Annotation

Автор книги, врач, несколько лет работавший на Соломоновых островах, увлекательно рассказывает о быте, обычаях и верованиях местных жителей.

Риделанд Финн

Немного истории

Дикие зеленые острова

Вакунаи — запах копры и моря

Больные и духи

В каждом самолете — бог

Долина Аита

Упей — культ непосвященных

Утрата наследства

Неблагодарный труд

Миссионеры борются за Бугенвиль

На западном побережье

В раю

Если бы эти берега умели говорить

Тайны Малаиты

В. Кабо

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Риделанд Финн
Остров в Меланезии

Белые обвиняют меланезийцев в невежестве только потому, что считают примитивными их древние верования, их сказания и легенды, их самобытное искусство и материальную культуру. Но обвинения эти лишены всякого основания. Люди, о которых рассказано в этой книге, создавали материальную и духовную культуру в соответствии со своим мироощущением, окружающей природой и историческими условиями, определившими их развитие.

Немного истории

Чтобы лучше понять смысл событий, о которых пойдет речь в этой книге, необходимо вспомнить, что Меланезия (по-гречески — «черные острова») находится в юго-западной части Тихого океана и является одной из трех главных островных групп, образующих Океанию. Из наиболее крупных островов, составляющих Меланезию, следует назвать Новую Гвинею, архипелаг Бисмарка (Новая Британия, Новая Ирландия, Новый Ганновер и др.), острова Адмиралтейства, Соломоновы острова, острова Фиджи, Новые Гебриды и Новую Каледонию. По сравнению с другими обитателями Океании меланезийцы находятся на одном из наиболее ранних этапов общественного развития.

Они, несомненно, самые темнокожие из всех.

Микронезия («мелкие острова») расположена к северу от Меланезии. Это острова Маршалловы, Марианские, Каролинские, Гилберта, а также Палау и Гуам.

Полинезия («страна многих островов») лежит к востоку от Меланезии и Микронезии и охватывает весьма обширную территорию, на которой находятся острова Общества (из них самый большой — Таити), острова Кука, Эллис, Манихики, Феникс, Токелау, или Союза, Тонга, Гавайские острова, а также множество более мелких островов[1]. Некоторые этнографы относят к Полинезии и Новую Зеландию, поскольку ее коренные обитатели — маори — принадлежат к полинезийскому антропологическому типу. Остров Пасхи также обычно причисляют к Полинезии.

Мы неплохо знаем географию Меланезии и гораздо хуже — ее историю и особенно предысторию. Между тем никакой другой район Тихого океана не был ареной стольких драматических событий, как Меланезия.

Большинство находящихся здесь островов, как крупных, так и мелких, — вулканического происхождения, причем многие вулканы все еще действуют. Некоторые ученые считают, что сегодняшняя Меланезия — это лишь незначительная часть исчезнувшего Меланезийского материка или какого-то очень большого острова, простиравшегося от Новой Гвинеи на западе до острова Фиджи на востоке и Новой Каледонии на юге.

Острова, находящиеся в этом треугольнике, сложены примерно из одинаковых горных пород, что подтверждает данную теорию. По-видимому, древний Меланезийский материк образовался в раннюю геологическую эпоху и впоследствии был заселен древнепапуасскими племенами, принадлежавшими к негроидной расе. Но после того как произошло несколько чрезвычайно мощных вулканических извержений и большая часть материка опустилась на дно океана, население оказалось разбросано по отдельным островам, а его численность стала катастрофически падать.

Чтобы наглядно представить себе, что произошло в Меланезии, достаточно припомнить события, связанные с извержением индонезийского вулкана Кракатау в 1883 году. Его грохот был слышен даже на Мадагаскаре, почти в пяти тысячах километров от места взрыва. Восемнадцать кубических километров земли и камней было выброшено на высоту пятидесяти километров. Образовалось гигантское пылевое облако, которое семьдесят три раза облетело Землю. Свыше тысячи деревень, и сорока тысяч человек были уничтожены огромными приливными волнами, вызванными извержением. Судно, которое проходило через Малаккский пролив, бесследно исчезло; потом его совершенно случайно нашли в джунглях, довольно далеко от берега. На крошечном кусочке земли, уцелевшем после извержения из целой группы островов, не осталось ни одного живого существа. Очевидно, такая же судьба могла постигнуть и Меланезийский континент, хотя никто не знает, когда это произошло.

Итак, в Меланезии большая часть островов вулканического происхождения — остатки исчезнувшего мате-;рика или очень большого острова. Но, кроме того, здесь есть и острова, созданные кораллами.

Коралловые острова, изображаемые в фильмах о Южных морях как настоящий земной рай, действительно производят сначала удивительно приятное впечатление. Но первое впечатление может оказаться обманчивым, и вы убеждаетесь в этом, как только сходите с судна и на вас набрасываются целые полчища мух и других насекомых.

Чарльз Дарвин первым высказал предположение, что коралловые острова, или атоллы, возникают в результате постоянной деятельности мельчайших живых организмов — коралловых полипов.

Возможно, Меланезийский материк еще только начал погружаться в океан, когда коралловые организмы, заброшенные сюда штормами, начали «строительные работы» вокруг горных вершин, торчащих из воды.

Анализируя пробы грунта, взятые путем бурения коралловых рифов, геологи приходят к выводу, что возникновение этого удивительного мира островов было обусловлено в основном вулканизмом и деятельностью коралловых полипов, причем оба эти явления тесно связаны между собой: избыток углекислоты, выделяющейся в результате вулканической деятельности, приводит к насыщению морской воды известью, а это стимулирует работу коралловых организмов.

Движения земной коры в этом районе еще не прекратились, и по мере того как какой-нибудь остров вулканического происхождения постепенно опускается в океан, вокруг него на дне медленно вырастает коралловый риф и в конце концов поднимается над поверхностью воды. Проходит еще некоторое время, и все, что было создано вулканами, исчезает в бездне океана, а на этом месте возникает лагуна атолла.

Могучий океанский прибой ударяется о коралловые рифы, отламывает от них куски, размалывает в порошок и, намывая его между коралловыми образованиями, скрепляет их, словно цементом.

Потом океанские течения и ветры приносят на эту новорожденную земную твердь плоды и семена. На острове возникает растительность. Вскоре сюда прилетают птицы, начинают вить гнезда и высиживать птенцов. Вместе с птицами появляются насекомые и, возможно, новые семена. Море выбрасывает на берег увядшие растения, ветви и стволы деревьев, а с ними — всевозможных паразитов, которые начинают быстро плодиться и размножаться.

Вероятно, именно таким образом на атоллах Южных морей появились первые колонисты, и произошло это задолго до того, как за линией прибоя оставила свой след нога человека.

Длинные величественные волны Тихого океана приносили не только растения, но и людей, тысячи людей, которые время от времени приплывали из Азии на живописные коралловые острова.

Еще в древние времена, примерно сорок тысяч лет назад, в Азии жили племена, которые выходили в море на лодках, выдолбленных из древесного ствола или изготовленных из камыша, и высаживались на новых землях.

Среди первых мореплавателей были негритосы — дальние родственники африканских пигмеев[2] — и австралоиды. В течение многих столетий происходила миграция этих племен из Азии в Меланезию и, возможно, в Австралию.

Они везли с собой такие орудия труда, которые умели изготавливать еще в древнем каменном веке. Говорили эти люди на разных языках. Там, где было возможно, они передвигались по суше. Они прошли через всю нынешнюю Индонезию и в конце концов забрались так далеко, что уже не могли возвратиться на родину. Те, кто остался на Новой Гвинее или на прилегающих островах, стали родоначальниками папуасов.

Через некоторое время сюда пришли на своих судах предки меланезийцев. Они вытеснили папуасские племена и с северного побережья Новой Гвинеи, и с архипелага Бисмарка, и с Соломоновых островов. В борьбе с папуасами им помогала более развитая племенная организация (у них уже выделились вожди, происходила борьба за власть), которая опиралась на более высокий уровень материальной культуры. Меланезийцы, например, были великолепными мореплавателями. На больших гребных судах они уходили далеко в океан, не боясь ни бурь, ни сильных течений. Они ловили рыбу в открытом море, вели торговлю с далекими островами и совершали опустошительные набеги на соседние племена.

Впоследствии произошло смешение всех этих этнических групп и образовались новые этнические, или расовые, группы. Однако сколько-нибудь полного расового единства они не составляют. Их объединяет в первую очередь то, что почти все обитатели этого района говорят на языках, принадлежащих к одной большой группе — австронезийской. А в антропологическом отношении они происходят от смешения двух рас — монголоидной и австралоидной.

Итак, мы знаем, что некогда на островах Меланезии осели представители различных этнических групп из многих районов Азии. Но мы не знаем, как и когда это произошло, а следовательно, история Меланезии, во всяком случае древнейшая, до сих пор остается скрытой за семью печатями. Район этот довольно большой, а стратиграфических раскопок здесь проводилось очень мало. Между тем для антропологов и археологов тут работы непочатый край.

Тем не менее по многим вопросам ученые высказывают примерно единую точку зрения. В частности, они считают, что предки полинезийцев — выходцы из Азии. Они прошли через весь Меланезийский архипелаг и оставили здесь немало следов, оказав значительное влияние как на материальную культуру, так и на формирование антропологического типа, характерного для Меланезии[3].

В результате раскопок, предпринятых на обширной территории от островов Фиджи и Новой Каледонии на востоке и юго-востоке до полуострова Малакка и острова Суматра на западе, археологи нашли памятники материальной культуры, которые говорят о том, что уже на рубеже нашей эры обитатели островов, несмотря на разделяющие их огромные расстояния, поддерживали друг с другом постоянные связи.

Примерно тогда же мореходы с Малайского архипелага, взяв курс на запад, достигли острова Мадагаскар[4]. Следовательно, для них не представляло особого труда пройти на восток до самой Меланезии и Полинезии. В это же время китайские мореплаватели исследовали острова, примыкающие к юго-восточной части Азиатского материка. Правда, им и раньше было известно о существовании этих островов, но они считали, что там живут люди с рыбьими хвостами — «люди-рыбы, которые никогда не выходят из воды и наделены бессмертием».

Древние китайские хроники, описывающие малайско-индонезийские экспедиции на Мадагаскар, повествуют о том, что малайцы были прекрасными мореходами. В этих хрониках, датируемых началом первого века нашей эры и более ранним периодом, неоднократно употребляется слово «к’ун-лун», под которым, возможно, подразумеваются меланезийцы. К’ун-лун были люди с очень темной кожей и курчавыми волосами. Они вели на кораблях торговлю в Восточном море, главным образом на островах, которые составляют Меланезию и отчасти Полинезию. Однако у людей с более светлой кожей, родственников полинезийцев, прошедших через Меланезию и до сих пор обитающих на нескольких небольших островах этого района, несомненно была более высокая мореходная культура, чем у народа к’ун-лун.

Они запоминали маршруты перелетных птиц; по форме облаков узнавали о том, что за линией горизонта находится земля; наблюдали за движением приливов и отливов. Основываясь на опыте предыдущих поколений, эти отважные мореплаватели разработали целую систему своего рода навигационных знаков, позволяющих им определять свое местоположение относительно уже известных островов. Навигационными знаками им служили движущиеся косяки рыбы, разбросанные по волнам, массы водорослей или просто поведение рыб или птиц. Важным ориентиром была форма зыби или волн, их величина, направление, расстояние между ними. По всевозможным оттенкам цвета воды они судили о том, не сбилось ли судно с курса. Например, если вода окрашена в светлые тона, значит, скоро земля.

Они плавали на парусных или весельных судах от одного архипелага до другого. Почти на всех островах они встречали чернокожих людей, находившихся на очень низком уровне развития.

Но изредка им попадались и необитаемые коралловые острова, бедные растительностью, но богатые пищей, которую дает море. Отдельные группы мореплавателей оставались на островах и создавали колонии, остальные возвращались домой. Колонии, или просто селения, возникшие на островах в тот период, обладают интересными особенностями, общими для данного этапа их культурного развития.

Как свидетельствуют находки археологов, чаще всего высаживались большие и хорошо вооруженные группы людей. Можно предполагать, что они либо потерпели поражение в войне, либо им угрожала серьезная опасность и они были поставлены перед выбором: бежать или погибнуть. Некоторые острова были, возможно, заселены в результате несчастного случая или трагического поворота событий. Коралловые атоллы — не земля обетованная, но, когда судно сбивалось с курса, люди, страдавшие от голода и жажды, высаживались даже там, где при более благоприятном стечении обстоятельств не рискнули бы сойти на берег. Иные суда садились на рифы, а их экипажи, добравшись до атолла, уже не имели возможности покинуть его и оставались там навсегда.

Совсем недавно, в 1936 году, произошло событие, весьма характерное для этого района земли. Как известно, каноэ — довольно валкое суденышко, и в сильный ветер управлять им нелегко. По этой причине несколько обитателей островов Тробриан, захваченные в море непогодой, сбились с курса. Острова Тробриан расположены у восточного побережья Папуа (юго-восточная часть Новой Гвинеи), а бедные островитяне очутились возле Велья-Лавелья (Соломоновы острова), почти за тысячу километров от дома. Если бы ветер дул немного южнее, они проплыли бы еще тысячу километров и, возможно, оказались бы на Новых Гебридах.

Дикие зеленые острова

Рабаул, Новая Британия, сентябрь 1914 года. Серый осенний день. Накрапывает дождь.

По распоряжению нового правительства территории все взрослое население этого маленького городка и его окрестностей созвано на церемонию, которая происходит на широком поле у подножия потухшего вулкана.

На только что установленном флагштоке развевается Юнион Джек (британский флаг). Представитель его величества английского короля Георга произносит торжественную речь на пиджин-инглиш[5], или неомеланезийском языке, как его теперь часто называют. Своеобразный жаргон, который королевские посланцы раньше никогда не употребляли, еще более усиливает аромат истории, исходящий от этого «великого» события:

— Отныне Земля Кайзера Вильгельма на Новой Гвинее, острова Новая Померания, Новый Мекленбург, Бука и Бугенвиль, а также все близлежащие острова и атоллы с их вулканами и кокосовыми пальмами, людоедами и костоедой, птицами и крокодилами объявляются собственностью британской короны…

Первая мировая война только что началась, но в этих южных широтах она продолжалась недолго. Немцы, управлявшие островами последние тридцать лет, быстро поняли, что сопротивление бесполезно. Уже через несколько недель здесь высадились превосходящие силы австралийцев, и немцы немедленно заверили новых правителей в своей лояльности. Однако новые власти интернировали и отправили в Австралию весь немецкий военный персонал, а суда, плававшие под немецким флагом, конфисковали, после чего жизнь на островах вошла в свою обычную колею. Потом было заключено перемирие, и в соответствии с Версальским договором Австралия получила мандат на управление этими бывшими немецкими владениями.

В годы войны англичане провели здесь реорганизацию управления и осуществили реформы, направленные на административное объединение островов. Австралия, управлявшая территорией Папуа на Новой Гвинее, получила в качестве мандатной территории еще и северную часть острова, которая раньше называлась Землей Кайзера Вильгельма. При немцах ее столицей был Гербертсхехе, теперь стал Рабаул (Новая Британия). Однако после второй мировой войны было введено новое административно-территориальное деление района. Рабаул перестал быть столицей, администрация переехала в Порт-Морсби на побережье залива Папуа, и обе территории слились в одну, которая стала называться Папуа.

Перед новыми хозяевами Меланезии стояла довольно сложная задача. Немцы ничего не сделали для экономического и культурного развития островов. Несколько плантаций и миссионерских пунктов на побережье — вот и все мероприятия немецкой администрации. Германия не снарядила ни одной научной экспедиции для исследования Новой Гвинеи, Новой Британии или Бугенвиля. Правда, два весьма энергичных немецких губернатора, Хаген и Халл, направили несколько групп для изучения внутренних районов, но до 1914 года изыскания велись в основном геологами, представлявшими интересы горнорудных и металлургических компаний. К тому же геологические экспедиции оказались очень непродолжительными, и никаких отчетов об их работе опубликовано не было.

Захватив власть над архипелагом, англичане немедленно переименовали острова, горы, озера и реки. Это «важное» мероприятие повергло местных жителей в смятение, поскольку они долго не могли привыкнуть к новым названиям.

Если не считать того, что официальным языком вместо немецкого стал английский, жизнь на островах никак не изменилась. Из-за бездеятельности новых властей аборигены в дремучих лесах по-прежнему умирали от болезней, плантаторы ухаживали за кокосовыми пальмами, а солдаты оккупационных войск — за дочерьми плантаторов. Чиновников колониальной администрации было слишком мало, чтобы они могли что-нибудь сделать; к тому же они не умели ни работать, ни управлять. Одним словом, это была тихая идиллия, а бюджетный дефицит территории возрастал с каждым месяцем.

Наконец период бездеятельности кончился, и британская имперская администрация начала пробуждаться к жизни. Нужно было не только управлять территорией, но и исследовать новые области, обрабатывать землю, которую вулканы щедро одарили плодородием. Еще до окончания первой мировой войны местные власти приступили к освоению новых районов, и «белые пятна» на картах островов стали сокращаться.

В настоящее время администрация территории не жалеет сил, чтобы укрепить власть метрополии. Быстро растет Рабаул. Создаются новые плантации. Полным ходом идет строительство портов, дорог, дамб, небольших фабрик и заводов, открываются новые миссионерские пункты и школы, истребляются малярийные комары. Одним словом, происходит ожесточенная борьба с не покоренной человеком дикой природой.

Население Меланезийского архипелага живет в особенно тяжелых условиях. И тем, кто действительно хочет помочь островитянам, приходится нелегко. Во-первых, европейцы очень плохо переносят здешний климат, а во-вторых, джунгли и горы отрезали от побережья довольно большие области, в которых еще совсем недавно в полной изоляции от внешнего мира жили людоеды. На Новой Британии, в какой-нибудь сотне километров от Рабаула, можно увидеть племена с почти первобытным укладом жизни. Цивилизация совершенно не коснулась этих людей, хотя две мировые войны фактически происходили на пороге их жилищ.

Эти острова удивительно живописны. Живописны деревни, бунгало, плантации… Рабаул на Новой Британии, по-моему, самый красивый город на островах. Здесь я жил. Отсюда осуществлялось управление всеми островами — от Бугенвиля (Соломоновы острова) на востоке до островов Адмиралтейства на западе.

Рабаул спрятался в небольшой долине у самого моря, между потухшими и действующими вулканами. Виллы, скрытые за роскошной листвой экзотических деревьев и кустарников, придают городу вполне цивилизованный вид, а широкие улицы и великолепная набережная, полумесяцем окаймляющая бухту, делают его похожим на райскую обитель. Эту идиллическую картину не могут испортить даже снующие взад и вперед машины, бетономешалки, подъемные краны и строительные леса, которые уже давне стали неотъемлемой частью городского ландшафта.

В Рабауле есть парки, ботанические сады, стадионы, отличные площадки для игры в гольф и большой монумент, увековечивший память солдат союзных войск, павших в боях с японцами в годы второй мировой войны. И еще здесь есть большие универсальные магазины.

А между парками, стадионами, виллами и магазинами уютно расположились маленькие лавчонки, в которых торгуют китайцы. Их покупатели — главным образом местные жители и папуасы с Новой Гвинеи. И те и другие отдают предпочтение китайцам по вполне понятной причине.

Дело в том, что китайцы очень терпеливы. Нередко проходит несколько часов, прежде чем островитянин выберет нужную ему вещь, даже если это мелочь. Европеец давным-давно вышел бы из себя и разразился проклятиями. А китаец сохраняет полнейшее спокойствие. Поэтому местные жители покупают только у китайцев, что в общем не так уж полезно для экономики островов.

К сожалению, островитяне еще не проникли в тайны современной торговли. На всем архипелаге едва ли найдется хоть один торговец-меланезиец или папуас. Между тем деньги, которые они платят китайцам, мгновенно уходят из страны в Австралию, на Тайвань или в Гонконг, где живут семьи китайских торговцев и находится их движимое и недвижимое имущество. Ежегодно с территории архипелага происходит утечка огромных денежных сумм, что в конечном счете подрывает благосостояние местного населения.

В общем ситуация такова: австралийцы управляют территорией и кое-что делают для того, чтобы приобщить ее жителей к благам цивилизации, китайцы весьма успешно пожинают плоды этой деятельности, а островитяне никак не могут понять, куда деваются деньги.

Расовая дискриминация запрещена законом, но осталось классовое и имущественное неравенство, против которого закон бессилен. Поскольку у местных жителей доходы довольно низкие, для них созданы специальные кинотеатры, где билет стоит всего около двух шиллингов. Правда, они имеют право пойти и в большой кинотеатр, где входная плата составляет шесть шиллингов, но там они обязаны сдерживать свой темперамент и во время сеанса не бить в барабаны.

Примерно так же обстоит дело с барами и ресторанами. Официально их могут посещать все желающие, независимо от расовой принадлежности. Когда в 1962 году окончательно отменили все ограничения, от крылось немало баров для местных жителей. Здесь всегда царит довольно непринужденная атмосфера и никто не предъявляет особых требований к одежде посетителей. Островитянин может зайти и в питейное заведение, куда обычно наведываются белые, но здесь обстановка куда более чопорная, а напитки намного дороже.

В Рабауле проживает около двух тысяч белых, четыре тысячи китайцев и примерно десять тысяч меланезийцев. Из этих десяти тысяч около половины ютится в жилищах, которые иначе как лачугами не назовешь, хотя в Бразилии, Южной Африке и Индии я видел строения и похуже. У меланезийцев нет строительных материалов, кроме изъеденных ржавчиной листов железа, старых деревянных ящиков, пальмовых листьев и пальмового волокна, но они отделывают свои дома с большим вкусом, пристраивают к ним веранды, а перед домом разбивают небольшие садики.

Если местный житель хочет переехать из деревни в город, он должен получить разрешение властей. Однако, если у него есть в городе работа, разрешение выдается автоматически. А поскольку вместе с ним в город перебирается вся его семья и половина родни, Рабаул уже сейчас страдает от перенаселенности. Поэтому первым делом новоиспеченный горожанин должен подыскать или построить себе жилье. И пусть для начала это будет даже самая ветхая лачуга.

В последнее столетие между островами плавали предприимчивые капитаны, которые занимались перевозкой копры и вербовкой рабочей силы. Они загружали трюмы зловонной мякотью кокосового ореха, а также темнокожими рабочими и шли с этим грузом туда, где больше платят. А в это же время миссионеры, отважные путешественники и просто искатели приключений пробирались через джунгли от деревни к деревне, и отнюдь не всегда с самыми лучшими намерениями.

Но в наши дни искателей приключений здесь больше нет. Нет и отважных путешественников. Зато остались миссионеры. Они все еще ходят из деревни в деревню (каждый на своем острове) и объясняют островитянам, которые, слава богу, и не занимаются больше каннибализмом, но по-прежнему танцуют, бьют в барабаны и поют, что это не менее греховно, чем убивать и поедать себе подобных.

Административное рвение властей и интересы науки, а также некоторые соображения политического характера продиктовали необходимость систематического исследования островов.

Из Рабаула в Вакунаи на острове Бугенвиль мы все время летели над морем. Однако, чтобы удовлетворить наше любопытство, пилот сделал круг над вулканами Вулкан и Матупи. Мы смогли даже заглянуть в их кратеры, и я невольно подумал об извержении 1937 года, когда весь Рабаул превратился в развалины, а в воздухе висела черная туча вулканического пепла.

— В Вакунаи, — заметил мой сосед, — тоже есть вулкан. С недавнего времени он дымится не переставая. Этот вулкан называется Балби.

Когда мой сосед заговорил о Вакунаи, то есть о городе, в котором мне теперь предстояло жить, и упомянул о дымящемся вулкане, я сразу вспомнил о вулкане Маунт-Ламингтон на Новой Гвинее, извержение которого несколько лет назад уничтожило три тысячи человек и разрушило до основания небольшой городок Хигатура, а окружающие деревни затопило потоками раскаленной лавы.

Мне стало немного не по себе, и я подумал, что очутился в одном из самых своеобразных уголков земли. Неожиданности подстерегают здесь на каждом шагу. В Рабауле не было дымящихся вулканов, не было даже кокосовых пальм. И лишь зеленые пирамиды гор упирались в прозрачную голубизну небес.

И правда, сойдя в Вакунаи с трапа самолета, я попал в совершенно необычный мир. Здесь меня окружала самая роскошная тропическая растительность, о какой я мог только мечтать. Здесь у людей была самая черная кожа, какую я только видел на своем веку.

Вакунаи — запах копры и моря

Итак, я живу в Вакунаи. Первое время мне особенно действовали на нервы четыре вещи: жаркий и влажный климат, непрерывный ветер, завывающий в бамбуковых стенах домов и в кронах пальм, запах копры с близлежащих плантаций и, что хуже всего, совершенно нелепая свистопляска с местным временем. Бугенвиль расположен к востоку от Порт-Морсби, и разница во времени между этими двумя пунктами должна была бы составлять около двух часов. Между тем здесь тоже живут по восточноавстралийскому времени, так что солнце всходит в четыре часа утра, а заходит в пять часов вечера, когда на самом деле до вечера еще очень далеко.

Здесь я имел возможность наблюдать, как воздействует климат на людей и их образ жизни. Я уже успел привыкнуть к прохладному климату плоскогорий Папуа, и пассат, дующий над Бугенвилем с мая по сентябрь, был мне намного приятней, чем непрерывные дожди, заливающие остров в октябре и ноябре, или засуха, которая стоит остальную часть года.

Хотя местные жители считают период дождей самым неприятным сезоном, избыток влаги не причиняет им особых страданий. И вообще бугенвильцы умеют легко приспосабливаться и к дождям, и к засухе. В любое время года дневная температура на острове колеблется между тридцатью и тридцатью пятью градусами по Цельсию. Таким образом, климат здесь в общем неплохой и позволяет островитянам вести сносное существование, тем более что они неприхотливы и довольствуются самым необходимым. А с тех пор как прекратились войны между племенами и была запрещена кровная месть, у них не осталось других забот, кроме как о питании. Впрочем, иногда им приходится решать и более серьезные задачи.

Рельеф острова определяют два горных хребта — Эмперор на севере и Краун-Принс на юге. Их высота достигает полутора тысяч метров над уровнем моря. На севере находится вулкан Балби, на юге — вулкан Багана. Оба они действующие. Лишь в северной части острова лесистые склоны гор круто обрываются в самое море. Остальное побережье — это сплошные болота, которые на юге переходят в небольшие возвышенности, густо поросшие лесом. Население острова составляют сорок четыре тысячи жителей, которые говорят на восемнадцати языках и наречиях (девять из них принадлежат к папуасской языковой группе и девять — к меланезийской). На расположенном неподалеку острове Бука живут одиннадцать тысяч человек[6].

Я прибыл на Бугенвиль в качестве участкового врача. Работа эта нелегкая, потому что мой участок — вся северная часть острова. Как и на Новой Гвинее, мне предстояло лазить по горам, ходить по долинам и прибрежной полосе, где песок состоит из черного вулканического пепла, в случае необходимости плыть к пациентам на довольно утлых суденышках, гребных или парусных, управляемых местными жителями. Но меня ждали и более далекие путешествия на соседние острова, что значительно обогатило мой врачебный опыт и внесло известное разнообразие в будни участкового врача.

Обитатели побережья отличаются дружелюбием и веселым нравом, чего нельзя сказать о горцах, живущих во внутренних районах острова: они угрюмы и подозрительны. Островитяне чрезвычайно суеверны и верят во всевозможных духов. Особенно большую роль духи играют в жизни горцев: в горах так много всякой нечисти, что надо все время быть начеку…

Наиболее густо населены пограничные области между побережьем и горными районами; здесь находятся самые большие деревни. Довольно высока плотность населения и в прибрежной полосе на севере, где нет болот, а также на плоскогорье Большой Буин в южной части острова.

Сравнительно недавно на Бугенвиле началась миграция населения. Люди все чаще покидают родные деревни, расположенные в плодородных долинах с хорошим, здоровым климатом, и перебираются поближе к морю Например, в области Кериака, на западном побережье Бугенвиля, только за шесть месяцев было покинуто пять деревень из восьми. Наиболее предприимчивые бугенвильцы с помощью агрономов, нанятых администрацией, закладывают на побережье плантации кокосов, кофе и какао. Здесь проложено немало дорог, соединяющих плантации с удобными гаванями, так что никаких затруднений с транспортировкой продуктов сельского хозяйства на острове нет.

Таким образом, основной стимул, заставляющий людей покидать насиженные места и переселяться на побережье, — это желание хоть как-то улучшить свое материальное положение. Они хотят заработать немного денег и приобрести такие же вещи, какие есть у белых людей.

И все же во внутренних районах Бугенвиля еще немало деревень, население которых по-прежнему живет в полной изоляции от внешнего мира.

Юный Соуи покинул родной Войтапе в горах Папуа и отправился со мной на далекие Соломоновы острова — в Вакунаи. Его родители жили в одной из деревень округа Кунимаипы и, следовательно, в прошлом были людоедами.

В течение шести месяцев Соуи был моим верным другом и помощником на медпункте в Войтапе. Сначала он исполнял обязанности столяра и садовника в бригаде обслуживания, но вскоре я заметил, что он малый со смекалкой и к тому же на редкость трудолюбив, и назначил его на должность бригадира. А когда мой повар, не слишком утруждавший себя работой, надумал сбежать, узнав о предстоящем визите нескольких важных персон из Порт-Морсби, я немедленно вручил Соуи ключи от кухни со всеми находящимися там кастрюлями.

Выбор мой, как показали последующие события, оказался очень удачным. Когда пришло известие о моем переводе в Вакунаи, Соуи, ни разу в жизни не выезжавший за границы округа, тотчас же согласился лететь со мной, дерзко поправ все обычаи племени.

На самолете авиакомпании «Папуан Эр Трэнспортс» мы отправились из Войтапе в Порт-Морсби, который показался Соуи огромным и богатым городом. Здесь я немного приодел Соуи, и на комфортабельном самолете «ДС-6» мы вылетели из Порт-Морсби в Лаэ. Мы сидели рядом и с аппетитом поглощали завтрак, состоявший из бэкона, яиц, поджаренных ломтиков хлеба, мармелада и чая. Время от времени Соуи смущенно поглядывал на белокурые локоны, подкрашенные губы и ярко-красные ногти австралийской стюардессы. Когда я спросил Соуи, как ему нравится наше воздушное путешествие, он ужасно смутился и, кивнув головой, стал поправлять носки. Мне было немного жаль этого великолепного парня: слишком уж много впечатлений нахлынуло на него за один день. Мне казалось, что я читаю в его глазах немой вопрос: неужели все это возможно? Или, может быть, это сон?

От плоскогорий Папуа до Соломоновых островов довольно большое расстояние, и, поскольку Соуи только сейчас узнал о том, что его страну со всех сторон омывает море, ему казалось, будто мы летим на край света.

В Порт-Морсби я провел целую неделю: отдыхал, купался на пляже Эла Бич, ходил в гости к знакомым и пил пиво. А Соуи поселился в гостинице Армии спасения и развлекался по-своему. Изредка мы встречались с ним в городе, и всякий раз губы у него были кроваво-красные от сока бетеля, который он постоянно жевал. Его пристрастие к жвачке несколько настораживало меня. Ведь этак, думал я, он распугает всех моих пациентов. Но когда мое назначение на Бугенвиль наконец состоялось, начальство посоветовало мне не мудрствовать лукаво и ни в коем случае не отказываться от услуг Соуи. Тем более что найти другого помощника не так-то просто. Ибо, как сказала мне одна юная сотрудница Департамента здравоохранения, уже сейчас на островах ощущается острая нехватка рабочей силы.

Так была решена судьба Соуи, и мы вместе отправились на Бугенвиль.

Всю первую неделю после прибытия в Вакунаи Соуи чувствовал себя великолепно. Он познакомился с несколькими полицейскими, которые тоже приехали с Новой Гвинеи, и земляки быстро нашли общий язык. Соун был весел, все время улыбался, но вдруг я заметил, что настроение у него резко испортилось. Целыми днями он ходил мрачный и подавленный, и у него все валилось из рук.

Однажды утром перед уходом в больницу я спросил Соуи, что его так расстраивает, и он в нескольких словах объяснил мне, в чем дело. Вода на Бугенвиле далеко не такая вкусная, как в горных реках его родной Кунимаипы. Деревья здесь не такие тенистые, а девушки не такие красивые и приветливые, как у него на родине.

На другой день Соуи исчез. Мне пришлось самому готовить завтрак. Но к вечеру он вернулся, усталый и голодный.

— Где ты был? — спросил я.

— В горах, таубада, — ответил Соуи на языке моту. — Они так похожи на горы моей страны и так непохожи… Здешние леса насквозь пропитаны каким-то неприятным запахом, а люди смотрят на меня недоверчиво и подозрительно.

— Тебе это только кажется, — ответил я. — Это добрые и славные люди, и никто из них не желает тебе зла. Здесь не бывает ни драк, ни ссор!

— Но, таубада, разве ты не видишь облаков, клубящихся над морем? Не чувствуешь запаха копры? А ветер… Послушай, как он ужасно завывает! Эти облака снова принесут дождь. От запаха копры меня все время тошнит. А ветер, этот проклятый ветер скоро разрушит наш дом!

В его голосе звучал невысказанный упрек: «Зачем ты привез меня из моей прекрасной страны на этот отвратительный остров?». Ему явно хотелось, чтобы и я понял, как здесь плохо, и во всем — от пения птиц до мягкого шума воды в озерах — нашел какой-нибудь изъян. Но, несмотря на все его сетования, ни глаза мои, ни уши не улавливали того, что возмущало его до глубины души. Зато я понял, что на Бугенвиле Соуи был бесконечно одинок и скучал по дому. Чтобы как-то развеять его тоску, я взял его с собой в Нума-Нума. Это большая плантация к югу от Вакунаи, и в лавке при плантации продавались вещи, которые могли пригодиться и мне, и моему загрустившему другу. Я не ошибся: после поездки в Нума-Нума Соуи немного воспрянул духом. А может быть, он просто понял, что лучший способ преодолеть тоску по родным местам — это взять себя в руки и переносить невзгоды как подобает мужчине.

Проходили дни; над морем, раскинув крылья, парили фрегаты; распустились цветы на пальмах франгипани, и снова зацвели кусты бугенвилеи[7]. По мере того как оживала природа, Соуи становился все веселей.

В один прекрасный день он решил вскопать землю под огород. Узнал я об этом, обходя участок, на котором стоял наш дом. Вдруг я увидел Соуи, а рядом с ним полицейского по имени Покикуина. Покикуина был родом из округа Варна на Новой Гвинее, и, по словам Соуи, они принадлежали чуть ли не к одному племени.

