебе, Федор Филиппович! Это ты жене своей расскажи! Советы вам нужны, чтобы делянку собственную не забрали, да работать не мешали! А чего?! Сидят какието, пиндят себе чегото! Лишь бы в хозяйство не лезли! А кто там с кем за нас воюет, нам – похер?! Победят коммунисты, начнете скупердяйство прикрывать тем, что вы за Советы, но без большевиков! Мы там не нужны! Во все дыры без мыла лезем, до всего нам дело есть! Вамто за каким хреном всех голодный кормить?! Самим же не хватает! Не так, Филиппыч?! Со всем к тебе уважением!

– Так да не так! – Мужик в смущении поглаживал пятерней заиндевевшую бороду.

– Чего не такто?! Был бы тебе Совет нужен, никакие чехи или Колчаки с тобой не смогли б управиться. Вот сейчас отними твою землю! Ты ж, Федор, за берданку сразу схватишься, сыновьям топоры выдашь, а бабе своей – вилы! И полетит обидчик вслед за Кровавым Николаем ко всем чертям! Вот как крестьянский Совет нужен, что ты в буржуйской армии служишь! Не правда, Федор Филиппыч?! Что, люди, опять не так говорю?! – Обратился я уже ко всем.

– Так!

– Верно!

Послушав эти выкрики, я поднял руку, и стало тише.

– Про Декрет о Земле все тут слышали?!

– Все!

– Хорошо! Землю по нему все разобрали! А что ж тогда, мать вашу, про Декрет о Красной армии позабылито!? Аль не прознали про то?! Или как – этот закон нам по нраву – будем выполнять, а вот тот – в хер не уперся?! Федор Филиппыч, – вновь обратился я к солдату. – Ты у себя в хозяйстве такой порядок заведи да разреши детям делать, что им нравится! Если у тебя баба нормальная, она тебя через неделю во сне сковородой по голове успокоит! Не так, что ль?!

Мужик сконфузился окончательно. Он сдвинул на затылок папаху Сибирских стрелков и потер лоб:

– Ох, и ловкий ты на язык, товарищ большевик! Всето в свою сторону вывернешь! Слова прям тебе не скажи!

– А ты как, Филиппыч, думал?! Не по нраву тебе – так пойди, Колчаку землю свою сдай и живи по его Декретам, а не большевистским. Можешь еще порты с поротого зада спустить, нагнуться и жопу свою барам подставить! Может и приласкает кто?! У них это модно!

Кругом загоготали, а солдат сплюнул и перекрестился.

– Опять я без уважения говорю! А за что уважатьто?! – Я развел руками. – Может ты мне, Федор Филиппыч, расскажешь?!

Дядька еще раз сплюнул и махнул рукой:

– Верно все!

Я усмехнулся и обратился ко всем:

– Чего ж тут стоитето, а не воюете в Красной армии по Декрету!? Большевики землю для людей объявили, а защищать кто станет?! Или ваша хата с краю?! Кто тут орал, что устал!? Ничего просто так в жизни не бывает! Вы ж не куры, чтобы на насесте отсидеться, пока хозяин лису гоняет?! А бумажки свои про насильную мобилизацию в гроб себе положите, чтобы апостолу Петру показать!

Народ зашумел. Федор Филиппович выступил вперед и поднял руку.

– Это как же теперь?! Беляки на документ о мобилизации не смотрют, вешают нашего брата, почем зря, так теперь еще и большевики туда же?!

Толпа притихла в ожидании ответа. Я не совсем понял, про что сейчас крикнул солдат, мобилизованных, обычно, не наказывали, но люди явно подобрались. Чувствовалось, что от моих слов многое зависит.

– Совсем ты, Филиппыч, мозги себе поморозил! А чего я тут разоряюсьто?! Без документа приказал бы перекрестить всю шатиюбратию из пулеметов и дело с концом!

Совсем охренели?! То со скоморохом меня путаете, то с Колчаком?! Это ему без разбора кого пороть, вешать или стрелять! Разговаривали б мы с тобой сейчас?! Крыл бы вас тут без всякого уважения, если не нужны?!

– А то прям понадобились?!

– Вкривь ты мне понадобился?! Я тебе не барин! Мне бабы нравятся!

Народ вновь загоготал. В это время взмыленный Глазман принес лопату.

– Еле нашли, Лев Давидович.

– Спасибо, Миша. Можешь идти.

Встав на самый край трибуны, я воткнул лопату рядом. Люди быстро смолкли, услышав гулкий деревянный звук. Обвел лица передо мной пристальным взглядом: – Ладно, поржали и будет! Теперь о деле поговорим! Слушай сюда! – Убедился, что все внимание сосредоточено на мне.

– Кто такие большевики?!

Это те, кто через голодранство свое весь мир накормить хочет!

С кем мы воюем?!

Со смертью и голодом наших детей! Колчак или Деникин нам только мешают добраться до наших главных врагов!

За что бьемся?!

За то, чтобы хлеб без лебеды на столе всегда был, и детишки с голоду не дохли, как мухи! Чтобы нищие старики не христарадничали, стоя с протянутой рукой!

Мы боремся за жизнь!

А буржуи несут вам смерть!

Баре идут не за тем, чтобы порядок навести, а за своим, кровным!

Для них это не ваша, не народная земля!

Они считают, что ее у них украли!

Плюньте в лицо тому, кто говорит иначе! Он лжет!

И запомните навсегда – никому, кроме большевиков, ни вы, ни ваши дети, ни тем более беспомощные нищие старики на хер не нужны!

– Филиппыч! – Я так зыркнул на сорокалетнего солдата, что тот аж подпрыгнул. – У тебя, поди, и внуки уже?! Спросить, сколько твоя жена за жизнь похоронила или уважить и не пытать?!

Люди молчали, а мужик опустил голову и отвернулся от меня без ответа.

– Что ж, только из уважения, не стану! – Я оглядел толпу. Теперь она походила на закипающий котел. Пробрало их, видимо, до печени.

– Революция в опасности!

Со всех сторон Республику Советов окружила смерть ваших детей!

Красной Армии нужны преданные бойцы, понимающие, за что они воюют!

Чем быстрее мы уничтожим колчаков и деникиных, тем быстрее построим новый мир, в котором детишки перестанут опухать от голода по весне даже в урожайный год!

Лопату, служивые, хорошо видите?!

– Видим!

– Федор Филиппыч! – Солдат вскинул голову. – Пойдешь в Красную армию добровольцем или тебе лопату для детишек подарить, как чертову подмастерью?!

Дядька сморщился, как от зубной боли, но взгляда не отвел. Народ кругом затих, ожидая ответа. Несколько мгновений, показавшихся мне невероятно долгими, мужик смотрел на лопату.

– Вот ты как все перевернул?! – Федор длинно выругался и махнул рукой. – Пойду, мать твою за ногу! Куды теперь деватьсято?! Кто не пойдет, тот сатане кумом останется!

– Это верно! Вот там, – я показал направо. – Стоит пара столов! В большевики там и записывают! А ты пойдешь в Красную армию?! – Я посмотрел на солдата, которого угостили прикладом. Тот уже поднялся и, потирая ушибленную грудь, внимательно слушал. – Нам бешенные нужны – мироедов рвать! Или лопату возьмешь?!

– Меня тоже добровольно пиши!

– Еще есть тут не сваты Черту?!

– Есть! – Со всех сторон заорали, засвистели. Я выдернул лопату из помоста и двумя руками поднял ее над головой. Народ примолк.

– Если когданибудь вы захотите сдаться врагам без боя, струсите или, не приведи Господь, надумаете дезертировать, вспомните об этой лопате и подумайте о том, как старикам своим, жене и детям в глаза смотреть будете!

А кто не понял меня, вот тому лопата! Пусть закапывается на хер!

С этими словами я бросил ее с помоста вниз и первые ряды отшатнулись, как от чумы.

– Жизнь детям! Смерть буржуям! Даешь в Красную Армию! – Закричал я во всю мочь, потрясая поднятыми вверх кулаками. Котел вскипел, и люди бешено и согласно заорали в ответ: – Даешь!

Глава 16

15 января 1919 года.

Курган. 14:00.

Андрон Селиванов находился в Кургане. В городе их эшелон торчал уже второй день. Рыжий солдат прижился в штате санитарного поезда, успев даже сдружиться кое с кем, и ему рассказали, куда делся предшественник. По дороге в Екатеринбург этот недоумок учудил вот что: добравшись до какихто закромов, принял на грудь столько спирта, что ему стало жарко. Пьяный вышел в тамбур и открыл дверь вагона, решив проветриться. В результате, на одном из поворотов, выпал из эшелона и срочно потребовалась замена. Андрон же, как справный, работящий и, самое главное, практически непьющий мужик, оказался вовремя в нужном месте. Узнав о том, что санитарный поезд загрузят в Екатеринбурге солдатамиинвалидами родом из Сибири, отправляемыми домой, Селиванов обрадовался. Ему это только на руку. Планировалось, что состав дойдет сначала до Кургана, а после двинется на Омск.

В Кургане санитарный поезд пополнили ранеными, и теперь эшелон ждал сигнала к отправлению. Боеспособных частей в городе не осталось. Все резервные части, которые генералмайор Лебедев только смог найти, отправлены в пермскую мясорубку. С трудом же набранное и очень «сырое» пополнение использовано для контрудара под Челябинском. Больше резервов у колчаковцев в Кургане не осталось, хотя сразу после Нового года началось формирование четырех дивизий для Западной армии и трех для Сибирской. В настоящий момент каждая из них по своему размеру не дотягивала пока до роты. Старослужащих не было, а на штабы дивизий и новобранцев Девятисотого года рождения, впервые увидевших винтовку несколько дней назад, надежды в случае наступления большевиков или вооруженного восстания никакой.