Очевидно, они собирались расчистить участок от леса, который подступал к самому дому, и превратить его в цветущую плантацию. Они посадят здесь бананы, маис, сладкий картофель и таро. Какие сельскохозяйственные орудия им понадобятся? Всего лишь мотыги и грабли с больничного склада. Забыв о том, что солнце почти зашло, они неподвижно стояли и как зачарованные смотрели на заросшую лесом землю, на которой скоро, совсем скоро зазеленеют молодые всходы. С этого памятного для нас обоих дня улыбка не сходила с лица Соуи.

Полицейский Покикуина, дежуривший по вечерам, каждое утро приходил к нашему дому и брался за работу. Он являлся ровно в семь, и я, сидя на ступеньках лестницы, ведущей на кухню, с интересом наблюдал, как ловко он орудует мотыгой и граблями. Недели через две к Соуи пришел еще один помощник, полицейский, тоже дежуривший в вечернюю смену, а вскоре к ним присоединилось несколько больных, которые лежали в маленьком стационаре при больнице. Они все работали, а Соуи обстоятельно объяснял им, что такое настоящий огород, то есть такой огород, какой можно увидеть только в округе Кунимаипа на далекой Новой Гвинее, а не на этих дурацких Соломоновых островах.

Со временем у Соуи появилось немало учеников, жаждавших изучать огородничество и садоводство; среди них были сыновья школьного учителя, несколько подростков из ближней деревушки Тиокон, а также больные из нашей больницы, которым я разрешил вставать. Что же касается самого Соуи, то он сидел на ступеньках лестницы и отдавал приказания. Возможно, он сам был восхищен масштабами своего организаторского таланта. Отныне он не прикасался ни к мотыге, ни к лопате. За него работали другие.

Вечерами, перемыв посуду и наведя порядок в доме, Соуи уходил на огород и стоял там часами, созерцая маленькие зеленые ростки, чуть приподнявшиеся над землей. Он не произносил ни слова, а перед ним, словно в тумане, возникали целые горы фруктов и овощей. Казалось, будто этот маленький огород стал смыслом всей его жизни и единственным источником радости и счастья.

— А земля здесь намного добрее, чем у нас в Кунимаипе, — сказал он однажды вечером, когда мы стояли между грядками и рассматривали первые початки маиса, недавно появившиеся на зеленых стеблях.

— Добрее? — удивился я.

— Да, добрее, — ответил Соуи. — Здесь прорастает все, что посадишь. Ни один росток не завял. Не погибло ни одно зернышко. Такой плодородной земли у нас в Кунимаипе нет…

Хотя коренные обитатели Бугенвиля находятся на довольно низком уровне развития, это очень милые и симпатичные люди. Их представления о мире кажутся нам весьма наивными, но почти все они обладают чувством юмора и очень хотят учиться. Помимо родного языка они говорят на пиджин-инглиш, или новомеланезийском языке.

Этот жаргон образовался на базе английского языка. «Пиджин» — искаженное китайцами английское слово («бизнес»). Сейчас в пиджин-инглиш только сорок процентов английских слов, причем они настолько искажены, или, вернее, «приспособлены» к местным языковым нормам, что их можно лишь с большой натяжкой назвать английскими, хотя многие действительно звучат на английский лад. Слова читаются по законам произношения букв латинского алфавита. Остальные шестьдесят процентов слов заимствованы из немецкого, испанского, малайского, а также из папуасских и меланезийских языков. Словарный запас новомеланезийского не превышает тысячи слов, грамматика предельно простая, но овладеть им нелегко.

Уже тот факт, что в нем много односложных слов, которых нет в других языках, делает его чрезвычайно трудным для изучения. Но если вы свободно владеете новомеланезийским, то говорить на нем довольно забавно, потому что многие слова состоят из двойного повторения одного и того же слога: ронг-ронг (неправильно, плохо), кай-кай (пища, кушать), лик-лик (маленький), тул-тул (деревенский житель), сак-сак (саговая пальма), пук-пук (крокодил) и так далее.

Английские слова, перешедшие в новомеланезийский, подверглись определенной адаптации, соответствующей общепринятым здесь языковым нормам. Таким образом английское close to (около) превратилось в «колосту», medicine (лекарство) — в «марасин», matches (спички) — в «масис». Единственное в языке местоимение звучит как «эм» и часто превращается в окончание. Многие слова, заимствованные из английского, настолько видоизменились на меланезийской почве, что их не узнает даже англичанин. Например: «киссем манки» означает не kiss monkey (поцелуй обезьяну), а «приведи мальчика».

Поскольку словарный запас новомеланезийского языка невелик, одно и то же слово часто имеет несколько значений. Если же какое-нибудь понятие невозможно выразить одним словом, то приходится прибегать к описательным конструкциям. Например, слово «пианино» можно перевести на новомеланезийский следующим образом: «Один большой предмет, как-то связанный с музыкой; если нажать на его зубы, получится звук». А незадолго до того как Соуи потерял свою зажигалку, я узнал, что на новомеланезийском языке она называется «бензин-масис» («бензиновая спичка»). Сначала, между прочим, я никак не мог понять, что он имеет в виду.

Несмотря на ограниченность словарного запаса, новомеланезийский язык обладает несколько экзотической прелестью, которую придают ему своеобразные синтаксические конструкции и построения. Это несомненно живой, развивающийся язык, и к тому же очень образный и красочный. На новомеланезийский прекрасно переведены не только отрывки из Библии, но и многие классические произведения английской литературы — и стихи и проза. Сейчас на этом языке даже выходит несколько газет. К сожалению, сколько-нибудь разработанной грамматики новомеланезийского языка пока еще нет. Однако существует определенная логика языка, позволяющая использовать заимствованные слова, которых становится все больше и больше. Уже выпущено несколько словарей и учебников для тех, кто хочет изучить этот сравнительно молодой язык.

Примерно в ста метрах от моего дома начинается густой лес, мрачный и таинственный. Он такой огромный, что рядом с ним наш больничный участок кажется совсем маленьким и беззащитным. Энергичный Соуи и его ученики никак не могли сладить с лесом, и казалось, что он вот-вот задушит маленький огород, возникший на его опушке. Время от времени мы объявляли аврал и, вооружив топорами всех, кто работал на территории больницы, переходили в контрнаступление и отбрасывали лес на исходные позиции.

То, что я мог наблюдать со ступенек лестницы, было одним из этапов ожесточенной борьбы за существование, которая ежедневно и ежечасно происходит в тропическом лесу. Лианы и вьющиеся растения пытаются подняться как можно выше, чтобы пробиться к свету, отнятому у них густой древесной листвой. Как и во всякой борьбе, здесь тоже есть победители и побежденные. Более сильным деревьям и лианам удается достичь солнечных лучей, а остальные растения, полностью лишенные света, умирают и гниют на земле.

Но в этом зеленом мире ничто не пропадает и все имеет свой смысл; гниющая масса мертвых растений образует мягкий толстый ковер, в котором развиваются всевозможные грибковые организмы, а те служат питательной средой не только для борющихся между собой деревьев и растений, но и для огорода Соуи. Его ученики целыми тачками возят из леса это великолепное удобрение.

Наш административный центр представляет собой небольшой поселок, состоящий из четырех секторов. В середине находится стадион. Я живу в южном секторе, примерно в двух-трех километрах от аэродрома. В восточном секторе расположены помещение администрации, полицейская казарма, резиденция начальника администрации и гараж, в котором стоят трактор и лендровер. Западный сектор состоит из домов для обслуживающего персонала поселка, а в северном секторе построены больница и школа с общежитием для детей, которые живут в окрестных деревнях.

Вакунаи стоит на берегу живописной бухты, которая тоже называется Вакунаи. В нее впадает река Вакунаи.

Прилегающая к бухте равнина возвышается всего лишь на несколько метров над сверкающей поверхностью моря, уходящей в бесконечность, а на самом горизонте, над кронами кокосовых пальм и капоковых деревьев, голубой полосой протянулся хребет Эмперор.

Надо отдать должное Вакунаи: почта здесь работает бесперебойно. Два раза в неделю на местном аэродроме садятся самолеты австралийской авиакомпании «Трансаустрэлиэн Эрлайнз». Иногда в гавань Вакунаи заходят суда «Нивани», «Айсис» и «Хейзел», приписанные к областному административному центру Сохано, расположенному на берегу узкого пролива между Бугенвилем и островом Бука. Каждые полтора месяца сюда приходит из Мельбурна или Сиднея рефрижераторное судно Бэрнса Филипса «Тулаги» с продуктами питания. Другие суда тоже более или менее регулярно посещают Вакунаи и Нума-Нума, где на большой плантации выращивают копру и какао. В результате мы получаем письма не реже одного раза в неделю.

Сразу за тюрьмой начинается Питокау — небольшая плантация копры, принадлежащая умному и весьма интеллигентному островитянину по имени Коункам. Там же находится лавка, в которой мы с Соуи делаем покупки. Ассортимент товаров здесь очень ограничен, есть только самое необходимое: сахар, соль, мыло, стиральный порошок, зеркала, большие ножи, без которых в джунглях невозможно и шагу ступить, топоры и лампы.

Хотя и снаружи и внутри заведение Коункама выглядит довольно непрезентабельно, это единственное место во всей округе, где встречаются и обмениваются последними новостями жители Вакунаи. Когда бы я ни пришел к Коункаму, я тотчас оказываюсь в кругу друзей.

Самое лучшее время для визитов к нему — это около четырех часов пополудни, когда здесь собирается толпа народу. Мужчины уже вернулись с плантации или с рыбной ловли и лежат на широких верандах, опоясывающих дом, а женщины коптят рыбу и сушат овощи и фрукты в больших глиняных печах под кокосовыми пальмами и капоковыми деревьями. Чернокожие ребятишки играют между кустами гибискуса и бугенвилеи.

Это самые приятные часы суток. Перед заходом солнца вечерняя прохлада стимулирует работу мысли и развязывает языки, поэтому можно услышать весьма интересные дискуссии на самые животрепещущие темы. Иногда я засиживаюсь здесь намного дольше, чем предполагал сначала.

Но порой Коункам сам оказывает мне честь своим посещением. Иногда он просит помочь ему разобраться в бухгалтерских книгах, а иногда просто приходит послушать музыку.

Бизнесмен из Коункама получился неважный. Слишком часто его добротой и доверчивостью злоупотребляют попрошайки и мошенники. А доброта его безгранична. Ему ничего не стоит подарить покупателю понравившуюся тому вещь, отдать, как говорится, за «спасибо». Глаза у него такие же добрые, как язык и сердце, и он никогда не может сказать «нет».

Жители Бугенвиля очень суеверны; они верят, что нечистая сила вселяется в животных и в растения и доставляет бугенвильцам массу неприятностей. Рассказывают, например, предания и легенды о птицах, которые приносят несчастье. Когда касса Коункама пустеет, он обвиняет в этом птиц. Правда, некоторые растения защищают человека от вредоносного влияния птиц.

И Соуи, и Коункам, и вообще все, с кем мне приходилось общаться на Бугенвиле, очень боялись нечистой силы. На огороде у Соуи, как и на плантации Коункама, были установлены не только обычные пугала, но и магические изображения, устрашающие злых духов.

Но об этом в следующей главе.

Больные и духи

Как только колониальная администрация приступила к созданию административных центров на территории Бугенвиля — это произошло вскоре после того, как власть на острове перешла от немцев к австралийцам, — контакты между коренным населением и сотрудниками администрации стали быстро развиваться. Это способствовало общению между различными племенами. Например, воины какого-нибудь племени, прибывшие в Бакунаи для переговоров с местными властями, нередко встречают здесь своих заклятых врагов, мирно сидящих на траве в ожидании приема. Поскольку оружие осталось дома, враги лишь обмениваются злыми взглядами. Но какие бы чувства их ни обуревали, никто не решается начать военные действия.

Подобные встречи означают постепенный отказ от кровной мести и переход к мирным отношениям. Когда люди не пытаются как можно скорее схватить друг друга за горло, они начинают понимать, что все в общем сделаны из одного теста.

Прибыв в Вакунаи, я был гораздо лучше подготовлен к выполнению своих служебных обязанностей, чем когда впервые попал на Новую Гвинею. Я уже приобрел известный опыт работы в этом районе земли, да и обитатели Бугенвиля более благосклонно относятся к нашей цивилизации, чем папуасы Новой Гвинеи.

На Бугенвиле, как и на других островах Океании, начались новые времена. Местные жители были вынуждены примириться с присутствием на острове администрации и вообще европейцев и старались извлечь как можно больше пользы из контактов, которые в общем развивались довольно успешно. Бугенвильцы приходили ко мне в гости. Я ездил в окрестные деревни с ответными визитами и старался узнать все, что можно, об их жизни и обычаях.

Подведомственная мне больница, расположенная в северном секторе поселка, пользовалась неважной репутацией среди островитян. По общему мнению, здесь водилась нечистая сила. По всему острову расползались всякие страшные истории, основанные на древних племенных преданиях.

Вокруг маленького помещения больницы сидели старухи-колдуньи и варили в больших горшках волшебные снадобья. Древние старики жевали бетель и злобно плевали вслед прохожим, прибывшим сюда из чужих деревень. Здесь собирались мужчины и женщины на праздники песни и с таким ожесточением били в барабаны, что ни заключенные в тюрьме, ни Коункам на своей плантации, ни сам начальник администрации и его жена всю ночь глаз не могли сомкнуть от невероятного грохота. И только очень тяжелые больные оставались в постели.

Мои больные являли собой чрезвычайно яркую галерею лиц, характеров и темпераментов. Днем, когда я находился поблизости, они томились от скуки, заполнявшей их серые, больничные будни.

К помещению больницы примыкал небольшой барак, в котором размещалось около сорока туберкулезных больных. Их направлял сюда для климатотерапии главный областной врач, резиденция которого была на Сохано. Туберкулезным полагалось воздерживаться от контактов с другими больными, но с этим правилом никто не считался. Если больной чувствовал себя настолько хорошо, что вставал с постели, он делал все, что ему заблагорассудится.

Среди больных были не только бугенвильцы, но и уроженцы других островов: Ниссан, Килинаилау, Бука… Многие пациенты были невероятно трудолюбивы. Хотя все они в общем чувствовали себя неважно и к тому же были очень истощены, вынужденное безделье было для них невыносимо, и они работали в садах и на огородах.

Большинство больных находилось в больнице несколько месяцев, а некоторые больше года. К лекарствам, не говоря уж об инъекциях стрептомицина, мои пациенты относились крайне недоверчиво, ибо считали, что ничего, кроме вреда, эти пилюли, микстуры и уколы не приносят. Больные шли на любую хитрость, только бы не принять лекарство, а когда я объяснял им, что это лишь продлит их пребывание в больнице, они пожимали плечами и заявляли, что чувствуют себя превосходно.

Кроме того, здешние больные не привыкли лежать в постели, как это принято в наших больницах. Они уходили и приходили когда им заблагорассудится. Если же я пытался запретить им эти прогулки, они рано или поздно впадали в апатию и теряли всякий вкус к жизни. Хорошо еще, что наши туберкулезники вообще не разбегались по домам. Еще лучше было бы, если бы нам в конце концов удалось покончить с этой болезнью. Поэтому я делал все для того, чтобы больные были довольны.

Роза была родом из деревни, расположенной на западном побережье острова в округе Кериака. Хотя мы называли ее Розой, ее настоящее имя было Реав, что означает Чистое Небо. Она влюбилась в Коункама, который был уже женат и имел целую кучу детей. Тем не менее каждый вечер Роза старались улизнуть из больницы и пробраться на плантацию, вместо того чтобы спокойно лежать в постели, как полагается больным туберкулезом. Коункам весьма охотно принимал эти ночные ласки, вносившие определенное разнообразие в его отношения с законной супругой.

Мне было давно известно, что у Розы — роман, но никто не мог мне сказать ничего определенного. А потом я узнал, что Чистое Небо замужем, и что ее муж тоже болен туберкулезом. Однако болезнь настолько подорвала его силы, что он уже не мог выполнять требования, которые любящая жена обычно предъявляет законному супругу.

Поскольку миссионеры усердно проповедовали догматы христианской веры, возникло весьма досадное противоречие между старой и новой моралью, что в свою очередь породило оригинальные представления о сексуальной распущенности как об одном из самых тяжких грехов, известных нашей церкви.

— Ты же знаешь, что мой муж Камлин никуда не годится! — вознегодовала Чистое Небо, когда я решил поговорить с ней о визитах к Коункаму, которого она может заразить туберкулезом.

— Коункам здоров, а ты больна, — заметил я глубокомысленно.

— Но я люблю его! — воскликнула Чистое Небо. — А ты не хуже меня знаешь, что человеку нужна любовь!

Мы так громко кричали друг на друга, что вокруг нас стали собираться любопытные. Они изо всех сил поддерживали Чистое Небо, одобрительно комментируя каждое ее высказывание. Они непрерывно жевали бетель, и у меня все время было такое чувство, словно я вызываю у них неприязнь. В конце концов я привел юную грешницу в контору и еще раз попытался ее урезонить.

— Я слышал, что ты иногда наведываешься и в полицейскую казарму. Это правда?

— Нет!

Чистое Небо стояла передо мной, перебирая пальцами набедренную повязку. Потом она заплакала. Слезы катились по ее щекам, словно маленькие жемчужины, глаза затуманились, губы дрожали. Я молча смотрел на нее несколько секунд, и мне стало очень жаль ее. Ведь ей было всего лет семнадцать-восемнадцать, не больше.

Она была миловидна, даже красива. В поселке она считалась первой красавицей, и молодые люди, все как один, волочились за ней. То, что она больна, никого особенно не беспокоило.

— Ведь тебя могут посадить за эти дела на три месяца в тюрьму, — пугал я ее. — А если это повторится, то тебе дадут шесть месяцев или даже сошлют на Сохано или в Киету. Ты об этом подумала?

Но Чистое Небо все плакала и плакала и не могла произнести ни слова.

Я отпустил ее и велел помочь санитаркам, намекнув, что праздность всегда ведет к грехопадению.

Здешние мужья, хотя и изменяли своим женам, тем не менее были убеждены, что супружескую неверность, надо карать смертью. Средний бугенвилец полагал, что непременно должен отомстить за свой позор, убив неверную жену и ее соблазнителя. Супруг Чистого Неба принадлежал именно к категории средних бугенвильцев, но, прикованный к постели, не мог осуществить кровную месть. Тем не менее он был вне себя от возмущения.

— Ты же знаешь, доктор, какая она потаскуха, — заявил он однажды, когда я пришел осмотреть его. — Так почему же ты ничего не предпринимаешь? Почему не запрешь ее?

Прошло еще несколько дней, и мне вручили весьма неприятный документ — жалобу от начальника администрации. Оказывается, Чистое Небо уже бросила Коункама и влюбилась в полицейского Покикуину, который был высок ростом и очень красив и вообще отвечал всем ее требованиям. Теперь она решила разойтись с Камлином и выйти замуж за Покикуину, но Покикуина и слышать не желал о женитьбе. Поэтому Чистое Небо каждую ночь наведывалась в казарму, где жили холостые полицейские, и закатывала там истерику.

— Мне чертовски надоело возиться с этим вашим Чистым Небом, или Реав, или как там ее еще зовут, — набросился на меня начальник администрации Дэвид Брегертон, когда утром я зашел в его кабинет. — Если она не может усидеть в больнице хотя бы ночью, нам придется арестовать ее. Так дальше дело не пойдет.

По натуре Дэвид был чрезвычайно мягкий человек и едва ли ясно представлял себе, где будет держать арестованную. Здешняя тюрьма предназначалась исключительно для преступников мужского пола, и посадить в нее Чистое Небо мы не могли.

— Давай отправим ее на Сохано, — предложил Дэвид. — В поселке снова будет тихо и спокойно, и никто не заразится от нее туберкулезом. Отослать ее обратно в Кериаку мы не можем, пока у нее туберкулез, а оставить ее здесь нельзя. Она уже наделала столько шума и на плантации Коункама, и у нас в поселке, что этому пора положить конец.

Слушая Дэвида, я чувствовал, что в сущности мне просто очень жаль эту девушку. Если мы посадим ее под замок, она от этого не станет здоровее, а если отправим на Сохано, она умрет там от тоски по родному краю. Ну а если она останется в поселке, то будет, очевидно, выкидывать такие же номера, какие выкидывала до сих пор.

— Может, ты займешь ее работой и будешь держать под строгим контролем? — деликатно осведомился Дэвид. — Работа эта, конечно, не должна быть слишком тяжелой…

На другое утро у меня была длинная беседа с Чистым Небом, а едва закончилась беседа, мне пришлось допрашивать ее мужа Камлина, которому было предъявлено обвинение в нанесении жене телесных повреждений. Однажды вечером он изо всех сил ударил ее железной палкой, и хотя после этого Чистое Небо стала чуть-чуть менее красивой, ее популярность среди молодых людей поселка еще более возросла.

Однако Камлин вовсе не требовал развода; не настаивала на разводе — во всяком случае сейчас — и его жена. По ее словам, Камлин был здесь ни при чем, во всем виновата она одна. Чистое Небо чистосердечно призналась Дэвиду и мне во всех своих прегрешениях и сказала, что если кого и надо наказать, то не мужа, а именно ее, но поскольку она уже пострадала, то больше никого не стоит наказывать.

Несмотря на показания Чистого Неба, ее муж был присужден к штрафу в несколько шиллингов за нанесение жене побоев. Однако мы так и не решили, как же нам поступить с этой обольстительной девой.

Хотя внешность ее изменилась к худшему, она нисколько не пала духом. Когда же речь заходила о прискорбном столкновении, происшедшем между ней и мужем, она заявляла, что Камлин никогда в жизни не ударил бы ее, если бы она ему не изменяла.

Однажды мне пришло в голову, что Чистое Небо могла бы прекрасно работать в конторе: подметать пол, вытирать пыль, разносить корреспонденцию… Первое время мне казалось, что эксперимент удался, но примерно через месяц в поселке снова начались всякого рода происшествия — на этот раз в районе полицейской казармы. В конце концов произошла драка, в которой участвовало сразу несколько полицейских.

В последний раз я видел Чистое Небо, когда она с мужем садилась на пароход «Нивани». Нам ничего не оставалось, как отправить ее на Сохано. А через три недели, когда «Нивани» вернулся в Вакунаи, мне рассказали, что она покончила с собой, бросившись в воду с верхней палубы, когда судно входило в пролив Бука. Сильное течение тотчас же унесло ее в море.

Проходили недели и месяцы, и постепенно я все больше привыкал к Северному Бугенвилю и населяющим его людям. Между тем ласковый юго-восточный пассат стих, начались проливные ноябрьские дожди. Горы были постоянно окутаны густой пеленой тумана, и мы больше не видели уходящую в небо вершину вулкана Балби.

В Вакунаи с утра до вечера шел дождь и гремел гром, а поскольку ветра не было, жара стала еще более гнетущей, чем раньше. И без того уже почти голые капоковые деревья потеряли свои последние листочки, а их плоды, похожие на огурцы, попадали на землю. Но скоро на деревьях вновь распустились почки, а еще через несколько дней ветви покрылись зелеными листьями.

Больница жила своей размеренной жизнью. Люди рождались и умирали. Одни больные приходили, другие уходили. Те, что могли самостоятельно передвигаться, сидели в палате или во дворе и, чтобы убить время, болтали между собой или плели маты, корзины и соломенные шляпы. В поселке все тоже было обычно и буднично, и для разнообразия мы с Бретертоном иногда ездили в гости на соседние плантации копры и какао.

За годы общения с местными жителями я не раз имел возможность убедиться в том, что это необыкновенно мужественные люди, но они слепо верили во всевозможную нечисть и были непоколебимо убеждены, будто мертвые воскресают, воплощаясь в добрых или злых духов. Поэтому в больнице, где обстановка не очень располагала к радости и веселью, разговор чаще всего заходил о призраках и привидениях, которых можно встретить на острове.

Старик Оватиар был родом из деревни Пипипая, которая находится в двадцати километрах от Вакунаи. Это был один из многих моих больных, кого я узнал довольно хорошо и полюбил. Он никогда не падал духом, любил пошутить, а нередко заходил ко мне в кабинет поговорить о всякой всячине. Как только он появлялся в дверях, я немедленно откладывал в сторону бумаги, предлагал ему сигарету и готовился слушать его рассказы.

У него были посеребренные сединой волосы, впалые щеки, добрые глаза и кроткое лицо. Весь облик его говорил о том, что это патриарх нашего поселка. Думаю, ему было за семьдесят.

Когда Оватиар выздоровел, его выписали, и он ушел домой. Но уже через несколько дней вернулся в поселок, и его снова пришлось положить в больницу. Сначала я думал, что у него дизентерия. По нескольку раз в день я подходил к его кровати, и каждый раз он смотрел на меня все более тусклым взглядом.

Вот что рассказал мне однажды санитар Сома.

Когда Оватиар возвратился в родную деревню, соседи предложили ему выпить снадобье «для подкрепления сил». Что это было за снадобье, я так и не узнал. Известно только, что, отведав этого напитка, Оватиар снова заболел, на этот раз очень тяжело. А когда он вернулся в Вакунаи, ему тайком от санитаров передали какую-то мазь: «Она непременно поставит тебя на ноги».

Многое в этой печальной истории так и осталось тайной. В жизни горцев всегда присутствует элемент мистического, такого, что на веки вечные остается необъяснимым.

Оватиар таял на глазах, и я велел санитарам дежурить у его кровати круглые сутки. Я решил отправить Оватиара в больницу на острове Сохано, но еще до прибытия следующего самолета он умер.

Через несколько дней мне пришлось беседовать с уроженцем деревни Нупаторо, которая находится неподалеку от Пипипая. Он рассказал, что у Оватиара было много врагов, потому что он отказался стать адвентистом седьмого дня, хотя почти все жители деревни примкнули к этой секте. Односельчане поговаривали о том, что Оватиар — «кетой», то есть человек, лишенный души. Потом его выписали из больницы живым и здоровым, и тут все окончательно убедились в том, что у него нет души. Когда его первый раз увезли в Вакунаи, односельчане были уверены, что провожают его в последний путь. У них не было ни малейшего сомнения в том, что обратно он уже не вернется. Они произнесли все необходимые заклинания, которые должны были обеспечить покой его телу, и вознесли духам молитвы о том, чтобы они приняли его душу в рай. Но вместо того чтобы умереть, Оватиар вернулся в родную деревню. И все поняли, что он обманул духов.

Соседи сказали Оватиару, что душа уже покинула его и он превратился в жалкий призрак, который состоит из одного «пустого» тела. А тело без души существовать не может, сказали ему.

Не удивительно, что, услышав подобные откровения, Оватиар снова заболел.

Как только я узнал трагическую подоплеку этой истории, мне стало ясно, что Оватиар стал жертвой, так сказать, психологической магии. Когда Оватиар вторично попал в больницу, он сам был непоколебимо убежден в том, что должен умереть. Все, что поведали ему односельчане о теле без души, стало для него как бы навязчивой идеей, которая полностью парализовала в нем волю к жизни. Ну а доморощенное зелье, которым угостили его земляки, очевидно, тоже сделало свое дело.

Поговаривали, что по ночам неподалеку от больницы собиралось великое множество духов, и злых, и добрых. Что им здесь было нужно — никто не знал. Это были призраки и привидения, которые, заблудившись, так и не нашли дороги домой в свои подземные тайники или еще не успели отправиться к одному из кратеров на вершине вулкана Балби, куда, по преданию, слетается на шабаш всякая нечисть. Местность, где стояла больница, так и кишела всевозможными призраками, и прошло немало времени, прежде чем я узнал о мерах предосторожности, необходимых при общении с ними. Поэтому я не удивился, когда мои друзья сообщили мне, что в первые недели моего пребывания в поселке духи бесчинствовали как никогда.

Насколько я помню себя ребенком, темнота для меня всегда была наполнена всевозможными ужасами. Я боялся темноты лет до четырнадцати, хотя чего именно я боялся — мне до сих пор не совсем понятно. И тем не менее факт остается фактом: мрак внушал мне панический страх. Этот страх перед чем-то неведомым и таинственным снова овладел мною, когда я прибыл в Вакунаи.

Наши больные располагались в четырех длинных бамбуковых бараках, крытых листьями саговой пальмы. Один из них соорудили по моему указанию, три других были построены еще до меня. Больные поговаривали, что в новом бараке появились привидения. Впрочем, эти разговоры меня ничуть не волновали, поскольку во всей округе не было ни одного куста, под которым не затаился бы какой-нибудь дух.

К сожалению, я слишком поздно узнал о том, что должен был сам участвовать в закладке дома и все это время проявлять особую осторожность, а не слоняться без дела взад и вперед и торопить строителей. Мои помощники утверждали, что раз я не произнес нужного заклинания, — а откуда мне было знать про него, — значит, духи обязательно проникнут в строящийся дом, и людям там будет небезопасно. Поэтому ночью новый барак стоял совершенно пустой, а днем в нем происходили всякие тайные встречи и свидания.

Кроме того, больным было известно, что одна добрая старая колдунья из расположенной неподалеку деревни Теарака часто посылала к нам большую птицу-носорога, которая при ближайшем рассмотрении оказалась никакой не птицей, а «пернатым духом». Время от времени мы видели, как этот дух летал над территорией больницы, а иногда даже садился на перила веранды. По мнению больных, крылатому духу было поручено сообщать своей хозяйке обо всех новейших лечебных средствах, и в первую очередь о лекарствах, которые облегчают роды. Никто не сомневался в том, что почти каждую ночь волшебная птица проводит в новом бараке. И хотя она, по-видимому, никому не причиняла зла, ее побаивались и относились к ней с уважением. Считалось, например, что на нее нельзя слишком долго смотреть, чтобы не причинить ей беспокойства. И ни в коем случае ее нельзя было пугать, чтобы она из мести не выклевала ребенку глаза. Мои помощники убедительно просили меня не пренебрегать этими и многими другими рекомендациями, особенно в присутствии птицы-духа.

Больные рассказывали с такой убежденностью об этой большой красивой птице и других духах, что в конце концов я и сам поверил в нечистую силу. Должен сказать, что ничего не стоить впасть в самый изощренный мистицизм, когда ты бесконечно одинок и тебя окружают люди, испытывающие суеверный страх перед тем, чего они не понимают. Поверьте, ситуация не из приятных.

Однажды около двух часов ночи я вышел из дому и направился в больницу (с кем-то из жителей поселка произошел несчастный случай). Было тихо и безветренно, однако, не переставая ни на минуту, моросил дождь. В одной руке у меня был зонтик, в другой — карманный фонарь. Сейчас я уже при всем желании не припомню, о чем думал тогда, но, вероятнее всего, о своих пациентах и их духах. А ночь была такая зловещая, словно из-за каждого куста на меня смотрело по привидению.

Батарейки моего карманного фонаря уже давно сели, и передо мной во тьме кромешной чуть светился лишь маленький бледный кружок, который время от времени выхватывал из мрака пень или лежащий на земле кокосовый орех. Сухие банановые листья и ветки кустарника шелестели у меня под ногами, а жабы громко квакали, прыгая в разные стороны. Я устал и еле волочил ноги. Неожиданно и без всякой видимой причины я остановился и застыл на месте. Я весь покрылся гусиной кожей и почувствовал такой озноб, что мне стало дурно. Колени у меня дрожали, я хотел бежать, но не мог сдвинуться с места, сам не знаю почему: ноги были словно налитые свинцом. Тут я пришел немного в себя и почувствовал, как меня охватывает необъяснимый страх.

Вдруг я услышал за спиной тяжелое дыхание, словно кто-то быстро бежал, но звука шагов не было слышно. Я повернулся и поднял фонарь, подумав, что, быть может, кому-то понадобилось пойти вместе со мной в больницу.

Фонарь сначала осветил несколько бананов, потом пальму франгипани и, наконец, куст бугенвилеи. Поблизости не было ни одной живой души, а тяжелое дыхание слышалось совсем рядом.

И тогда я побежал, побежал как безумный; при этом я уронил зонтик, но даже не остановился, чтобы поднять его. А ноги мои становились все тяжелее… Наконец страшные звуки стихли и остался лишь дробный стук дождя, барабанящего о железную крышу больницы. Я немного оправился от страха, и, когда входил в кабинет, мне уже было стыдно за свой панический испуг.

Потом я взялся за пациента, который пострадал во время драки. Я зашил ему рану и перевязал распухшую щеку. На это ушло полчаса. Рядом стояли мои помощники, комнату заливал спокойный свет электрических ламп, и я почувствовал, что окончательно обрел присутствие духа. Но мне все еще было стыдно за свое малодушное бегство. Оставалось только надеяться на то, что никто не заметил, как я перепугался.

Когда настало время возвращаться домой, я пригласил двух санитаров зайти ко мне на чашку кофе с бутербродами. Ведь никогда не мешает подкрепиться после хорошо сделанной работы…

Я так никогда и не узнал, что за таинственные звуки повергли меня тогда в панический ужас. Возможно, мне это все почудилось, а возможно… впрочем, не буду гадать. Потом я еще несколько раз слышал эти звуки и понял, что они никак не связаны с шумом ветра в листве деревьев и кустарника. В один прекрасный день банан, франгипани и куст бугенвилеи были срублены, поскольку, как утверждал полицейский сержант, они мешали наблюдать за тюрьмой из полицейской казармы.

Потом я еще три раза проходил мимо заколдованного места и дважды слышал те же таинственные звуки, испытывая такой же страх, как и в первый раз. После третьего раза я торжественно поклялся, что никогда в жизни не пойду ночью по этой проклятой дороге.

И тут я стал замечать, что после наступления темноты местные жители действительно никогда не ходят мимо этого заколдованного места. Сначала я думал, что это чистая случайность. И для проверки несколько раз посылал курьера поздно вечером в больницу или к Бретертону. Он всегда выбирал окольный путь мимо склада или через стадион. Раза два я посылал к Бретертону своего друга и помощника Соуи. Он шел напрямик, то есть по тому же маршруту, что и я. Оба раза он возвращался как ни в чем не бывало, и, судя по его невозмутимому виду, ничего особенного с ним по дороге не происходило.

Однажды вечером я поделился своими сомнениями с Дэвидом.

— Чепуха, — заявил он презрительно, что меня немного задело.

— Сходи туда сам, и тогда посмотрим, чепуха это или нет, — ответил я сдержанно. — Должен тебе заметить, что эти звуки очень напоминают хрип умирающего. В общем, здесь не все понятно. Возможно, в этом нет ничего сверхъестественного, но, во всяком случае, явление это довольно необычное.

Через несколько дней после разговора с Бретертоном я подумал, что, возможно, странные звуки каким-то образом связаны с вулканической деятельностью в недрах Бугенвиля. Мне, например, рассказывали о кипящих подземных источниках, протекающих под самой поверхностью земли.

Однако обсуждать эти вопросы с местными жителями едва ли имело смысл. Один полицейский, правда, сказал, что мое «заколдованное место» — это «плейс масалаи», или жилище духов, и потому люди не ходят там после наступления темноты. И тебе тоже не следовало бы шататься там, явно подумал он.

В каждом самолете — бог

Однажды вечером, в воскресенье, мы с Соуи сиделb на веранде и пили чай. Легкий ветерок приносил к нам запах моря и аромат цветов, а кроме того, разгонял москитов и комаров, которые, если не было ветра, делали невозможным чаепитие на открытом воздухе. В окнах миссионерского дома в Азитави, на другом берегу Вакунайской бухты, горел слабый свет. Это означало, что там собрались жители горных селений, пожелавшие принять участие в вечерней службе. Вдруг послышался отдаленный грохот, и на фоне розового заката показался реактивный самолет, то и дело нырявший в клубящиеся громады облаков.

— Смотри! Вон самолет! Он появляется и снова исчезает. Смотри! Смотри! — воскликнул Соуи.

Я объяснил Соуи, что, вероятно, это австралийский военный самолет, который возвращается на свою базу на островах Адмиралтейства.

Таких самолетов Соуи еще не видел. Он был с реактивным двигателем и оставлял за собой длинный пушистый хвост.

Соуи не мог больше думать ни о чем, кроме как о самолете, и без конца задавал вопросы.

Даже не пытаясь понять мои объяснения, он лихорадочно думал. Думал вслух. Для него, как и для многих его земляков, проблема, как правило, была не пищей для размышлений, а напастью и мучением. Он лишь делал вид, что пытается вникнуть в мои слова, а на самом деле приходил к совершенно другим выводам. Для него, как и для многих других папуасов и меланезийцев, цивилизация белых состояла из необъяснимых загадок.

Тем не менее и здесь условия жизни постепенно изменяются. Изменения охватывают по времени весь XX век. И это неизбежно, ибо в действие вступают законы истории, те самые, которые определили и наше собственное развитие — наше и наших предков.

Однако Соуи и его соотечественники чаще, чем кто бы то ни было, подвергались сокрушительным ударам истории. Первая мировая война. Вторая мировая война. Всевозможные стихийные бедствия.

Нетрудно представить себе смятение племени сиуай, живущего в южной части Бугенвиля, когда в 1942 году сто пятьдесят тысяч японских солдат оккупировали город Буин на южном побережье острова. Море до самого острова Велья-Лавелья буквально кишело японскими кораблями. Их было так много, что нередко они сталкивались друг с другом. А каково было изумление бугенвильцев, когда в 1944 году на небольшом отрезке западного побережья между городами Торокина и Мотупена-Пойнт высадилось больше союзных солдат, чем жило людей на всем острове!

Вторая мировая война нанесла сокрушительный удар по жизненному укладу коренных обитателей острова. Когда японские войска высаживались на побережье Бугенвиля, местные жители в панике оставляли родные деревни и уходили в горы. Грохот взрывов доносился до самых отдаленных уголков острова, а воздух был пропитан чужим и тревожным запахом пороха.

С 21 по 24 января 1942 года, через шесть недель после нападения японцев на Перл-Харбор, японская авиация бомбила все крупные населенные пункты на территории Бугенвиля. 22 января десантные корабли японцев подошли к Рабаулу, а 23 января японские войска оккупировали город. В тот же день японские войска осуществили высадку в различных районах Меланезии, включая и Вакунаи на острове Бугенвиль. 3 февраля была почти полностью разрушена столица территории Порт-Морсби. В оставшиеся месяцы 1942 года, весь 1943 и весь 1944 годы шли ожесточенные бои за Бугенвиль и Бука, Новую Гвинею и Новую Британию. На месте деревень и цветущих плантаций оставалась выжженная земля.

Эти события не только оказали определенное воздействие на мировоззрение островитян, но и удивительным образом повлияли на их религиозные представления и материальную культуру.

Я не раз обещал Соуи рассказать о вещах, которые составляют основу нашей цивилизации.

Мы сидели на веранде и беседовали, глядя на звезды, рассыпанные по небосводу. В мокрой траве, квакая, прыгали лягушки, а где-то вдали мерно шумел прибой.

Мы разговаривали о кораблях и самолетах, о пишущих машинках, кинокамерах и биноклях и природе этих вещей. Я объяснял Соуи, зачем белому человеку нужна копра, рассказывал ему о долгом пути, который проходит металл, прежде чем попадает к потребителю: рудник, «место, где добывают камень определенного вида», — металлургический завод — готовое изделие — полка в универсальном магазине. А потом я рассказывал Соуи о войне, бомбах и снарядах.

Нельзя винить одну только войну в том, что культурное развитие этих людей пошло совершенно не в том направлении, в каком следовало бы. Коренные изменения в жизненном укладе островитян начались намного раньше, сразу же вслед за прибытием белых людей. Однако после второй мировой войны эти изменения приняли настолько резкий характер, что оказали глубокое воздействие на все мироощущение островитян.

В те далекие годы, когда звуковое кино еще делало самые первые шаги, местные пророки на Соломоновых островах уже начали предсказывать, что их предки скоро вернутся домой на кораблях, нагруженных драгоценными дарами.

Обитатели некоторых островов построили на побережье тайники, чтобы сложить туда дары, и стали ждать. Но даров все не было. Тогда пророки и шаманы заявили, что предки не вернутся, пока в селениях есть пища.

И вот, вместо того чтобы выращивать урожай на своих крошечных участках земли, островитяне сжигали его. Они преспокойно смотрели на то, как солнце высушивало и рвало на куски рыбачьи сети, а скот умирал от голода.

Но предки все не возвращались.

И тогда всю Меланезию, до самой Новой Гвинеи, охватило форменное безумие. Оно, как заразная болезнь, распространялось из деревни в деревню, от племени к племени. Островитяне вдруг решили, что самолеты — это не мертвые предметы, а живые существа, такие же, как, скажем, лесные птицы. Откуда они прилетели? Может быть, эти гигантские птицы — их предки, которых белые прислали с того света с драгоценными дарами? Непонятно только, почему белые запрещают островитянам пользоваться этими дарами.

Примерно так рассуждали новообращенные жители Новой Гвинеи на миссионерском пункте, расположенном в долине реки Ваилала на побережье Папуа. Они старались приспособить свои обычаи к догмам, проповедуемым христианской церковью. И создали собственное независимое вероучение, основанное на христианском пророчестве о воскресении из мертвых. Новообращенные христиане восприняли это пророчество таким образом, что все умершие когда-нибудь воскреснут, но только не на земле, а на небесах и при этом обретут белую кожу. Вскоре обитатели долины Ваилала и побережья Папуа пришли к выводу, что все белые — это воскресшие папуасы, возможно даже их предки, которые вернулись на землю.

Это вероучение называлось «безумие Ваилалы»[8]. Его последователи не имели ни малейшего представления о природе вещей, которые были рождены техническим прогрессом и теперь принадлежали людям с белой кожей. И для меланезийцев, и для папуасов это были творения высшей силы, недоступной их пониманию. Они просто стояли и смотрели на эти предметы как зачарованные.

Им было ясно только одно: предметы, принадлежащие белым, не могли быть созданы рукой человека. Ни таких предметов, ни материалов, из которых они сделаны, нет и в природе. Тогда возникает вопрос: какая волшебная сила их создала?

Островитяне заметили, что не все удивительные и непонятные предметы прибывают вместе с белыми людьми. Многие появляются уже после их прибытия. Отсюда следует, что их присылают на остров духи.

Тогда почему все богатство попадает только к белым? Очевидно, они знают магические обряды, с помощью которых им удается расположить к себе духов или никому не ведомого бога. Ведь на первых порах белые как будто собирались раскрыть коренным обитателям острова эту великую тайну, ибо открыто говорили о своем боге и даже выражали убеждение, что островитяне живут совсем не так, как сказано в священном писании…

Веру папуасов и меланезийцев в то, что белый человек прибыл с небес, ни в коем случае нельзя рассматривать изолированно от других верований обитателей этого района земли.

Маори Новой Зеландии и гавайцы уже давным-давно поклоняются белому духу, которого они называют Лоно. Он исчез, но прежде обещал когда-нибудь вернуться. Жители многих островов Тихого океана объявили богом капитана Джеймса Кука тоже потому, что у него была белая кожа.

В 1913 году на острове Саибаи в Торресовом проливе, также принадлежащем к Меланезии, совершенно внезапно возникло еще одно мистическое «безумие», которое получило название культа маркаи. Один местный пророк предсказал, что все последователи его учения увидят, как духи умерших возвращаются на родной остров в качестве пассажиров большого корабля. Они привезут с собой множество всевозможных товаров и изгонят белых, поселившихся на Саибаи. А те, кто не верит пророку, потеряют все свое достояние. Со временем это мистическое учение было забыто, поскольку обещанных богатств никто так и не получил.

Если мы перелистаем еще несколько страниц многотомной истории религиозных течений и культов, то найдем упоминание о так называемом культе супра, который возник в 1914 году на Новой Гвинее и вскоре получил распространение на соседних островах. Культ супра в основных своих чертах напоминал культ маркаи и был связан с определенными мистическими ритуалами, после выполнения которых верующие ожидали прибытия из-за океана кораблей с богатыми дарами.

Со временем все более широкие слои местного населения поддались мистическому безумию. В основном это были люди, которые слушали проповеди миссионеров.

Вскоре местные власти заговорили о культе карго. «Карго» — по-английски груз. Культ карго — религиозное течение, связанное с ожиданием кораблей, нагруженных дарами предков. А когда наладилось воздушное сообщение, последователи нового культа стали смотреть на прибывающие самолеты с таким же вожделением, с каким раньше смотрели на корабли.

Даже островитяне, поддерживавшие постоянный контакт с белыми, оказались в конце концов заражены культом карго. В этом нет ничего удивительного. Западная цивилизация была для них тонкой скорлупой, а под ней скрывалось прочное ядро древних верований и обычаев. Они были теснейшим образом связаны с мечтой о лучшей жизни, потому что народ жил в невероятной бедности и целые деревни вымирали от голода и болезней. По убеждению островитян, если бы они смогли получить богатства, которые присылали им боги или предки, их жизнь стала бы намного счастливее.

Религиозные течения, составляющие культ карго, можно разделить на две большие группы, между которыми провела границу вторая мировая война.

Культ маркаи и культ супра — первые, хотя и довольно примитивные, попытки хоть как-то объяснить загадки цивилизации белых.

После второй мировой войны в этих мистических течениях появились качественные изменения. В них уже довольно отчетливо присутствует, так сказать, материалистическое начало. Представители новых течений не только пытаются осмыслить непонятные для них общественные явления, но и выдвигают свои требования.

Война, которая задела всю Меланезию, но наиболее болезненно острова Бугенвиль и Гуадалканал, породила новую разновидность культа карго. Многие меланезийцы полагали, что богатые, а нередко и расточительные, союзные солдаты, главным образом американцы, были их предками, которые вернулись на острова, чтобы освободить своих детей и внуков от японского владычества. Когда война окончилась и войска были отправлены в метрополию, островитяне решили, что солдаты скоро вернутся на кораблях с богатыми дарами и возместят уничтоженные войной ценности.

Кроме того, в годы войны коренные жители непосредственно познакомились с жизненным укладом и обычаями белых людей. Вскоре они заметили, что белые совершают множество немотивированных и, пожалуй, даже бессмысленных действий. Например, белые люди приветствуют обыкновенные флаги или устанавливают высокие мачты и соединяют их проволокой с маленькими ящиками, возле которых потом сидят и что-то слушают. Иногда они одевают мужчин в одинаковую одежду, называемую формой, и заставляют ходить строем взад и вперед. Более нелепое занятие даже трудно себе представить!

Но через некоторое время наиболее проницательным островитянам показалось, что они нашли объяснение бессмысленным на первый взгляд действиям. Они пришли к выводу, что это весьма сложный мистический ритуал, благодаря которому белые завоевали благосклонность богов и получили столько богатств — карго.

По сравнению с плантаторами, миссионерами, торговцами и чиновниками местной администрации солдаты были богачами и несомненно в совершенстве владели искусством волшебства. Они создавали не только корабли, нагруженные товарами, но и самолеты. Значит, именно боги посылали на землю дары. И какие дары!

Сначала островитяне изумлялись, глядя на консервы, автомобили и холодильники, но очень скоро все эти пещи стали для них предметами первой необходимости. Когда после окончания войны солдаты — эти новоявленные волшебники — покидали Меланезию, они подарили островитянам множество вещей, что было лишним доказательством их великого богатства.

В 1959 году многие жители Новой Британии оставили родные селения в горах и отправились на побережье, к морю, чтобы дождаться прихода подводной лодки, которая отвезет их за море к товарным складам, принадлежащим их предкам, или белым солдатам. В годы войны они видели, как белые эвакуируются на подводных лодках, что произвело на них очень сильное впечатление. Куда еще может плыть подводная лодка, исчезнув в морской пучине, как не в потусторонний мир, где всего в изобилии?

Совсем недавно жители одного небольшого селения на острове Бука собрали множество куриных яиц, в которых, как они полагали, находились белые солдаты. В случае опасности эти яйца были бы использованы как резерв главного командования. Стоит только разбить яйца, утверждали островитяне, как оттуда выскочат белые солдаты и защитят их от врагов.

На острове Бугенвиль тоже ходило немало слухов о подводных лодках и возвращении белых солдат. Неподалеку от Киета, в сорока километрах к югу от Вакунаи, жители одной деревни даже договорились о том, каких белых убивать в первую очередь, когда солдаты высадятся на берег. В основном среди приговоренных к смерти оказались миссионеры, за исключением тех, кто лечил больных. Между прочим, с местными проповедниками они решили расправиться не менее круто.

Достаточно было бы маленькой искры, чтобы вспыхнуло возмущение против европейцев. Но, поскольку солдаты на остров так и не прибыли, волнение среди местных жителей постепенно улеглось. До кровавых столкновений дело не дошло.

В начале 1961 года, когда я еще находился в Папуа, на Новой Гвинее, представители наиболее крайних религиозных течений решили использовать солнечное затмение, которое должно было произойти 5 февраля. Миссионеры, принадлежавшие к секте свидетелей Иеговы, распространяли среди местных жителей слухи о том, что, если они не присоединятся к секте, солнце скоро погаснет.

Людей охватило беспокойство. Многие рабочие каучуковых плантаций бросили работу. А в Порт-Морсби местные жители сердито поглядывали на белых, словно желая узнать, какого черта им здесь нужно.

Как всегда, миссионеры весьма кстати начали распускать нелепые слухи. Правда, власти успели вмешаться до 5 февраля. Но это обошлось довольно дорого, и в результате средства, ассигнованные на здравоохранение, строительство дорог, аэродромов и портовых сооружений, были израсходованы на организацию специальных экспедиций в деревни и селения. Участники экспедиций, пользуясь наглядными пособиями, объясняли местным жителям, что солнечное затмение — самое обычное явление природы, которого не нужно бояться.

Однажды, когда я бродил в горах неподалеку от Вакунаи, мне попался один из символов культа карго.

Это был черный крест под крышей из пальмовых листьев. Он был окружен шестами; одни были низкие, другие — высотой в человеческий рост. Возле самого креста на двух столбиках висела калитка. Это был типичный функционализм[9]. Калитку можно было открыть и войти… но ни стен, ни забора не было, и вела она из ниоткуда в никуда.

На платформе рядом с крестом стояло нечто вроде самолетного трапа. Сбитый из обтесанных топором дощечек, он имел в длину около полуметра. Кто-то прибил к нему пропеллер и колеса. У подножия креста лежала куча жареного сладкого картофеля. Эту весьма условную модель самолета украшали цветы в заржавленных японских шлемах, подвешенных на шестах.

Вся эта патетика была достаточно наивной, но мне она показалась зловещей. Я никому ничего не сказал, вернулся в деревню и оставался там не дольше, чем было абсолютно необходимо. Малейший намек с моей стороны на то, что я увидел, мог вызвать массовый психоз, который имел бы самые печальные последствия.

Итак, культ карго был выражен не одним религиозно-мистическим течением, а циклом всевозможных вариаций, объединенных одной целью. Это движение возникало в самых различных районах Меланезии, быстро приспосабливаясь к соответствующим общественным группам и взаимоотношениям между ними.

Между различными областями Меланезии существуют давние и хорошо налаженные связи. Школьники и учителя, проповедники и полицейские, конторские служащие и медицинский персонал — все эти категории населения, будь то папуасы или меланезийцы, часто переезжают с места на место или навещают друг друга. Хотя по одежде или поведению они порой ничем не отличаются от нас, белых, их отношение к белым колонизаторам остается неизменным. Я уверен, что большинство местных жителей не принимает всерьез культ карго, но многие из них вольно или невольно распространяют эти идеи по всему архипелагу — с Гуадалканала на острова Адмиралтейства, из Порт-Морсби в Маданг.

Кроме того, существует определенная духовная общность между обитателями различных областей, где исповедуется культ карго. В какой-то мере это объясняет их веру в белых богов и дары, ниспосланные предками.

Течения, связанные с культом карго, напоминают культ «духовного танца», который возник в 1869 году среди индейцев, живущих по берегам озера Пайюте в штате Невада (США), и быстро распространился на другие районы американского Среднего Запада.

Этот культ был реакцией индейцев на экспансию белых завоевателей. Его сторонники верили во всемирный потоп, который поглотит предателей, продавшихся белым, призывали к борьбе за возвращение индейцам их исконных земель и предрекали, что погибшие герои скоро восстанут из мертвых, принесут индейцам много оружия и поведут их в бой с белыми захватчиками.

С годами это учение претерпело различные изменения, однако выдержало испытание временем и просуществовало почти до половины XX столетия, оказав огромное влияние на культуру многих индейских племен.

Долина Аита

Рано утром в понедельник мы выехали из Вакунаи. Наш трактор тащил за собой огромный прицеп, который выглядел очень внушительно. На его платформе было сложено все наше снаряжение и припасы, а наверху восседали мы сами: Дэвид Бретертон, Соуи, полицейский Покикуина и я. Четырнадцать остальных участников экспедиции из числа местных жителей вышли из города пешком примерно на час раньше. В воздухе висела густая туманная мгла, и вскоре начал моросить дождь.

Дэвид Бретертон был молод, но не по годам рассудителен. К тому же за четыре года работы на Бугенвиле он приобрел определенный административный опыт. По весу Дэвид был несколько тяжелее, чем ему хотелось бы, зато отличался легким характером и обладал чувством юмора. Во всяком случае, он выражал надежду, что экспедиция поможет ему похудеть, поскольку дорога нам предстояла дальняя и тяжелая: берега реки Аита, протекающей к северу от Вакунаи, отнюдь не приспособлены для воскресных прогулок.

При нашем приближении во все стороны разлетались испуганные ревом трактора стаи белых какаду. А когда мы въехали в густые джунгли, окружающие поселок, к какаду присоединилось еще несколько пород попугаев, а также птицы-носороги.

Уже несколько ночей подряд лил дождь, он основательно размыл дорогу, и, хотя она вся поросла травой, в любой момент мы могли застрять. И мы действительно застряли. Пришлось слезать, сгружать с прицепа снаряжение, подкапывать землю, снова грузить вещи на прицеп и двигаться вперед. Было ужасно скользко, а дорога становилась все хуже и хуже и все круче поднималась вверх. Наконец мы окончательно выдохлись. Нам надоело поминутно спрыгивать на землю и карабкаться на прицеп, и мы решили дальше идти пешком, призвав на помощь нескольких носильщиков из ближайшей деревни. А трактор с водителем отправили обратно в поселок.

Около пяти часов вечера мы добрались, наконец, до деревни Новая Покойя, но отдохнуть там было негде, и нам не оставалось ничего иного, как идти дальше к реке Аита, на берегу которой находится Старая Покойя. До нее было не меньше двух часов ходьбы, а темнело здесь сразу же после пяти.

Я бы не сказал, что это путешествие в кромешной тьме было легким и приятным. Сначала мы шли то вверх, то вниз вдоль длинного горного хребта. У нас были карманные фонари, но джунгли обступали нас сплошной черной стеной, а тропа словно вся состояла из одних ухабов. Мы перелезали через узловатые корни деревьев и скользкие, как лед, камни и, наконец, добрались до того места, где горный хребет, поросший девственным лесом, отвесно обрывался вниз, туда, где с шумом несла свои воды Аита. Мы стали осторожно спускаться по склону обрыва, спотыкаясь и скользя, и, чтобы не упасть, изо всех сил цеплялись за лианы и веревки из тростника, протянутые местными жителями между деревьями. До реки мы добрались только к семи часам вечера, так как из-за темноты двигались очень медленно. Здесь, на берегу, мы стали дожидаться носильщиков.

Я зажег фонарь и начал искать переправу, но нашел только голый изогнутый древесный ствол, перекинутый с одного берега на другой. Как оказалось, это и есть переправа.

Сам не знаю, как мне удалось перебраться через дикую, бурную реку, о глубине которой я не имел ни малейшего представления. Я балансировал на стволе, вцепившись одной рукой в Соуи, а другой — в полицейского Покикуину. На ногах у меня были туфли, так что сохранять равновесие мне было гораздо труднее, чем двум моим помощникам, которые предпочитали ходить по лесу босиком. Свет фонаря скользил по бурлящему потоку, с ревом несущемуся через огромные валуны. Там и сям в нем мелькали покрытые пеной стволы деревьев.

Вдруг я почему-то вспомнил о крокодилах и акулах, но прежде чем эти не совсем приятные мысли окончательно парализовали мое чувство равновесия, я ощутил твердую почву под ногами. Мы немного передохнули и пошли дальше, почти ощупью пробираясь в кромешной тьме.

По дороге я видел несколько светящихся грибов. Их шляпки были похожи на зеленоватые огненные шары. Как только я осветил их, они перестали фосфоресцировать, и луч фонаря выхватил из окружающего мрака весьма заурядные грибы — серовато-коричневые, сморщенные и совсем некрасивые.

Несколько островитян, давно ожидавших нашего прибытия, вышли нам навстречу с горящими факелами из бамбука и сухой травы. Вскоре мы услышали женские голоса и, когда джунгли расступились, увидели небольшую поляну. Здесь было устроено несколько навесов, весело горели костры, а вокруг костров сидели люди и разговаривали. В дальнем конце поляны стояло несколько домиков из пальмовых листьев и бамбука. Туда мы и направились, чтобы немного отдохнуть.

Следом за нами на поляну вышли носильщики со всем нашим снаряжением, уложенным в металлические ящики, которые они по двое несли на шестах.

На другое утро полицейский капрал устроил смотр своему воинству. Он стоял голый по пояс, мускулистый и сильный, как медведь, в черном берете с эмблемой администрации, в черной набедренной повязке и с винтовкой армейского образца в руке. А его подчиненные маршировали взад и вперед по семь человек в шеренге. Время от времени капрал делал им замечания.

Как только взошло солнце, один из полицейских установил посреди лагерного плаца высокую мачту. Отряд стал по стойке «смирно», и на вершине мачты взвился австралийский флаг с созвездием Южного Креста и восьмилучевым британским крестом в верхнем углу. Мы молча стояли целую минуту, устремив взгляд на флаг. Он лениво развевался под легким дуновением утреннего ветерка, а его красный и синий цвета резко выделялись на фоне розовеющего неба. Эта торжественная церемония, повторившаяся после захода солнца при спуске флага, происходит каждый день во всех деревнях и селениях, дабы их жители чувствовали себя частью великого Британского содружества и помнили, что Содружество печется о них денно и нощно, хотя им и суждено было родиться в этом отдаленном уголке земли.

В наших взаимоотношениях с жителями деревень иногда возникают трудности. Прием, который нам оказывают в той или иной деревне, зависит от многих обстоятельств. Например, наше прибытие может совпасть с празднеством. Многое зависит и от того, что думает на этот счет шаман, ибо шаманы до сих пор пользуются на Бугенвиле большим влиянием.

Но самое главное — это какую репутацию снискал себе среди населения данный представитель администрации и с какой целью он приехал. Если местные жители считают его пребывание нежелательным, даже самые миролюбивые из них сделают жизнь незваного гостя невыносимой. Я немало поездил по Новой Гвинее и испытал это на собственной шкуре.

Мы прибыли в долину реки Аита, чтобы сделать перепись населения, осмотреть больных, произвести некоторые этнографические и социологические исследования, а также решить кое-какие спорные вопросы.

В основном моя работа не отличалась от того, что мне приходилось делать на Новой Гвинее. Однако здесь мы имели дело с другой расовой группой, да и окружающая обстановка была другая. Бугенвильцы великолепно сложены, а кроме того, они гораздо крупнее, чем папуасы-горцы, которых я лечил на Новой Гвинее. У местных жителей узкие удлиненные лица, высокий лоб, очень черная кожа. Черты лица у них примерно такие же, как у представителей белой расы; да и рост у них такой же, как у нас.

Мы провели в Покойя несколько дней и не могли пожаловаться на оказанный нам прием. Обитатели деревни относились к нам чрезвычайно сердечно. Мы засиживались до позднего вечера, беседуя с нашими новыми друзьями, и совершенно забывали о том, что ночные птицы уже давным-давно начали свой концерт, а вокруг нас кружатся как зачарованные всевозможные духи в обличье ночных бабочек и прочих насекомых.

Во главе местной полиции стоял Нениа, которому было лет шестьдесят, а то и больше. Небольшого роста, коренастый, он производил очень внушительное впечатление. Нениа был одним из самых ревностных адвентистов седьмого дня и считался столпом веры. Кроме того, он был известен во всей округе как человек прямой и откровенный, и именно поэтому я решил поговорить с ним по душам. Мне казалось, что как добрый христианин он будет говорить правду.

В мои обязанности входило изучение условий, в которых живет население в этом районе Бугенвиля, но старый Нениа сначала наотрез отказался говорить на эту тему. А когда я попытался настаивать, он наклонился, схватил меня за плечо и ухмыльнулся. Я продолжал что-то говорить, но старый Нениа не слушал: он смеялся. Сначала тихо, потом все громче и громче и, наконец, разразился громовым хохотом.

Я рассерженно замолчал, подождал немного, в надежде что он наконец успокоится, но Нениа продолжал хохотать. Потом он на секунду умолк, чтобы вытереть сок бетеля с губ.

— Маста, — выдавил он из себя, — ну и насмешил ты меня…

В конце концов я узнал причину его странного поведения: его рассмешило мое детское незнание людей, живущих на острове. Я думал, что теперь он успокоится, но не тут-то было: Нениа продолжал хохотать, хватал меня за руку, вытирал глаза и чуть не задохся в пароксизме смеха. Я решил, что оставаться дольше нет никакого смысла, и встал, чтобы идти домой, но тут Нениа снова схватил меня за руку. Он опять вытер губы, сунул в рот новую порцию бетельной жвачки и пробормотал что-то невразумительное насчет того, что я могу остаться и говорить с ним сколько душе моей угодно.

Я узнал, что в долине реки Аита живет пять больших кланов, или родовых групп. Каждая носит имя птицы или другого живого существа: Таисия (сокол), Микорой (черный голубь), Гуруэй (обычный серый голубь), Буирау (коричневый голубь) и Набои (большая морская улитка). По преданию, каждый род ведет свое происхождение от одного из этих символических существ, которое является в данном случае тотемом.

Например, для родовой группы Таисия, самой большой из пяти, священная птица — сокол. Он — табу, его не только нельзя убить, но даже смотреть на него запрещается. То же относится к остальным родовым группам и их тотемам.

Каждая родовая группа, кроме того, делится на подгруппы. Мужчине возбраняется жениться на девушке из той же группы, к которой принадлежит он сам.

Здесь существует убеждение, что мужчина сильнее, умнее и добрее, чем женщина. Это убеждение в значительной мере определяет отношения между мужем и женой, причем даже в практической деятельности мужчине предоставляется гораздо больше прав, чем женщине. Например, в случае необходимости муж может заменить жену: готовить пищу, вскапывать огород и даже присматривать за детьми, тогда как женщине строжайшим образом запрещено делать хотя бы самую простую мужскую работу. Для мужчины женщина — лишь один из компонентов, составляющих его жизнь, причем отнюдь не самый необходимый. Однако она связывает его с семьей и с другими группами населения.

Что касается вопросов секса, то сейчас мужчины и женщины из долины Аита находятся примерно в равном положении. За все время пребывания в Вакунаи я ни разу не слышал о том, чтобы кого-нибудь изнасиловали. Зато мне немало рассказывали о случаях супружеской неверности, которая здесь карается по закону, введенному белым человеком.

Он запрещает насилие и супружескую измену, а также кровную месть и самовольную расправу с неверной женой, что удерживает разъяренных мужей от убийства. Многие влюбленные парочки были посажены в тюрьму и тем самым спасены от неминуемой гибели, которую уготовили им оскорбленные мужья. Правовая политика администрации, предупреждающая убийства и спасающая жизнь легкомысленных влюбленных, себя полностью оправдала.

— К сожалению, — добавил Нениа.

Я не мог не согласиться с ним. Увы, супружеская измена стала теперь обычным делом, поскольку закон ее не преследует. Легкомысленные мужчины и женщины больше не боялись ни кровавой мести обманутого супруга, ни кары со стороны закона в силу его мягкости.

Все это я узнал от Нениа, после того как он перестал смеяться. Можно ли ему верить? Думаю, что можно. Ведь Нениа — христианин, а следовательно, должен говорить правду.

Мне был очень интересен рассказ старика о разделении его народа на роды и группы, об обычаях, регулирующих отношения между ними, о законах белого человека. Но самым интересным было его повествование о проклятии древних богов. Мне почему-то показалось, что он сам слепо в него верит. Вот что рассказал Нениа:

— Давным-давно дух Токаласи проклял народ аита и осудил его на вечные страдания от голода и жажды за то, что он поддался увещеваниям белых проповедников и забыл древний ритуал погребения умерших.

Разве нас не обратили в бегство «конг-конг», желтые люди в мешковатой форме, когда много лет назад в Бугенвиль пришла большая война? Разве люди из долины Аита в эти страшные годы не были лишены возможности спускаться на побережье и выменивать рыбу на продукты своего труда, потому что желтые люди захватили большую часть страны?

А что привело желтых в нашу страну? Мы не знаем. Белые стреляли в них, но желтых было гораздо больше, и скоро они выгнали всех белых или взяли их в плен.

Это и есть проклятие Токаласи, кара за то, что люди предали своих духов и стали поклоняться богу белых людей.

Разве не Токаласи прислал желтых людей, чтобы они захватили наши деревни и селения? Правда, многие конг-конг, пытавшиеся подняться в горы по тропам, погибли. Они так и остались лежать там, где упали, ибо никто из местных жителей не решался отнести их обратно на побережье. Тела конг-конг были покрыты ранами и язвами.

А разве не конг-конг бросали бомбы на плантации копры на побережье и на деревни в горах? В Азитави, Инусе и Нуме не осталось ни одной кокосовой пальмы. Разве это не проклятие Токаласи?

— Проклятие Токаласи? — повторил я, притворившись, что не понял. — Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду большую войну, — многозначительно ответил Нениа. — Большую войну между вами и желтыми. Ты не забыл еще большую войну?

Несколько секунд я молча смотрел на изборожденное морщинами лицо Нениа и наконец сказал:

— Да, ты прав. Возможно, это и есть проклятие Токаласи.

Едва ли имело смысл объяснять моему старому другу, почему война докатилась даже до этого далекого острова. В течение многих лет он посещал миссию адвентистов седьмого дня в Кеписа, но в какой-то мере, видимо, сохранил и прежнюю веру.

— Ведь ты христианин! — вырвалось у меня. — Как же ты можешь бояться Токаласи?

— Токаласи — дух зла, — спокойно ответил Нениа. — Разве можно его уничтожить тем, что я стал христианином? Он всегда там же, где и мы, но сейчас он спокоен.

Старик умолк. Он долго сидел, погрузившись в воспоминания о большой войне, которая оказалась проклятием Токаласи. Возможно, он думал о грандиозных морских сражениях, которые мог наблюдать с вершины горы Поко, или вспоминал деревни, которые были стерты с лица земли желтыми людьми конг-конг, бросавшими с неба непонятные предметы. А может быть, он думал о людях своего рода, убитых и оставшихся без погребения.

Я не стал спрашивать, о чем он думает.

На другое утро мы укладываем вещи и отправляемся дальше. Наш путь лежит в деревню Тсубиаи. Сначала мы идем по удобной лесной тропе, которая приводит нас к реке. Аита здесь не очень глубокая, мы проходим несколько сот метров вброд против течения, поднимаемся на противоположный берег и выходим на тропу. Но идти теперь значительно труднее, потому что земля покрыта сплошным переплетением из корней деревьев и гниющих ветвей.

Продвигаемся мы очень медленно. Вскоре мы снова оказываемся на берегу реки, опять переходим ее вброд и поднимаемся на берег. И так все утро. Раз двадцать мы форсируем эту быструю горную реку и только после полудня добираемся до подножия горы, на вершине которой находится деревня Тсубиаи. Нам надо спешить, мы хотим прийти в деревню до того, как начнется обычный послеполуденный дождь.

Когда мы наконец взбираемся на последний обрывистый склон, нас впервые за этот день встречает палящее солнце. В прохладных джунглях на дне долины, куда не проникают солнечные лучи, идти легче. Там царят тишина и покой. Густые кроны деревьев дарят путнику прохладу, а листва поглощает слишком яркий свет, придавая ему мягкий зеленоватый оттенок.

На Бугенвиле водятся змеи, есть они и в долине, по которой мы шли. Мы даже видели несколько экземпляров. Любой человек, и европеец, и уроженец Бугенвиля, может испугаться при виде змеи, но носильщики из деревни Покойя испугались особенно, а поскольку большинство бугенвильских змей совершенно безвредно, мне было довольно трудно понять причину их страха. Здесь существует лишь два-три вида ядовитых змей, да и те не очень опасны; их яд не относится к сильнодействующим. Однако Дэвид Бретертон объяснил мне, что островитяне боятся не змей, а духов, которые, согласно народному поверью, принимают их облик.

Гораздо естественнее страх местных жителей перед крокодилами. Раньше берега Бугенвиля буквально кишели зубастыми пресмыкающимися. Особенно много их было в заливах Вакунаи и Нума-Нума. В прибрежных болотах им раздолье, они и сейчас сохранились здесь в довольно больших количествах. Охотники и рыболовы, промышлявшие в этих районах острова, неоднократно сами становились жертвой крокодилов. Поэтому многие обитатели Бугенвиля полагают, что крокодилы — не только прожорливые хищники, но и злые духи.