Чехословацкие части спешным порядком грузились в эшелоны и отправлялись на восток. Последние из них ушли из Кургана в сторону Омска вчера. Таким образом, в городе на сегодняшний день оказался единственный охранный батальон, укомплектованный в основном солдатами старших возрастов. Боеспособность этой части, несущей исключительно караульную службу, вызывала большие сомнения. Численность батальона составляла триста солдат и пятьдесят пять офицеров. Участвовать в боевых действиях солдаты не собирались. Они надеялись, что в случае захвата Кургана большевиками, удастся передать красным в целости и сохранности все охраняемые батальоном объекты и склады. Мужики полагали, что в этом случае их отпустят по домам. Справка о насильственной мобилизации лежала в кармане у каждого, поэтому шансы были хорошие. С такими справками красные не расстреливали. В последние несколько дней в Кургане отсутствовала связь, и новости приходили с некоторым опозданием. В городе еще не знали о том, что Челябинск взят противником, как и о том, что в Омске началось восстание. Иначе, санитарный поезд, в котором ехал Селиванов, никуда бы не пошел.

Денек выдался солнечный, и хотя в вагоне уже надоело, на улицу идти не хотелось – слишком уж там холодно. Андрон курил в тамбуре. Он отогрел руками, очистил от инея небольшой пятачок стекла и теперь развлекался тем, что не давал замерзнуть этому маленькому окошку в мир. Рыжий выдыхал табачный дым на стекло и сквозь проталинку в морозном узоре наблюдал за суетой на станции. Прошел в клубах пара маневровый паровоз. Тудасюда шатались люди. На перроне находилось много раненых солдат и калек – комиссованные возвращались по домам. В какойто момент у Селиванова создалось впечатление, что Курган – город инвалидов. Андрон докурил, и в это время поезд тронулся. Пока набирали ход, солдат сквозь холодный глазок смотрел на остающийся позади Курган. Наконец, поезд вырвался из плена развилок и стрелок и, набрав скорость, двинулся к «воротам Сибири».

Селиванов усмехнулся. Он планировал дезертировать.

«Уж и дом недалече, – думал солдат. – На санитаров господа офицеры вообще мало внимания обращают. Глядишь, и высклизну. Только б доехать до Омска. Тамто я как рыба в воде».

Андрон был абсолютно естественен в своем желании, так как воевать за всякую чушь совершенно не хотел. Будучи крестьянином Акмолинской области, в которой не знали крепостного права и помещиков, перенаселения или особых проблем с землей и работой, как в центральных, новороссийских или поволжских губерниях, Селиванов в какойто степени в своих убеждениях склонялся к эсерам, как и большинство крестьян Урала, Сибири и Дальнего Востока. Рабочие этих регионов в начале революции тоже в основном поддержали социалистовреволюционеров, но, разочаровавшись в эсерах после подавления организованного ими восстания и отсутствия поддержки при защите своих заводов от «пришлых большевиков», встали на сторону кадетов и в ноябре 1918 года поддержали Колчака в надежде на то, что при нем наведут порядок. Примером тому служили ижевские и воткинские рабочие, воевавшие в армии Верховного Правителя, несмотря на всю близость их политических воззрений к анархистам Гуляйполя. Основным девизом этих людей стал лозунг – «За Советы без большевиков!». Селиванов несколько раз разговаривал с воткинцами, воевавшими в составе Сибирской армии, и знал о них достаточно много.

В тамбур вышел молодой, лет девятнадцати, однорукий солдат. Его подсадили в Кургане, и Селиванов еще не успел познакомиться с парнишкой, тем более что тот прибыл в другую смену. Новенький достал заранее скрученную «козью ножку» и попросил огоньку. Андрон, заскучавший после того, как пригороды Кургана остались позади, достал спички и, дождавшись пока калека прикурит, поинтересовался:

– Ты самто, чьих будешь, служивый?

– Ижевский. Из заводских. Романом Столяровым кличут.

– А я омский. Андроном Григоричем прозывают, Селивановым. Санитаром тут.

– Знаю, дяденька. Сказали уже про вас.

– Где ж тебя так приложилото, Рома?

– Под Уфой, Андрон Григорьевич.

– Эвон где! – Присвистнул Селиванов. – Далеко ты от дома забралсято, болезный.

– В Новониколаевск добираюсь. Мои там устроились. Успели сбежать от большевиков, – солдатик горестно вздохнул. – Теперь обузой им стану. – Парень кивнул на пустой правый рукав шинели, заправленный за ремень.

– Это ничего. Главное – живой, да и родичи уже недалече.

В санитарном поезде парень из Ижевска оказался в одиночестве, так как другим солдатам оказалась неинтересна его исключительность. Рассказы парня обычно прерывали, говоря: «Тебя, барчука, не поймешь», и возвращались к своим крестьянским разговорам.

Покурили и разговорились о нелегкой доле, ранениях, боях и походах. Андрон сочувствовал юному калеке, а Столяров, уставший от одиночества, увидел внимательного и соболезнующего слушателя, которому можно излить душу. Селиванов внимательно слушал рассказ про ижевцев, завод и житьебытье молодого калеки. Его действительно это заинтересовало, хотя в общих чертах история повторяла происходившее в Воткинске.

– Говорят, богато вы жили. Правда, али врут? – Андрон скрутил еще две самокрутки и передал одну Роману. Тот с благодарностью ее принял.

Закурили. Сизый дым заполнил тамбур, и слова безрукого солдата о жизни на ижевском заводе звучали в этом мареве как старая добрая сказка.

– Хорошо жили, – рассказывал Столяров. – Работал у нас только отец. Мастером в Заводе. Мама сидела дома. Нас у них семеро.

– Голодали? – Селиванов сочувственно смотрел на собеседника. После ранения и ампутации руки Столяров выглядел изможденно.

– Никогда голодными не бывали. Всегда в доме водился хлеб – мама сама пекла. В загнетке каждый день стоял чугунок с кашей или мясными щами. Сметана, молоко, масло, сахар – все было. Летом на огороде зелень, овощи. В подполе картошка, окорока. Отец придет с работы, вся семья дружно садится ужинать. – От этих воспоминаний на глаза молодого солдата навернулись слезы. Он всхлипнул и утер рукавом шинели глаза:

– Всегда досыта ели. Отец и дед зарабатывали много, поэтому денег на еде у нас не экономили. На все хватало.

– Куды ж тратилито?

– Библиотека у нас в доме своя была. Еще дед книги собирать начал. Собрание Брокгауза и Ефрона, энциклопедия «Гранат»… Я больше всего любил «Ниву». Выписывали книги и журналы по металлургии, механике, оружейному делу, по прикладному искусству, а еще охотничьи альманахи.

– Чего охотничьи? – переспросил Андрон. Слово «альманах» он слышал впервые.

– Альманахи – это журналы такие, в которых рассказы, статьи по охоте, картинки разные. На рисунках звери разные нарисованы, охотники с собаками.

– А эти, манахи, зачем выписывали?

– Так у нас все, почитай, охотились. Леса никто не боялся. Как моя мать говаривала, лес и накормит, и укроет, и от лихого глаза убережет. Вот и ходили кто по грибы, кто по ягоды, а то за утками на болота. На зверя вообще круглый год охотились. В каждом доме винтовки, ружья, карабины. Дед мой, который по матери, отцу на День Ангела подарил ружье с серебряным чернением. Сам делал. А родитель мой, когда мне тринадцать исполнилось, собрал малокалиберный карабин, простенький, но удобный и по росту. Сказал тогда мне – привыкай, пора уж!

– Я сам, бывало, по зиме возьму ружьишко, кликну собачку, да и подамся пострелять, – Селиванов добродушно засмеялся. – Собачка у меня маленька была, а дюже злая. Тяпка прозывалась. Завсегда на цепи ее держал.

– А чего так?

– Как не спустишь – к яркам подбирается. Одну зарезала было. А веревки грызет, не напасешься.

– Дед мой псарню держал. У него восемь охотничьих собак жили. Порода у нас ценилась. В детстве я както открыл задвижку и зашел в вольер, а там здоровенный пес. Тяну его за брылья, а он только клыки скалит, но не бросается. А дед увидел, испугался и за мной. Ворвался в вольер и выкинул меня оттуда. Вот тогда я тоже напугался.

Столяров зажмурился от воспоминаний и засмеялся:

– Дед, помню, ругается, я реву как оглашенный. Мать прибежала, чуть не упала.

Как раз докурили и пошли в вагон. Селиванов проводил собеседника до его места и остался послушать еще. Столяров дрогнувшим голосом попросил не уходить. Когда он продолжил свой рассказ, Андрон понял, что солдатику и не нужны его вопросы. Просто парнишке надо поговорить с кемто. Соседи тоже проявили внимание к рассказчику, но скорее из уважения к Селиванову и от скуки, чем по какимто другим причинам. Кроме них, послушать ижевца собрались несколько солдат из соседних купе.

– У деда моего, – продолжал тем временем вспоминать Роман, – есть замечательный ижевский нож. Сталь звонкая, нетупящаяся, ручка костяная, с вырезанным и выжженным узором. Дед очень любит этот нож. И свои ружья: «зауэр» и старую одностволку с очень красивым изогнутым резным ложем из ореха.

Взгляд парня затуманился:

– А дома у нашей семьи в Ижевске какие! Добротные бревенчатые избы с высокими крылечками, с сенями, с тремя окнами на улицу, все в резных наличниках, с двойными рамами. Внутри светлые горницы, сосновые полы, тепло зимой и прохладно летом, просторно и удобно. В доме все необходимое: печь, полати, точеная мебель с гнутыми ножками, резными спинками и башенками с узорами, кресла, диваны, этажерки. А добро и рухлядь хранили в больших кованых сундуках.

– Богато жили, ничего не скажешь, – Селиванов покачал головой, жалея паренька и его потерянную жизнь. Между тем, Роман продолжал свой рассказ.