Раз речь зашла об опасностях, которые подстерегают в джунглях путешественника, замечу мимоходом, что кроме крокодилов в прибрежной полосе на Бугенвиле нет опасных животных. Как и на Новой Гвинее, здесь богаче всего представлены пернатые, хотя нет ни одной райской птицы. Из сумчатых есть те же виды, что и на Новой Гвинее, тогда как змей здесь гораздо меньше, а ящериц больше. Бугенвильцы охотятся на всех животных (на змей — очень редко), кроме какого-нибудь одного вида, который считается покровителем данного племени. Охота дает островитянам небольшое количество животного белка, служащего важным добавлением к обычному рациону питания. Ящерица считается лакомым блюдом, а из птиц самая желанная добыча — какаду, птица-носорог и фазан. Возможно, это объясняется их величиной: на большую птицу не жалко стрелы.

В Тсубиаи мы много беседовали с местными жителями. Они оказались очень общительными и охотно рассказывали о своей земле и бескрайних лесах, ее покрывающих. Они не знают никакой другой земли и ни за что на свете не уйдут отсюда. Разве только на побережье… Свой зеленый, пропитанный влагой и заросший джунглями мир они знают как собственную хижину.

Я был поражен и в то же время восхищен, когда услышал от этих людей, что в джунглях всякая живая тварь приносит пользу. Они прекрасно понимают, что любое животное, каким бы отвратительным оно ни казалось, имеет свое предназначение в великом мире природы.

Разумеется, я не пытался убеждать этих людей в том, что в лесу, если не считать тысяченожек и москитов, нет вредоносных тварей вроде злых духов и другой нечисти. Почему? Да потому, что по молчаливому соглашению мы с самого начала решили ограничить нашу беседу кругом предметов, о которых знали, что они существуют наверняка.

Есть много путей к сердцу бугенвильца. Самый трудный — через мир духов, самый легкий — через детей. Достаточно выйти из дому и нарисовать на песке несколько фигурок или вынуть кинокамеру или другую интересную вещь, как вокруг вас тотчас же соберутся ребятишки, выставив набитые сладким картофелем животы и широко улыбаясь. Следом за детьми придут их папы и мамы, и скоро вы окажетесь посреди веселой, шумной толпы. Во всяком случае, так было во всех деревнях на побережье, которые мне приходилось посещать.

Однако в Тсубиаи все было иначе.

В этой деревне и климат был прохладнее, и люди — холоднее. Как обычно, перед заходом солнца мы с Дэвидом обошли всю деревню; это самое лучшее время, чтобы поболтать с приятелем на веранде или у костра. Но деревня словно вымерла, а те немногие, кого мы встретили, были гораздо сдержаннее, чем жители побережья. Конечно, здесь с нами тоже беседовали на самые различные темы в послеобеденные часы, и здесь тоже приветствовали нас очень радушно, когда мы пришли в деревню. Но никто при этом не улыбался! И у нас не было ощущения, что мы — желанные гости.

Многие жители деревни отворачивались при встрече, и лишь самые решительные отважились сопровождать нас во время нашей первой прогулки по Тсубиаи. «Как добиться их расположения?» — неотступно думал я.

Мужчины были одеты в яркие лап-лап (набедренные повязки), некоторые юноши — в шорты. Все ходили босиком, без каких бы то ни было украшений. Лишь однажды я видел человека, у которого в носу был продет кабаний клык. У мужчин, подростков и многих мальчиков в носу была просто просверлена большая дыра.

Перепись населения и медицинский осмотр мы начали на следующее утро. Несмотря на дождь и холодный ветер, все жители деревни — мужчины, женщины и дети — собрались на обширной площадке перед домом, в котором мы остановились. Мы поздоровались. Мужчины ответили, женщины смущенно заулыбались, а дети спрятались за спины мам. Потом несколько мужчин пошли собирать хворост для нашего очага, а женщины принесли из реки воду в толстых стволах бамбука.

Жизненный уклад здешней семьи определяется строгими правилами, и в Тсубиаи не может быть и речи о равенстве между мужчиной и женщиной. Если бы не администрация в Вакунаи, здесь до сих пор оставались бы в силе древние племенные законы.

Когда-то здесь свирепствовал кровавый террор. Страх перед ним до сих пор отражается в глазах некоторых обитателей Тсубиаи, особенно женщин. Еще два десятилетия назад их объединял только страх — страх перед врагами, перед силами природы. И он жив и поныне.

Из боязни оскорбить духов женщина никогда не произносит вслух слово «мужчина», никогда не отвечает громко на вопрос, кто у нее родился — мальчик или девочка. Здесь обо всем говорят тихо-тихо, шепотом или по крайней мере вполголоса, а на некоторые вопросы вообще не отвечают.

Теперь законы стариков нарушаются все чаще и чаще. Однако, пока есть люди, в памяти которых живы старые времена, живут и старые обычаи. А если вспомнить, что последний случай каннибализма в Тсубиаи происходил не так уж давно, то вывод напрашивается сам собой: исторический прогресс совершается здесь не слишком быстрыми темпами.

Впрочем, культура целого народа не может радикальным образом измениться за несколько лет или приспособиться к требованиям времени, когда, при полном отсутствии современных коммуникаций, здешние деревни полностью отрезаны от внешнего мира, как это было его и двести лет назад.

Представители администрации наведываются в долину не больше двух раз в год и проводят здесь несколько дней. Разумеется, местные жители могут когда им заблагорассудится прийти в административный центр. Они и приходят, но только для того, чтобы продать картофель и овощи.

Пока происходила перепись, я смотрел на испуганные лица женщин и думал о том, что было бы очень интересно побывать среди этих людей лет пятнадцать-двадцать назад.

У них были очень приятные черты лица, но кожу ото лба и до самого подбородка исполосовали шрамы от порезов, еще в детском возрасте нанесенных острыми бамбуковыми ножами. Шрамы имели форму полукруга, короткой прямой линии или спирали. Лица, посвященные в тайный смысл шрамов, могли без труда определить, к какому роду принадлежит любой житель долины.

Даже на лицах детей виднелись знаки родового различия, но у них это были пока еще не шрамы, а широкие порезы.

Предрассудков и взаимных обид здесь было сверх всякой меры. Однако понять всю подноготную отношений между родовыми группами или разобраться в причинах столкновений оказалось в большинстве случаев невозможным. Когда мы пытались задавать местным жителям вопросы, мужчины просто молчали, а женщины встревоженно опускали глаза или озирались по сторонам.

Их поведение в значительной мере определялось страхом, совсем как в старые времена. И я подумал, что прошло лишь десять лет, с тех пор как побывавший здесь представитель администрации из Вакунаи написал в конце своего доклада:

«В районах Аита и Таунита многие жители уклонились от переписи, однако любая попытка применить меры принуждения имела бы самые пагубные последствия. Обитателям этой долины, расположенной в самом сердце Северного Бугенвиля, мы стараемся уделять как можно больше внимания, поскольку они поддерживаю! лишь самые незначительные контакты с цивилизацией и не проявляют к этому ни малейшего интереса. Эти люди отличаются удивительной робостью, хотя относятся к нам весьма дружелюбно. Однако у меня нет никаких сомнений в том, что любой опрометчивый шаг с нашей стороны превратит это дружелюбие во враждебность».

После переписи мы с Дэвидом легли и тотчас же уснули. Проснулся я от шума, доносившегося с вершины холма, на склоне которого находилась деревня Тсубиаи. Я встал и прислушался.

Гром барабанов сливался с пением многих десятков людей. Я разбудил Дэвида. Мы оделись и вышли из дому.

Полная луна, застывшая над одиноким облаком, озаряла призрачным светом долину Аита. Миллионы звезд сверкали на небосводе. Было не холодно, но и не жарко. Над долиной дул легкий ветерок.

Упей — культ непосвященных

Жители деревни Тсубиаи самозабвенно танцевали и веселились.

Казалось, будто синеватый свет лунной ночи озаряет землю с самого начала мироздания — все такой же ровный, тихий и загадочный.

На узкой и длинной площадке между хижинами вся деревня собралась на большой праздник песни. В пляшущих и поющих людях вдруг пробудился древний инстинкт, уже давно воплотившийся в предания о богах и духах прошлых времен.

Непрерывной дробью над долиной разносился грохот барабанов, в который то и дело вплетались пение сотен голосов и топот танцующих ног. Когда мы подходили к площадке, там исполняли танец приветствия в честь нескольких молодых людей, вернувшихся с побережья в родную деревню. Одновременно танцоры пели о событиях, происшедших в Тсубиаи, пока они были у моря.

Танцующие образовали два круга — внутренний и внешний. Немного поодаль пылали костры. Языки пламени озаряли трепещущим светом черные молчаливые фигуры стоявших рядом людей, и они казались сверхъестественными существами, вот-вот готовыми совершить нечто непостижимое и ужасное.

Цикады в долине умолкли. Птицы-носороги, которые весь день кричали на окраине деревни, наконец успокоились, расположившись на ночлег в ветвях деревьев. А с другой стороны к самой деревне подступала опушка джунглей, словно мрачная враждебная стена, черная и зловеще-молчаливая. Там господствовали лишь силы зла.

В деревне царило буйное веселье. Черные человеческие фигуры вокруг костров о чем-то тихо переговаривались, курили, ели маис или жевали бетель и самим своим присутствием создавали атмосферу таинственности и волшебства.

А потом произошел взрыв.

Из плавного хоровода танец вдруг превратился в бешеный вихрь, в грохочущую оргию звуков, рожденных многоголосым криком и боем барабанов. Подхлестнутый сумасшедшим ритмом, резко возрос темп танца, все сильнее и сильнее ударяли ладони по коже питона, обтягивающей барабаны, все громче и громче звучал хор сотен голосов, разносящихся далеко над долиной.

Теперь танцевали все: даже женщины с младенцами, висящими у них за спиной, и скрюченные ревматизмом старики, тщетно пытавшиеся двигаться в такт музыке.

У всех лица были исчерчены известью, волосы украшены цветами и листьями. Набедренные повязки были самых ярких расцветок. Некоторые держали в руках горящие факелы из бамбука. Охваченные экстазом, с пылающими глазами, вздрагивающими от возбуждения губами и щеками, залитые потом и окутанные дымом, они громогласно выражали свою преданность духам предков.

Я заметил, что почти все наши полицейские и санитары чрезвычайно хладнокровно взирали на танец, и подумал, что в какой-то мере они чувствовали себя выше своих земляков, прошлого и обычаев родного народа.

По сравнению с жителями Тсубиаи наши помощники с побережья находились, так сказать, на более высоком уровне цивилизации. Но в глубине души им хотелось оказаться среди танцующих, ибо они были детьми этой земли, этой древней культуры. И когда темп танца ускорился, их тела вдруг стали ритмически вздрагивать в такт грохоту барабанов. Еще немного, и, охваченные экстазом, они сбросили свои белые одежды и ринулись в вихрь танца.

Оба круга танцующих по-прежнему двигаются все в том же направлении. Танцуют по двое в ряд. Движения ног быстрые, руки согнуты в локтях, верхняя часть корпуса наклонена и раскачивается в такт шагам. Синеватые отблески луны на черных спинах приобретают зловеще-мистический оттенок. Во мраке ночи белки глаз сверкают, как фосфоресцирующие грибы, а из ловящих воздух ртов валит пар, похожий на легкие клубы облаков.

Ночной туман опустился на долину, словно укрыв ее ковром из серовато-белого пуха. На северо-западе появились облака. Они плыли по небу от самого моря и теперь медленно надвигались на молчаливые горы. Луна исчезла. Танец и пение стали затихать и скоро прекратились совсем. Воцарились мрак и тишина. Я посмотрел на часы. Они показывали половину четвертого.

Но вот снова из-за облаков выглянула луна, и на площадке между хижинами в Тсубиаи возобновилась жизнь. Но теперь это были новые песни и танцы.

Барабаны гремели не так громко, танцы были менее неистовыми. Оба круга танцующих слились в один, и танцевали они не по двое, а по трое и даже четверо в ряд. В центре этого огромного хоровода стояла небольшая группа подростков. Голову каждого украшала большая кувшинообразная шляпа — я видел их и раньше, — лица были раскрашены желтыми и белыми точками. Женщины в этом танце участия не принимали. Я включил карманный фонарь и обнаружил, что женщины куда-то исчезли.

Мальчики в странных шляпах еще не были посвящены в мужчины. До достижения совершеннолетия они считались принадлежащими к культу упей. Именно для них, олицетворявших культ улей, пели и танцевали сейчас мужчины.

Ночь превратилась в холодное серое утро, но мужчины Тсубиаи еще не собирались расходиться. Когда стало светать, женщины проснулись и отправились на огороды, прилепившиеся к крутым склонам холма чуть пониже деревни. Вскоре они вернулись с корзинами из листьев саговой пальмы, наполненными луком-пореем, помидорами, таро, сладким картофелем и куму (куму — растение вроде салата, растущее прямо в джунглях). Они сложили овощи грудами перед домом, двери которого были украшены черными изображениями духов и другими мистическими символами.

Некоторое время женщины стояли возле дома, но, когда мужчины начали новый танец, присоединились к ним. Этот последний танец продолжался всего несколько минут, после чего все взрослые участники празднества подошли к грудам овощей и приступили к утренней трапезе. Между тем мальчики в шляпах упей отошли в сторону, чтобы не мешать старшим. Скоро площадка опустела, и мы остались одни. А еще через несколько минут, усталые и сонные, мы вернулись в отведенную нам хижину на краю деревни.

Упей — никому не известно, что означает это слово, — это культ, который наложил весьма своеобразный отпечаток на обитателей Северного Бугенвиля. Никто не знает его истоков и корней, поэтому одной из задач нашей экспедиции было разузнать как можно больше об этом, быть может самом интересном, религиозном течении в долине реки Аита. И танцы, которые мы наблюдали во время ночного празднества, несомненно были частью ритуала, посвященного культу упей.

В первый класс школы при административном центре в Вакунаи ходил мальчик но имени Экирави. Родители не знали точно возраст сына, однако в регистрационной книге было указано, что Экирави девять лет. Я много раз видел этого шустрого мальчугана в Вакунаи, и теперь немного удивился, встретив его в Тсубиаи. Он тоже узнал меня и улыбнулся, а я похлопал его по плечу как старого приятеля.

Экирави сильно изменился, с тех пор как я видел его в последний раз. Теперь на нем была ритуальная шляпа, свидетельствующая о принадлежности к культу упей. Я спросил, почему он бросил ходить в школу в Вакунаи и зачем надел эту шляпу. Экирави помолчал немного, потом сунул руки под мышки и прошептав «упе-е-ей», быстро отбежал в сторону и присоединился к остальным ребятам.

Когда у мальчиков начинают расти волосы под мышками, их объявляют принадлежащими к культу упей. С этого момента и до совершеннолетия они носят высокую ритуальную шляпу упей. Посвящение в мужчины происходит лет в пятнадцать-шестнадцать, а до тех пор подростки ходят с длинными волосами, заплетенными в косы, которые они запихивают в тулью шляпы. Шляпы забавно раскачиваются и подпрыгивают на голове при каждом резком движении, но сидят достаточно плотно и не сваливаются. Их изготовляют из длинных узких листьев саговой пальмы. Одни шляпы желтовато-белые и по форме напоминают луковицы, другие раскрашены в полоску и совершенно ровные, как цилиндр, сверху донизу. Как и все мальчишки, Экирави очень гордился своей шляпой.

Когда здесь были прошлый раз представители администрации, они уговорили Экирави поехать с ними в Вакунаи учиться. Но через некоторое время Экирави и его родители решили, что ему нечего делать в школе, и мальчик вернулся в родную деревню. Теперь сама жизнь была его школой, той самой, которую посещали все дети Тсубиаи. Здесь они получали практические знания, и никто не заставлял их сидеть целыми днями в закрытом помещении и заучивать буквы и цифры.

Теперь Экирави общался только со своими сверстниками из группы упей. Они жили в специальном доме на самом краю деревни, куда был закрыт доступ женщинам. Иногда Экирави и его товарищи ходили с мужчинами на охоту, а вечерами сидели перед домом упей и слушали рассказы жителей деревни. Из них они черпали информацию.

В глазах Экирави всегда горело любопытство, к которому, однако, примешивалось что-то похожее на высокомерие. Возможно, он мечтал о том, что станет необыкновенно сильным и умным, что его никто не сможет победить и ему будут открыты все тайны земли.

На следующий день после праздника танца мы сидели у костра перед домом упей и слушали, как жители Тсубиаи беседуют о всякой всячине. Они передавали друг другу табак и закуривали трубки, а на углях подрумянивались плоды таро и кукурузные початки. Здесь же сидел Экирави с товарищами. Мы болтали, жевали, ели и слушали рассказы о культе упей.

Возле огня летало с жужжанием какое-то крупное насекомое, преследуя насекомое поменьше. Из кустов выпорхнула огромная птица с разноцветными крыльями и исчезла над крышей хижины. На опушке джунглей с деревьев свисали до самой земли лианы, словно гигантский занавес. Мне все время казалось, что за ним проступают очертания ужасного чудовища, но, разумеется, это был всего-навсего сгнивший ствол дерева, поваленный могучим ураганом.

— Странный вы, белые, народ! — сказал кто-то Дэвиду. — Вы очень умные, все знаете и все умеете, но о том, что мы называем «упей», не имеете никакого представления.

Воцарилось молчание, будто говоривший размышлял над тем, как лучше объяснить нам основные аспекты мировоззрения его народа. Подумав немного, он продолжал:

— В прежние времена упей был законом нашего народа. Этот закон держал в послушании молодежь и детей. А сегодня мы сами стали как дети. Разучились бороться и отстаивать свои законы и обычаи. Теперь у мальчишек слишком длинные языки, и они почти безнаказанно нарушают законы упей…

Тем не менее поведение каждого члена упей регулируют многочисленные строгие правила. Пока юноша носит ритуальную шляпу, он не имеет права встречаться с девушками. Запрет теряет силу лишь после того, как он навсегда снимет шляпу и зароет ее или сожжет в укромном месте в лесу. Но пройдет не менее пятишести лет, прежде чем Экирави будет посвящен в мужчины и раз навсегда расстанется со шляпой упей. А пока он должен слушаться старших. Если ребята будут следовать мудрым заветам предков, все будет хорошо.

Однако ритуальная шляпа — это не только символ упей. Ее делают такой большой для того, чтобы она могла вместить всю силу, созревающую в молодом человеке. Это не было для меня тайной, но мне хотелось узнать, почему ни одна женщина не должна видеть мальчика или подростка без шляпы упей.

Мне объяснили, что упей — табу для женщин всех возрастов. Это сугубо мужской культ, и для женщины нет страшнее несчастья, чем случайно заглянуть в шляпу упей, приблизиться к дому упей или войти в него или, наконец, увидеть подростка без шляпы. Раньше в таких случаях женщину немедленно убивали, а теперь ограничиваются тем, что предают проклятию. Несчастная иногда умирает просто от страха перед грядущими бедами. Еще лет двадцать назад подростка, нарушившего законы упей, обрекали на смерть. Но теперь времена изменились, и «малолетнему преступнику» просто устраивают хорошую взбучку.

Мы просидели до позднего вечера, хотя очень устали после праздника танца. С гор подул холодный ветер, и, чтобы немного согреться, мы зашли ненадолго в дом упей. Между камнями очага, сложенного прямо на полу, горел огонь. В полумраке танцевали тропические жуки. Углы комнаты были густо затянуты паутиной. Вокруг очага величественно уселись семь седовласых старцев, старейшин селения. Присели и мы с Бретертоном.

Вместе с нами в комнату вошли подростки упей. Среди них я заметил и Экирави, хотя ему давным-давно пора было спать. Здесь, в хижине, они имели право снять шляпы, что и сделали с явным удовольствием.

Я был доволен вечером, но очень устал. Старики тоже отчаянно зевали.

— Может ли подросток упей снять шляпу вне этого дома? — спросил я сонным голосом сидящих передо мной длинноволосых ребят.

— Нет, — ответил один из них. — Снимать шляпу можно только здесь.

Дом упей стоял на столбах. Он был построен из бамбука и листьев саговой пальмы. Стены не имели окон. На прочных дверях из коры была нарисована солнечно-желтая человеческая фигура, похожая на Петрушку. Я пришел туда на другое утро, но дверь дома была заперта. Перед домом сидел Экирави и играл с ребятами, намного моложе его.

Я не мог пожаловаться на жару, потому что небо было затянуто облаками и с юго-востока дул довольно свежий ветер. Вокруг рыскали исхудалые замерзшие псы. Между хижинами взад и вперед ходили люди, завернувшись в одеяла или почти голые. Перед одной хижиной собралось несколько стариков, с которыми мы познакомились прошлым вечером. Они сидели вокруг костра, чтобы хоть немного согреться, и чинно беседовали, помешивая угли. Их жесткая и узловатая от ветра кожа не чувствовала утренней прохлады, хотя на них не было ничего, кроме заношенных лап-лап. Их лица избороздили глубокие морщины, щеки были впалые, руки тонкие и костлявые. Одному дым попал в нос, и он громко чихнул. Остальные засмеялись, показав желтые зубы с черными дырами между ними. Переговаривались они почти шепотом. Изредка они подбрасывали хворост в костер, и тотчас же весело вспыхивал огонь, распространяя тепло и уют.

Но там, где сидел Экирави, царила атмосфера далеко не такая мирная, как у костра. Пять или шесть мальчуганов, игравших рядом, лепили из красной глины фигурки различных животных. Экирави молча смотрел на своих маленьких товарищей. Вдруг, будто вспомнив, что он уже не ребенок, а служитель культа упей, Экирави вскочил и растоптал несколько фигурок. Заметив, что все испуганно смотрят на него, он набросился на мальчугана, который не успел увернуться, и изо всех сил ударил его, а потом растоптал остальные фигурки. На его лице было написано ликование. Возможно, в этот момент он первый раз в жизни почувствовал себя настоящим мужчиной…

Глядя на эту сцену, я думал о том, что мальчишки всего мира, в общем, одинаковы.

Один из старцев, сидевших у костра, говорил о том, что дом упей — это не просто жилище для подростков. Здесь живут и духи культа упей. И в этом нет ничего удивительного, ибо духи должны жить вместе с подростками, чтобы из них впоследствии получились настоящие мужчины. Днем духи обычно покидают дом упей и летают там и сям, а порой находят себе приют во вместительных тульях ритуальных шляп. Поэтому подросткам не следует снимать шляпы в неположенном месте или без веского на то основания. Совершенно естественно, что женщинам категорически запрещается не только входить в дом упей, но и появляться в непосредственной близости от него. Мальчикам, еще не достигшим возраста упей, тоже запрещается подходить к дому.

А нам можно войти?

Старейшие жители Тсубиаи ответили на этот вопрос положительно. Один из них, Томоиси, поднялся, перешел улицу и медленно направился к дому упей. Мы пошли за ним, следом за нами двинулись остальные старцы. Один отодвинул тяжелые засовы на двери, другие бормотали в это время не то заклинания, не то молитвы.

Мы снова очутились в большой комнате, единственной в этом доме. Сквозь щели в бамбуковой стене струился слабый свет. Когда двери закрылись, нас со всех сторон сдавила тьма, почти непроницаемая. От высохших пальмовых листьев, которыми были покрыты стены и потолок, исходил тяжелый запах пыли.

Но скоро на стенах вспыхнули отблески света, запрыгали тени на лицах людей. Из темноты возникла целая гора аккуратно сложенных спальных циновок из лыка. Огонь в очаге, сложенном в середине комнаты, разгорался все ярче, озаряя багровым светом лежащего на полу деревянного крокодила с жадными глазами.

Под самой крышей лежали предметы, которых ни Бретертон, ни я не заметили прошлым вечером: оказалось, что это целый арсенал, состоящий из копий и луков со стрелами. Кроме того, здесь находились ритуальные изображения змей.

Все эти предметы были украшены красным, желтым, черным и зеленым орнаментом, искусно сплетенным из волокон различных растений. Эти замечательные шедевры, требующие от художника и мастерства и терпения, создавали подростки вечерами, когда духи просыпались и кружились вокруг них в облаке насекомых и других животных.

Жители Тсубиаи были наделены огромным художественным дарованием. Их искусство вовсе не было выражением древней, умирающей культуры. Напротив, оно возникло в результате знакомства местных жителей со всем тем новым, что пришло сюда за последние годы.

Говоря об искусстве художников Тсубиаи, я хотел бы подчеркнуть, что во многих случаях они создали совершенно новый художественный стиль. В отличие от других деревень долины Аита у них предмет изображения всегда подчинен художественному замыслу и очень наглядно показывает круг интересов обитателей деревни. Художники нередко изображают растения и животных, которые занимают совершенно особое место в жизни Тсубиаи.

Чаще всего — это тотем, то есть существо, от которого ведет свое происхождение род художника. Однако мне приходилось видеть изображения на мифологические сюжеты несколько иного характера.

В доме упей, под черным потолком, где тьму не разгоняет даже пламя очага, висит деревянная птица и смотрит, словно из зияющей бездны, круглыми бесконечно загадочными глазами. Подлинный шедевр этого весьма своеобразного и выразительного искусства!

Томоиси объяснил нам, что это таисия (сокол), ставший символом рода. Все население Тсубиаи принадлежит к роду Таисия.

Юный Экирави тоже вошел вместе с нами в дом упей. Он сидел на полу, сбитом из грубо обтесанных досок, окруженный языками пламени и мистическими символами, смысла которых Экирави еще не понимал. Пройдет не менее года, прежде чем он постигнет эту премудрость.

Подождав немного, я решил попросить разрешения сфотографировать необыкновенную птицу.

Я обратился к одному из старцев, и тот, очевидно взвесив все «за» и «против», дал свое согласие, словно оказал великую милость.

Мне уже было известно, что художник создает символические изображения в глубокой тайне и женщины не имеют права даже взглянуть на них. Поэтому я не удивился, когда старцы, увидев перед домом упей нескольких женщин, велели им удалиться. Лишь после этого мужчины вынесли символ рода на улицу. Томоиси указал мне укромное место, где между бананами и зелеными кустами я мог спокойно фотографировать.

Я сделал несколько снимков и вдруг заметил, что из кустов за нами украдкой наблюдает женщина. Старцы тоже заметили ее. Последующие события приняли неожиданный для меня оборот: Томоиси и остальные старцы засунули птицу-символ в мешок из древесной коры и направились к опушке леса за деревней. Там они положили мешок на землю и завалили его сучьями. Я понял, что птица, оскверненная взглядом женщины, будет сожжена. Вскоре к ним подошли еще несколько мужчин и удрученно сели на землю. Я внимательно следил за ними.

Врожденное чувство такта и неизменная деликатность не позволяли этим людям прогнать меня или хотя бы упрекнуть. Но на лицах их была написана глубокая скорбь, которую я ощутил особенно остро, когда один из них подошел с факелом к костру и зажег его. Горестно смотрели они на языки пламени, охватившие птицу, и время от времени до меня доносились вздохи, полные затаенной печали.

Когда деревянное изваяние превратилось в груду пылающих углей, присутствующие словно окаменели от горя; долго-долго сидели они, пока огонь почти не потух. А когда на земле осталось лишь немного золы, они поднялись и пошли в свои хижины.

Я пытался что-то сказать, но мне никто не ответил.

В годы второй мировой войны, когда по нескольку раз в неделю на газетных полосах появлялись экзотические названия: Бугенвиль, Велья-Лавелья, Гуадалканал и Сан-Кристобаль, у союзных солдат не было времени думать о налаживании контактов с местными жителями. Лишь в исключительных случаях им приходилось встречаться с населением внутренних районов Соломоновых островов.

Война уничтожила не только многие произведения искусства островитян, но и саму основу, на которой оно развивалось. Слишком много препятствий теперь возникало на пути художественного творчества. Древние традиции и ритуалы нередко оказывались уничтоженными за одну ночь, и художник бросал работу над произведением, которое еще вчера считал делом своей жизни. Война, неотвратимо парализующая все, что связано с понятием «культура», долго свирепствовала здесь с неослабевающей силой, и вместе с каждой деревней, которую она стирала с лица земли, искусство Меланезии теряло свои великие шедевры. Именно поэтому я сделал вывод, что жители Тсубиаи занимают совершенно особое место среди других обитателей архипелага.

Задолго до войны искусство на Соломоновых островах — от Бука до Сан-Кристобаля — достигло подлинного расцвета. Никогда еще у местных художников не было таких хороших инструментов и такого разнообразия материалов — от раковин и бамбука до стеклянных бус, тканей всевозможных расцветок и новых красителей.

Цивилизация белых людей помогла местным скульпторам изваять изображения богов и духов на таком высоком художественном уровне, о каком раньше они не смели и мечтать. Но она же за каких-нибудь три-четыре года войны вообще убила искусство Меланезии. Оно вдруг утратило присущую ему смелость замыслов, удивительный драматизм художественного мышления и невероятное богатство форм.

Когда я подумал об этом, у меня возникло чувство вины за уничтожение сокола-таисия — хранителя Тсубиаи. Ведь именно из-за меня женщина увидела священный символ, который после этого пришлось сжечь в полном соответствии с древними законами Тсубиаи.

На этом наше изучение культа упей было прервано. Возобновить его нам удалось лишь после того, как Тсубиаи осталась далеко позади.

По мере того как мы уходили все дальше в горы, жители деревень становились все более молчаливыми и замкнутыми. Вулкан Балби был уже совсем недалеко, и он рычал, не замолкая ни на минуту, грозно и зловеще. В этих далеких селениях люди всегда обдумывали каждое слово, прежде чем произнести его вслух. И я заметил, что время от времени они бросали тревожные взгляды туда, где возвышалась дымящаяся вершина вулкана.

Несмотря на все трудности, нам все-таки удалось почерпнуть кое-какие сведения относительно культа упей. Мы сопоставили их с информацией, которую раздобыли в Тсубиаи, и в результате получили некоторое представление о том, что же в конце концов представляет собой это своеобразное религиозное течение.

В деревне Оваваипа мы услышали легенду о том, как возник культ упей. И хотя все, что с ним связано, хранится в строжайшей тайне, нам удалось получить кое-какие сведения от жителей Оваваипы, которые слишком любили хороший табак и соль.

Они поведали нам, что идея культа как религиозной организации, объединяющей только мужчин, была заимствована много-много лет назад от женщин из племени кунуа, которое живет по другую сторону хребта Эмлерор.

Там жила одна старая женщина, большая, полная, добрая и сильная. Звали ее Лсираи.

Асираи обладала магической силой, которой пользовалась на радость и на пользу людям. Она была добрая, и все любили ее. Однажды, когда она пришла в деревню, на голове у нее была надета высокая кувшинообразная шляпа. Эту шляпу она называла «упей-пура».

Асираи сказала, что устраивает большой пир в своем доме, и все, кто хочет пить, есть и танцевать, могут прийти в гости. Она разослала приглашения во все деревни, расположенные по эту и по ту сторону большой горы Балби.

Многие полагали, что Асираи не человек, а добрый дух в человеческом образе, ибо простые люди никогда не устраивали подобных пиршеств с танцами. Уже за день до начала великого празднества по горным тропам начали большими группами стекаться гости.

Катастрофа произошла в полдень. В разгар праздника, когда гости уже порядком опьянели от сока бетеля, раздался страшный грохот: взорвалась гора Балби. Из нее вырвалось огромное облако, состоящее из огня и дыма. Деревни, расположенные в непосредственной близости от Балби, сгорели дотла. Земля дрожала, языки пламени падали на людей прямо с неба и убивали их. Погибли все, кто не пошел в гости к Асираи и остался дома.

Таким образом, Асираи спасла жизнь сотен людей. Все полюбили ее еще больше, и многие племена стали устраивать такие же празднества, какое устроила она. Эти празднества с танцами и жертвоприношениями в ее честь люди называли «упей-пура».

Но Асираи не была бессмертна; когда ее час настал, она, подобно всем людям, навеки ушла из жизни. Один древний старик украсил голову усопшей цветами. Другой повесил ей на шею ожерелье из дорогих раковин. Третий выкрасил ей лицо охрой, после чего мертвую Асираи посадили на землю, прислонив спиной к стволу дерева. Со всех сторон ее тело обложили бамбуковыми палками и сухой травой и подожгли. Вспыхнул огромный костер. Все присутствующие плакали и посыпали себя пеплом от костра. Перед наступлением темноты церемония погребения закончилась.

Людей снова охватило беспокойство, и время от времени они бросали тревожные взгляды на могучий вулкан. Однажды старая Асираи спасла их от неминуемой гибели, но кто спасет их теперь?

И тогда мужчины задумались над тем, что им делать. Разве они были не сильнее женщин? Разве не они с оружием в руках защищали свои семьи и всю деревню? Разве не их отцы, деды и братья погибали под ударами дубин и от стрел, пущенных врагом? И разве не благодаря им, ныне живущим мужчинам, все племя может чувствовать себя в относительной безопасности? А раз так, то и упей-пура, подобно всем другим торжествам, — праздник мужчин, и только мужчин.

После этого мужчины взяли на себя устройство праздников в честь Асираи; ее духу они дарили еду и посвящали всевозможные жертвоприношения. Со временем женщинам вообще было запрещено присутствовать на этих празднествах, слово «пура» совсем перестали употреблять, а сам праздник получил короткое и звучное название — «упей». Хотя содержание праздника изменилось, высокая кувшинообразная шляпа, которую носила Асираи, стала своеобразным символом и весьма распространенной деталью здешнего ландшафта. С годами этот праздник превратился в религиозно-нравственное учение для молодежи, которая обязана неукоснительно выполнять его весьма строгие предписания до тех пор, пока не достигнет совершеннолетия. В этот день молодые люди участвуют в специальной церемонии посвящения в мужчины, сопровождаемой пением и танцами. По окончании церемонии они уходят в джунгли и либо зарывают свои шляпы в укромном месте, либо сжигают их.

— Ну а как же вулкан Балби? — может спросить читатель, — Правда ли, что там произошел взрыв, как об этом повествует легенда?

Да, это правда. В недрах Балби действительно произошел взрыв колоссальной силы. Об этом свидетельствует кратер вулкана. Вокруг него до сих пор громоздятся друг на друга каменные глыбы, которые когда-то были вершиной Балби. Но когда произошел взрыв, этого никто не знает…

Утрата наследства

Приходится только сожалеть, что из жизни этого привлекательного и мудрого народа постепенно исчезают многие яркие и красивые черты, а на их место приходит то, что едва ли обогатит его культуру. Народ, находящийся на одной из ранних стадий общественного развития, вряд ли сумеет взять только лучшие достижения нашей «белой» цивилизации и при этом сохранить в неприкосновенности свою древнюю, самобытную культуру. Чтобы хоть немного познакомиться с этой культурой, мы и прибыли с Дэвидом Бретертоном в эту долину, невыразимо прекрасную, но насквозь пропитанную всевозможными суевериями.

Мы не только записывали легенды о добрых и злых духах, не только собирали сведения об обычаях, уже исчезнувших и еще только складывающихся, но и старались составить хотя бы самое общее представление о том, как островитяне приспосабливаются к новым условиям жизни. Процесс этот довольно болезненный, и, поскольку наша цивилизация ложится тяжким бременем на плечи местных жителей, они нуждаются в постоянной помощи, которую, к сожалению, далеко не всегда получают. Во всяком случае, к их старому жизненному укладу все время примешивается столько новых черт, что души их навеки утратили свой покой.

Зато танец был и остается подлинно меланезийским языком без всяких примесей и заимствований. В этом мы убедились еще в Тсубиаи. Никакие слова не могут быть такими выразительными, не могут передать так непосредственно, ярко и эмоционально человеческие мысли, как этот удивительный танец, неистовый и в то же время монотонный. И как отличается он по ритму от танцев, которые исполняют горцы Новой Гвинеи!

Жители деревень, которые мы посещали, довольно часто собирались на лужайке, чтобы потанцевать и попеть. Поскольку мы были их гостями, они всегда спрашивали у нас разрешения немного пошуметь. И едва мы тушили в своей хижине лампу, как танец и пение прекращались. Дело в том, что уснуть под их музыку было абсолютно невозможно. Во всяком случае, грохот барабанов разносился на много миль вокруг и звучал порой зловеще.

Молодые девушки здесь очень красивы, но после первого же ребенка они увядают и становятся либо очень толстыми, либо очень худыми. Женщины носят лишь короткую набедренную повязку и нисколько не стесняются ходить с обнаженной грудью: здесь на это смотрят так же, как у нас на вечернее платье с глубоким вырезом.

Обитатели долины Аита до сих пор предпочитают строить деревни на вершинах высоких холмов. Эта традиция возникла еще в те времена, когда в любой момент можно было ожидать нападения врага. Дома у них большие и вместительные. Стены кладут из бамбука, а крышу из листьев саговой пальмы. Это довольно прочный и в то же время красивый строительный материал. Листья складывают в несколько слоев и крепко привязывают к длинным жердям ремнями из коры. Из соображений гигиены дома строят на сваях, так что иол несколько возвышается над землей.

Бамбук для жителей гор — это то же самое, что кокосовая пальма для обитателей побережья. Если бамбук вдруг перестанет расти во внутренних районах Бугенвиля, населению придется покинуть родные деревни и перебраться на новое место.

Бамбук — это прежде всего главный строительный материал, из которого местные жители делают дома и мебель. Далее, это тетива лука, наконечник стрелы и острое, как бритва, лезвие ножа. Кроме того, бамбуковый ствол — очень удобный сосуд для воды, который можно использовать и в качестве кастрюли.

Бамбук — это музыка. Двух- или трехметровый бамбуковый ствол, выдолбленный и обрезанный с одной стороны, иногда превращается в нечто похожее на огромную погремушку: при исполнении некоторых танцев танцующий держит этот ствол в руке и время от времени ударяет торцовой его частью по земле. Получается звук, напоминающий треск кастаньет; он очень эффектно сливается с грохотом барабанов. Наконец, молодые побеги бамбука, еще свежие и мягкие, — лакомое блюдо, от которого не откажется ни один гурман. А когда бамбук, состарившись, засыхает, его обматывают сухой травой и превращают в факел.

Насколько мне известно, никакое растение не может заменить в горах бесценный бамбук. Кокосовая пальма не растет так высоко. Не удивительно, что жители гор питают к бамбуку самые нежные чувства. Они высаживают вокруг деревень целые рощи из бамбука, и вовсе не для красоты, а из чисто практических соображений.

Сады и огороды разбивают как можно ближе к деревне. Ухаживают за ними только женщины. По древним племенным законам и в соответствии с обычным правом именно женщины, а не мужчины являются владельцами земли.

Система наследования у племен, живущих в долине Лита, основана на принципах матриархата. Здесь первенство принадлежит женщине. Когда она умирает, то, какой бы многочисленной ни была ее семья, землю наследует старшая из ее родных сестер. Если родных сестер нет, то имущество переходит к старшей двоюродной сестре. Родовые группы в долине реки Аита довольно велики, и ни одна женщина не остается без наследницы.

В силу этих особенностей наследственного права мужчины стараются иметь по нескольку жен: это дает им уверенность в завтрашнем дне на тот случай, если одна супруга вдруг уйдет в лучший мир. Впрочем, древние законы все-таки предоставляют мужчинам кое-какие права в сфере землепользования. Но во всем, что касается расчистки новых участков земли, корчевки леса или выбора культуры под посев, он обязан советоваться со своими женами. А бывает и так, что жена назначает специального «управляющего», которому поручает заниматься своей землей. Как правило, им оказывается один из ее братьев.

Какой бы запутанной и сложной ни была эта система, смысл ее сводится к тому, что земледелие — первооснова всей жизни горцев. И если женщине здесь принадлежит то или иное количество земли, то урожай в большей или меньшей степени принадлежит мужчинам.

Каждая семья сама обрабатывает свой участок земли, собирает картофель или овощи, но урожай делят между многими семьями.

Однажды утром, когда я шел по горной тропе вдоль реки Аита, мне навстречу попалась длинная вереница людей. Они несли в деревню таро и ямс.

Внезапно одна из женщин повернулась и в мгновение ока исчезла в лесу.

Со мной было несколько человек из деревни Оковопайя. Когда те, кто шел навстречу, поравнялись с нами, мы пожелали друг другу доброго утра и пошли дальше.

Когда я обернулся, то увидел, что женщина, спрятавшаяся в лесу, снова вышла на тропу. Не поведение показалось мне странным, и я попросил одного из своих спутников объяснить, в чем дело.

— Случается, — ответил он, — что на одной тропе встречаются близкие родственники. Между тем закон строжайшим образом запрещает женатому мужчине смотреть на сестер его жен. Тебе уже следовало бы это знать! Это была младшая сестра жены Тенио, и, едва увидев его, она тотчас же сошла с дороги и спряталась в лесу.

Конечно, мне очень хотелось узнать не только о том, что такой обычай существует, но и почему. Однако мне лишь сказали, что мужчина вообще не имеет права находиться рядом с сестрой своей жены, а если такая встреча все-таки происходит — неожиданно и по чистой случайности, как только что, — то он ни в коем случае не должен смотреть ей в глаза.

Обитатели долины Аита — великолепные художники и большие специалисты в области огородничества, но никуда не годные кулинары. Почти у всех народов еда — это нечто большее, чем просто средство утоления голода. Однако аитяне едят только для того, чтобы поддержать свои силы. И когда женщина жарит маис или сладкий картофель, она меньше всего думает о том, чтобы увидеть всю свою семью за столом. Нет, она просто хочет, чтобы все были сыты, и смотрит на еду так же, как на топливо для очага. Жители Южного Бугенвиля, например, славятся умением готовить очень вкусные пудинги, но их северные соседи не заимствовали эти кулинарные навыки.

Жители долины Аита составляют коллектив, все члены которого в той или иной степени зависят друг от друга. Трудоспособные делятся продуктами своего труда с престарелыми или больными. Если кому-нибудь делают подарок — приносят еду или помогают обработать землю, — то он обязан рано или поздно сделать ответный подарок.

Эта общественная система объединяет людей целым комплексом прямых и обратных связей, что обеспечивает им социальные блага, которыми они пользуются вот уже тысячу лет.

Было бы нелепо предполагать, что жители Соломоновых островов стали каннибалами по доброй воле. Винить в этом можно лишь тот весьма ограниченный рацион питания, которым они располагали.

Чтобы нормально функционировать, нашему организму нужны определенные питательные вещества и витамины. Физиологи, специалисты в области питания, утверждают, что эти питательные вещества были нужны первобытным людям не менее, чем нам, представителям цивилизации XX века.

Правда, некоторые считают, что в ежедневном рационе человека, ведущего «естественный» образ жизни, есть все, в чем нуждается его организм. Однако исследования ученых в самых различных уголках земли еще раз убедительно показали, что болезни, связанные с недостатком питания, распространены в слаборазвитых районах земного шара гораздо шире, чем у нас.

Межплеменная вражда, ставшая важной чертой агрессивной, но уже высокоразвитой общественной организации, была вызвана одной из главных потребностей человека — потребностью в пище. Люди убивали друг друга, чтобы получить хоть немного мяса.

Старые времена — это целая эпоха в жизни архипелага, когда племенами управляли могущественные вожди, когда ни одно важное событие в жизни племени не обходилось без кровавого жертвоприношения и когда, покидая свое жилище, никто не знал, вернется ли он домой.

Многие еще помнят старые времена. Помнят, что труп, лежащий возле очага, вызывал не больше удив ления, чем хворост и дрова. Вместе с плодами таро и другими корнеплодами человеческое мясо нанизывали на стержни из бамбука и жарили на огне. Теперь островитяне обходятся таро и овощами.

У нас нет официальных данных, которые позволили бы установить точную дату последней трапезы каннибалов на Бугенвиле, поскольку в течение долгого времени случаи людоедства просто не предавались огласке. По имеющимся у нас сведениям, последняя трагедия такого рода разыгралась в долине Аита в 1940 году. Правда, миссионеры утверждают, что, по их данным, случаи каннибализма имели место даже в пятидесятых годах, однако доказать этого не могут.

Впрочем, один американец, сотрудник похоронной комиссии армии США, действительно исчез при весьма таинственных обстоятельствах. Это произошло в 1954 году в Курайо (область Кериака), неподалеку от дома, где жил миссионер. Американец вышел пройтись после обеда и не вернулся.

У каждой цивилизации есть своя изнанка: обитатели долины Аита идут к шаману, а раньше опьяняли себя убийством и людоедством; белые люди ходят в церковь или в кабак, где опьяняют себя алкоголем до полной потери рассудка. В общем, различие чисто внешнее: одни ходят к шаману, другие — в церковь или в кабак.

И вообще между нами много общего. У обитателей Бугенвиля, как и у нас, два мира: видимый и невидимый. Видимый мир — это окружающая действительность, новая суровая действительность, в которой так много чужого и непонятного. Другой мир — это невидимый мир духов, над которым белый человек по-прежнему не властен. Мир этот остался таким же, каким был всегда: волшебным, таинственным и страшным. Тысячи поколений сменились на земле, а люди по-прежнему ищут объяснение миру, который их окружает.

Я никогда не слыхал, чтобы кто-нибудь из обитателей Бугенвиля рассуждал о величине земли, ее форме или происхождении. Никаких легенд или преданий на этот счет мне тоже никто не рассказывал. Однако сразу же после установления первых контактов с белыми людьми, то есть в двадцатые годы нашего столетия, обитатели внутренних районов Бугенвиля начали понимать, что их земля — лишь часть острова, со всех сторон окруженного морем. Жителям побережья это было известно намного раньше.

По преданию, когда мир еще только создавался творцом и вещи были совсем не такими, какими им «следовало быть», на Бугенвиле жили странные человекоподобные существа. Люди из племени сиуай, заселявшие южную часть острова, называли их «купунас». Впоследствии это слово вошло во многие языки и диалекты, на которых говорят обитатели Бугенвиля. Никто не знал точно, откуда взялись купунас. Одни полагали, что они прибыли с островов, расположенных к югу от Бугенвиля, другие утверждали, что они пришли с северо-запада (остров Бука?) или с запада (Новая Гвинея?). Ничего не было известно и о том, каким образом купунас попали на Бугенвиль и сколько лет они здесь прожили.

Поселившись на земле племени сиуай, купунас корчевали лес, сеяли и сажали растения. Они женились, как женятся люди, у них были дети. Они изготовляли различные орудия, строили хижины и целые деревни.

Ни одна из многочисленных легенд, которые я слышал, ни единым словом не упоминает о том, сколько лет продолжалась созидательная деятельность купунас. Через какой-то промежуток времени все они покинули остров, оставив здесь множество своих потомков. Некоторые из них оказались настоящими духами, но таких было немного. Как правило, дети купунас ничем не отличались от людей, и большинство племен Бугенвиля, включая и тех, что живут в долине Аита, считают купунас своими предками. Но некоторые дети купунас приняли облик холодных, безжизненных камней, которые поныне лежат на своих местах. Как и много лет назад, местные жители совершают паломничество к этим камням и приносят им в жертву еду.

Два таких камня, отнюдь не преданных забвению, мы с Дэвидом видели в долине Аита неподалеку от деревни Куси. Мне сказали, что это камни-духи. Одного зовут Сикомат, другого — Рурубу.

Хотя камни никак не упоминались в легендах о купунас, жители Куси были убеждены, что являются их прямыми потомками. Первоначально камень Сикомат был птицей по имени Сурокето — так назывался род, к которому принадлежали все жители деревни Куси. По преданию, с наступлением утра птица всегда превращалась в камень. И каждый вечер кто-нибудь из жителей деревни приносил ей еду. Но однажды принести еду забыли, и она навеки осталась камнем. Камень Рурубу, который тоже превращался по вечерам в птицу, не мог жить без своей подруги и до скончания веков остался духом в образе камня.

Ко всем большим камням здесь относятся с уважением, и почти обо всех сложены легенды. Некоторые неинтересны, но порой мне приходилось слышать подлинные шедевры.

Свои представления о природе, живой и неживой, местные жители нередко воплощают в легенды, которые сейчас можно услышать только от очень древних стариков. В районах Аита-Кунуа-Кериаки я узнал множество легенд о творцах растений, животных, морей, гор и рек.

Старый Сирауои, житель деревни Пипипайя и адвентист седьмого дня, сопровождавший нашу экспедицию в долине Аита, спросил меня однажды, что мне известно о том, как творец создал овощи. Я сразу же сообразил, что речь, очевидно, пойдет о временах, когда по Бугенвилю еще разгуливали купунас, и приготовился слушать.

— В один прекрасный день, — начал Сирауси, — в деревню, расположенную посреди долины, пришел творец. К своему огорчению, он обнаружил, что деревня почти пуста и лишь несколько ребятишек поглядывают на него из окон хижин. Творец был ужасно голоден, но в деревне не осталось никого, кто мог бы его накормить. И тогда творец создал бобы и таро, потому что не любил ложиться спать голодным.

Чтобы сохранить свою мифологию, легенды и традиции, народ, лишенный письменности, должен передавать их из уст в уста, от отца к сыну, из поколения в поколение. Со временем и содержание и смысл повествования меняются. Рассказывая о событиях, особенно религиозного характера, каждый рассказчик использует присущие лишь ему слова и выражения и прежде всего подчеркивает ту мысль, которая интересует именно его. Поэтому нам было довольно трудно получить ясное представление о мифологии племен, обитающих в долине Аита. Почти все предания и легенды рассказывали о том, как была создана земля, какой силой обладают духи предков и что происходит с душой человека после смерти.

Старый Сирауси рассказал мне, почему после смерти люди никогда не возвращаются на землю:

— Давным-давно в стране, где возвышается гора Токи (вулкан Багана, к югу от Балби), жила-была женщина по имени Асиви. У нее был сын, которого звали Хаусаи. Он умер, и после того как тело юноши предали огню, Асиви стала ждать его возвращения. Обычай требует, чтобы никто из тех, кто оплакивает покойного, не ел таро с его огорода, пока тот не вернется. Но ожидание оказалось долгим, многие проголодались, и тогда родственники Хаусаи собрали овощи с его огорода и съели их. Когда Хаусаи в конце концов вернулся в родную деревню и обнаружил, что его овощи съедены, он сильно разгневался на свою родню. И поскольку Хаусаи не мог никого из них убить, то решил сам умереть, умереть вторично. Он нашел большую дыру в земле, прыгнул в нее и, прежде чем исчезнуть, удрученно крикнул своей матери: «В тот день, когда вы тоже умрете, вы исчезнете навеки, как исчезаю сейчас я. А если бы вы не разворовали так гнусно мои овощи, то снова воскресли бы после смерти».

А вот легенда о месяце, которую тоже рассказал мне старый Сирауси:

— Давным-давно, в незапамятные времена, когда месяц был гораздо больше и румяней, чем сейчас, он нередко спускался на землю и убивал маленьких детей. Этому надо было положить конец. Тогда Рева, творец леса, сказал, что все остальные творцы должны объединиться и убить злой месяц.

Как только месяц снова спустился на землю, творцы поймали его и решили съесть. И они уже начали его есть, когда Аиви, творец воды, вдруг задумался. «Если на небе не будет месяца, — спросил он, — то как люди смогут охотиться ночью в лесу?»

Все остальные творцы недоуменно посмотрели друг на друга и перестали жевать. «Об этом стоит подумать», — сказал один из них и выплюнул обратно в небо маленький кусочек месяца. Этот кусочек быстро вырос и снова начал светить.

Однажды мы с Дэвидом Бретертоном стояли на окраине деревни Сириби и смотрели через долину Аита на деревни Тсубиаи и Куси. Неожиданно к нам подошел старик с копьем в руке. Копье было старое и изношенное. Железный наконечник длиной около полуметра был сделан из старого японского штыка. Старик положил мне руку на плечо и сказал что-то, чего ни я, ни Дэвид не поняли. Но вскоре выяснилось, что он попросил табаку. Я достал кисет, мы сели на сухую траву и закурили, после чего у нас завязалась оживленная беседа (через переводчика).

Наш новый друг сказал, что в долине есть много такого, о чем мы не имеем ни малейшего представления. Например, что мы знаем о солнце?

Старик оказался чрезвычайно разговорчивым. Вероятно, ему надоело одиночество, иначе он не подошел бы к нам.

— А что мы должны знать о солнце? — удивился Дэвид.

— Ничего особенного, — ответил старик, которого звали Нуана, — Просто солнце — это солнце, и ничего больше.

— И тем не менее, — возразил я, — некоторые утверждают, что солнце — это демон. Разве это не так?

— Нет, не так. Солнце — это солнце.

— Может быть, это просто огонь? — полюбопытствовал Дэвид.

— Нет, огонь — это огонь, а солнце — это солнце.

— А кто создал солнце? — спросил я. — Может быть, Аиви, творец воды? Или Рева, творец лесов?

— Никто не создавал солнце. Оно всегда было солнцем.

— И оно во все времена светило так же ярко и ласково?

— Нда… — после некоторого колебания ответил Нуана. — Но, конечно, люди, живущие за горой Балби, зажигают его каждое утро…

Неблагодарный труд

Через несколько недель после начала нашей экспедиции мы возвращались в Вакунаи. Как обычно, тропа то поднималась, то опускалась, порой она шла вдоль самого гребня хребта и вдруг обрывалась вниз по поросшим джунглями крутым склонам. Дождь шел, не переставая ни на миг, но мы не обращали на него внимания. Мы все еще были во власти волшебных чар, которыми пленила наше воображение долина Аита. Наши носильщики смеялись и болтали без умолку, напевали, а некоторые даже пританцовывали от избытка чувств, хотя на спине у каждого была тяжелая ноша.

Когда мы прибыли в Вакунаи, Соуи немедленно подошел к моему дому и внимательно осмотрел крышу. По окончании осмотра он торжествующе заявил, что за время моего отсутствия в комнаты не просочилось ни одной капли воды; даже в многострадальном углу гостиной, как это ни странно, было сухо.

— Духи починили крышу, — объяснил Соуи.

— Вижу, — согласился я. — Все сделано отлично.

Соуи самодовольно кивнул головой, словно именно он принял все необходимые меры к тому, чтобы духи починили крышу, пока нас не было.

За время путешествия в долину Аита Соуи приобрел весьма обширные познания о местных духах. Возможно, ему удалось узнать даже больше, чем мне. Как и мы с Дэвидом, он просиживал целые вечера, беседуя с местными жителями и жадно слушая их легенды и предания о мире духов.

Разумеется, его всевидящее око замечало множество всевозможных призраков, которые либо пытались сорвать нашу экспедицию, либо, наоборот, способствовали ее успешному завершению. Кроме того, он завоевал огромную популярность среди местного населения рассказами о своем детстве в горах Папуа.

В больнице наше возвращение было воспринято как радостное событие, и выздоравливающие устроили вечером в нашу честь большой праздник танца.

Снова загремели барабаны. Санитары послали наименее тяжелых больных за листьями бетеля в рощу за моим домом, а сами спустили лодки и отправились ловить рыбу в заливе.

Мне рассказали, что, пока я отсутствовал, в больнице было тоскливо, не говоря уже о привидениях и призраках, от которых просто не было житья.

Кроме того, вскоре после моего отъезда исчезла птица-носорог, наша общая любимица. Прошло уже четыре недели и два дня с тех пор, как она прилетала в последний раз. Ни у кого не было сомнений в том, что теперь она непременно вернется. Но она так и не вернулась.

Как и до моего отъезда в долину Лита, в новом бараке для больных по ночам не было ни одного человека.

Пока мы путешествовали, Эраби (так местные жители называют вулкан Балби) выплюнул огромный столб огня, окутанный клубами дыма. И хотя в долине Аита мы этого не почувствовали, земля несколько раз содрогнулась, приведя местных жителей в панический ужас.

Как приятно снова очутиться в Вакунаи!

Пока меня не было, здесь накопилось немало работы, но, к счастью, никто из больных за это время не умер при непонятных, я бы сказал таинственных, обстоятельствах. Что же касается самых фантастических рассказов о призраках и привидениях, то они не явились для меня неожиданностью.

К сожалению, я не мог выступить с широковещательным заявлением, разоблачающим суеверия, ибо подобное выступление несомненно подорвало бы мою репутацию разумного человека, которому можно доверять. Чтобы моя просветительская деятельность увенчалась успехом, мне нужно было прежде всего получить ясное представление о том, во что верят и во что не верят обитатели Бугенвиля.

Я собирал санитаров и больных в «доме призраков» (так назывался теперь новый барак) и читал им лекции на тему «Тайны жизни». Департамент здравоохранения снабдил меня в изобилии цветными иллюстрациями и схемами, рассказывающими о строении человеческого тела, а также о предупреждении и лечении различных заболеваний. Кроме того, я был связан с Институтом малярии в Рабауле и регулярно получал оттуда учебные материалы.

Первую лекцию я начал с историко-географического очерка, рассказал о том, что на свете есть Порт-Морсби, Лаэ, Маданг, Рабаул и так далее. Потом я упомянул о Европе и Америке, сказал несколько слов о второй мировой войне и, наконец, подошел вплотную к теме своей лекции. Я объяснил своим слушателям, каким образом малярийные паразиты попадают от комара к человеку, как люди заражаются друг от друга туберкулезом через слюну или жвачку бетеля. Я ни словом не обмолвился о роли духов в распространении инфекционных болезней, и мои слушатели заметили, что я придерживаюсь несколько иных взглядов на этот счет, нежели они. И санитары и больные стали обмениваться недоуменными взглядами, и чем больше я приводил аргументов в поддержку своей точки зрения, тем больше портилось у них настроение.

Беда в том, что они никогда не задавали вопросов. Прослушав десять моих лекций, они по-прежнему были непоколебимо убеждены в том, что Сирина или какой-нибудь другой мятущийся дух бродит по ночам и кусает людей, от чего у них через некоторое время поднимается температура и появляется озноб, то есть малярия.

Пытаясь искоренить веру в сверхъестественные силы, я рассказывал, что последняя эпидемия гриппа была вызвана не проклятием духов и демонов Балби, а вполне объективными причинами. Она началась на Гуадалканале, потом стала распространяться в направлении на северо-запад, захватила острова Велья-Лавелья и Шуазёль, затем Бугенвиль и Новую Британию. Хоти повсюду был установлен строжайший карантин, эпидемия быстро охватила все Соломоновы острова, а потом даже Фиджи и Новые Гебриды.

Пока грипп свирепствовал на Бугенвиле, в одном только нашем районе он унес около ста человеческих жизней. Разумеется, местные жители считали, что во всем виноваты злые духи, и поэтому не придавали особого значения карантину и прочим мерам предосторожности, которые мы были вынуждены принять.

Следующую лекцию я посвятил слоновости. Труднее всего было убедить слушателей в том, что болезнь эту вызывают не злые чары, а сильное воспаление лимфатических сосудов, особенно в ногах, и передается она примерно так же, как и малярия, через москитов.

Кроме того, я рассказал, почему возникают и какими средствами излечиваются гнойные тропические язвы. Свои объяснения я старался преподнести таким образом, чтобы моей аудитории было понятно и интересно меня слушать. Но я столько раз терпел фиаско, что в конце концов каждая лекция стала для меня кошмаром.

Конечно, санитары и полицейские были очень прилежными учениками и благодарили меня за те крупицы знания, которые я им давал. Почти все они умели читать и писать на новомеланезийском языке, а некоторые даже по-английски. Каждый санитар учился на курсах и проходил практику в какой-нибудь крупной больнице территории. Многие из них прекрасно запоминали все, чему я их учил, но беда в том, что почти все они одной ногой стояли в «потустороннем» мире, верили во всякую чертовщину и так боялись духов, что даже самые сильные мужчины не отваживались по ночам выходить из дому.

Иногда мне казалось, что лекции — пустая затея, но, поскольку люди приходили слушать меня, я надеялся, что посеянные мною семена знания со временем принесут какие-то плоды. Выписавшись из больницы, больные возвращались в родные деревни и рассказывали родственникам и соседям о том, что узнали.

Было бы опрометчиво пытаться за один день преодолеть то, что укоренялось столетиями. Наблюдения и исследования позволяют нам достаточно подробно изучить материальную культуру народа, но еще не дают возможности проникнуть полностью в его духовную жизнь и понять до конца связанные с ней верования.

К сожалению, нельзя изменить то, о чем ты сам имеешь лишь весьма туманное представление, особенно когда речь идет о таких деликатных вещах, как народные верования. Поэтому мне ничего другого не оставалось, как продолжать изучение материальной и духовной культуры, созданной народом Бугенвиля.

Когда мы останавливались в деревне Куси (долина Аита), нам рассказали, что в определенных районах острова постоянно обитают духи. Особенно много их по соседству с вулканами Балби и Багана. Простым людям туда ходить небезопасно. А если уж никак нельзя не пойти, то следует выбирать тропы, знакомые с детства. Например, по вполне понятным причинам население долины Аита считает, что смерть — это дух, который живет возле вулкана Балби.

Фактически в религиях всех бугенвильских племен фигурирует «варнаре», или злой дух. Когда он напоминает о себе, это считается дурным предзнаменованием.

Здешние жители считают, что после смерти попадут в один из трех миров, которые называются Рай, Озеро голода и Храм крови.

Бугенвильский Рай почти полностью соответствует нашему библейскому раю: это пристанище добрых душ. В Озеро голода попадают души умерших, которые не были оплаканы родными и близкими так, как велит обычай. Это озеро больше всего соответствует нашему аду. Храм крови предназначен для воинов, павших в бою с врагами. Местные жители считают Храм крови даже более изысканным местом, чем рай.

Духи — причина любой неожиданной ситуации, в какой может очутиться человек. Есть Духи, с которыми можно поддерживать хорошие отношения, и духи, которых следует избегать, — это духи, принявшие облик комаров или ядовитых тысяченожек, крыс, змей, птиц, рыб и даже людей, как в легенде об Асираи и упей-пура. Камень диковинной формы, как, например, Сикомат или Рурубу, как и ветка дерева, упавшая в лесу рядом с человеком, тоже может оказаться духом: либо злым духом — варнаре, либо добрым духом, в зависимости от того, чему «открыта» в данный момент человеческая душа.

Злые духи — это, как правило, гнусные воры, которые крадут огонь из человеческих сердец, чтобы зажечь табак в трубках, а если не воры, то убийцы и похитители детей или подлые интриганы, которые сеют раздор под сенью домашнего очага, отравляют ядом равнодушия любовь жены, отнимают у мужа его силу, а у ребенка — нежность к родителям.

Чтобы отразить нападение духов, жители Бугенвиля прибегают ко всякого рода магическим средствам, обладающим чудодейственной силой.

Время от времени кто-нибудь замечает, что стал жертвой колдовства. Дома у него начинаются ссоры с женой, он возвращается с рыбной ловли без единой рыбы, ему не помогают лекарства.

Во всем виноваты либо злые чары «пойзен», либо духи — «тамбераис». Правда, многие из обращенных бугенвильцев, ставших католиками, методистами или адвентистами седьмого дня, называют все эти разговоры о пойзен и тамберанс болтовней язычников. И все-таки нельзя не признать, что именно христиане боятся духов больше всего.

«Оборонительной» магией здесь иногда занимаются с применением ядовитых снадобий. Их готовят по рецептам предков и принимают в качестве противоядия, нейтрализующего действие злых чар и заклинаний. Принимать эти снадобья небезопасно: ими можно отравиться. Достаточно вспомнить печальную судьбу моего старого друга Оватиара, который умер в больнице в Вакунаи при весьма таинственных обстоятельствах.

Во время больших праздников особенно легко оказаться жертвой колдовства, потому что злонамеренного знахаря невозможно заметить в толпе гостей. Чтобы отразить нападение сил зла, организаторы праздника договариваются с доброжелательным знахарем, который обязан охранять участников праздника. Он бдительно следит за каждым из присутствующих и обо всем подозрительном немедленно сообщает своим помощникам. Все они играют роль своего рода шпионов. Однако выявить их не составляет особого труда: они почти непрерывно жуют листья, чтобы обрести способность разоблачать людей с дурными намерениями. Заметив что-то неладное, знахарь немедленно приступает к «контрмагии», что порой позволяет нейтрализовать действие злых чар или отогнать нечистую силу.

Если человек умирает по неизвестной причине, — теперь это случается гораздо чаще, чем раньше, — все считают, что его либо заколдовали, либо унесли на тот свет злые духи. Если кого-нибудь находят убитым на горной или лесной тропе, люди говорят, что его умертвил злонамеренный человек, связавший свою судьбу с нечистой силой. В обоих случаях существует весьма «действенный» метод, который позволяет «безошибочно обнаружить» виновного.

Покойного кладут на костер из дров, над которыми предварительно были произнесены соответствующие заклинания, после чего костер зажигают в присутствии родных и нескольких знахарей. Считается, что дым, поднимающийся прямо в небо, обладает способностью найти злого духа, виновного в смерти человека, и уничтожить его. Если же речь идет об убийстве, то дым от костра тоже найдет убийцу и лишит его жизни.

Теперь давайте представим себе, что где-то произошло убийство. Дым от погребального костра поднимается к небу, и ветер несет его над вершинами деревьев к соседней деревне. Значит, убийца там. И если через некоторое время в этой деревне кто-нибудь умирает по неизвестной причине, люди в один голос говорят: «Теперь мы знаем, кто убийца…». И следствие считается законченным.

А если дым растворяется в воздухе и бесследно исчезает, никого это особенно не обескураживает, ибо все знают, что рано или поздно он все равно найдет убийцу. И если у соседей даже много времени спустя никто не умирает при таинственных обстоятельствах, родные и близкие убитого только пожимают плечами. Они знают, что ни убийце, ни злому духу ни за что на свете не избежать страшной мести покойного, чья душа уже поднялась в небо вместе с волшебными клубами дыма от погребального костра.

На Бугенвиле мне не раз рассказывали о том, что здесь часто появляются призраки — призраки-мужчины и призраки-женщины. Одни выходят из моря, покрытые водорослями и залитые потоками воды, другие без устали бродят по территории поселка в поисках общества. Считается, что призраки — это существа из плоти и крови, тогда как духи имеют какое-то отношение к душам умерших.

Однако и духи и призраки могут быть одинаково зловредными и омерзительными. Я собственными глазами видел одного санитара с острова Бука, который однажды вечером вошел в ярко освещенный дом, дрожа от страха, с глазами, вылезшими из орбит, и, заикаясь, сообщил, что несколько минут назад видел голубые языки пламени, зловеще висевшие над могильными холмиками. Если бы он рассказал об этом на улице при дневном свете, вероятнее всего, его просто подняли бы на смех. Но в ту ночь глаза его светились таким ужасом, что на всех это произвело гнетущее впечатление.

Через полгода пребывания в Вакунаи у меня возникли сомнения в том, что мне когда-нибудь удастся перебросить мостик взаимопонимания через эту бездонную пропасть суеверия и невежества. Чтение лекций, которые я готовил для персонала больницы и их семей, а также для больных и служащих поселка, пришлось прекратить. Спустя несколько месяцев их слушали только санитары. Конечно, хорошо, что хоть санитары заинтересовались ими, но большинство слушателей оказались не подготовленными к такому сложному курсу.

Вместо лекций я стал проводить традиционные собеседования, или, как мы их называли, «кивунгс». Во время этих собеседований каждый мог выступить и рассказать о том, что ему хотелось. Кивунгс пользовались большим успехом у моих слушателей, но я отнюдь не был уверен, что они давали ожидаемый эффект. Возможно, участники кивунгс приобретали массу всяких полезных сведений, но мне ничего неизвестно об их практическом применении.

Миссионеры борются за Бугенвиль

Свыше восьмидесяти лет прошло с тех пор, как на Бугенвиле поселились миссионеры; на других островах архипелага это произошло еще раньше. Я убежден, что все те, «то трудится здесь во славу божью, неустанно благодарят всевышнего, призвавшего их на эти благословенные острова, а не в трущобы Лондона или Нью-Йорка.

Однако первым миссионерам здесь приходилось нелегко. Среди них были такие мужественные и бескорыстные люди, как епископы Эпаль, Селвин-старший и Паттесон. Свыше ста лет назад они плавали с острова на остров и распространяли учение Христа среди аборигенов. Кроме того, они распространяли многие опасные болезни, хотя и не по злому умыслу… Однако к этому мы еще вернемся в одной из последующих глав.

Епископ Эпаль принадлежал к французскому миссионерскому обществу святой Марии. Он прибыл на Соломоновы острова в конце тридцатых годов прошлого столетия и хотел открыть миссионерский пункт на острове Сан-Кристобаль. Однако в декабре 1845 года жители острова Санта-Исабель убили его.

Епископ Селвин представлял только что созданное Меланезийское миссионерское общество. Вопреки ожиданиям он прожил здесь довольно долго и, будучи уже глубоким стариком, благополучно сдал дела епископу Паттесону и уехал домой. Однако епископу Паттесону повезло гораздо меньше. В 1871 году он был убит на одном из островов Санта-Крус.

С тех пор здесь побывало немало миссионеров и епископов. Одни были убиты, другим удалось уцелеть. И сегодня на Соломоновых островах существует такое невероятное количество всевозможных религиозных обществ, что одни их названия могут поставить в тупик кого угодно. Местные жители называют все протестанские миссионерские пункты «лоту», а все католические — «попи».

Я придерживаюсь материалистического взгляда на мир, однако, говоря о миссионерской деятельности, постараюсь быть объективным.

Возле Вакунаи находятся миссионерские пункты трех различных религиозных обществ. Одно принадлежит католикам, второе — методистам, третье — адвентистам седьмого дня. Самый старый из пунктов — католический. Он расположен на самом берегу залива Вакунаи, всего в нескольких километрах к северу от нашего поселка.