– Жалко на гитаре теперь не поиграть. Меня бабушка научила, Царствие ей небесное. Хорошая она была. Умная, очень начитанная, все всегда помнила. Стихи сама слагала и перекладывала на музыку. А как играла на гитаре и мандолине! Заслушаться можно. Любую музыку только послушает, тут же наиграет, если инструмент под рукой. С удовольствием певала романсы под гитару и меня тоже приучила. Мы с братьями даже составили семейный оркестр. Играли на гитарах, на гармониях, на скрипке, на духовых инструментах. Как начнем играть, так со всех кварталов приходили послушать. И в Заводе играли. А начальство не только не запрещало, а хвалило. А мама водила меня в класс рисования и сценического искусства.

При этих словах Андрон недоуменно и несколько потерянно улыбнулся. Ему рассказ Романа оказался в диковинку. Некоторых слов он просто не понял, как например – «сценическое искусство» или «мандолина», но по интонациям и лицу Столярова видел, что они означают для калеки чтото близкое и оченьочень теплое и родное. Переспрашивать казалось не с руки, и Селиванов продолжал слушать. Про себя он думал:

«Экий барчук, а тоже ему перепало».

Солдаты, слушающие рассказ, украдкой посмеивались, но не прерывали парнишку. Тем временем ижевец рассказывал дальше:

– А когда я подрос, отец отдал меня учиться в гимназию. Братья мои тоже выучились.

Все охотно к знаниям тянулись. После занятий помогали отцу в его мастерской. Он за нами смотрел строго, говаривал, что учеба – прежде всего.

Селиванов не переставал удивляться. У него никогда не бывало свободного времени, да и у детей его тоже. Все работали от рассвета и до заката, а бабы еще и пряли или шили до полночи.

– Вишь как, ты не токмо грамотный, а еще и ученый. А в подмастерьяхто бывал или токмо у бати, а потом сразу на завод рабочим?

– Как без этого? В двенадцать лет отец отправил меня на подработку к своему другу. Вот у него я и был в подмастерьях.

– За вихрыто таскали?

Столяров настолько удивился этому вопросу, что даже замолчал на некоторое время. Недоуменно пожал плечами, – Никогда. Я же не ленивился, чего меня таскать?

Андрон покачал головой, а один из слушателей, одноногий инвалид, вступил в разговор:

– Вот у меня знакомец один, из рабочих. Так он рассказывал, что отец привез его в город, отдал в мастерскую и сразу уехал. Краюху хлеба оставил, да гривенник. И не к другу своему, а туда, где подмастерье нужон был. Сытому отчего не учитьсято? А если завсегда жрать охота, где уж тут ученье без битьято? Вот ты про урок думал, а он о горбушке хлеба. Видно, паря, не голодал ты никогда. И, слава Богу.

– А с чего голодатьто? – Роман удивленно посмотрел на говорившего. – Не только мы, а, почитай, все ижевцы скотину держали. Мясо, молоко, сметана и масло не переводились. За каждым домом огород. Всегда в подполе картошка и морква. В бочках квашенная капуста, соленые огурцы, грибы, банки с вареньем, туеса и бочата с медом. Если надо чего – в деревню ехали. Родичи в окрестных деревнях почти у всех. У кого в Завьялове, Паздерах, Старых Зятцах, Чутыре, что к северу. У других в Каракулине, что к югу от Завода. С деревень везли шерсть. Бабушка сама вязала теплые вещи. Да много всего везли. У нас и лошади свои были, и телеги. У отца моего шарабан, а у деда и коляска своя. Не то, что только мы не голодали, а в вотякских да и русских селах, бывало, по пятьшесть лет стояли необмолоченными «быки». Их особым способом собирали скирды – некуда хлеб ссыпать. На ижевские пекарни и так хватало с перебором, и мука всегда первосортная.

Селиванов, да и другие солдаты, слушая рассказчика, покачивали головами, а тот все продолжал вспоминать:

– На Базарной площади все чего душе угодно. Мука, мясо, крупы, масло коровье, масло деревянное, овощи, сыры из местных и дальних сыроделен, копчения, свежая и соленая рыба, мануфактура, меха, деревянная точеная посуда, плетенные короба, корзины – все продавалось и покупалось. Ээх! – Инвалид горестно вздохнул, – Ээх…

Один из солдат вдруг спросил:

– Ты вот расскажи лучше, а чего это воткинские на вас, ижевцев, обижаются? Говорят – бросили их и ушли под Уфу, слова не сказавши. Врут, аль правда?

Солдатик немного смутился.

– Да уж было дело, дяденька. Пришел нам приказ из штаба про дисциплину и обязанности, а мыто добровольно с большевиками воевать пошли, вот и начали все возмущаться, что нам угрожают расстрелом и гонят по домам, если не захотим подчиниться. Ну и увел нас штабскапитан Журавлев в Уфимский корпус.

– А воткинские как?

– Остались на позициях. Приказом тоже возмущались, но не так сильно. Да мы с ними поругались допрежь изза орудий, еще, когда трофеи захватили, а потом уже начальство наше и ихнее друг на друга орало, что имущество неправильно делят да деньги не так расходуют, в бою огнем не помогают. Чуть до драки не дошло. Потому и ушли, чтобы братскую кровь не проливать.

– Тоже оно верно, – Андрон покачал головой. – Теперьто уже не разберешь, кто и прав, но могли и предупредить людей, а то выглядит … нехорошо.

Селиванов увидел, как парень напрягся, отвечая на вопрос, и специально не стал употреблять бытовавшее среди воткинцев определение этому поступку собратьев по оружию. Ижевец мог отреагировать как угодно, а оказаться зарезанным в санитарном поезде, да еще и в трех шагах от дома – верх глупости.

– Да чего уж там. Предали мы их. Отец мой так и сказал, после чего собрал всю семью и подался в Новониколаевск.

– А ты чего ж не поехал с ними?

– Остался потому, что это стало бы таким же предательством товарищей, только уже с моей стороны. Отцу так и сказал.

– А он что же?

– Изругал поначалу, потом согласился со мной.

Андрон покивал. По рассказам воткинцев, командование Ижевской бригады никому, даже ближайшим соседям, не сообщило об уходе в район Уфимского корпуса. Ижевцы просто собрались и слиняли со всем скарбом и беженцами, полностью оголив свой боевой участок. Самовольным оставлением позиций незамедлительно воспользовались красные, форсировавшие по льду Каму и попытавшиеся окружить Воткинскую бригаду. Большевикам это практически удалось и только решительные, умелые действия Четвертого Воткинского полка под командованием штабскапитана Болонкина, задержавшего продвижение красногвардейцев, уже вышедших в тыл бригаде, позволили солдатам и беженцам отступить в район Красноуфимска. Неудивительно, что после всего произошедшего воткинцы на все лады поносили своих бывших соседей.

Ижевская бригада, бывшая в армии Колчака достаточно обособленным соединением, жила собственной жизнью. Обычные солдаты из крестьян несколько сторонились гордящихся своей исключительностью бывших ижевских оружейников. Рабочие часто подчеркивали свою особенность и имели на то все основания. Они действительно сами подняли восстание и теперь добровольно воевали с большевиками, самоотверженно отдавали все силы на борьбу с врагами, несли потери. Напоминая о своих жертвах, с полным правом немного свысока посматривали на мобилизованных. За это их не очень уважали, хотя во время боя нареканий не было. Дрались ижевцы смело, в атаку шли дружно, не прячась от пуль, признавали начальников и выполняли их приказы. Проблемы начинались после боя. Командиры превращались в обычных заводчан, таких же, как все. Кого по имениотчеству на отдыхе или марше величали, а иных Ванькой, Колькой или Петькой, как привыкли в Заводе. Несколько большим уважением пользовались командиры полков, к которым обращались по занимаемой должности. «Господин полковник» у ижевцев – командир полка или занимающий соответствующий пост, а не чин. Соответственно, вне боевых действий рабочие превращались в практически неуправляемых анархистов. Приказы обсуждались и вызывали пререкания. Караульные, если рядом не находился противник, спокойно покидали вверенные посты, чтобы попить чаю, потрепаться с соседями или погреться. Это не вызывало особого удивления, так как в большинстве своем ижевские рабочие стали солдатами после антибольшевистского восстания в родном городе. Прошедших действительную военную службу бойцов, среди них оказалось немного.

– Андрон Георгиевич, чего ты его слушаешь? – Подал вдруг голос безногий лет под тридцать солдат, сидящий напротив Селиванова спиной к окну. У мужика вместо ног остались две небольшие культи. – Да барчуки они и есть! Повкалывали бы с утра до ночи за копейки, да поголодали бы, может тогда и не чванились так! Где ж это видано, чтобы рабочий человек жрал от пуза, книжки читал, всех детей выучил, да так чтоб на свою оркестру деньжата водились и времени хватало? Это как зажраться надо, чтобы хлеб по пять лет в скирдах стоял? Токмо у бар так заведено. А этим куркулям все мало! Ни с кем ужиться не могут. То с большевиками за огороды поцапались, то с соседями за трофеи, то приказы им не по нраву. Скажи, какие крали? Этих иуд Колчакто держит только за то, что солдат мало и воевать некому. Заткнули ими дыру между Уфой и Красноуфимском, где и стреляютто в неделю раз! Как ты там руку потерять умудрился, курва? Спьяну, что ль?

Парень покраснел так, что казалось – сейчас закипит. Дернулся к ножу, висящему на поясе, но безногий солдат оказался проворнее безрукого, выхватив изза пазухи револьвер.

– Я изза вас, блядей, ноги потерял, – громко и злобно зашипел солдат. – Весь фронт тогда чуть не порушили. Правильно воткинские говорят – христопродавцы вы и есть. А будешь трепыхаться, барчонок недоделанный – на ходу тебя отсюдова в сугроб головой высадят. Тут много раненых едет, кто после ухода ижевцев на Каме рукиноги оставил, как раз отлежаться успели. Ты живой только потому, что спросят за твою, сучонок, пропажу с Андрона Георгиевича, а у нас к нему большое уважение имеется. Человек он хороший. Поэтому сиди и не рыпайся. Уразумел, сопля?

Столяров кивнул, опустил голову и както сразу сдулся, бессильно уронив руку с рукояти ножа. У Селиванова, сидящего ни жив, ни мертв, в ожидании выстрела, отлегло от сердца и ему вдруг стало пронзительно жалко молодого ижевца. Андрон, смотрящий на безногого, осуждающе покачал головой:

– В чем пареньто однорукий провинился перед тобой, земляк? Ему и двадцати годов нет, а ты срамишь его, будто он тебе сам ноги отстрелил. Ты револьверто прибери. Непорядок это. Не ровен час, придет кто. Не навоевался, что ль? Когда ж лаяться прекратите, да виноватых меж собой выискивать?

Мужик оказался понятливый. Он смущенно крякнул и спрятал оружие.

– Ты прости, Андрон Георгиевич, погорячился я. Виноват. Уже обрыдли эти ижевские. Все баре про них только и болтают, в пример нам, черноногим, ставят. Говорят – смотрите, обманывают вас большевики, не все рабочие за них, у нас тоже есть и воюют с красными жидами добровольно. Иной раз думаешь, что только за это их и держат, да еще и цацкаются, на делето людишки дрянные оказались. Нас, черную кость, за такие выкрутасы давно бы перевешали, да перепороли, а этим все с рук сходит.

– Ты, земляк, тоже парня пожалей. Совсем он молоденький. Чаво он окромя станка своего видалто? Ничего. Сидите ж в одной лодке. Ему, как и тебе, вся жизня теперь насмарку пошла. Тыто понимать должен, все ж постаршето будешь, – Андрон дождался утвердительного ответа безного. – Не след так ругаться. Их с Камыто под Уфу тыщ чуть не сто ушло. Вместе с дитями, бабами, да стариками. А штабскапитан их вообще ни при чем. Куды ему супротив Мира идти? Там бы и кончили. Вот и пошли ижевские за семьями. Не так, что ль? – Селиванов толкнул поникшего Столярова плечом.

– Так, дяденька. Сто не сто, но тыщ пятьдесятшестьдесят наберется, а солдат мало. Мой батя говорит, что людям Колчак, Комуч или большевики с Советами – все по сараю. Наши воюют только за Завод. При первой же возможности уйдут в Ижевский и никто не удержит. Сами хотят решать, по какой цене и кому продавать винтовки, а кому шиш, да вот с красными в цене не сошлись. Теперь как бы с Александром Васильевичем Колчаком в цене не прогадать? Думали, что домой скоро вернемся – отобьем свое, и все станет как раньше, а дело оказалось серьезное. На Каме много рабочих и мастеров потеряли. Зачем Завод нужен, если работать некому будет? Собрались старики и порешили уходить всем скопом. Офицерам деться некуда, да они и не командовали. Остальным тоже край – супротив батьки не попрешь. Так ведь, Андрон Григорьевич?

Парнишка немного оживился, почувствовав в Селиванове защитника, и теперь смотрел на него с надеждой.

– Верно, Рома, против лома не полезешь. Ты расскажи лучше, как у вас все так завертелось? Интересно же. Послушаем парня еще, служивые?

Инвалиды загалдели:

– А пущай!

– Давай, рассказчик!

– Чего уж там!

– Пусть говорит!

Андрон посмотрел на безногого, тот покривился, но тоже махнул рукой – пущай, мол.

Роман рассказал о том, как после начала Великой войны несколько тысяч ижевцев отправили в действующую армию, а на смену им по указанию Правительства прислали множество полупролетариев. Зачем рабочие высочайшей квалификации понадобились в окопах? Их дело чеканка, рисование, художественная гравировка, чернение серебра, золочение металлов, резьба по дереву и кости, художественное литье из меди, бронзы, чугуна. Непонятно, а спросить теперь уже и не с кого. Это при том, что слава об ижевских ружьях и ножах уже летела по всему свету. Город славился не только оружием, но и «бодалевским пивом», миллионщиками из народа, «царскими кафтанниками», семейными оркестрами и заводскими романсами, своими инженерами и непревзойденными мастеровыми. Однако получилось то, что получилось.

Потомственные рабочие кланы сталкивались с пришлым элементом. Завод пытался перемалывать этих чужаков, перековывал в кадровых рабочих. Процесс шел очень трудно. Когда же весной и летом 1917 года, с фронта стали возвращаться «старые» ижевцы, их рабочие места оказались заняты и люди посчитали это несправедливым.

– Вот с того времени и начались у нас драки. – Столяров закашлялся. Ему дали воды. – Спаси бог, люди добрые. В горле пересохло. – Роман поставил кружку на стол. – Так вот бились в пришлыми жутко – улица на улицу, квартал на квартал. До того как чужаки к нам пришли, такого не бывало. Зимой на Крещение махались, конечно, но без злобы. Выходили парни, да и мужики постарше на Пруд, и пошла потеха. Лупцевали друг дружку, а потом в ближайшем трактире мирились. Теперь же все поменялось. Раньше если кто свинчатку в кулак вложит, свои так метелили, что всю жизнь человек помнил, а с чужаками и кастеты, и ножи пришлось в руки брать, и товарищам напоминали, чтоб о том не запамятовали.

Роман рассказывал о побоищах на улицах города. По его словам сложно было понять, к чему вела борьба с чужаками, но Селиванову подумалось, что, скорее всего, не случись революции, все бы потихоньку успокоились и постепенно притерлись друг к другу. Город мог перековать чужаков под себя, но вышло иначе. В целом, Февральскую революцию приняли в Ижевском положительно. Тем более что ожидались перемены к лучшему.

Война продолжалась, ожидалось увеличение военных заказов, а вместе с этим и рост заработков. Ижевцы создали Совет рабочих депутатов, получивший всю политическую власть в Заводе. Впрочем, что касалось дела и конкретного управления мастерскими и фабриками, то здесь распоряжались инженеры и техники, умелые мастера и «царские кафтанники».

Совет в Ижевске прижился быстро и прочно. Депутатов туда выбирали не по политическим соображениям, а исходя из значимости каждого человека для города и заслуги перед Заводом. Поэтому решения принимали представители потомственных кланов, старые и опытные оружейники, литейщики, люди практической сметки, возвращающиеся фронтовики, рабочие, ценность которых определялась в мастерских и у станков, а не в говорильнях на митингах.

После возникновения Временного правительства из других городов в Ижевский стали наезжать разные политиканы. Лезли эсеры и социалдемократы, возникли как грязная пена на волне всеобщего разброда и шатания анархисты, попадались и говоруны умеренного толка, обещавшие установить в России форму правления, выбранную народом. Тем более что о том говорил последний Царь при своем отречении. Всех этих болтунов заводчане всерьез не воспринимали и продолжали заниматься своими делами, поскольку работы полно. Точно так в Ижевске отнеслись и к какимто большевикам, появившимся осенью семнадцатого и объявившим о перемене власти. Ижевцы высказались только «за», ведь им сказали, что бразды правления государством теперь принадлежат пролетариату.

– Хорошо, пусть так, – сказали в Ижевском. Людям, в общем, оказалось все равно, главное, чтобы Завод работал и поступали заказы, а то жене и детишкам пора обновы справлять, да на столе нужна миска щей, и пожирней. Тем более что ижевцы и сами пролетариат.

Отлаженный десятилетиями заводской механизм большевики поначалу не тронули. Не вмешиваясь в дела заводчан, создали свой Ревсовет, несколько комиссий и партийных ячеек. Поскольку перебоев с поставками провизии, как в столицах, ижевцы не испытывали, зима прошла для них как обычно в трудах, заботах. Были и праздники, и обычные горести. Все как всегда – винтовки выделывались, стволы растачивались, жалование выплачивалось. На базаре тоже изменений не произошло – приезжали крестьяне, привозили продукты на продажу. В мясных рядах дымилась свежатина. В хлебных – вовсю мерили, вешали, ссыпали муку и зерно. Народ рядился, торговался, ругался, продавал и покупал.

Весной 1918 года новая власть както неожиданно урезала заводчанам огороды, посчитав подсобное хозяйство мелкобуржуазным пережитком. Большевики так и заявили, что рабочий должен выполнять задание у станка, а не думать об окучивании картошки, прополке грядок или заготовке сена для коровы. Только с этого момента заводчане начали задумываться о новой власти. Народ в большинстве своем недоуменно качал головами.

«Не может такого быть, чтобы моя родная пролетарская власть отнимала у меня, рабочего, мой покос и выгон. – Говорили рабочие. – Откуда налог на нетрудовой доход? Это какой же доход у меня нетрудовой? Сдаю комнату в моем доме? Так его ставил еще мой дед с отцом и дядьками. Сами рубили, душу вкладывали. Сейчас за их труды мне прибавка».

Немного погодя, когда люди почувствовали перемены, у них появились еще вопросы: как распределяется продовольствие? Почему женам рабочих и служащих в Заводе выдают крохи и только по продовольственным карточкам, а большевицким женам и подругам выдают консервы, сухофрукты, муку, сахар, чай, кофе, вино – немерено?

Вот и начали ижевцы задумываться о том, почему это в красной гвардии состоят бывшие пленные австрияки? Кто заправляет в Ревсовете? Из кого набирают милиционеров? Куда потащили уважаемых купцов люди в кожанках? Откуда взялись эти чекисты? Совершенно справедливо говорили рабочие, были и перегибы, и злоупотребления. С другой стороны, никто и не собирался разбираться в их особенном оружейном мирке. Да и зачем? Надобности в этом новая власть не видела.