Я бывал там много раз, один или вместе с Дэвидом Бретертоном. Руководит пунктом, который называется Азитави, американец средних лет — отец Пеллетье (мы с ним довольно быстро перешли на «ты»). Ему помогают пять-шесть монахинь разной национальности и несколько обращенных из местных жителей; все они очень энергичные и славные ребята.

Азитави представляет собой комплекс уютных и красивых домиков вокруг новой церкви. Со всех сторон их живописно обрамляют кокосовые пальмы, усыпанные цветами пальмы франгипани и хлебные деревья. Это процветающий миссионерский пункт, в котором сотрудничают люди с очень широким взглядом на жизнь. Они отнюдь не считают курение и выпивку смертным грехом и убеждения других людей принимают столь же охотно, как и пожертвования в любой валюте. Задачи и деятельность миссионерского пункта лучше всего охарактеризовал сам отец Пеллетье:

— В основе нашей работы лежит стремление постоянно расширять контингент верующих из числа местных жителей. С этой целью мы направляем проповедников, тоже из числа местных жителей, в горные селения, а иногда идем туда сами. Проповедуя слово божье и стараясь действовать личным примером, мы помогаем язычникам ступить на путь истинный и начать вести христианский образ жизни.

Миссионеры имеют доступ в любую деревню на Бугенвиле — и на побережье, и во внутренних районах острова. Я спросил отца Пеллетье, случалось ли ему чувствовать враждебное отношение к себе местных жителей.

— Нет, не случалось, — ответил Пеллетье. — У меня никогда не было никаких столкновений с аборигенами. А у моих коллег были… Например, в Курайо, на западном побережье… Впрочем, это особая история.

В Азитави есть школа, которую посещают свыше ста детей. Они приехали из самых отдаленных уголков Бугенвиля, а также с прилегающих островов: Бука, Ниссан и Картерет. Этот миссионерский пункт стал для Бугенвиля своего рода общеобразовательным центром, где преподавание ведется в классах от четвертого по десятый.

— Неблагодарная работа, сестра Мари-Фабия? — спросил я.

— Не могу этого сказать, — ответила сестра Мари-Фабия. — Первые три года наши ученики ходили в другие миссионерские школы. Но не так-то просто дать человеку другую веру. Это почти то же самое, что дать другое сердце. Ведь религия их отцов и дедов имеет многовековые традиции. Так что с чисто человеческой точки зрения…

— Возникают все новые проблемы?

— Да. Например, трудно удержать в школе детей из соседних деревень. Родители все время пытаются забрать их домой. Обычай требует, чтобы мальчики присоединились к культу упей. К счастью, без девочек родители обходятся гораздо легче.

Сестра Мари-Фабия работает в школе лишь в свободное время, ибо ее главное поле деятельности — больница. Другие монахини постоянно ведут преподавательскую работу. К ним я и обратился с вопросом: какие предметы преподают в школе? Ответ был довольно неожиданный:

— Математику, английский, гигиену, географию и, разумеется, священное писание. Девочки, кроме того, учатся шитью и домоводству. Очень интересно наблюдать, как учеба в школе развивает их способность мыслить, рассуждать, запоминать… точно так же, как у школьников во всем мире.

В деревне Осиваипа мы с Бретертоном попытались восстановить мир между католиками и адвентистами седьмого дня и, вместо того чтобы заниматься переписью населения, целых два дня листали Библию. В общем, очень нелепая история.

На обоих берегах узенькой речушки, разделяющей деревню на два лагеря, католический и адвентистский, с утра до вечера стояли люди и осыпали друг друга бранью, щедро используя всевозможные библейские эпитеты.

Хижина, в которой мы разместились, стояла на территории адвентистов, оказавших нам очень радушный прием. Школьный учитель собрал своих учеников, которые при нашем приближении спели английский гимн «Боже, спаси королеву», а потом балладу Патерсона «Плясунья Матильда», которая является неофициальным австралийским гимном. Женщины и дети украсили нашу хижину листьями саговой пальмы и цветами франгнпани и гибискуса. После такого теплого приема мне даже расхотелось сердиться на адвентистов за их религиозный фанатизм.

— Вот уже три месяца и четыре дня, — удрученно сказал учитель, — мы страдаем и томимся, ибо все это время окаянные католики танцуют вечера и ночи напролет и бьют в барабаны с такой силой, что наши женщины и дети не могут уснуть. Разве священное писание не осуждает подобные богопротивные действия как один из самых тяжких грехов? Вы должны как можно скорее покарать возмутителей спокойствия, засевших на Холме греха.

Холмом греха адвентисты называли католическую половину деревни. По мнению адвентистов, католики были самыми обыкновенными идолопоклонниками, скрывавшими свою языческую сущность под маской христианства. В свою очередь, католики полагали, что адвентисты не что иное, как банда наглецов и нахалов худшего пошиба.

Дэвид решил сразу же взять быка за рога. Когда я пришел, обе враждующие стороны уже сошлись под сенью саговых пальм на половине адвентистов. Глядя друг на друга, и католики и адвентисты дрожали от ненависти и злобы. Дэвид сидел за столом с Библией в руках и пытался найти в ней какое-нибудь высказывание, из которого следовало бы, что обе стороны вели себя недостойным образом.

Весьма строгие установления адвентистов относительно дня отдыха — их «воскресенье» приходится на субботу, — пожалуй, были им же самим во вред. Но самое худшее заключалось в том, что нам не удалось найти в Библии даже намека на запрещение исполнять народные танцы, будь то в будний день, в субботу или в воскресенье. Грех, который совершали католики, танцуя и веселясь, был не таким уж тяжким, как это казалось адвентистам. С другой стороны, католикам следовало бы принять к сведению пожелания, которые неоднократно высказывали их соседи-адвентисты.

— Пожелания! — воскликнул католик по имени Сиронга. — Полное подчинение всем их требованиям и переход в их веру — вот чего они желают. И еще они желают, чтобы мы сожгли барабаны, забыли наши песни, каждый вечер являлись в их жалкий молитвенный дом и учились распевать эти дурацкие псалмы, от которых тошнит. Они считают, что работать в субботу — смертный грех! Пусть покажут, где об этом написано в Библии, и тогда мы подумаем, когда нам отдыхать — в субботу или в воскресенье. Да благословит вас бог.

Проповедник адвентистов два года просидел в тюрьме в Вакунаи. Надо сказать, что это заведение плохо приспособлено для того, чтобы его обитатели чувствовали себя в нем как дома. Правда, расположено оно на самой окраине поселка, а перелезть через колючую проволоку не составляет труда. И наш проповедник не раз перелезал через нее, потому что ему предстояло провести в тюрьме еще целый месяц. Особенно ему доставалось от других заключенных. Они бросали в него кокосовые орехи и грозили, что, когда отсидят свой срок, непременно поймают его и утопят в одном из озер, заполнивших кратер вулкана Багана.

Эту историю рассказал нам один католик из Осиваипа, дом которого находился прямо напротив дома проповедника. Их любимым времяпрепровождением было сидеть на веранде и осыпать друг друга самыми изощренными проклятиями, какие только мог выдумать великий дух Токаласи.

Подобные действия находились в явном противоречии как с догматами католической церкви, так и с предписаниями вероучения адвентистов, однако обе стороны были настолько увлечены своим спором, что без зазрения совести прибегали к «аргументации», почерпнутой из древней языческой религии предков.

Между прочим, я заметил, что дети, которые посещали школу, никогда не присоединялись ни к одной из спорящих сторон и нередко поднимали на смех участников «теологических диспутов». Очевидно, они уже более реалистически смотрели на жизнь, чем их родители.

Столкновения подобного рода были источником постоянных раздоров. И, что весьма прискорбно, вина за это ложится в какой-то мере на миссионеров, которые за многие годы пребывания на острове изучили местное население гораздо лучше, чем мы с Дэвидом.

Я не придавал особого значения религиозному конфликту в Осиваипа. Однако именно в то время, когда Дэвид упорно предпринимал попытки примирить враждующие стороны, конфликт достиг апогея. К счастью, до рукопашной дело не дошло, чему мы в немалой степени обязаны полицейским. Они непрерывно патрулировали деревню, хотя не были вооружены.

Как это ни печально, зачинщиков пришлось привлечь к суду. Присутствующие с одобрением встретили приговор, гласивший, что проповеднику адвентистов придется отсидеть в тюрьме еще месяц. Но во имя справедливости нам пришлось найти возмутителя спокойствия и среди католиков, что было значительно сложнее.

Жители деревни, наморщив лбы, внимательно слушали наши разъяснения насчет того, что законы духов — это одно, библейские законы — другое, а законы администрации — третье. На лицах этих пожилых людей, которые когда-то были каннибалами, застыло выражение крайнего недоумения. И я никогда не забуду, с какой презрительной усмешкой смотрели на беднягу-проповедника не только католики, по и адвентисты. У всех вырвался вздох облегчения, когда проповедник был передан на попечение полицейского Покикуины, чтобы тот препроводил его в тюрьму в Вакунаи за недостойное поведение, распространение ложных слухов и подстрекательство к беспорядкам.

В заключение этой неприятной истории Дэвид Бретертон написал доклад на имя начальника администрации в Сохано, а. копию направил в Кеписа руководителю главного миссионерского центра адвентистов.

Миссионерские пункты методистов почти ничем не отличаются от католических. И католики и методисты стараются не вносить лишней сумятицы в умы язычников.

Что же касается провалов, которые сплошь и рядом терпят проповедники адвентистов, то это объясняется их слабой подготовленностью. Среди них много наглецов и пустозвонов. Однако нельзя не отметить, что деревни, где много адвентистов седьмого дня, самые чистые и нарядные на Бугенвиле. Так что если говорить об умении наводить чистоту и порядок, то и католикам и методистам есть чему поучиться у адвентистов.

Зато католики и методисты более тщательно готовят своих проповедников. Они не только изучают религию, но и приобретают чисто практические навыки, постепенно овладевая профессией педагогов. Правда, предписания методистов отличаются, на мой взгляд, излишней строгостью, но они, по-видимому, исходят из соображений социальной пользы.

На западном побережье

К моим обычным обязанностям, которые я выполнял в Вакунаи, со временем прибавилась еще одна — борьба с малярией. Мне было поручено возглавить несколько экспедиций, которые через каждые шесть месяцев наведывались в деревни нашего округа и опрыскивали препаратами ДДТ все жилые строения, куда только мог забраться малярийный комар анофелес.

Поскольку раньше я никогда не занимался малярией, сначала меня отправили в Сохано, чтобы я овладел методикой борьбы с малярией, а потом для усвоения практических навыков послали в экспедицию в округ Кериака, находящийся на западном побережье Бугенвиля.

Борьба с малярией означала для меня дополнительную нагрузку, хотя мне и без того хватало работы в Вакунаи. Но я не стал протестовать, потому что любая поездка, во-первых, вносила разнообразие в мою жизнь, а во-вторых, давала возможность увидеть новые районы острова. К тому же протестовать в моем положении было совершенно бесполезно.

Непосредственно опрыскиванием занимались местные жители, однако их действия надо было строго контролировать. Кроме того, во время экспедиций в деревни мы раздавали населению новое лекарство против малярии — таблетки пириметамина — и брали на анализ кровь, которую отсылали в лаборатории Института малярии в Порт-Морсби на Новой Гвинее. Мне помогали санитары, набранные из уроженцев Бугенвиля, и несколько полицейских. Однако во время моих первых экспедиций всю работу выполнял молодой австралийский врач Фред Ноуэлл, который в основном искоренял малярию на острове Бука, хотя его штаб-квартира была в Сохано.

От Вакунаи до Сохано мы с Соуи летели на самолете, а оттуда вместе с Фредом Поуэллом и персоналом экспедиции отправились на служебном судне «Хейзл», принадлежащем администрации, на плантацию Кунуа, на западном берегу Бугенвиля. Наше путешествие длилось около восьми часов, и все восемь часов маленькое суденышко как пьяное крутилось и прыгало на волнах. Из-за сильной и неровной волны оно качалось диковинными зигзагами, каких я никогда в жизни не видывал.

Мы высадились со всем нашим снаряжением в Кунуа, и «Хейзл» вернулся в Сохано. Отныне наша жизнь входила в довольно однообразное русло: в течение четырех недель мы будем двигаться от деревни к деревне между побережьем и горами, готовить ДДТ, обрабатывать дома, брать кровь на анализ, делать записи в журналах и выступать перед местным населением с докладами о малярийных паразитах и прочих малопонятных вещах.

Экспедиция была чрезвычайно утомительной, хотя во всех деревнях, где мы побывали, жило не более тысячи человек. Больше всего времени и сил уходило на дорогу. В долине Аита от одной деревни до другой было рукой подать, тогда как здесь мы делали длинные и утомительные переходы, чтобы не пропустить буквально ни одной деревни: иначе обработка препаратами ДДТ теряла всякий смысл.

В нашу задачу входило уничтожение не вообще всех комаров, а только переносчиков малярии — комаров анофелес. Этой широкой кампании предшествовало тщательное изучение образа жизни этих насекомых. А сейчас я скажу несколько слов относительно малярии.

Считается, что около одного миллиарда четырехсот миллионов жителей земного шара живет в районах, подвергающихся нападению малярийных комаров: один из самых опасных районов — побережье Новой Гвинеи и большинство островов Меланезии. Через укус комара анофелеса малярия переносится от одного человека к другому.

При укусе комара анофелес в организм человека проникают малярийные паразиты, так называемые плазмодии, которые потом попадают в кровь, внедряются в красные кровяные тельца и начинают размножаться. Вновь образовавшиеся плазмодии выходят в кровь и опять нападают на красные кровяные тельца, и так до бесконечности. Периодическое разрушение красных кровяных телец и вызывает лихорадку. Это обнаружил в 1879 году английский ученый Р. Росс. За это открытие и за разработку методов борьбы с болезнью ему в 1902 году была присуждена Нобелевская премия.

Малярийный комар, укусив человека с малярийными паразитами в крови, тоже приобретает определенное количество этих паразитов. После еды комар заползает в укромное местечко, защищенное от ветра и дождя, например в щель в стене дома, и начинает переваривать пищу. На это уходит несколько часов, и все это время паразиты остаются в организме комара. После обработки любой поверхности препаратами ДДТ комары гибнут в течение часа и малярийные плазмодии уже не попадают в кровь здорового человека.

Одновременно мы выдаем местным жителям противомалярийные таблетки. Таким образом, борьба ведется сразу по двум направлениям: каждые шесть месяцев — срок действия препаратов ДДТ — не менее шести раз подряд производится химическая обработка населенных пунктов и население получает пириметаминовые таблетки.

Едва ли можно рассчитывать на полную ликвидацию малярии в этом районе, однако достигнуты обнадеживающие результаты. Например, на островах Бука и Бугенвиль заболеваемость малярией сократилась на шестьдесят процентов. Главное условие успеха в этой борьбе — проведение профилактических мероприятий на возможно большей территории, ибо даже один человек с малярийными плазмодиями в крови может заразить малярией целую область, где болезнь уже была полностью ликвидирована. Поэтому антималярийная кампания охватывала огромный район, включающий Папуа и Новую Гвинею, побережье Новой Британии, а также всю группу Соломоновых и прилегающих к ним островов.

Обработка препаратами ДДТ почти всей Меланезии оказалась довольно дорогостоящим мероприятием. Опрыскивание одной хижины средней величины обходится в шесть крон. Прибавьте сюда ассигнования на антималярийные таблетки и транспорт, а также на заработную плату и текущие расходы для персонала экспедиции. Кстати, один насос-распылитель стоит свыше двухсот крон. Экспедиция в район Кериака стоила почти десять тысяч крон.

Местные жители принимали нас очень радушно. Они оказывали нам всяческое содействие, а по вечерам устраивали для нас праздники танца. Однако деревни здесь находились на довольно большом расстоянии друг от друга, и мы выматывались до последней степени, совершая переходы между ними. Работа была довольно однообразная, и лишь плавание на лодках вдоль берегов из одной деревни в другую вносило известное разнообразие в серые будни.

Несколько дней мы провели на плантации Кунуа, потом направились вдоль берега к католическому миссионерскому пункту Курайо, а оттуда двинулись во внутренние области острова и пришли в деревню, которая, как нам объяснили, была твердыней культа упей по эту сторону хребта Эмперор. Проведя все необходимые мероприятия, мы снова вернулись на побережье.

В деревне Корипобе мы погрузились со всем оборудованием и запасами в двенадцать весельных лодок, и скоро наша маленькая флотилия взяла курс на юг, к деревне Покито. Было не слишком благоразумно пускаться в плавание на валких суденышках, но насколько рискованной была эта экспедиция, мы поняли лишь после того, как очутились в открытом море.

Еще за минуту до того как мы отплыли, море было спокойным и соблазнительно ласковым. Легкая зыбь мягко колебала его поверхность, уходящую в бесконечность. Словно перевернутая чаша, над нами синел небосвод. Легкий ветерок дышал свежестью и прохладой. Все говорило о том, что плавание будет необыкновенно приятным. Но уже через десять минут над морем стали собираться облака, а еще через десять минут начался шторм.

Во время подобных рейсов здешние мореходы предпочитают держаться подальше от скалистых берегов. Ветер налетел так неожиданно, что если бы мы попытались вернуться, нас разбило бы о скалы. Не успели мы оглянуться, как наши лодки оказались разбросанными на площади в несколько квадратных километров, и мы при всем желании уже не могли сказать друг другу ни слова. В этих водах лодку всегда может захватить сильное течение и унести в открытое море, если только рулевой не справится с ветром и волнами.

Не буду утверждать, что чем злее бушевала буря, тем радостнее становилось у меня на сердце. Напротив, не без тревоги я отметил, что мы плывем на запад и уходим все дальше в открытое море. Скоро пошел дождь.

Земля и маленькие островки совсем исчезли из виду, а с ними и ощущение безопасности, которое давала близость берега. Проходили часы, один тревожнее друтого, но напрасно я ждал, что буря вот-вот утихнет или хотя бы прекратится дождь.

Мы почувствовали, что начинается прилив. На Соломоновых островах приливы и отливы — неразрешимая загадка природы. Иногда прилив может продолжаться пятнадцать часов подряд, а иногда уже через час начинается отлив. Во всяком случае, здесь не приходится утешать себя мыслью о том, что время отлива близко.

Часов около пяти вечера наш рулевой пробормотал: «Вон там Покито».

Ветер все еще дул, хотя и вполсилы, однако дождь наконец перестал. Возможно, буря все-таки не устояла перед заклинаниями, которые обрушили на нее экипажи лодок. Все это время наши гребцы распевали гимны во славу богов и духов, хотя вначале они гребли, не выказывая никаких признаков беспокойства. Однако мне было уже известно, что, когда местные жители пускаются в рискованное плавание, они немедленно налаживают контакт с «потусторонним» миром. Место, откуда видна последняя полоска земли на самом горизонте, — это граница безопасности. Слишком долгое пребывание по ту сторону этой границы может привести к гибели в морской пучине.

Несмотря на ветер, нам все-таки удалось развернуться и направить лодки к берегу. Скоро я заметил, что с левого борта темнеет узкая полоска земли.

Весельные лодки, выдолбленные из цельного ствола дерева, гораздо устойчивее в открытом море, чем возле берега, где волны круче и коварнее. Однако большие волны всегда могут перевернуть такую лодку независимо от того, где она находится: рядом с берегом или в открытом море.

В долбленках нет ни одного гвоздя: от носа и до кормы они сшиты лозняком и прутьями. Поэтому они обладают большой гибкостью, что придает всей конструкции прочность и надежность.

Однако у подножия каждой волны возникает критическая зона, где совсем нет ветра, а вода бурлит и кипит, как в котле. Управлять лодкой в этой зоне надо очень осторожно. Перегруженная до предела, она быстро наполняется водой, и набегающая волна опрокидывает ее в мгновение ока.

К сожалению, нас постигла именно такая участь. Мы уже совсем было зашли за мыс возле Покито, когда наша лодка наполнилась водой и вдруг оказалась на самом гребне огромной волны. Признаться, я подумал, что теперь нас ожидает нечто худшее, чем погибнуть в пучине вод в открытом море.

Лодка перевернулась, и я помню только, что набежавшей волной ее с силой ударило о берег и разбило в щепки, а нас выбросило на прибрежный песок. Оба ящика с оборудованием и лекарствами мы нашли среди обломков лодки, но часть бочонков с ДДТ и несколько опрыскивателей пошли па дно.

К сожалению, в ящиках не было резиновой водонепроницаемой прокладки, и все их содержимое оказалось пропитано морской водой. Правда, радиооборудование и фотоаппараты я хранил в пластиковых пакетах, но книги и журналы были основательно испорчены.

Один за другим выходили на берег гребцы. Одни улыбались, другие ворчали себе что-то под нос. Все, что осталось в лодках, мы сложили под деревом и расположились на отдых.

Немного отдохнув, мы пошли вдоль берега к деревне, где должны были провести очередную обработку препаратами ДДТ. Вдруг к нам подошел старик. Он взял меня за локоть и сказал:

— Посмотри!

Он указал на солнце, которое, словно гигантский огненный шар, медленно скатывалось в море.

Буря утихла так же неожиданно, как и налетела. Поверхность моря медленно вздымалась и опускалась, словно оно дышало, а небосвод переливался всеми оттенками золотистого, красного и фиолетового цветов. На востоке, где поднимался горный хребет, земля приобрела непостижимо мягкую голубовато-зеленую окраску, потом она стала лиловой, а потом — темно-синей. Легкий ветерок, неуловимый как сон, проскользнул между деревьями и, похитив аромат спящих франгипани, принес его нам. Большая птица беззвучно пронеслась мимо нас на своих сильных и мягких крыльях; она села на дерево и издала громкий призывный крик.

Л еще через несколько минут мы были в деревне Покито. Солнце уже зашло, и на землю опустилась тьма.

О могучей силе моря теперь напоминал лишь слабый гул прибоя, набегающего на рифы.

На следующий день было воскресенье, то есть день отдыха. Около десяти часов утра возле хижины из пальмовых листьев стали собираться жители деревни. И на мужчинах и на женщинах были надеты длинные цветастые набедренные повязки; выше пояса их обнаженные тела не прикрывала ни одна нитка. У некоторых в руках были старые, потрепанные молитвенники.

Мне говорили, что здесь все исповедуют католицизм, но, когда собравшиеся вошли в хижину, которая оказалась церковью, и запели первый псалом, у меня возникли некоторые сомнения относительно первозданной чистоты их христианской веры. Я вспомнил, что священник из Вакунаи, обличая вероотступников, называл местные церкви языческими капищами, и мне показалось, что он был близок к истине. Кто-то из молящихся стал бить в барабан, а все остальные — мужчины, женщины, дети — распевали какие-то гимны, изо всех сил стараясь перекричать друг друга. Полагаю, что лишь первый псалом по своей гармонии имел хоть какое-то отношение к христианским песнопениям.

Я спросил одного из жителей деревни, что это за молитвы они с таким усердием распевают. Не раздумывая ни секунды, тот ответил:

— Понимаешь, у нас вечные неприятности с этим проклятым приливом. После обеда мы выходим в море на рыбную ловлю. Посмотри на рифы! Там мы ловим рыбу. Пока наши лодки у рифов, прилива не должно быть!

Местный миссионер мог бы найти утешение в том, что, во всяком случае в начале воскресной службы, его прихожане думали о всевышнем. Но чтобы «гарантировать» отлив на все время рыбной ловли, они решили для надежности обратиться к духам своих отцов и дедов. Это должно было наверняка обеспечить им отлив и хороший улов.

Вопреки всем моим расчетам отлив в это воскресенье продолжался с двух до пяти. Мы с Фредом Поуэллом тоже отправились с рыбаками на рифы. И хотя один ливень сменялся другим, а солнце выглядывало из-за туч лишь на несколько минут, настроение у нас было отличное.

Рыбаки облюбовали для рыбной ловли ту часть замечательного рифа, на которую им несомненно указали их друзья — всеведущие духи. Именно здесь, в образовавшихся после начала отлива естественных аквариумах, оказалось запертым наибольшее количество рыбы, что давало максимальный улов.

Мелкую рыбешку жители Покито не трогали: их интересовали только крупные рыбины, которыми можно было утолить голод. Кроме того, здесь было много омаров. Но омаров, как и раков в Швеции, лучше всего ловить ночью на свет. Местное население использовало для этого факелы из бамбука и сухой травы.

Во всех уголках кораллового рифа, где поселились его временные или постоянные обитатели, жизнь била ключом. Это были в основном либо слабые и беззащитные существа, которые пытались найти здесь убежище, либо жадные и свирепые хищники, затаившиеся в ожидании добычи.

В толще воды над кораллами я увидел рыбу-зебру, которая плыла резкими короткими рывками. Ее легко было принять за креветку или маленького омара, сходство с которыми ей придают щупальца и «усы». Плавники у рыбы-зебры невероятно длинные, на голове у нее острые шипы, на теле — большие отростки. Хвостовой плавник напоминает веер, а полосы — темно-коричневые, розовые и красные — действительно делают ее похожей на зебру. Она принадлежит к семейству драконоголовых рыб и отличается миролюбивым характером. В то же время она очень опасна, потому что прямо под шипами, расположенными на спине, у нее находятся железы, вырабатывающие яд.

Морские ежи вели себя по-разному. Одни, затаившись в укрытиях, дожидались прилива. Другие распростерлись на поверхности рифа, словно обрывки тряпок, и не подавали никаких признаков жизни. Третьи медленно ползали по заполненным водой углублениям в рифе; при этом у всех были подняты иголки, как у рассерженного дикобраза. Некоторые морские ежи тоже очень ядовиты.

В аквариумах, возникших меж коралловых образований, мы увидели великое множество всевозможных улиток. Они прилепились к коралловым стенам и ползали по дну, отливая всеми оттенками. Здесь же расположились морские звезды и змеехвостки, широко раскинувшие свои конечности — белые, коричневые, красные, синие, черные…

Открывшийся нам мир был настолько интересным, что мы забыли обо всем на свете. Нам казалось, что мы попали в сказочную страну. И пожалуй, самым удивительным было непрерывное изменение красок в этом подводном коралловом царстве: заметив коралл, вы ясно видели, что он имеет определенный цвет, но стоило вам нагнуться, чтобы посмотреть на него поближе, как он резко менял окраску.

Одни из этих природных аквариумов имели около ста метров в длину и до двух метров в глубину. Другие были всего-навсего крошечными лужицами, сверкавшими, как серебряные кирпичики, когда в них заглядывало солнце. Каждую секунду здесь появлялись рыбы самой удивительной формы и происходило изменение цвета. Появившись на миг, стая рыб тотчас же исчезала за коралловым образованием, а когда рыбы снова появлялись по другую сторону коралла, они уже были совершенно другого цвета.

Рыбы-бабочки всем своим обликом оправдывают это название. Их тела действительно чем-то напоминают крылья бабочки, отливающие всеми оттенками золотистого, белого, голубого, лилового и светло-коричневого тонов.

Я видел рыб, для которых кораллы были главным источником питания. Они либо поедали мягкие полипы, либо откусывали небольшие коралловые ветки и впитывали в себя необходимые органические вещества. Вытянутая голова этих рыб напоминает утиный клюв.

К наиболее многочисленным обитателям рифа принадлежали рыба-пузырь и рыба-дикобраз, обладающие поразительной способностью мгновенно изменять свой облик. Запертые в аквариумах между кораллами, они плавали почти на самой поверхности воды. Они могут выпить невероятное количество воды и тогда напоминают разноцветные воздушные шары. У некоторых из них есть иглы, грозно торчащие в разные стороны, как у ежей. Рыба-пузырь тоже питается коралловыми полипами. Мне удалось поймать несколько «пузырей», и в желудке у них я нашел довольно много кораллового песку.

Передо мной, насколько хватает глаз, темной лентой извивается риф в обрамлении из белой морской пены. Его максимальная высота над уровнем моря — всего пятьдесят сантиметров. Я сижу на крохотном коралловом островке и о чем-то думаю, совершенно забыв, что вокруг меня — море. Выглядывает солнце, южный ветер прогоняет с неба последние облака. Внезапно до меня доносится возглас:

— Начинается прилив! Торопитесь!

Лодка, полная рыбы, медленно и беззвучно скользит к моему атоллу. В ней сидят веселые обитатели Покито. Они причаливают, и я сажусь к ним в лодку, а вокруг — невероятное множество всевозможных моллюсков и рыбы. Я прошу рыбаков, чтобы они направили лодку вдоль рифа. Мой маленький островок уже исчезает под водой, а с ним и весь остальной риф, поднявшийся из моря на время отлива.

Проходит еще несколько минут, и море снова впадает в неистовство. Лодку подхватывают волны, увенчанные белыми гребешками, и влекут нас все ближе к земле. А рыбы, запертые отливом в коралловых лагунах, уже вырвались на свободу и плавают там, где несколько минут назад я расхаживал по поверхности рифа.

В Покито мы задержались дольше, чем рассчитывали, хотя нас ждали во многих деревнях. Это объясняется тем, что во время неудачной высадки на берег мы потеряли часть оборудования, а многие из тех, «то должен был заниматься обработкой домов, получили ранения и в первые дни не могли работать. Кроме лодки, в которой находился я, на берег было выброшено еше четыре долбленки. Поэтому работа несколько затянулась, обработка домов шла довольно медленно, но настроение у нас тем не менее было отличное.

Местные жители нисколько не беспокоились, когда мы опрыскивали их жилища молочно-белым раствором ДДТ. И если детям надо было принять таблетки против малярии, матери охотно выполняли наши указания.

Деревня была очень живописной, но окружающая местность не сулила обитателям Покито ничего хорошего. Сплошные болота тянулись на пять километров в глубь острова, до самых гор. Их поверхность была покрыта густым переплетением из древесных стволов и ветвей, мангровыми зарослями и вьющимися растениями. Речушки с грязной, почти стоячей водой кишели крокодилами. Климат здесь чрезвычайно нездоровый, и местные жители болеют, пожалуй, даже больше, чем обитатели других районов Бугенвиля.

На западном побережье острова очень малочисленное население. На всем побережье нет ни одной настоящей больницы, если не считать маленькой клиники при миссионерском пункте и лепрозория в Торокина, в десяти километрах южнее Покито.

Пробыв целую неделю в Покито, мы отправились дальше. Нам приходилось плыть на лодках и идти пешком. Теперь погода сделала наши морские вояжи в высшей степени приятными. Мы наслаждались солнцем, морем и отдыхом и еще той независимостью, которой, несмотря на все тяготы нашей жизни, мы несомненно обладали.

В раю

Почти в шестистах километрах к северо-востоку от острова Бугенвиль, едва видимая с самолета и почти невидимая на карте Тихого океана находится группа небольших атоллов, которые, несмотря на значительное удаление от собственно Соломоновых островов, в административном отношении принадлежат к району Бугенвиля. Это острова Нукуману, или Тасмана, — несколько коралловых островов, расположенных почти на самом экваторе. Впрочем, у них есть еще одно название — Дружелюбные острова.

Я несколько раз бывал на этих островах, когда ездил в главный административный центр в Сохано в заливе Бука. Несколько раз в год на Нукуману заходит судно связи «Нивани». Больше туда никто не плавает, если не считать нескольких сухогрузов, перевозящих копру.

В отличие от обитателей Бугенвиля и Бука у жителей Нукуману довольно светлая кожа и могучее, атлетическое телосложение. Волосы у них волнистые, а не курчавые. Если судить по чертам лица, они скорее принадлежат к малайскому, или полинезийскому, типу, чем к меланезийскому. Однако ничего определенного сказать нельзя, потому что никто не знает, откуда они родом[10].

Жители Нукуману тоже находятся на одной из ранних стадий развития, однако значительно отличаются от обитателей других островов. Хотя у них нет даже самого необходимого для сносного человеческого существования, я не видел более жизнерадостного народа.

Деревня Тератиара на юго-западном побережье острова — единственная на всем Нукуману, не считая совсем маленьких селений. Длинные широкие песчаные косы вызывают ощущение подавленности и полной изоляции от остального мира. Однако местные жители вовсе не чувствуют себя несчастными. Напротив, создается впечатление, что жизнь обитателей Нукуману наполнена смыслом, а на земле, обработанной их трудолюбивыми руками, растет все, что только может расти.

Это, конечно, не значит, что Нукуману утопает в зелени. К сожалению, здесь слишком мало пригодной для обработки площади. На территории, составляющей всего три квадратных километра, живет свыше двух с половиной тысяч человек. Поэтому здесь сажают лишь самые полезные растения. Короткие серые, как водосточные трубы, стволы пандануса торчат из черной плодородной земли у самого берега. Его жесткие листья упрямо расходятся в разные стороны, чуть вздрагивая под свежим дуновением ветерка. Кокосовые пальмы на Нукуману не такие высокие, как на Бугенвиле, потому что здесь бывают засухи, но орехи на них вырастают достаточно тяжелые и обладают приятным вкусом.

Основное занятие островитян — рыболовство, но, кроме того, они выращивают кокосовые пальмы, ямс, бананы и другие плоды. Каждая супружеская чета обязана неукоснительно соблюдать законы предков, которые указывают, что главное в жизни — дети и что они никогда не должны испытывать недостатка в пище. Муж и жена равно несут ответственность перед обществом за жизнь и здоровье детей. И вообще создается впечатление, что жители Нукуману заботятся только о том, чтобы дети росли здоровыми, а в семье царили мир и согласие.

Мужчина может иметь несколько жен, но, как правило, ограничивается одной. Правда, одна или две младшие сестры жены могут жить в его доме в качестве верных подруг и помощниц. Со временем их желание разделить со старшей сестрой все тяготы семейной жизни иногда заходит так далеко, что они берут на себя и заботу о супружеских ласках.

Уже наступил вечер, когда «Нивани» бросил якорь возле одного из коралловых рифов Нукуману и нас перевезли в лодках на берег. Нам предоставили хижину, находившуюся напротив медицинского пункта администрации на окраине деревни Тератиара. Высоко над морем сиял месяц. Серебряными отблесками вспыхивали темные силуэты пальм. Клубящиеся громады облаков медленно плыли по небу, с которого на нас ласково смотрели звезды и созвездия, когда мы шли по берегу, наступая на раковины и обломки кораллов.

Кажется, здесь собралась вся деревня. Жители Тератиары окружили нас плотной толпой. Ребятишки энергично расталкивали взрослых, чтобы все увидеть, и чуть не оттеснили в сторону пятерых старейших жителей деревни, которые олицетворяли собой нечто вроде совета старейшин. Эти старцы как раз собирались поговорить с нами о копре, рыболовстве, здравоохранении и еще некоторых чисто экономических проблемах.