Тем временем у заводчан накопилось много вопросов, а за ними последовали требования. Люди хотели навести порядок в политической и общественной жизни, а главное – в управлении производством и в работе. В результате большевики дважды, в конце мая и в конце июня 1918 года, потерпели поражение на выборах в Ижевский Совет, но это оказалось только началом конца Завода. Большевики и эсерымаксималисты с помощью вызванных из Казани подкреплений разогнали городской Совет, и власть в городе перешла сначала к новому исполкому, в котором большинство оказалось за большевиками и максималистами, а затем к Ижевскому военнореволюционному штабу. Эти действия только усиливали недовольство «старых» ижевцев, как и неверная земельная политика и запрет свободной торговли. Последняя мера вызвала протест и у крестьян близлежащих деревень, десятилетиями сбывавших свою продукцию заводчанам.

Сильнейшее возмущение ижевцев вызвало убийство эсерамимаксималистами меньшевика Сосулина, авторитетного среди заводских рабочих. Популярность новой власти стремительно падала, и в мае 1918 года политическая инициатива в городе перешла к блоку меньшевиков и правых эсеров. Позиции правых социалистов еще более усилились после перехода на их сторону городского «Союза фронтовиков». Несмотря на то, что формально им руководили рядовые солдаты и унтера, фактически Союзом командовало офицерское ядро, ещё более правое, чем эсеры и меньшевики. Организация, насчитывавшая около четырех тысяч членов, у многих из которых дома хранилось оружие, и стала ударной силой восстания.

«Пришлые» не учли и того, что десять тысяч заводчан, работающих в две смены в мастерских, у станков, в литейных и сборочных цехах были работниками высочайшей квалификации со сложной и мощной культурой труда в двести лет на одном месте. Зачастую люди работали за теми же станками, что и их отцы, а иногда и на том же самом месте, где стоял их дед. Кроме того, производство материальных ценностей, а тем более шедевров искусства без соответствующего культурного уровня невозможно. Поэтому ижевские мастера, как и воткинские, составляли особую касту в рабочей среде и очень этим гордились, но оказалось, что большевикам все равно, какие там у ижевцев прежние заслуги. Перед новой властью их не было. Вся страна голодала, и никого, в общем, не интересовали ни ижевские традиции и привычки, ни уклад их жизни. Пришедшие извне в Ижевск голодранцы видели перед собой хоть и рабочих, но прежде того – богатеев.

Со своей стороны рабочиеоружейники не привыкли и не собирались работать на новую власть только за еду по талонам и лозунги, а не за деньги и паек, как раньше. Огороды отобрали без компенсации, зарплата заводчан снизилась, даже товаров не везли для обмена на их продукцию. То, что этих товаров взять в достаточном количестве уже негде, заводчан волновало мало. Отгородившись в своем маленьком мирке, они не видели необходимости чтото делать для какихто большевиков, тем более, бесплатно. Ижевский Совет же постановил – оружие просто так не давать? Вот и не давали. На общем фоне босяковпролетариев зажиточные оружейники оказались посвоему правы. Люди искренне не понимали, по какой причине они должны бесплатно делиться плодами своих трудов с какойто пришлой голытьбой. В крупных городах, да и вообще в стране, ситуация с работой, хлебом, жалованием оказалась много хуже, чем для уральских оружейников, но понимание происходящего вокруг заводов у этих людей отсутствовало напрочь. С другой стороны, люди справедливо полагали, что большевики не вечны, а их приход – не конец Света, поэтому и начали готовить восстание, начавшееся сразу после падения Казани.

Основные силы большевиков и эсеровмаксималистов как раз ушли из Ижевского на фронт, и в городе остались всего несколько десятков красноармейцев и милиционеров. Для борьбы с чехословаками власти объявили мобилизацию, и именно этот момент и выбрали организаторы восстания. Начались митинги против мобилизации, во время которых убили несколько милиционеров, что послужило сигналом к началу выступления ижевцев. Офицеры из «Союза фронтовиков» начали формировать из повстанцев организованные подразделения: отделения, взводы, роты – которые и атаковали немногочисленные части красноармейцев. К исходу 8 августа 1918 года Ижевский полностью контролировался восставшими. Крестьяне окрестных деревень поддержали выступление, так как были связаны с заводчанами очень крепкими узами, зачастую родственными.

С ижевцами держали непрерывную связь и воткинские фронтовики. В день восстания от них прибыли представители, доставившие просьбу помочь с оружием. В Заводе решили послать на помощь воткинцам роту из двухсот пятидесяти человек, причем каждый боец должен был взять с собой по две винтовки. В восемь утра 17 августа раздался оружейный залп, и цепи ижевцев вошли в Воткинск с запада, со стороны Сарапульского тракта. Численность красного гарнизона в городе составляла восемьсот бойцов, но они оказались застигнуты врасплох. Среди солдат поначалу началась паника. Тем не менее, красным удалось сгруппировать ядро сопротивления, и завязать бой с ижевской ротой. В это время воткинцы захватили местный ревком, вооружились взятыми там винтовками и бросились на помощь ижевцам, заходя красноармейцам в тыл. В начавшихся уличных боях гарнизон быстро разбили. Красногвардейцы разбегались, бросая оружие. Коммунисты и чекисты, попавшие в руки рабочим, безжалостно уничтожались. В течение часа город очистили от большевиков. На подконтрольной территории восставшие организовали собственное правительство – Прикамский КОМуч, и сформировали свою повстанческую армию.

Через три месяца, после взятия Казани, большевики вернулись в Ижевский. Предпринятые красными до этого момента несколько попыток захвата города оказались безуспешными изза недостатка сил, но как только появилась такая возможность, высвободившиеся после взятия Казани войска бросили на подавление ижевсковоткинского восстания. Бои под Ижевским велись очень ожесточенные, и стороны несли серьезные потери. В начале ноября руководство восстания, посчитав, что удержать город не удастся, приняло решение отступать к Воткинску. В ночь на 8 ноября город покинуло около пятнадцати тысяч жителей. Ушло примерно десять тысяч боеспособных мужчин, остальные – семьи повстанцев. Всего же с Прикамской Народной армией ушли сорокпятьдесят тысяч крестьян, рабочих, членов их семей и других жителей Ижевского и Воткинска.

Утром 8 ноября части Красной армии заняли Ижевский и начали расправляться с восставшими. В первый же день овладения Заводом уничтожили около восьми сотен рабочих. Говорили, что на площади Михайловского собора расстреляли еще четыреста повстанцев, из числа оставшихся в городе.

Столяров рассказывал о том, как они отступали к Воткинску, а потом и дальше, за Каму, о том, как ижевцы сбежали в Уфимский корпус, о солдатах и командирах.

Селиванов вполуха слушал молодого солдата, а сам думал о том, что ему, еще в Вятке, рассказывал один из солдат, который волей судьбы, оказался очевидцем ижевских событий. Обманывать Антипа тому крестьянину, никакой нужды не было, а придумать такое на потеху – это надо очень постараться. Да и зачем?

Очевидец сам принимал участие в ижевском восстании, но разочарованный и возмущенный режимом террора, установленным властью правых эсеров, ушел из Прикамской Народной армии. Мужик перешел на сторону большевиков, и воевал за них уже как идейный. Солдат, чью фамилию Селиванов не помнил, рассказывал, что с началом восстания повстанцы сразу начали жестоко уничтожать не только большевистское руководство Ижевского, но и вообще всех представителей и сторонников прежней власти. Издевательствам подвергались даже тела убитых. Например, убитому председателю ревкома Холмогорову один из участников погрома вставил в рот огурец и пнул труп со словами: «Жри, собака, не жалко теперь». Такая же картина наблюдалась позже и в Воткинске, а также в других заводских посёлках и деревнях Прикамья, где власть брали повстанцы. Арестам подвергались большевики, милиционеры, красноармейцы, а также их родственники и сочувствующие вообще.

«Что бы, где ни сказали, или ни сделали, в пользу арестованных, даже за передачу или посылку табаку, и те лица привлекались за сочувствие», – рассказывал очевидец.

Зачастую, вместе с большевиками, расстреливали членов их семей и других родственников. Постепенно репрессии падали на все более широкие слои населения. За недостатком тюремных помещений под временные тюрьмы приспособили баржи. У пристани Гольяны на этих плавучих тюрьмах содержалось около трех тысяч заключённых, примерно столько же заключенных оказалось и в Воткинске, где для их содержания использовался, например, Дом Чайковского. Примерно тысяча арестованных находилась на баржах в Сарапуле. Заключённые содержались в нестерпимо тяжёлых условиях, в условиях грубого произвола со стороны охранников. Собственно тот солдат ушел к большевикам после того, как стал свидетелем одной из экзекуций, регулярно проводившихся тюремщиками. Солдаты доставили партию арестованных. Надсмотрщики позвали солдат посмотреть на то, как они развлекаются по вечерам. Очевидец рассказывал:

«В камеру врывается с десяток тюремщиков. – Встать! Смирно! – Раздается зычный голос тюремщика. – На первый, второй рассчитайсь! – Пришибленные заключенные торопливо исполняют грозную команду, выстраиваясь в две шеренги, и с замиранием сердца ожидая дальнейших издевательств пьяных палачей. – За что арестован? – Грозно обращается к комулибо из арестованных старший тюремщик по фамилии Солдатов. – А, молчишь, собака! – Рычит, не ожидая ответа, озверевший хам и со всего размаха ударяет несчастного заключенного револьвером по лицу. – Бей его мерзавца, ребята! – Командует Солдатов и на глазах остальных заключенных начинается зверское истязание несчастной жертвы. Насытившись расправой, палачи удаляются из камеры, а за ними уносится окровавленный, истерзанный человек. Вытаскивают его на двор, где и приканчивают».

Другой свидетель тех событий рассказывал, что одну из барж с заключёнными, стоявшую у пристани Гольяны, приготовили к затоплению на случай прорыва красных. Освободить этих людей позволил дерзкий рейд большевистских миноносцев «Прыткий», «Прочный» и «Ретивый». Командовал операцией Федор Раскольников. По его приказу при подходе к Гольянам на кораблях подняли Андреевские флаги вместо красных. Обманув, таким образом, охранников, Раскольников увел «баржу смерти» и спас почти четыреста сорок человек. Уже по их свидетельствам, перед приходом красных матросов, тюремщики успели расстрелять триста заключённых, часть из них хоронили еще живыми. В ответ на рейд Раскольникова Главнокомандующий Прикамской Народной армией выпустил приказ, в котором говорилось:

«Пусть арестованные молят бога, чтобы мы отогнали красных, если красные приблизятся к городу ближе, чем на три версты, то арестантские помещения будут закиданы бомбами».

После всех этих событий многие ушли к большевикам.

Массовые казни в Прикамском КОМуче проводились часто и говорили об этом много. Ижевцы и воткинцы таким образом расправлялись с пришлыми, очищая рабочие места, которые считали своими. Борьба с большевиками стала только поводом для массового террора в отношении «чужаков». Кроме того, Прикамский КОМуч тоже нуждался в хлебе, солдатах и средствах, поэтому ни одно из постановлений предыдущей власти, которые касались мобилизации, контрибуции или продразверстки они не отменили. Кроме одного – постановление большевиков об отмене смертной казни утратило свою силу. Эта власть ничем не отличалась от любой другой, но считалось, что заводчане и крестьяне окрестных деревень стараются для себя. Просто теперь у рабочих нет времени на собственные огороды.

Однажды Селиванов слышал о про случай расправе над двадцатью двумя крестьянами Банниковыми, арестованными потому, что они оказались однофамильцами советского деятеля. Их сначала секли кнутомдевятихвосткой, в ходе чего семеро из них были забиты насмерть. Остальных затем расстреляли.

«Так чему они все удивляютсято? – размышлял Андрон, слушая Столярова и вспоминая рассказы других людей. – Сами же начали зверствовать в Заводе своем. Огороды у них отняли, видите ли?! Так давай за это всех расстреляем и перетопим. Ээх…»

За то время, пока Роман рассказывал свою историю, в купе успело набиться уже достаточно много народу. Люди сидели на полках, стояли в проходе. Солдаты слушали Столярова, задавали вопросы и кивали головами. Молодой солдат искренне не понимал, почему поднятое ижевскими и воткинскими рабочими восстание так жестоко подавила новая власть? Ответ же достаточно прост.

Ошибки, просчеты и перегибы у большевиков само собой были. Как без этого? Правда они и до Революции по всей стране случались даже в больших масштабах. Поэтому в той ситуации заводчане всегонавсего нашли повод оправдать собственные действия и таким образом попытались замаскировать свои амбиции. Настоящая же причина только в том, что культурные и высокопрофессиональные, но, главное, куркулистые ижевцы с воткинцами желали жить своими законами и никому не подчиняться, не понимая, что этого им никто не позволит. Речьто шла об оружейниках, и здесь нет места для сантиментов.

Селиванов достаточно понимал происходящее. Кроме того, побывав в центральных губерниях, Андрон вдосталь насмотрелся на нищих, озлобленных крестьян и пролетариев, не видевших хлеба годами, и сознавал, что каждый из последних и самых последних бедняков увидел сейчас свой шанс на лучшую жизнь. Андрон знал, что таких людей слишком много и «барские замашки» ижевцев для них чужды, вызывают непонимание и отторжение.

К 1917 году на западе теперь уже бывшей империи, в ее центральных губерниях и столицах собрались сотни тысяч недовольных своим положением людей, в том числе и солдат. В результате сильнейших государственных потрясений произошел ужасный социальный взрыв, после которого к новому миру рванулись голодные, оборванные и доведенные до края нищеты люди. Неудивительно, что миллионы голодранцев принялись устанавливать свои порядки. Вековая боль угнетенных, униженных, оскорбленных и, главное, голодных, волнами выплескивалась из центральных, поволжских, малороссийских губерний в разные стороны и расходилась по всей стране широкими кругами. Вот и громили бедняки помещичьи усадьбы, церкви и хозяйства кулаков, забирали хлеб, уничтожали офицеров и резали дворянские семьи. Для них каждый, у кого в кармане больше рубля, уже богач. Сейчас все эти люди получили редчайшую возможность вырваться из полунищенского существования и начали ее реализовывать.

Наличествовала еще одна очень важная причина. В Красной армии кормили и обещали светлое будущее. Для подавляющего большинства населения страны это стало действительно путеводной звездой во мраке столетиями продолжавшегося рабства. Не в загробной жизни, как говорила Церковь, не завтра, но точно уже скоро и здесь. На свет этой звезды и рвануло семьдесят процентов населения страны, для которых условия жизни рабочих ижевских и воткинских заводов представлялись барскими.

В такой ситуации каждый выбирал свой путь сам. Не вызывают сомнений причины, по которым ижевцы и воткинцы сцепились с большевиками. Так же ясно, что приди Колчак со своим войском в Ижевск и Воткинск раньше красноармейцев – местные рабочие пошли бы воевать за красных. Если не сразу после разгона их Советов колчаковцами, так после подавления белогвардейцами восстания рабочих. Ориентировавшиеся на Уфимскую Директорию Советы рабочих Воткинска и Ижевского оказались в той же степени нежизнеспособны, как и любое местечковое самопровозглашенное правительство, как та же Вятская республика и любые мелкие территориальные образования. В результате люди остались без своих заводов и домов. Единственное, что уцелело в натруженных руках – ими самими сделанные винтовки. Так и попали они в те самые пресловутые жернова истории, в итоге затянувшие и воткинцев, и ижевцев аж в Китай и раскидавшие этих людей по всему Свету.

После того, как Столяров закончил свой рассказ, народ еще некоторое время обсуждал услышанное, а Селиванов раздумывал, как ему поступить с молодым ижевцем. Очень не хотелось неприятностей. Наконец, Андрон поднялся и потянул парнишку за собой. – Вот что, пойдемка со мной. Определю тебя с уфимскими от греха подальше.

Они перешли в соседний вагон, где Андрон сумел договориться с тамошним санитаром о переселении ижевца и обменял его на другого однорукого инвалида.

– Вот теперь и тебе спокойнее и мне сподручнее, – сказал Андрон уже в тамбуре, куда вышел покурить со Столяровым на прощание.

– Спаси вас Бог, дяденька. Век доброту вашу не забуду.

Селиванов махнул рукой. Подымили.

– Да уж, Рома, свезло вам. Всем бы так жилось, глядишь, никакой революции не надоть.

– Где уж повезло, дядя, ничего уже и не осталось, поди?

– А все равно хороший у вас был Мир. Жалко терять такой.

Ижевец, окутанный табачным дымом, грустно вздохнул. Глаза его остановились, подернувшись пеленой вернувшихся воспоминаний о потерянном прошлом, где все было отлажено и сбалансировано, знали законы жизни и веровали в Бога. Там работали и отмечали православные праздники, устраивали потешки на Пруду и гостевания у родных. Люди учились в школах, гимназиях, читали, собирали оркестры и устраивали посиделки на вечорках с душевным пением. Все было в том мире – свадьбы, рождение детей, болезни, спокойная старость и тихие смерти отработавших свое заводчан.

Андрон, не говоривший Роману ни слова поперек все прошедшее время, вдруг произнес:

– Теперь, паря, тебя с большевиками только на Божьем Суде сам Господь Бог рассудить сможет. На земле уже никто никогда и не разберет, кто у вас там прав, а кто виноват.

– Это еще почему? – Юноша удивленно уставился на рыжего солдата.

– А потому, касатик, что придешь ты в Рай и, вполне могет быть, увидишь там когонить из комиссаров, вами растерзанных, из тех, кто через голодранство свое, весь мир накормить мечтал. Этито точно в Рай пойдут. Таким там самое место. Вот ты гришь, огороды отняли? А тем, у кого огородов и не было никогда, что делатьто?

– Не знаю, дядя.

– Вот и я не знаю, паренек.

Солдаты еще некоторое время постояли в тамбуре. Их разогнала заглянувшая сестра милосердия сообщившая о начале вечернего осмотра. Попрощались, и Селиванов пошел в свой вагон. Он корил себя за то, что не сдержался и не смолчал.

«Не нажить бы себе врага», – думал солдат. Андрон достаточно хорошо видел и понимал происходящее. Именно поэтому он всей душой стремился оказаться как можно дальше от всего этого. Утешало только то, что нога уже практически зажила, а Омск – совсем рядом.

Кроме всех милостей судьбы, Селиванов еще и двумя парами валенок разжился. В одних он ходил, а вторую, ту, что побольше, оставил впрок. Ее планировалось надеть на сапоги, чтобы ноги не замерзли по дороге к родной деревне. Солдат каждый вечер молился Святым угодникам и благодарил Господа за все милости.

Эпилог

Газета «Правда». 14 января 1919 года.

Статья.

Некоторые итоги военного строительства Республики Советов.

(К первой годовщине создания РабочеКрестьянской Красной Армии).

Сейчас, когда осажденная со всех сторон врагами Республика Советов изо всех сил борется с контрреволюцией, перед нами стоит важнейшая задача вооруженного противостояния силам реакции. 28 января будет отмечаться первая годовщина создания РабочеКрестьянской Красной Армии. В этой связи назрела необходимость подведения некоторых итогов военного строительства и этого чрезвычайно тяжелого, в том числе и военном отношении, для страны года.

Начав работу по созданию Красной армии, большевики столкнулись с невероятными трудностями. Менее года назад в марте 1918 года у нас вообще не организованной военной силы. Все, что имелось в нашем распоряжении – несколько миллионов рабочих и крестьян из состава бывшей царской армии, совершенно разложившейся в тот момент. Никто совершенно не хотел воевать. Люди так устали от империалистической войны, что прониклись решимостью разойтись по домам, оставив все и вся, убежать из этой бойни, во что бы то ни стало. В тот момент очень многие решили, что подобное явление свойственно исключительно необразованным, некультурным и дремучим русским, которых невозможно организовать изза нетерпеливости, свойственной характеру нашего человека. Многие так говорили, но вот прошел год, и мы наблюдаем аналогичную картину и в армиях других, «культурных» стран. Нам приводили в пример германскую военщину и что теперь?