Ко мне подошел глубокий старик с величественным, как у короля, лицом. Его звали Лау Тереху. Следом за ним шли его многочисленные внуки и правнуки. Он рассказал мне о том, как еще в молодости нашел счастье с женщиной, которую выбрало его сердце, посоветовавшись с солнцем. А на рифе в это время несколько юношей при свете факелов ловили для нас сетью омаров. Забрасывая сеть, они пели песню, которая называется «Хауина» — гимн, посвященный морю.

Вскоре к нам присоединилась группа молодых девушек с обнаженной грудью. Украдкой поглядывая на нас, они застенчиво перебирали пальцами ожерелья из раковин и кораллов.

Какой разительный контраст составляли веселые и беззаботные девушки Нукуману с женщинами Бугенвиля, влачащими весьма жалкое существование!

И, как ни странно, я вдруг поверил в то, что в жизни есть романтика. Я сказал старому Лау, что эти девушки очень красивы.

— Да, — ответил он, улыбнувшись. — Они красивы.

В правилах, определяющих поведение служащих администрации, был параграф, который в этот вечер более чем когда бы то ни было показался мне гадким и бессмысленным. Параграф касался «общения с местными женщинами» и самым категорическим образом запрещал белым чиновникам вступать в «близкие отношения» с «женским населением островов». Об этом было известно и на Нукуману, но до сих пор в этой связи ни у кого не возникало никаких проблем… В тот момент я думал, что никогда не встречу девушек красивее тех, что живут на этом чудесном острове. Глядя на их прекрасные тела, широкую улыбку и удивительно добрые глаза, я чувствовал, что почти пьянею…

У нескольких девушек кожа была чуть темнее, чем у остальных. Возможно, кто-то из их далеких предков прибыл сюда с Бугенвиля или Бука. Почти у всех обитателей Нукуману были чисто восточные черты лица. Ни у кого не было жестких курчавых волос или широких носов, как у остальных жителей Меланезии. Хотя они говорили на совершенно незнакомом мне языке, я без труда понимал все, что они хотели сказать: такими красноречивыми были их взгляды, мимика и жесты.

Я не раз восхищался красотой этих грациозных девушек, когда бывал здесь раньше. Они приветствовали гостей необыкновенно радушно и сердечно, но отнюдь не развязно. А нас они встречали с какой-то особой радостью и наивной симпатией и в то же время держали на определенном расстоянии.

Никогда еще я не чувствовал себя так уютно среди совершенно чужих людей. Как только я ступил на песчаный берег Пукуману, у меня возникло ощущение, будто я все понимаю, все люблю и связан неразрывными узами со всеми и всем, что меня окружает.

Как и в долине Аита на Бугенвиле, на Нукуману песни и танцы могут рассказать намного больше, чем просто слова. В тот вечер на берегу танцевали юноши и девушки, и танец выражал их мысли и чувства гораздо более красноречиво и трогательно, чем самое исчерпывающее повествование. Грудь, руки и ноги девушек были прекрасной формы и казались полированными. Лишь местами идеально ровная поверхность тел прерывалась татуировкой. Большие черные глаза смотрели ласково и выразительно. А тела покачивались и извивались так плавно, словно это не человеческие тела, а водоросли, раскачивающиеся на гребне волны. Вскоре я понял, что танец был своего рода пантомимой, которая позволяла молодым людям и девушкам объясняться друг другу в любви. До вступления в брак они пользуются относительной свободой, но свобода эта не имеет ничего общего с сексуальной распущенностью.

Правила поведения, освященные вековыми традициями, — я имел возможность узнать лишь некоторые из них, — а также культ моря и солнца определяют весь жизненный уклад обитателей Нукуману. И правила поведения, и религия идеально приспособлены к условиям этого района земли. Поэтому любая чужеродная идея, которую европейцы попытаются навязать островитянам, любой запрет, противоречащий их естественным склонностям, не только не приведут к созданию хоть сколько-нибудь реальных ценностей, а, наоборот, разрушат то прекрасное, что было рождено древней культурой Нукуману. Между прочим, народом Нукуману создано гораздо больше духовных ценностей, чем, скажем, обитателями Бугенвиля или папуасами, живущими в горных районах Новой Гвинеи.

Поэтому миссионерам запрещено не только проповедовать христианство, но и вообще появляться на острове. Австралийские власти были вынуждены заявить, что жители Нукуману сами решат, пускать или не пускать к себе миссионеров и проповедников. Насколько мне известно, островитяне до сих пор не желают иметь дело ни с одним миссионерским обществом.

Однако отсюда вовсе не следует, что на этом острове все остается таким, каким было тысячу лет назад. Совет старейшин — старый Лау Тереху был одним из пяти его членов — считал, что молодое поколение островитян должно постепенно познавать мир, который находится за горизонтом. Поэтому Совет отбирает наиболее одаренных юношей и посылает их за счет администрации в Сохано, в Порт-Морсби, Рабаул или даже в Австралию, чтобы они учились и приобретали нужные знания. В результате этой весьма разумной политики на Нукуману есть сейчас врачи, фельдшеры и радиотехники, которые родились и выросли на острове. Закон божий в школах не преподают. Старейшины полагают, что дети должны постигать тайны моря, земли и неба, а не забивать себе голову библейскими историями.

Несмотря на разницу в физической силе и склонностях, жители Нукуману — мужчины, женщины, юноши и девушки — работают сообща в интересах детей. Если кто-нибудь предлагает что-то сделать, — как правило, он первый и берется за дело, — остальные тотчас же присоединяются к нему независимо от того, работа ли это, новый танец или песня. Временами у меня появлялось ощущение, будто на Нукуману я обрел нечто такое, что искал всю жизнь и никак не мог найти. Каждый день и каждый вечер приносили мне радость и удовлетворение, и радостью был наполнен каждый миг моей жизни.

Если бы не обязанности врача территориальной администрации, которые требовали моего пребывания в Вакунаи, я навсегда остался бы на Нукуману. После того как я в четвертый раз прибыл на остров, старый Лау Тереху в знак особого благоволения разрешил мне вызвать дождь или разогнать бурю, если мне будет угодно. Мой старый друг не только посвятил меня в магические ритуалы, связанные с дождем и бурей, но и научил некоторым другим приемам волшебства.

Но несмотря на мою добрую волю и наши с Лау Тереху объединенные усилия, нам так ни разу и не удалось вызвать даже самый маленький дождь или прогнать с неба хоть одну-единственную тучку.

Наконец наступил день, когда к Нукуману подошел «Нивани», чтобы забрать меня и доставить обратно на Бугенвиль. Вопреки ожиданиям дождь лил как из ведра и к тому же начался шторм. Капитан не рискнул подойти к рифу, а тем более бросить якорь, и часа через два я увидел, как маленькое суденышко, длиной всего около пятнадцати метров, снова уходит в открытое море. Оно то и дело проваливалось в бездну, открывавшуюся между волнами, и снова мужественно взлетало на гребень очередной волны, пока, наконец, не исчезло за горизонтом.

Таким образом мне представилась счастливая возможность провести на Нукуману еще целую неделю.

Лау Тереху, эта старая лиса, весьма бдительно следил за мной. Для своих восьмидесяти лет он выглядел очень молодо. От остальных уроженцев Нукуману Лау отличался небольшим ростом, всего метр шестьдесят, но чрезвычайно величественной осанкой и вообще всем своим обликом он напоминал древнего патриарха. За всю свою долгую жизнь он не потерял ни одного зуба, а глаза у него были ясные, как у молодого человека.

Иногда Лау приходил ко мне в гости в сопровождении жены Tayipy, которая была на пятьдесят лет моложе его. Она научила моего повара Соуи готовить салат из мяса омаров, листьев куму, бананов и «кулау» — кокосового молока. Салат оказался очень вкусным, но от меня жена Лау старалась держаться подальше.

Иногда они приходили ко мне в гости вместе с девочкой лет пяти. Это было самое очаровательное существо, какое я только видел. Однажды я спросил Тауру, как зовут ее дочь. «Тэи», — ответила Тауру и с нежностью посмотрела сначала на своего супруга, а потом на маленькую Тэи.

Я так и не узнал, была ли Тауру женой Лау Тереху или просто его возлюбленной, живущей с ним в одном доме. Мне не хотелось задавать Лау вопросы, которые могли показаться ему бестактными.

Глядя на Тэи, я понял, что на этом острове в детях воспитывают доверие и любовь друг к другу и вообще ко всем людям.

Ни мальчики, ни девочки не носят одежды лет до пяти-шести. Дети на Нукуману застенчивы, но не пугливы. Родители приучают их к чистоте, воспитывая в них отвращение к грязи.

Раз в пять лет на Нукуману устраивают празднество, на которое приглашают всех мальчиков, достигших к этому дню половой зрелости. Старики поучают их, как следует правильно питаться, что такое нормальный и здоровый образ жизни. После этого празднества мальчики считаются уже юношами, у них появляются первые обязанности перед обществом. Прежде всего они обязаны ухаживать за маленькими братьями и сестрами, а также за престарелыми, если те в том нуждаются. И каждый должен найти себе подружку, чтобы со временем обрести подлинную гармонию в жизни.

Когда юноша и девушка испытывают друг к другу симпатию, не считается предосудительным, если между ними возникнут любовные отношения. В отличие от жителей Бугенвиля и почти всех меланезийских островов обитатели Нукуману в знак любви и нежности целуются.

Раньше мне и в голову не приходило, что на земле есть уголок, где жизнь построена на принципах доброжелательности и взаимопонимания, где совершенно отсутствуют зависть и конкуренция и ничто не мешает людям быть жизнерадостными и счастливыми. Когда я приезжал на этот остров, то каждый раз узнавал что-нибудь новое для себя и каждый раз думал о том, что мы, белые, могли бы очень многому научиться у обитателей Нукуману. И с тоской вспоминал о насыщенных влагой джунглях Бугенвиля, о скользких глинистых склонах его гор.

Если бы эти берега умели говорить

Хотя Соломоновы острова были открыты свыше трехсот лет назад, архипелаги Тихого океана до сих пор остаются одним из самых отсталых районов земли. Вся последующая история островов, не слишком богатая событиями, во многих отношениях трагична.

Открыл Соломоновы острова испанец по имени Альваро Менданья де Нейра. Он отправился в плавание из Кальяо (Перу), чтобы найти Южный континент. Ученые того времени были убеждены в существовании Южного континента, который, по их мнению, должен был уравновешивать материки, расположенные в Северном полушарии.

В Тихом океане де Нейра сначала обнаружил несколько атоллов, входящих в группу Эллис, а потом открыл атоллы Нукуману и Онтонг-Джава, принадлежащие к группе Соломоновых островов. В феврале 1568 года его суда стали на якорь возле большого гористого острова, который он назвал в честь своей жены — Исабель. Потом его эскадра достигла островов Гуадалканал и Сан-Кристобаль. Обоим островам названия дал сам де Нейра.

Участники экспедиции полагали, что острова являются восточными форпостами Южного континента, и, когда де Нейра вернулся в Кальяо, он, повествуя о своих открытиях, с энтузиазмом рассказывал об «островах царя Соломона». Чтобы убедить королевских чиновников в необходимости приступить к немедленной колонизации островов, де Нейра, возможно, утверждал, что там много золота.

Во всяком случае, в 1574 году де Нейра было поручено подготовить новую экспедицию на только что открытые острова.

Однако прошло больше двадцати лет, прежде чем де Нейра отправился в путь. Лишь в 1595 году он отплыл от берегов Перу, но на этот раз с женой Исабель и тремя ее братьями. Кроме того, его сопровождали колонисты, которые собирались поселиться на островах, и отряд солдат. Во время этой экспедиции были открыты Маркизские острова, которые де Нейра сам нанес на карту.

Однако экспедиция так и не добралась до «островов царя Соломона». Она достигла лишь группы островов Санта-Крус; они расположены несколько южнее и сейчас входят в протекторат Великобритании. На самом крупном из них участники экспедиции де Нейра попытались основать колонию, но неудачно. Жители острова были настроены отнюдь не миролюбиво, и незадачливым колонистам пришлось удирать сломя голову. Но сам де Нейра остался на острове. Незадолго до этих драматических событий он скоропостижно умер от неизвестной болезни[11].

После смерти де Нейра командиром эскадры стал его ближайший друг и помощник Педро Фэрнандес де Кирос. Он продолжал разыскивать острова, описанные де Нейра, но безуспешно. Поэтому де Кирос взял курс на Филиппины и в феврале 1596 года прибыл в Манилу, Во время этого плавания он открыл Каролинские острова в Микронезии[12].

Множество судов бороздило в те времена Тихий океан, но прошло еще двести лет, прежде чем вновь были открыты Соломоновы острова.

Первым там оказался англичанин Картерет. Он открыл Малаиту, один из самых больших островов в восточной части архипелага[13].

Но лишь через год произошли события, оказавшие немалое влияние на всю последующую историю островов.

В 1768 году к Соломоновым островам подошли два французских корабля, «Будёз» и «Этуаль», совершавших под командованием Луи Антуана де Бугенвиля (1729–1811) кругосветное путешествие, длившееся с 1766 по 1769 годы. Бугенвиль высаживался на всех больших островах архипелага, но больше всего времени и сил он посвятил острову, который теперь носит его имя.

Об этом плавании Бугенвиль рассказал в своей книге «Путешествие вокруг света». Она вышла в 1771 году в Париже.

Книга повествует о многих удивительных фактах и событиях, однако она встретила довольно холодный прием в научном мире. Многие французские ученые отнеслись весьма скептически к данным, которые приводит Бугенвиль, а некоторые даже называли его лжецом и обманщиком. В ответ Бугенвиль написал:

«Я путешественник и мореплаватель, а следовательно, лжец и глупец с точки зрения этих ленивых писак, которые сидят в своих затхлых кабинетах, рассуждают о том, что такое мир и человечество, и упрямо подгоняют действительность под выдуманные ими самими схемы».

Никаких новых данных о Бугенвиле или его путевых заметках в печати опубликовано не было.

После Бугенвиля на Соломоновых островах побывали англичане и голландцы, а потом и немцы. К 1850 году на многих островах Меланезии осели люди с белой кожей — главным образом вербовщики рабочей силы.

Однако политический раздел этого района произошел несколько позднее. В 1885 году Соломоновы острова были разделены на немецкую и английскую сферы влияния, а в 1893 году англичане объявили свою часть архипелага британским протекторатом, в который, кроме того, вошли острова Санта-Крус, Реннелл и несколько атоллов, населенных главным образом меланезийцами и полинезийцами. Впоследствии в состав протектората было включено еще несколько атоллов и небольших островов: Беллона, Тикопиа, Ваникоро…

На рубеже XIX и XX веков немцы передали Великобритании свою часть Соломоновых островов, за исключением Бугенвиля и Бука. В административном отношении оба острова были присоединены к принадлежавшей тогда немцам Новой Гвинее.

Из всех островов Тихого океана только Соломоновы острова да еще Новая Гвинея населены племенами, находящимися на действительно примитивной стадии развития. Еще несколько десятков лет назад многие островитяне, и прежде всего уроженцы Малаиты, при виде чужеземца приходили в ярость. Кстати, последний случай убийства белого чиновника на Соломоновых островах зарегистрирован именно па Малаите.

Это произошло в октябре 1927 года. Неподалеку от деревни Кваямбе в области Синаранго были убиты начальник районной администрации У. Р. Белл, служащий администрации К. С. Лиллис и тринадцать полицейских из числа местных жителей.

В конце концов администрации удалось поймать виновных. Ими оказались семь местных военачальников и восемьдесят три воина. Военачальников приговорили к смертной казни и повесили неподалеку от Ауки — административного центра острова. Воины отделались тюремным заключением.

Во время одной из поездок на Маланту я узнал от чиновника районной администрации в Ауки, что восемьдесят пять процентов жителей Малаиты — «христиане». Однако во внутренних, горных районах живут племена, которые, по его словам, до сих пор придерживаются старинных обычаев. Они выполняют свои мистические ритуалы, но больше не убивают друг друга, так как их действия контролирует местная администрация.

Установить «контроль» над Соломоновыми островами было не так-то просто. Справедливости ради следует признать, что островитяне, и прежде всего обитатели Малаиты, подвергались чудовищно варварскому обращению со стороны белых людей — капитанов шхун, — которые в конце XIX века поставляли рабочую силу для плантаторов на острова Фиджи и в Австралию, в штат Квинсленд.

Как только белые люди приступили к колонизации Австралийского континента и тихоокеанских островов, там стали возникать плантации. В Австралии было чрезвычайно редкое население, к тому же ее коренные обитатели оказались почти полностью истребленными белыми колонизаторами. Потребность в рабочей силе на Австралийском континенте была очень велика, и ловкие авантюристы начали вербовать рабочих на островах Меланезии. Это предприятие оказалось весьма выгодным, и по мере того как в Австралии закладывались плантации, вербовка рабочей силы быстро превращалась в обыкновенную работорговлю.

Торговля «черными дроздами» (так авантюристы из Австралии и Америки называли меланезийцев) вскоре охватила всю Меланезию. Вербовщики рабочей силы группами по десять-пятнадцать человек заполнили меланезийские деревни на всем протяжении от залива Папуа на западе до островов Эроманга и Анейтьюм (Новые Гебриды) на юго-востоке. Захватив и обезоружив «черных дроздов», они заковывали их в цепи и везли на плантации в Австралию, точно так же как в свое время работорговцы увозили негров из Африки в Америку.

В результате этих разбойничьих набегов многие острова и районы Меланезии совершенно обезлюдели. Правда, английское правительство пыталось запретить торговлю людьми, но она приносила такие большие барыши, что даже самые суровые приговоры не могли прекратить позорный промысел.

Разумеется, многие вербовщики, охотясь за «черными дроздами», сами попадали в котел. Однако таких были единицы, тогда как торговлю «живым товаром» поддерживал целый флот охотников за рабами.

Аборигены подвергались чудовищно жестокому обращению. В архивах остались материалы процессов, в которых можно прочитать о шхуне «Молодые австралийцы», бороздившей воды Кораллового моря. Из свидетельских показаний следует, что во время бунта рабов на борту шхуны один из членов команды зацепил меланезийца багром за шею и держал его так до тех пор, пока тот не истек кровью. В другой руке он держал пистолет и стрелял в трюм с живым грузом.

Материалы еще одного процесса рассказывают о шхуне «Карл», небольшом судне с экипажем, состоявшим из ничтожной горстки людей. Никому и в голову не приходило, что на таком маленьком судне можно захватить и увезти с Новых Гебридов девяносто человек! Ночью пленники попытались выбраться из трюма. Вот что рассказал об этом один из свидетелей на процессе в Сиднее:

— В ту ночь все офицеры и матросы стреляли, не переставая ни на миг, в залитую кровью и охваченную ужасом толпу людей, загнанных в трюм. Утром в трюме было почти тихо. Наш штурман получил в ночной схватке легкое ранение, но чувствовал себя хорошо. Вечером из трюма снова послышался шум. Тогда кто-то из членов экипажа бросил в трюм несколько факелов, чтобы посмотреть, что там происходит. Всю ночь над палубой трещали выстрелы, но когда рассвело, было опять тихо. Всем — сидящим в трюме было приказано выйти на палубу. Пятерым из девяноста удалось подняться но трапу без посторонней помощи. Девять человек были тяжело ранены, их пришлось тащить под руки. Шестнадцать были ранены легко и сумели подняться на палубу, хотя и с трудом, но без посторонней помощи. Остальные шестьдесят были мертвы; их трупы выволокли из трюма и бросили за борт. Девять тяжелораненых тоже были выброшены в море.

После этого началась уборка палубы и трюма. Кровь счистили песком и замыли водой.

Через несколько часов английское военное судно «Россарио» остановило «Карл» и подвергло его досмотру, однако ничего предосудительного капитан на борту «Карла» не нашел и записал в вахтенном журнале, что на шхуне «все в порядке».

Экипаж шхуны «Хоупфулз» состоял из таких же отъявленных негодяев, как и экипаж «Карла». Два матроса были даже приговорены к смертной казни за убийство нескольких островитян при транспортировке их в Австралию. Однако плантаторы Квинсленда были настолько возмущены этим справедливым приговором, что обоих убийц пришлось помиловать.

И все-таки в 1872 году в Австралии был принят закон, запрещавший похищать людей с островов Тихого океана и насильственно перевозить на плантации хлопчатника и сахарного тростника.

В соответствии с этим законом вербовка рабочей силы должна была осуществляться только на добровольных началах. Однако и после этого охота за рабами не прекратилась.

Несколько лет спустя, в 1884 году, был принят «Закон о рабочих, завербованных на островах Тихого океана», который объявил противозаконной практику выдачи вербовщику пятнадцати шиллингов за каждого рабочего, доставленного на плантацию. Но и этот закон не пресек работорговлю. Острова Тихого океана разбросаны на очень большой территории, и в большинстве случаев было невозможно проверить, как завербованы находящиеся на борту аборигены — добровольно или насильно.

Через некоторое время был издан закон, который запрещал белым продавать островитянам оружие. Однако работорговля приняла такой размах, что в 1885 году была создана королевская следственная комиссия для изучения обстоятельств, связанных с доставкой рабов в Австралию.

В начале девяностых годов XIX века на все более процветающих плантациях сахарного тростника в Квинсленде работали 46 387 меланезийцев. Если не все, то, во всяком случае, значительная часть их была отправлена в Австралию насильно. Многих заставили следовать за европейцами племенные вожди или даже родственники, которые получили в обмен оружие и боеприпасы.

Рабовладельческая система в Меланезии значительно отличалась от рабовладения в Америке. Рабовладелец Квинсленда не мог продать или обменять рабочего со своей плантации, но тот был обязан проработать у хозяина определенное количество лет. (Правда, один меланезиец из десяти умирал.) Кроме того, в Австралии рабы помимо питания получали еще мизерную заработную плату: в первый год — три фунта, а затем их заработная плата постепенно возрастала, достигая предела — шести фунтов в год.

Со временем благодаря вмешательству прогрессивной общественности страны правительство было вынуждено принять более строгие законы, регулирующие «импорт рабочей силы». Власти усилили контроль за питанием, которое меланезийцы получали на плантациях, а также следили за тем, чтобы плантаторы заключали с рабочими договоры, а по истечении их срока отправляли меланезийцев домой.

В первый же год XX века вербовщики начали действовать совершенно легально. Прибыв на остров, они узнавали, кто из местных жителей хочет уехать в страну белых, чтобы работать па плантации. Желающие ставили отпечаток пальца на договоре, который гласил, что рабочий должен проработать там-то столько-то лет, за что будет получать столько-то фунтов в год. Нередко следом за вербовщиками yа острова отправлялись государственные инспекторы.

Однако уже в 1903 году вербовка «цветной» рабочей силы в Австралию прекратилась, ибо стала невыгодной, а те, кто уже находился в Квинсленде, постепенно возвратились на родные острова. Вербовка меланезийцев на Фиджи прекратилась в 1910 году: туда стали ввозить рабочую силу из Индии.

Для плантаций Австралии прекращение импорта рабочей силы означало катастрофу. Малочисленные белые сельскохозяйственные рабочие не могли заменить меланезийцев. Многие плантации пришли в запустение. Из-за необходимости нанимать белых рабочих производство сельскохозяйственных продуктов теперь стало намного дороже, чем было раньше.

Мои соотечественники-шведы тоже побывали в этом районе Тихого океана. Прежде всего мне хотелось бы рассказать о легендарном искателе жемчуга Викторе Берге, который в конце двадцатых годов выпустил в американском издательстве книгу «Искатель жемчуга». Она была переведена и на шведский язык.

Незадолго до начала первой мировой войны Берге с тремя товарищами подошел на люггере[14] к Соломоновым островам. Они искали вдоль побережья Малаиты перламутровые отмели. Вскоре они нашли несколько многообещающих отмелей и начали их разрабатывать.

Берге — один из немногих белых людей, которые видели трапезу каннибалов. В своей книге он повествует об этом событии весьма выразительно.

Сидя в небольшой лодке, загруженной пустыми бочками, Берге и его друзья решили подняться вверх по реке, чтобы запастись пресной водой.

«Едва тронувшись в путь, — пишет он, — мы очутились в густом переплетении из ветвей и вьющихся растений, окруживших нас темной, непроницаемой стеной. А когда эта стена вдруг расступилась перед нами, мы увидели такое, что окаменели от страха. Действительно, картина, открывшаяся нам, была ужасна.

На большой лужайке в излучине реки, на фоне водопада, был разложен огромный костер. Высоко в небо взлетали языки пламени, искры и клубы дыма.

Вокруг этого зловещего очага сидели люди и что-то ели. Мы сразу поняли, что это была за трапеза…

Несколько секунд мы стояли, парализованные ужасом. Потом ощупью, держась друг за друга, снова вернулись к реке…»

С берега реки Берге и его товарищи еще несколько минут наблюдали за жутким пиршеством. Насытившись, его участники начали танцевать вокруг костра. В этот момент они обнаружили, что из прибрежного кустарника на них смотрят белые. Ситуация тотчас же приняла, мягко выражаясь, драматический характер, и для Берге с товарищами эта история могла плохо кончиться.

«Но в тот момент, когда мы уже приготовились открыть огонь, перед разгневанной, орущей толпой людоедов вдруг появился мужчина огромного роста. Судя по украшениям, это был вождь. Он размахивал топором и что-то кричал. Его крик подействовал на толпу отрезвляюще. Они немного успокоились и слушали своего вождя довольно внимательно. А он, видимо, убеждал своих соплеменников не нападать на нас».

Встреча Берге с каннибалами, к счастью, обошлась без кровопролития. Ему даже удалось договориться с вождем о том, чтобы набрать пресной воды в водопаде. Так что все хорошо, что хорошо кончается.

Многое из того, что белый человек привез на эти острова, ему следовало бы оставить дома в интересах человечества и человечности. Зато он весьма неразумно оставил дома многие вещи, которые безусловно помогли бы ему установить более дружественные связи с населением островов.

Ему следовало оставить у себя на родине болезни, а на острова привезти побольше лекарств. Например, для Новых Гебридов, расположенных по соседству с Соломоновыми островами, прибытие белых людей имело самые катастрофические последствия. Тысячи островитян умерли от болезней, ранее неизвестных на этих широтах.

Вербовщики рабочей силы — или просто работорговцы — привезли на остров Эроманга корь, от которой за несколько месяцев умерло свыше двух тысяч Человек, то есть более трети всего населения. Сегодня из шести тысяч жителей, когда-то населявших остров, осталось всего пятьсот пятьдесят человек.

Но не только белые капитаны привозили несчастья и беды на цветущие тихоокеанские острова. Судно «Джон Нокс», принадлежавшее миссионерскому обществу пресвитерианской церкви, заразило корью остальные острова архипелага, а судно «Южный Крест» Меланезийского миссионерского общества вызвало эпидемию гриппа.

Мы, белые, считаем корь и грипп довольно безобидными заболеваниями. Во всяком случае, у нас выработался определенный иммунитет по отношению к этим болезням. Но у обитателей тихоокеанских островов, которые и слыхом не слыхали об этих болезнях, корь и грипп почти в ста процентах случаев кончались смертельным исходом. Они были лишены иммунитета и не имели лекарств.

Через несколько лет, в шестидесятых годах XIX века, американский бриг, направлявшийся в Австралию, сделал остановку возле одного из островов, после чего там началась эпидемия менингита. А месяца через два сюда зашел еще один бриг, на этот раз привезший черную оспу.

В результате столь интенсивного импорта всевозможных болезней многие острова совершенно обезлюдели. Эпидемии следовали одна за другой, а те, кому удавалось выжить, были настолько перепуганы, что нередко кончали жизнь самоубийством. Одни вешались, другие бросались в море со скал, на которых раньше жрецы приносили человеческие жертвы богам моря. Некоторых убивала апатия, в которую они впадали, когда у них на глазах умирали родные и близкие. Никто не решался хоронить мертвых. Сотни трупов лежали на солнце и разлагались, а по ним ползали мухи и другие насекомые, распространяя новые эпидемии.

И 1860 году на остров Эроманга приехал канадский миссионер Джордж Гордон. Его жена была медицинской сестрой и имела с собой небольшой запас лекарств. До тех пор пока хватало сил и лекарств, она оказывала населению медицинскую помощь. А когда лекарства кончились, Гордон и его жена были убиты.

За несколько дней до смерти он записал в дневнике:

«В большинстве деревень население вымирает. Хижины стоят пустые, их хозяева либо погибли, либо убежали куда глаза глядят. Вожди покинули свои племена. Эти люди действительно ненавидят нас великой ненавистью. Они умирают от болезней, они страдают от голода. И обвиняют меня и мою жену в том, что все эти ужасные болезни привезли на их землю мы, белые. Те, кто еще не умер, впали в отчаяние».

На островах вспыхивали все новые и новые болезни: коклюш, скарлатина, дифтерия. В 1880 году население острова Анейтьюм из группы Новых Гебридов уменьшилось с двенадцати тысяч человек до одной тысячи. Ненависть аборигенов к белым стала такой неистовой, что многим миссионерам пришлось бежать, спасая свою жизнь.

Затем эпидемии стали распространяться в северном направлении и охватили острова Малекула, Эспириту-Санто, Ваникоро, Тикопиа, Нитенди, Сан-Кристобаль, Малаита, Велья-Лавелья, Бугенвиль, Ниссан и Новая Британия.

Бывшие рабы, которые возвращались с плантаций Квинсленда, привозили на родные острова гонорею. Эту болезнь они получили на австралийской земле.

В 1925 году на Новых Гебридах побывал американский врач С. М. Ламберт, который изучал там редкое кишечное заболевание. Вскоре после приезда на острова доктор Ламберт с горечью заметил: «Коренное население Новых Гебридов быстро вымирает…».

Обитатели Соломоновых островов принадлежали к гораздо более сильному и выносливому антропологическому типу, чем население Новых Гебридов. Поэтому они выстояли в борьбе против болезней, привезенных белыми.

Когда белые впервые попали на Новые Гебриды, эти острова считались перенаселенными. На 14 750 квадратных километрах (площадь Соломоновых островов равнялась 42 700 квадратным километрам) жило около одного миллиона человек. Сейчас на Новых Гебридах едва насчитывается пятьдесят тысяч человек, которыми управляет англо-французская администрация[15].

Сам собой напрашивается вопрос: каковы сегодня условия жизни на Новых Гебридах? Они заметно улучшились, но еще далеки от идеала. В работе администрации много зияющих пробелов.

Сейчас население островов растет из года в год, но это определяется не столько деятельностью администрации в области здравоохранения, сколько возникновением у местных жителей несколько запоздалого иммунитета против заболеваний, завезенных белыми.

Тайны Малаиты

Самые большие острова в Тихом океане были созданы вулканической деятельностью земли. Острова поменьше построены крошечными коралловыми организмами. Некоторые острова обязаны своим рождением упорству и настойчивости человека.

Такие атоллы, созданные рукой человека около трехсот лет назад, находятся неподалеку от побережья Малаиты.

По-видимому, предки тех, кто живет сегодня на этих искусственных островах, прибыли сюда, чтобы поселиться на Малаите, но обнаружили, что на острове живут люди, настроенные весьма воинственно. Переселенцам не оставалось ничего другого, как построить свои собственные острова где-то в районе рифов. Они вырубали из кораллов большие коралловые блоки и во время отлива перевозили их на бамбуковых плотах к рифу. С годами блоки оказывались прочно зацементированными в риф коралловым песком, а также корнями деревьев и кустов.

Один из самых интересных островов подобного рода — Ланга-Ланга. Он расположен недалеко от западного побережья Малаиты, где находится административный центр Ауки. Здесь до сих пор можно наблюдать, как тщательно укладывались коралловые блоки и как под могучим напором океана швы между ними заполнялись ракушками и песком.

Но острова эти маленькие, а слой земли, привезенный с Малаиты, очень тонкий. Обитателям островов, очевидно, с самого начала было ясно, что только упорный и тяжкий труд позволит им выжить в борьбе за существование. Несомненно, кокосовые пальмы и панданусы давали им кое-какие пищевые продукты, материал для изготовления лодок и парусов, а также для строительства хижин. Но многое из того, что было им крайне необходимо, находилось на побережье Малаиты под неусыпной охраной ее свирепых обитателей.

Поэтому населению Ланга-Ланга пришлось заниматься ремеслами и торговлей. Они взялись за изготовление «монет-раковин» — «тафулиаэ».

Вдоль всего рифа Ланга-Ланга, протянувшегося на двадцать километров от Ауки на севере мимо устья реки Кваимануафу и дальше на юг, тонким слоем лежат раковины спондилус, которые отличаются удивительным своеобразием формы и цвета. Давным-давно жители Ланга-Ланга начали нырять за ними, собирать их и полировать. Раковины невелики, но после шлифовки и полировки становятся удивительно красивыми. Они могут быть всех оттенков красного цвета — от нежно-розового до алого.

Вероятно, первым отшлифовал раковины когда-то морской песок; он не только открыл островитянам глаза на красоту раковин, но и показал, какую ценность приобретают раковины, если их отшлифовать.

Хотя спрос на монеты-раковины в послевоенный период несколько уменьшился, их до сих пор производят на Ланга-Ланга. По величине они не больше горошины, и, прежде чем они примут идеально круглую или овальную форму, их долго и терпеливо шлифуют искусные мастера, а потом тщательно полируют до блеска. В каждой раковине осторожно просверливают маленькую дырочку и нанизывают ее на нитку из тонкой жилы.

Монеты-раковины — своего рода произведения искусства и используются не только как средство платежа, но и как ожерелья. На Малаите они ценятся очень высоко, что дает возможность трудолюбивым обитателям Ланга-Ланга обменивать их на товары и продукты, в которых те нуждаются. Когда белые люди добрались до Ланга-Ланга, им тоже понравились ожерелья из раковин. Они использовали раковины в качестве денежной единицы на других островах, ибо повсюду монеты-раковины пользовались большим спросом. Немцы даже попытались наладить на острове техническое производство раковин. Но эти промышленные изделия оказались гораздо дороже тех, что создавались местными мастера ми. А кроме того, никто не хотел покупать фальшивые тафулиаэ.

Население Ланга-Ланга до сих пор производит удивительные монеты тем же самым методом, который разработали их древние предки. Ожерелье из таких монет длиной около метра стоит один австралийский фунт.

Малаита — во всех отношениях интересный, я бы даже сказал — достопримечательный, остров. На нем до сих нор живут совершенно первобытные племена. Коренные обитатели острова носят в волосах гребень из бамбука, а волосы смазывают чем-то вроде масла, которое, по их мнению, обладает очищающими свойствами. В ушах, во всяком случае у пожилых людей, проделаны отверстия, в которые можно вдевать украшения. В носу жители Малаиты тоже носят украшения, чаще всего из перламутра.

Надо сказать, что даже у народов с различными культурами в этом районе Тихого океана раковины и перламутр являются, пожалуй, главными средствами украшения.

Инкрустациями из перламутра украшают лодки, причем в каждой деревне местные художники отдают предпочтение своему узору. Инкрустации могут иметь вид мозаики, изображающей птиц, например фрегатов, или рыбу, или, наконец, духов.