Прошло всего несколько месяцев и немецкая армия, считавшаяся много выше русской по дисциплине и уровню техники, образованности и культуре, таким же образом разлагается и оставляет позиции, а хваленые германские солдаты не желают воевать, устав от многолетней бойни. Но не только проигравшие войну немцы пасуют сейчас. Те же явления мы наблюдаем и в войсках стран«победительниц». Английские, французские, греческие, американские и другие культурные и, несомненно, дисциплинированные солдаты не желают продолжать войну, вылившуюся сейчас, после поражения Германии, в интервенцию против Республики Советов. Армии этих стран, как и Россия в свое время, несомненно, достигли сейчас некоего предела, за которым становится невозможным вести войну в интересах капитала. Таким образом, можно сказать, что наступил период абсолютного разложения передовых империалистических армий. Однако, в это же самое время, есть страна, строящая свою армию, и это Республика Советов. Опираясь, именно, на этот факт следует подходить ко всему сделанному нами за год советского военного строительства.

За этот год Советскому правительству и партии большевиков удалось достичь коренного перелома в сознании рабочих и крестьян. Нам удалось начать строительство армии социалистической, вместо уставшей от войны, бежавшей с поля боя, полностью разложившейся империалистической царской армии. Эта вооруженная сила новой формации, бойцы которой совершенно точно знают, за что они ведут свою борьбу. Красноармейцы, отстаивая свою землю, свободу и власть трудящихся, сознательно идут на жертвы и лишения, что коренным образом отличает их от солдат многомиллионной царской армии.

Борьба с контрреволюцией и интервенцией невероятно тяжела для Советской России, но у нас есть все предпосылки для того, чтобы справиться с возложенной задачей. Впервые в мировой истории вооруженная сила государства строится на неразрывной слитности народа, армии и Советов, объединяющих всех угнетенных трудящихся России. Это дает надежду на успешное завершение работы по военному строительству, несмотря на усталость народа от четырехлетней империалистической войны.

Кадетские и эсеровские политиканы, а также другие разного рода мошенники, пытаются сейчас обвинить большевиков в милитаризме, отходе от принципов социализма, ужасном необоснованном терроре, развале старой армии и заключении Брестского мира. Можно считать этих людей глупыми и недалекими, но это неверно. Во многом, те, кто кидают направо и налево подобные обвинения, хотят не просто пустить пыль в глаза массам. Эти двурушники пытаются таким образом оправдать, прежде всего, самих себя, завуалировать, пользуясь подтасовкой фактов и разного рода фальшивками, свои собственные промахи и ошибки. Нельзя назвать таких людей пустобрехами. Это станет ошибкой. Наиболее точное определение для них – адвокаты дьявола. Они боятся рождения новой социалистической Красной армии рабочих и крестьян. Ненавидят ее и всеми силами стараются различными измышлениями засорить умы достаточно широких масс колеблющихся, отдалив людей от понимания действительности. Для этого уже сейчас всякого рода борзописцы начали делать вид, что проблемы, поражения и неурядицы в истории России началась только после октября 1917 года. По мнению некоторых «авторитетных» авторов – до момента захвата власти большевиками в нашей стране все было на удивление прекрасно. Оказывается, что это РКП(б) под руководством УльяноваЛенина, уничтожила процветающую Империю, шедшую на невиданный прежде в мире подъем. Это мы развалили «победоносную» Русскую армию. Кроме всего прочего, коммунисты на германские деньги умудрились уничтожить вообще все и вся. Такая Слава, конечно, приятна, но в данном случае речь не об этом. Контрреволюционные «рыцари пера и шпаги» имеют важную цель – не допустить понимания массами глубинных исторических процессов, не дать людям вникнуть в суть событий. Империалисты и капиталисты буржуазных стран, уже поняв всю опасность для них самого факта существования молодой Республики Советов, прикармливают таких бумагомарак, боясь пожара Мировой революции. Для этого многие и многие на заказ рассказывают людям о какихто малосущественных заговорах и нюансах, оказавших решающее, по их мнению, влияние на уничтожение царизма. Все это делается для того, чтобы отвлечь внимание людей от действительного положения дел.

В данном случае не имеют никакого значения политические пристрастия того или иного писаки. Все они сходятся в двух вещах. Вопервых – виноваты во всем большевики, а второе – они, истинные угнетатели трудящихся, ни в коем случае никакой вины, якобы не несут. Исключения тоже есть, но они очень и очень редки.

Нельзя позволить нашим врагам обелить себя при помощи всяких щелкоперов, оправдаться и свалить вину на нас, обвиняя большевиков в ужасных деяниях.

Но в чемто они «правы» – мы действительно совершили несколько «ужаснейших» преступлений! Об этом тоже нельзя молчать!

В то время, как империалисты всего мира набросились со всех сторон на молодую Республику, мы не просто посмели защищаться, а имеем наглость нападать на наших врагов. Не только не позволяем задушить рабочекрестьянское государство, но позволили себе создать социалистическую армию нового образца, в которой каждый боец знает, за что проливает свою кровь и приносит жертвы, сопротивляясь более многочисленным врагам. Это, несомненно, является ужасным «преступлением» с точки зрения наших противников и осуждается как красный милитаризм!

Необходимо упомянуть также об «ужасающем красном терроре», якобы развязанном нами. Большевикам ставят в вину, например, концентрационные лагеря, забывая, что придумали и применили их первыми столь демократичные и либеральные британцы в войне с бурами. В этой связи говорить о гуманности европейцев, по меньшей мере, странно. Также совершенно непонятно, почему старая интеллигенция в своих социальных и политических «научных» изысканиях с пеной у рта доказывает, что нации, развязавшие столь невероятную четырехлетнюю мировую бойню, должны являться образцом подражания не только для «темных» русских, но и для всего мира вообще?

Только ленивый контрреволюционный генерал не создал при себе «кормушку» для невменяемой буржуазной интеллигенции. Я имею в виду так называемые «Особые следственные комиссии по расследованию злодеяний большевиков». Интересны результаты работы таких комиссий. Обвиняя нас в терроре и подсчитывая по нашим же документам и публикациям в газетах единицы или десятки уничтоженных врагов молодого государства, эти господа забывают упомянуть о сотнях и тысячах жертвах белого террора. Генералы от капитала уничтожают людей тысячами, порют десятками тысяч, а их наймиты обвиняют в этих зверствах большевиков. Многие и многие предпочитают не помнить, что террор развязан не коммунистами, а является только ответной мерой на действия контрреволюции. Видимо, генералы, и иже с ними, уже позабыли, как совсем еще недавно их выпускали из тюрем под одно лишь «честное» слово. Теперь уже можно судить о том, насколько можно верить этим людям, клявшимся не выступать против Революции. В такой же степени стало абсолютно ясно, как эти люди относятся к своему Слову и насколько правдивы их заявления. Об этом «радетели за благо Отчества» тоже предпочитают не вспоминать. Многие политические мошенники сейчас бросились выслуживаться перед иностранными капиталистами, обвиняя Красную армию во всех грехах. Нас обвиняют в продразверстке, не упоминая, что ее ввело еще царское правительство. Упрекают о том, что большевики развязали Гражданскую войну, стыдливо умалчивая, что еще своими «Апрельскими тезисами» Владимир Ильич Ленин ответил горедемократам от буржуазии на их обвинения в призыве к «гражданской войне в среде революционной демократии».

Не мы начали воевать! Против нас пошли белогвардейцы на западе, юге, севере и востоке. Они смогли сделать это исключительно при поддержке Антанты, оказавшей помощь нашим врагам деньгами, снаряжением и военным имуществом, оставшимся от империалистической войны. Мировой капитал понять можно. Его волнует возврат кредитов, выданных царскому правительству на ведение Великой войны. Люди просто хотят вернуть свои деньги и используют для этого любую возможность, в том числе и идиотизм наших врагов.

Вопреки военному и политическому превосходству Антанты, наша Социалистическая республика одерживает победы. Чтобы понять это, достаточно взглянуть на карту Советской России марта 1918 года и сравнить ее с обстановкой прошлого июля. В то время на западе – в Прибалтике и на Украине – стояли немецкие империалисты, на востоке до Казани и Симбирска господствовали купленные французами и англичанами чехословаки. Если взять карту начала этого года, можно увидеть, что мы одержали серьезные победы и сильно расширились. Именно при таком положении молодая Республика Советов создавала для защиты завоеваний Октября РабочеКрестьянскую Красную Армию, поэтому обвинять нас в красном милитаризме могут только самые подлые и грязные политические мошенники.

Вопреки всем проискам мирового империализма мы не просто сумели выжить в этом тяжелейшем году. Нам удалось создать новую, революционную, социалистическую армию, не только успешно защищающую народные завоевания, но и умеющую наносить удары врагам нового государства рабочих и крестьян. Это, несомненно, является самым главным нашим «преступлением» в глазах мировой реакции.

Мы приложим все усилия к тому, чтобы это «злодейство» большевиков становилось еще сильнее и ужаснее не только в глазах внутренней контрреволюции, но и для капиталистов всего мира.

Таковы краткие итоги военного строительства за прошедший год.

Можно было бы закончить на этом, но сложившаяся внутренняя обстановка настоятельно требует осветить еще один очень важный момент, находящийся на стыке нескольких направлений социалистического строительства, в том числе и военного.

Речь идет об использовании военных специалистов. Не упомянуть этот важнейший, прежде всего хозяйственный, а только потом военный вопрос нельзя.

Всем известно, какие дискуссии и споры вызвала эта проблема. Многие наши товарищи, без всякого сомнения, преданные делу Революции коммунисты, протестовали против привлечения военспецов к делу строительства Революционной Красной армии. Дошло до того, что появилось название для этой группы большевиков – «военная оппозиция». В разрез с однозначной позицией, выраженной Владимиром Ильичем Лениным и поддержанной большинством нашей партии, некоторые товарищи продолжают упрекать Наркомат по военным и морским делам в использовании царских генералов и офицеров на командных должностях. Нам говорят, что эти люди запятнали себя служением царизму и кровавыми расправами с рабочими и крестьянами. О том, что немыслимо строить социалистическую армию при помощи царских специалистов. Это явное противоречие, со всей своей очевидностью бросающееся в глаза любому, вызывает возмущение у некоторых товарищей. Нельзя не прислушаться к их мнению. Назрела необходимость задать себе очевидный для многих вопрос – как мы можем это делать, и не противоречит ли подобная практика теории марксизма и коммунистическим идеалам?

Размышляя отвлеченно с точки зрения догм абстрактной теории, мы, скорее всего, совсем не правы и пошли вообще не в ту сторону.

Но мы не социалистыутописты, а практики. Мы не отвлеченно теоретизируем, а работаем здесь и сейчас, постоянно решая многие насущные вопросы. Если глубоко вникнуть в задачу военного строительства, стоявшую перед нами год назад, то не так уж сложно понять, что только с использованием военспецов и могли мы построить новую революционную армию. Это очевидно, и точно так же происходит не только в военном деле, но во всех областях народного хозяйства нашей страны.

У нас нет своих социалистических специалистов и негде их взять здесь и сейчас. Пока еще не существует такой возможно и еще много лет не появится. Мы обязаны понимать это. Товарищ Ленин много раз высказывал эти мысли, и он полностью прав в своем понимании происходящих событий.

Большевики всегда смеялись над горетеоретиками от социализма. Это не театр, и у нас нет возможности изменить состав актеров по своему усмотрению. Работать нужно с тем, что есть сейчас, а не выдумывать невесть что, исходя из какихто теоретических догм.

Нам досталось в наследство громадное количество буржуазных специалистов науки и техники, проникнутых духом капитализма и воспитанных буржуазией. Не только военные, но и все они принадлежат к имущему классу. Неимущий пролетарий никогда не имел возможности пойти в Университет. По этой причине в капиталистическом обществе наука и культура служат нуждам исключительно имущего меньшинства. Ситуация в России никак не поменялась после Революции. Новые социалистические специалисты не упадут к нам с неба, даже если мы издадим соответствующий Декрет, поэтому у нас нет иного материала для строительства социализма. Нет, и долго еще не будет!

Мы обязаны работать с тем, что предоставила в наше распоряжение история. Если мы не сумеем справиться с этой задачей – грош нам цена. Не сумеем построить нового социалистического здания из капиталистических кирпичей – тогда мы пустобрехи и обманщики.

Задача социалистического строительства во всех областях народного хозяйства страны поставлена перед нами не догмами абстрактной социалистической утопии, а историческим наследием мирового капитализма!

Это не теория, а сотни тысяч специалистов, воспитанных и подготовленных капиталом для своих нужд. Так получилось, что сейчас все эти люди перешли в наше распоряжение. Мы не можем, просто не имеем права выбросить их на помойку истории.

Какими же большевиками мы будем, поступив так? Чем станем отличаться от акул капитализма, избавляющихся подобным образом от ненужного, отработанного материала?

И так не только в военном деле, а во всех областях народного хозяйства. Но мы обязаны справиться и решить эту невероятно сложную, противоречивую задачу. Нам необходимо заставить всех этих специалистов служить нам, задавив их нашим весом. Это единственный путь к победе. Говорить о чемто другом – утопия. Настоящий большевик никогда не пасует перед трудностями, не оставляет дела, не выполнив свою задачу, и не строит иллюзий, так как самообман в этом случае вреднее саботажа.

Нас постоянно укоряют в том, что некоторое число специалистов изменяло новой власти. Это верно, и мы ежедневно сталкивались со случаями предательства и саботажа, с контрреволюционными выступлениями этих людей. Таких случаев достаточно на заводах и в управлениях, в финансах и военном деле. На каждом шагу мы сталкиваемся со злостным саботажем, но, тем не менее, продолжаем идти к диктатуре пролетариата, способной уничтожить подобные проявления.

И когда мы говорим об использовании буржуазных специалистов, необходимо учесть уроки советского строительства за прошедший год. Мы сумели сломить насилием волю угнетателей и эксплуататоров, но нельзя ограничиваться только репрессивными мерами. В добавление к ним нам необходимы организованность, дисциплина и моральный вес победившего пролетариата. Только так можно подчинить себе капиталистических специалистов и втянуть их в свою работу. В данном случае не менее важно и моральное влияние, чтобы они поняли, что деваться некуда, а возврата к старому не будет.

Создав такие условия, мы сумеем воспользоваться плодами капиталистической культуры, науки и техники, поставим их на службу пролетариату. По этой причине рядом с каждым военным специалистом мы поставили для контроля комиссара. Необходимо не оставить никаких шансов для измены, саботажа или контрреволюции. Этот важнейший момент нельзя пускать на самотек, предоставив людей, воспитанных капитализмом, самим себе. В силу своего миропонимания они постоянно оглядываются назад, старый мир манит и притягивает этих людей. Но они нам нужны, несмотря на то, что это наши классовые враги. Новому государству больше не у кого учиться, только у них. И это не отвлеченное теоретическое суждение, а практическая позиция, выработанная ежедневным опытом работы в течение года. В этом же отношении партийная дискуссия по вопросу привлечения и использования военспецов на командных должностях в Красной армии оказалась не менее плодотворна. У нас случались стычки и споры, но без них мы никогда не смогли бы приобрести неоценимый опыт работы по вопросу военного строительства. Это серьезный опыт, иногда неприятный, но невероятно важный и нужный для строительства нашего государства.

Во всех наших конфликтах есть очень серьезный смысл, который помогает победить предрассудки о том, что буржуазных специалистов необходимо вышвырнуть вон и мы прекрасно справимся без них. Это неверно.

Перед нами сейчас стоит задача объединения пролетарской революции и буржуазной науки и культуры в единое целое. Мы обязаны поставить достижения капитализма на службу всему народу.

Мы совсем недавно встали на ноги и сделали первые шаги. Мы идем и спотыкаемся на каждом шагу, промахиваемся, падаем и вновь поднимаемся, чтобы идти дальше. Но нельзя обойтись без ошибок. Их не совершают только социалистические утописты, ни разу в жизни не сделавшие ни одного дела. Такие умеют только отвлеченно теоретизировать, но не работать. Не ошибается тот, кто ничего не делает!

За последний год мы добились определенных успехов, но не стоит ими обольщаться. Это станет величайшей ошибкой. Нельзя забывать, что кроме Красной армии в настоящий момент строится еще несколько. Речь о польской и финской армиях. Задавив революционные выступления пролетариата, реакция этих стран, опираясь на помощь Антанты, создает свои военные машины. Если солдаты Англии или Франции не хотят воевать, то эти армии, строящиеся на платформе шовинизма и русофобии, уже сейчас начали вести против нас боевые действия. Их руководители строят далеко идущие планы увеличения собственной территории за счет развалившейся Российской империи. В этой связи возникает важнейший вопрос о движении Мировой революции. Как показала практика, в Финляндии и Польше массы оказались не готовы к революционным выступлениям. На данный момент силы германской контрреволюции топят в крови выступления коммунистов. В этих странах буржуазия и капитализм более развиты и, соответственно, сильны, чем в России. Мы можем строить иллюзии о Мировой революции, но это вредно для революционера. В отличие от нашей страны, где люди устали жить, народы тех стран просто устали воевать и не более того. Поэтому, когда я слышу о том, что французы не желают воевать с нами по той причине, что они рабочие и крестьяне, верится с трудом. Может, это происходит потому, что люди просто устали воевать? Может, то, что они происходят из неимущих классов капиталистических государств в данном случае вторично? Если я не прав, то почему над Англией, Францией, Испанией и другими странами не полыхает Мировой революционный пожар? Не менее интересна ситуация с чехословацкими легионерами. Они тоже рабочие и крестьяне, но по какойто причине не только не перешли на нашу сторону, а ведут против нас боевые действия. Только после развала АвстроВенгрии и образования чешского независимого государства, эти вооруженные формирования начали отказываться от участия в войне. С чем это связано? Может, потому, что большевики в России еще не достигли очевидных для всего мира успехов? При этом грязные наймиты буржуазии уже сломали немало перьев для того, чтобы представить нас бандитами в глазах всего человечества, а события в России – анархией самого жуткого пошиба.

Мы говорим о том, что солдаты Антанты устали воевать, но нельзя обольщать себя этим и думать, что достаточно социалистической Красной армии подойти к границам этих стран и над ними заполыхает пожар Революции. Некоторые уже сейчас так говорят. Вот только над Финляндией, находящейся в трех шагах от Петрограда, чтото не видно даже дыма, а финские войска уже начали захват нашей территории. В той же самой мере это верно и для Польши, Румынии и других стран. Но это только начало. Чем крупнее революционные победы, в известных условиях одерживаемые, тем чаще является опасность, что мы дадим себя ими обольстить. Мы обязаны хладнокровно, спокойно и внимательно размышлять над тем, при каких условиях победа оказалась возможной. Если мы сумеем соблюсти это важнейшее условие, станем умнее, перестав обманывать, прежде всего, себя, то я уверен, в достаточно скором времени мы увидим рождение Мировой Республики Советов!

Мы обязаны, прежде всего, думать и поступать правильно, ведь большевики взвалили на себя громадную ответственность перед рабочими и крестьянами нашей страны.

Мы не имеем права отступить!

В этом случае мы перестанем быть большевиками!

Лев Троцкий.