Малаита и другие острова, расположенные в восточной части архипелага, славятся своими лодками. Местные мастера выстругивают доски, сгибают их, сшивают кокосовым волокном и тщательно промазывают швы чем-то вроде смолы. Некоторые племена, живущие на побережье, делали в свое время лодки с такими высокими носами и кормой, что они напоминают полумесяц. Видимо, на таких лодках они совершали набеги на соседей, украсив нос и корму развевающимися но ветру перьями. В настоящее время такую лодку можно увидеть очень редко.

Как и на Бугенвиле, на Малаите почти не проводилось антропологических или этнографических исследований. Правда, на более гостеприимном Ланга-Ланга побывало немало ученых, но на самой Малаите научно-исследовательская работа началась лишь в послевоенные годы.

Несколько лет назад в северной части Малаиты, где живет народ тоамбаита, проводил исследования доктор Хогбин. Результаты своей работы он изложил в книге «Эксперименты по цивилизации». Интересные научные исследования провели па Малаите еще несколько известных антропологов и этнографов, но они изучали лишь те племена, с которыми было более или менее легко наладить контакт.

Я не раз бывал на Малаите в служебных командировках, и, хотя они продолжались всего по нескольку дней, познакомился довольно близко со многими племенами, прежде всего с фаталека и кварааэ. Они живут во внутренних районах острова между мысом Арсасидес и миссионерским пунктом Фауамбу. Я еще не успел окончательно обработать свои наблюдения, однако мне кажется, что они могут представлять известный интерес.

Давайте поговорим о племени фаталека, посмотрим, как и где живут его люди, попытаемся проникнуть в их образ мыслей, в мир их идей и представлений, познакомимся с их легендами и преданиями, системой управления, законами и религией. Племя насчитывает около двух тысяч человек, то есть почти столько же, сколько племя аита в долине реки Аита на Бугенвиле. Народ фаталека относят к обитателям лесов или гор.

Местность, в которой живут фаталека, очень напоминает долину реки Аита. Горы и возвышенности поросли густыми джунглями. В ущельях между хребтами с ревом несутся горные реки; чем ближе к морю, тем чаще они образуют величественные водопады. Если не считать могучего шума воды, всюду царит первозданная тишина. Над самыми джунглями, низко-низко, нависли облака. Но и в те дни, когда на небе сияет солнце, его лучи не достают поросшей мхом и вечно влажной земли. Стволы деревьев и лианы тоже покрыты никогда не высыхающей влагой.

Не удивительно, что все больше обитателей здешних мест перебирается на побережье, где земля более гостеприимная и щедрая.

По преданию праотцом племени фаталека был Ава, который пришел сюда еще в незапамятные времена. Много-много дней подряд плыл он на лодке с запада на восток, пока не вышел на берег недалеко от устья реки Кваре. Здесь до сих пор лежит камень, на котором, как утверждают старики, Ава отдыхал после трудного путешествия.

Но Ава прибыл не один. Его сопровождала жена, которую звали Авеамбу. Как повествует древняя легенда, Авеамбу была дочерью великого змея по имени Кокой, который жил в той самой стране, где родился и вырос Ава. А сам Ава был сыном орла; кстати, слово «ава» на языке фаталека означает «орел».

От устья реки Кваре, впадающей в океан, Ава и Авеамбу все шли и шли на восток, в глубь острова, пока не дошли до места, которое называлось Суэба. Здесь они построили себе дом, украсили его узорами из раковин и вырезанными из дерева изображениями рыб. Дом был двухэтажный. Нижний этаж, четырехугольный, был жилищем великого змея Кокой, а верхний, круглый — обителью орла. До сих пор в некоторых деревнях фаталека хижина круглой формы считается посвященной божеству.

Далее легенда об Аве и Авеамбу повествует о том, что их дети были рыжие, что по острову бегало множество собак, а люди тогда были совершенно другие, нежели сейчас. Они были огромного роста, настоящие великаны, ели человеческое мясо и жили в глубоких ямах, вырытых в земле. Возле Фуоу и Какомане, расположенных на берегу реки Ата, до сих пор сохранились эти странные ямы, в которых, по преданию, жили великаны-людоеды. Никто не знает, куда они делись, после того как здесь обосновалось племя фаталека, однако некоторые утверждают, что фаталека постепенно вытеснили великанов из страны.

Племя фаталека делится на восемь кланов, или родовых групп, которые, как я уже говорил, являются потомками Авы и Авеамбу. Эти кланы когда-то были экзогамными, то есть существовал обычай, по которому браки заключались только между членами разных кланов; внутриклановые браки были строжайшим образом запрещены. Впрочем, времена меняются, и обычай этот давным-давно стал достоянием истории. Теперь сплошь и рядом заключаются браки между членами одного и того же клана.

Известный этнограф Т. Рассел, который довольно долго пробыл в стране фаталека, полагает, что праотец племени Ава имел восьмерых внуков и каждый из них основал свой клан. Клан Балеобе, или Ракване, основанный внуком Авы по имени Коби, считается самым древним и потому самым главным кланом племени. «Таниота», верховный вождь фаталека, обязательно должен быть членом клана Балеобе, ибо, по преданию, первым верховным вождем был великий воин Тониване из клана Балеобе. Насколько мне известно, на Бугенвиле нет традиции старшинства одного из кланов внутри племени, однако она не является чем-то исключительным для Соломоновых островов. В своей книге «На пороге Тихого океана» известный этнограф Фокс рассказывает примерно о такой же племенной организации на острове Сан-Кристобаль.

Система управления, основанная на существовании «вождя над вождями», является почти уникальной для Меланезии в том отношении, что предусматривает своего рода равновесие между светской и религиозной властью. Поскольку эта система довольно сложная, я не буду вдаваться в подробности и расскажу о ней лишь в самых общих чертах.

Во главе кланов стоят вожди, в руках которых сосредоточена вся полнота власти. Светская власть принадлежит «нване иното», духовная — «фатамбу». «Иване иното» означает «важный человек», «фатамбу» — что-то вроде знахаря или жреца. Каждым кланом управляют один или несколько нване иното и фатамбу, однако их власть осуществляется лишь в пределах их собственного клана, и лишь вожди клана Балеобе, или Ракване, могут приказывать вождям других кланов.

Нване иното обеспечивает каждое жертвоприношение нужным количеством жертвенных свиней, ведает подготовкой ритуальных пиршеств, а также выступает посредником между спорящими сторонами, когда нет необходимости прибегать к посредничеству таниоты — верховного вождя.

Земельный участок у нване иното, как правило, больше, чем у рядовых членов клана; кроме того, у него больше свиней и тафулиаэ — монет-раковин. Монеты-раковины здесь — главный показатель благосостояния.

Иване иното пользуется всеобщим почетом и уважением. Молодые люди часто обращаются к нему за советом и наставлением. Его знаком отличия является большая раковина в виде полумесяца, которую он носит на груди, прикрепив к ожерелью из тафулиаэ.

Фатамбу — духовный вождь клана, — пожалуй, обладает даже большей властью над людьми, чем нване иното. Во время молений, когда клан взывает к милости духов, всем священнодействием и каждым ритуалом в отдельности управляет фатамбу. Его должность переходит по наследству от отца к сыну или от брата к брату; если же в роду нет подходящего наследника, должность переходит к другому роду.

Фатамбу до сих пор пользуется весьма значительной духовной властью в пределах своего клана. Но задушенная цивилизацией белых древняя материальная и духовная культура народа фаталека постепенно умирает, а вместе с ней уменьшается значение фатамбу как носителя этой культуры. Но он все еще играет важную роль в жизни клана и всего народа фаталека, так как якобы поддерживает постоянную связь с духами предков и управляет силами, которые мы называем сверхъестественными. О фатамбу говорят с величайшим почтением, молитвенно сложив руки. Он один имеет право совершать жертвоприношения во славу предков или во время погребения останков члена клана.

В те дни, когда фатамбу не выполняет религиозных ритуалов, по внешнему виду и по одежде он ничем не отличается от остальных членов клана, если не считать специального украшения из раковин, которые он носит на шее вместе с ожерельем из тафулиаэ. Раньше он обычно ходил в сопровождении одного из своих помощников, но в наши дни обычно обходится без свиты.

Кроме нване иното и фатамбу в некоторых кланах есть еще «нване рамо», или просто «рамо», который поддерживает порядок в пределах своего клана и следит за неукоснительным выполнением древних племенных законов и обычаев, завещанных народу фаталека предками.

Правда, теперь, когда европейцы навели страх на обитателей Малаиты, у рамо не так уж много работы. Зато раньше он был и военачальником, и исполнителем воли закона. Недаром европейцы называли его не только палачом, но и убийцей, что отнюдь не соответствует действительности. Стоя па страже закона и совершая правосудие по приказу или совету таниоты, рамо не менее объективен, чем любой судья в западном государстве. Рамо никогда не убивал невинного (разве что на поле боя, но это совсем другое дело) и всегда действовал в строгом соответствии с законами племени.

После того как администрация белых в Луки взяла на себя всю судебную власть, у рамо осталось право карать лишь за самые незначительные проступки. Тем не менее мне хотелось бы остановиться подробнее на законах племени фаталека, общих для всех кланов.

Убийство соплеменника карается смертью. Если убитый занимал в клане важный пост, то наказывается смертью вся семья убийцы. Рамо совершает казнь после того, как узнает мнение таниоты, фатамбу и нване иното.

Супружеская неверность также карается смертью, причем казни предают обоих преступников, совершивших прелюбодеяние.

Отравление и колдовство караются смертью, причем казни предают не только виновного, но и его семью. Обвинения подобного рода часто приводят к острой междоусобной борьбе: ведь всегда очень трудно доказать, что действительно имело место отравление. Существует, например, поверье, что если отдать змеям остатки пищи, которую не доел человек, то он непременно умрет.

Компенсация за убытки или штраф в виде определенного количества монет тафулиаэ до сих пор остается весьма распространенной формой наказания за многие преступления, включая и всякого рода мелкие проступки. Штрафом караются ругательства, произнесенные в присутствии другого человека. Если они адресованы конкретному лицу или свинье, это считается отягчающим вину обстоятельством. Особенно сурово карают за произнесение ругательств с оружием в руках. Сумма штрафа определяется характером ругательств.

Штрафом наказывают всякого, кто переступит через спящего человека или через ноги женщины.

Воровство тоже карается штрафом и возмещением убытков. Наиболее серьезным видом воровства считается похищение свиньи, ямса и монет тафулиаэ. Если преступника ловят и уличают в воровстве, то приговаривают к возмещению стоимости похищенного имущества в определенный период времени. Если же по истечении указанного срока похищенное имущество не возвращается или не возмещается, преступника приговаривают к смертной казни. Поджог, так же как и нанесение телесных повреждений, наказывается довольно значительным штрафом.

Этими и многими другими делами занимается рамо. О наиболее серьезных нарушениях закона он сообщает таниоте из клана Балеобе. В тех же кланах, где должности рамо нет, его обязанности выполняет ближайший помощник нване иното.

О преемнике рамо здесь заботятся заранее. К нему приставляют нескольких способных юношей в качестве «стажеров», и самый достойный когда-нибудь становится рамо. Сын рамо тоже может стать преемником отца, если только он годится на эту должность.

Вожди главного клана Балеобе, или Ракване, занимают более высокое положение в племени, чем вожди других кланов. Нване иното или фатамбу из клана Балеобе три необходимости может заменить любого своего коллегу из другого клана.

Где-то посередине между таниотой и младшими вождями в племенной иерархии главного клана стоит «аофия». Как правило, это один из сыновей фатамбу. Если у фатамбу нет подходящего наследника, будущего аофию «покупают» у соседнего племени кварааэ. Посвящение в аофию связано с весьма торжественными обрядами и ритуалами. Фатамбу собирает со всех членов клана богатые дары и преподносит их новоявленному аофии, убранному цветами и украшениями из раковин.

У аофии нет четко сформулированных обязанностей. Зато он принимает участие в решении всех без исключения вопросов. Соплеменники испытывают к нему такое уважение, что в его присутствии никто рта не раскроет, если только его об этом не попросят. По древнему обычаю аофия может находиться лишь в обществе некоторых вождей и ни в коем случае не должен встречаться с рядовыми членами племени. Он не имеет права сам разжигать огонь и готовить себе еду.

Несмотря на эти запреты, аофия оказывает значительное влияние на законы племени фаталека и на вождей других кланов. Его просьбы или приказания выполняются немедленно. Если он хочет взять в жены какую-нибудь женщину, ему не имеют права отказать, даже если у нее уже есть жених или даже муж.

Таниота, верховный вождь, — это прежде всего символ народа фаталека и созданной им специфической цивилизации. Таниота олицетворяет мудрость и миролюбие и не берет в руки другого оружия, кроме самой обыкновенной дубины. Однако куда бы он ни пошел, за ним по пятам следует охрана в составе трех-четырех воинов.

Таниота осуществляет верховную власть в племени фаталека. Ему подчиняются аофия и все остальные вожди кланов. Без его согласия ни один клан не начинает войну, без его разрешения не казнят преступников и не совершают актов мести.

В отношениях с другими племенами таниота выполняет функции посла.

Лишь немногие племена с примитивной материальной культурой обладают столь же развитой системой управления, какая сложилась у фаталека. Здесь существует совершенно четкое разделение труда при относительно развитых формах профессиональной специализации, когда каждый выполняет определенные обязанности и пользуется определенными профессиональными привилегиями.

«Нване гура» — лекарь, проникший в сокровенную тайну целебных трав и владеющий искусством врачевания. Раньше он участвовал в военных походах своего племени. Соплеменники охотно обращаются к нему за медицинской помощью и платят за прием монетами из раковин, которые являются здесь самой твердой валютой.

«Нване толо» во время больших праздников делит поровну еду между участниками трапезы. Это своего рода агент по снабжению, который обязан знать, сколько гостей придется угощать и сколько свиней надо заколоть, чтобы никто не остался голодным.

«Нване сили» — нечто среднее между конферансье и массовиком-затейником. Как правило, он хорошо поет и знает старые и новые песни народа фаталека. Нване сили играет на свирели, похожей на нашу флейту пана, и еще аккомпанирует себе на инструменте, состоящем из нескольких бамбуковых палок и издающем треск.

Клан Балеобе — не только политический центр племени, но и центр материальной культуры, созданной народом фаталека. Члены клана изготовляли великолепные каменные топоры, отличные наконечники для копий и прекрасные стрелы, прочные и острые. Эти изделия они выменивали на товары у народа ланга-ланга и других племен, обитавших во внутренних районах острова.

Теперь фаталека больше не изготовляют каменные топоры и другие орудия труда, оружие, украшения из раковин, кости и зубов диких зверей. Суды рамо и празднества таниоты, ритуалы фатамбу и посредничество нване иното также постепенно уходят в прошлое.

На поросшем пальмами берегу океана, возле административного центра Ауки, где когда-то искусные мастера из племени кварааэ тщательно отделывали изящные каноэ, теперь находится кораблестроительное училище. Им ведают местная администрация и «Южная Тихоокеанская комиссия», занимающаяся судоходством в этом районе земли. Юноши, съехавшиеся в Ауки с шести тихоокеанских территорий, учатся строить морские суда по всем правилам кораблестроительного искусства.

Возможно, именно сейчас младший сын таниоты из племени фаталека выстругивает шпангоут и вспоминает о своей сестре, которая все еще живет в далекой деревне на берегу реки Таилоа…

Сын Лауто, который, видимо, является последним нване иното в деревне Каноле, возможно, овладевает профессией печатника в профессионально-техническом училище Хониара на соседнем острове Гуадалканал.

А Ямано, внук Абивау, исполняющего обязанности рамо в деревне Бина, возможно, сидит сейчас в своей комнате в высшем медицинском училище в Суве на островах Фиджи и изучает действие малярийного паразита-возбудителя трехдневной лихорадки — на красные кровяные тельца.

Возможно, сын еще какого-нибудь великого вождя из племени фаталека сидит за школьной партой в Ауки или в Фауамбу и слушает лекцию о тех трудных временах, которые Меланезия переживала лет семьдесят пять — сто тому назад, когда белый человек приступил к колонизации этих островов…

В. Кабо
Послесловие

Когда закрываешь последнюю страницу книги Ф. Риделанда, невольно думаешь о том, что разные бывают на свете врачи — равнодушные формалисты и люди, глубоко сочувствующие тем, кто доверил им свое здоровье и саму жизнь. Автор нашей книги относится ко второй категории. Участие к людям с темным цветом кожи, которым он посвятил годы жизни, придает его книге особую теплоту, а талант рассказчика делает ее увлекательной. Да и совсем немного на русском языке книг, посвященных Соломоновым островам.

Соломоновы острова находятся в Центральной Меланезии — огромном мире островов, населенных темнокожими людьми, говорящими на меланезийских, папуасских и полинезийских языках. В политико-административном отношении Соломоновы острова делятся на две части: наиболее северные острова — Бугенвиль, Бука и Ниссан — относятся к подопечной территории ООН и находятся под управлением Австралии, остальные являются протекторатом Великобритании. Большая часть книги посвящена острову Бугенвиль, последняя глава — острову Малаита из группы Британских Соломоновых островов.

Все большие острова архипелага — вулканического происхождения, а на острове Бугенвиль есть и действующие вулканы — Балби и Багана. Извержения вулканов, землетрясения запечатлелись в сознании меланезийцев и отразились в их религии и фольклоре.

Меланезийские и полинезийские языки вместе с индонезийскими и микронезийскими входят в малайско-полинезийскую, или австронезийскую, семью языков; к ней принадлежит также язык коренного населения Мадагаскара. Папуасские языки составляют совершенно особую группу и не обнаруживают родства с иными языками мира; различаются они и между собой, так что их правильнее было бы называть неавстронезийскими языками. В настоящее время они распространены главным образом на Новой Гвинее, но сохранились местами в архипелаге Бисмарка и на некоторых Соломоновых островах, в том числе на острове Бугенвиль. В прошлом папуасские языки были распространены, вероятно, гораздо шире. На них говорило древнейшее население Западной Океании. Австронезийские языки распространились здесь позже, по мнению некоторых лингвистов, — во втором тысячелетии до нашей эры.

Древнейшей основой, на которой формировалось современное население Западной Океании, были австралоиды позднего палеолита и неолита, ареал расселения которых простирался от Азиатского материка на севере до Австралии на юге. Со временем этот древний расовый ствол дал многочисленные побеги. Наиболее ранней его ветвью, расположенной всего ближе к исходному австралоидному типу, являются австралийцы. Другие темнокожие группы Юго-Восточной Азии и Океании вследствие различных географических и исторических причин отошли от исходного расового типа в значительно большей степени и в разных направлениях. На Индокитайском полуострове, на бесчисленных островах Индонезии и Западной Океании в пределах формирования новых территориальных расовых типов шло образование и новых этносов, характеризуемых не только антропологическим, но и культурным своеобразием.

На общую, исходную антропологическую основу, на которой происходил процесс формирования и дифференциации современных австралийцев, папуасов и меланезийцев, указывает то обстоятельство, что морфологические различия между этими тремя группами сравнительно невелики, а потому и четкую антропологическую границу между ними провести не всегда легко. Еще H. Н. Миклухо-Маклай обратил внимание на антропологическую близость папуасов Новой Гвинеи к австралийцам, а обе расовые группы, в свою очередь, имеют целый ряд признаков, сближающих их с меланезийцами. Факты говорят о том, что все эти народы — ветви единого расового ствола, различия между которыми образовались с течением времени в итоге взаимного географического разобщения. На австралоидной основе образовались и негритосы Юго-Восточной Азии и Океании.

Но не все части мира, населенные ныне австралийцами, папуасами и меланезийцами, были заселены одновременно. Раньше всего была заселена Австралия. Согласно новейшим радиоуглеродным исследованиям органических остатков, найденных при раскопках древних стоянок, заселение Австралии человеком произошло не позднее тридцати тысяч лет назад, но есть основания полагать, что, может, и раньше. Новая Гвинея заселена одновременно с Австралией или на несколько тысячелетий позже. Археологически она еще слабо изучена, но уже сейчас здесь обнаружены каменные орудия, возраст которых, по радиокарбону, достигает двадцати шести тысяч лет. Заселение Западной Океании произошло позднее — от трех до четырех тысяч лет назад. Марианские острова в Микронезии были освоены людьми три с половиной тысячи лет назад, а Новая Каледония, острова Фиджи и Новые Гебриды в Меланезии — три тысячи лет назад. Тогда, вероятно, были заселены и Соломоновы острова, хотя археологическими данными это пока не подтверждено. Очень возможно, что носители папуасских языков населяли Западную Океанию — вероятно не всю, а лишь часть ее — задолго до этого, но радиоуглеродные исследования еще не выявили древнейший этнический пласт. К этому времени, должно быть, относятся каменные орудия, найденные на Новой Британии и на Соломоновых островах, напоминающие патжитанские орудия Явы, которые восходят еще к ледниковому периоду.

Происхождение меланезийцев не следует относить к одному месту или одному периоду. Это был длительный, растянувшийся на тысячелетия процесс постепенного освоения выходцами из Юго-Восточной Азии островов Западной Океании. По мере расселения по необъятным просторам Океании, по мере смешения одних групп и изоляции других образовывались новые антропологические типы и новые этнические общности. Скорее всего, люди пришли на острова Западной Океании впервые в конце последнего ледникового периода или в начале послеледниковой геологической эпохи, когда уровень мирового океана вследствие таяния ледников и тектонических движений становился все выше и выше и над поверхностью воды оставались лишь самые возвышенные части суши, простиравшейся здесь в плейстоцене; они-то и стали островами Индонезии и частично Меланезии. Гипотеза Риделанда о том, что население Меланезии пережило геологическую катастрофу, связанную с мощными вулканическими извержениями, в результате которых древний Меланезийский материк опустился на дно океана, малоправдоподобна. Во всяком случае, людям, жившим в Азии сорок тысяч лет назад, не нужно было, как пишет автор, выходить в море на лодках, чтобы искать новые земли. В это время суша еще лежала перед ними там, где теперь простираются воды океана, и лишь местами ее перерезали сравнительно неширокие проливы. Очень наивно звучат слова, что люди эти в «конце концов забрались так далеко, что уже не могли возвратиться на родину» (стр. 8).

Европейцы впервые узнали о Соломоновых островах от Менданьи де Нейра, который открыл их в 1568 г. Но лишь во второй половине XIX в. острова стали объектом активной деятельности европейских миссионеров и искателей наживы. Вместе с Новыми Гебридами Соломоновы острова превратились в один из главных районов «охоты на черных дроздов», насильственной вербовки рабочей силы для работы на плантациях Квинсленда, Фиджи и др. Черных рабов заманивали обманом на суда и увозили, приобретали с помощью подкупа их родственников или попросту похищали во время вооруженных набегов. «Охота на черных дроздов» — так цинично называли ее сами работорговцы — была прекращена на Соломоновых островах лишь в 1910 г. А между тем шел колониальный раздел островов: в 1893 г. правительство Великобритании установило протекторат над южной частью архипелага, а северную захватила Германия. После первой мировой войны германские владения в Меланезии, в том числе и Бугенвиль, отошли к Австралии в качестве мандатной территории. Во время второй мировой войны значительная часть Соломоновых островов была оккупирована японскими войсками. Коренное население оказало большую помощь войскам союзников и внесло ощутимый вклад в дело победы над японскими милитаристами. Тем нестерпимее было для меланезийцев возвращение прежних колониальных порядков. Вот почему народно-освободительная борьба на островах Меланезии, вспышки которой имели место еще до второй мировой войны, в послевоенное время развернулась с новой силой.

Послевоенные годы отмечены в истории Меланезии двумя процессами. С одной стороны, это — усиление эксплуатации местных природных богатств капиталистическими монополиями, рост плантационного хозяйства и числа промышленных предприятий, а значит, и численный рост меланезийского рабочего класса, словом, все более интенсивное втягивание островов на путь капиталистического развития, а с другой стороны — невиданный прежде рост общественного сознания когда-то отсталого коренного населения и его все более активное участие в политической и профсоюзной борьбе за свои права и интересы.

Борьба коренного населения за участие в управлении собственными делами, культурное его развитие едва ли возможны без взаимопонятного языка. Ведь население Меланезии крайне раздроблено в этническом и языковом отношениях. Отчасти роль такого средства общения для островов, населенных различными народами, выполняет язык одного из них, а в основном — так называемый пиджин-инглиш, или неомеланезийский язык, о котором немало пишет автор. Неомеланезийский все шире распространяется в Восточной Новой Гвинее и Северо-Западной Меланезии и становится средством общения для многочисленных племен и народов. На этом языке издаются журналы, печатаются книги. В 1971 г., например, вышла книга стихов папуасских и меланезийских поэтов.

Говоря об этнографических исследованиях на Соломоновых островах или в бывших немецких колониях на Новой Гвинее и в Меланезии, автор во многом неправ, что, вероятно, объясняется недостаточной его осведомленностью. Так, на стр. 13 он пишет: «Германия не снарядила ни одной научной экспедиции для исследования Новой Гвинеи, Новой Британии или Бугенвиля». Это едва ли справедливо. Достаточно вспомнить Немецкую океанийскую экспедицию 1908–1910 гг. (организованную Гамбургским научным институтом), которая работала главным образом на островах Микронезии, но отчасти и в Северной Меланезии. Для этнографического изучения Новой Гвинеи и архипелага Бисмарка много сделал в 80-х годах прошлого века Отто Финш. Служащий германской торговой компании Р. Паркинсон провел значительную часть своей жизни на архипелаге Бисмарка и других островах Меланезии, и его книга «Тридцать лет в Океании» (1907) стала одним из ценнейших источников этнографических сведений об этой части Меланезии, тогда еще едва затронутой влиянием европейской колонизации. Можно еще назвать немецкого путешественника Ф. Бургера и миссионера М. Рашера — оба они оставили важные труды о народах Новой Британии. Но особенно большой вклад в этнографическое изучение архипелага Бисмарка и Северных Соломоновых островов, в том числе Бугенвиля, внес немецкий этнолог и социолог Рихард Турнвальд, исследования которого развернулись в 1906–1909 гг. Перед первой мировой войной были опубликованы материалы его экспедиции, а в 1937 г. — книга о населении округа Буин на юге Бугенвиля.

Ошибается автор и на стр. 128 и 129, когда говорит о том, что на Бугенвиле и Малвите «почти не проводилось антропологических или этнографических исследований». Сам же он несколькими строками далее пишет об известном этнографе Яне Хогбине и его исследованиях на Малаите в 1930-х годах. О Р. Турнвальде уже было сказано. Миссионер Роберт Кодрингтон около 25 лет провел на многих островах Меланезии и обобщил свои богатейшие наблюдения в ставшем теперь классическим труде «Меланезийцы» (1891). Подобно Паркинсону, он был одним из первых исследователей Меланезии. В 1938–1939 гг. на Бугенвиле работала экспедиция музея Пибоди из США, материалы которой были изданы Дугласом Оливером в 1949 г. В 1955 г. вышла в свет его монография о папуасоязычном племени сиуай на Бугенвиле. И это — лишь основные этнографические труды о двух упомянутых островах.

Эти и многие другие исследования приоткрывают завесу над общественным строем меланезийцев, в котором и сейчас остается еще много неясного. В распоряжении любознательного русского читателя имеется обобщающий очерк С, А. Токарева об общественном строе и культуре меланезийцев, вошедший в книгу «Народы Австралии и Океании», изданную в 1956 году. Меланезийские племена делятся на деревни или сельские общины и в то же время на фратрии и роды. Из книги Риделанда мы узнаем немало интересного об этих общественных группах; но некоторые его сведения нуждаются в пояснениях. Так, он пишет, что население в долине реки Аита на Бугенвиле делится на пять больших родовых групп, причем каждая носит имя птицы или животного. Речь идет о широко распространенном у многих отсталых народов социально-религиозном явлении — тотемизме — вере членов рода в свое происхождение от символического существа, или тотема, в свою связь с ним. Далее мы узнаем, что каждая родовая группа делится, в свою очередь, на более мелкие экзогамные группы; внутри них браки запрещены, их члены вступают в брак только с людьми из других групп. Это может означать, что большие родовые группы (или «кланы», как их называет автор) не являются родами в строгом смысле слова, так как утратили один из главных признаков рода — экзогамию, и экзогамны теперь лишь более мелкие подразделения родовых групп. Автор не раз пишет о том, что все жители какой-либо деревни принадлежат к одному «клану», или роду. Очевидно, однако, что деревенская община — основная социально-экономическая ячейка у меланезийцев — не может состоять из представителей только одного рода. Ведь род экзогамен, его члены не могут вступать в брак друг с другом, а деревенская община состоит из семей. Либо автор в этих случаях неточен, либо речь идет о «родах», утративших экзогамию и по существу уже не являющихся родами, либо они принимают в свой состав выходцев из других родов, которые, вступая в брак, переходят в род супруга. О роде и в последнем случае можно говорить лишь условно.

Очень любопытна последняя глава книги — «Тайны Малаиты», посвященная социальной организации племени фаталека на Малаите. По существу, глава эта является самостоятельным этнографическим очерком, мало связанным с остальными главами. От этого она, однако, не становится менее интересной. Племя фаталека с его сложной иерархической структурой вождей, во главе которой сюит верховный вождь — таниота — из старшего клана, а ниже располагаются вожди остальных кланов, является наглядным примером одной из важнейших особенностей общественного строя меланезийцев: переплетения элементов первобытнообщинного и раннеклассового общественных укладов. К этому еще надо добавить разделение властей между представителями светской и духовной власти — нване иното и фатамбу. Такая система действительно для Меланезии почти уникальна, но все остальное не является чем-то исключительным. Аналогичные отношения, правда не в столь яркой форме, мы находим у сиуай на острове Бугенвиль, изученных Д. Оливером. Здесь, как и у фаталека, во главе общин стоят вожди — муми, власть которых в значительной мере опирается на богатство в виде свиней, раковинных денег и крупных земельных участков. Более развитая форма института вождей известна на Тробрианских островах, где образовалась, как и у фаталека, сложная иерархия вождей. Но особенно далеко зашел процесс социального расслоения на Новой Каледонии и островах Фиджи, а следующий этап этого процесса представлен в Полинезии; особенно характерен он для островов Тонга. Материалы, подобные очерку о фаталека, очень важны для понимания того, как, в каких формах происходит становление раннеклассовых отношений у народов. выходящих из первобытнообщинного строя. Фаталека в этом отношении особенно интересны, потому что у них мы находим как бы в зародыше все, что достигло своего расцвета в более развитых обществах Меланезии и Полинезии.

Интересно пишет Риделанд и обо всем, что связано с традиционной религиозно-обрядовой жизнью меланезийцев. Несмотря па очень широкое распространение, христианство не затронуло основ мировоззрения меланезийцев, но самым причудливым образом переплелось с древними верованиями и культами. Может быть, сильнее всего влияние христианства сказалось на мессианизме и эсхатологических чаяниях, на страстном ожидании конца мира. В итоге образовался очень своеобразный сплав старого и нового, христианства и местных культов, наиболее ярким выражением которого являются так называемые милленаристские движения. Движения эти, основанные на вере в наступление «тысячелетнего царства» социальной справедливости и всеобщего благоденствия, являются по существу выражением национального и социального протеста.

Риделанд упоминает некоторые из них, но почти ничего не говорит о том, что они захлестнули и Соломоновы острова. Он пытается объяснить их возникновение, но его толкованию недостает понимания того, что это своеобразное проявление народно-освободительной борьбы. Милленаристские движения — замечательное явление в жизни многих пародов мира, от Камчатки и Приамурья до Бразилии и Южной Африки. Им посвящена огромная литература, из которой видно, что повсюду движениям этим присущи некоторые общие черты. Они всегда зарождаются в атмосфере социального кризиса, в обстановке острого недовольства социальными и политическими условиями и ожидания грядущего избавления. Милленаристским движениям Океании посвящена книга английского этнографа Питера Уорсли «Когда вострубит труба», переведенная в 1963 г. на русский язык. Риделанд пишет о «безумии Ваилалы». которое распространилось в Папуа в 1919 г. и в котором ярко и своеобразно выразился протест меланезийцев против колониальных порядков. Пишет он и о некоторых других движениях, но все примеры его случайны и не дают представления о размахе милленаристских движений, вот уже более ста лет вспыхивающих то в одном, то в другом районе Океании. Он не только не упоминает о движениях на Новых Гебридах (движение Джона Фрума в 1938 г. и другие) и в архипелаге Бисмарка (например, волнения байнингов Новой Британии в 1929–1930 гг. и в 1955 г.), по соседству с Соломоновыми островами, но и о движениях на самих Соломоновых островах — о движениях Чер энд рул (1935 г.) и Массинга, или Марчинг рул (1945–1947 гг.) на Малаите, о движении на острове Бука в 1913 г. и, наконец, о движении на острове Бугенвиль в 1935 г.

В движении Массинга (слово это на одном из местных языков означает «брат» или «братство») милленаризм перерос в лишенное религиозной окраски политическое движение. Ему удалось взять в свои руки управление многими районами протектората. Британские власти жестоко расправились с ним. Были произведены массовые аресты, а руководители приговорены к каторжным работам. Учреждение местных советов, а затем и Совета Малаиты, куда вошли представители местного населения, лишило движение массовой поддержки. Однако и позднее население местами все еще продолжало оказывать сопротивление властям.

В движении на острове Бука характерен решительный разрыв с прошлым и отказ от личной собственности на деньги, в чем отразилось не только отвращение ко всему европейскому, но и «некий примитивный коммунизм» (Уорсли). Впоследствии движение перекинулось на соседний Бугенвиль. Традиционные запреты были отменены и на Бугенвиле; женщинам было разрешено есть вместе с мужчинами и смотреть на маски, одеваемые при обрядах посвящения. Движение приобрело открыто враждебный по отношению к европейцам характер. Руководители движения требовали повышения заработной платы. Островитяне с нетерпением ждали перехода власти к коренному населению. Местные власти и здесь расправились с участниками движения самым решительным образом. На острове Бугенвиль было арестовано около ста аборигенов. Сторонники движения уничтожали все свое имущество, в том числе домашних животных, и это вызвало голод среди населения.

Движение затихло; обряды посвящения возобновились. Однако в 1939 г. была отмечена новая вспышка, возможно в связи с сильным землетрясением на юге острова Бугенвиль; но и она была подавлена.

Автора книги нельзя не упрекнуть в некоторой наивности формулировок и в идеализации администрации. Акт возмущения колониальными властями, вылившийся в силу несознательности местного населения в террористический акт, он называет просто убийством (стр. 118). Нуждается в пояснении и его сообщение о случаях каннибализма.

Зарубежные авторы часто пишут о каннибализме у меланезийцев, нередко, чтобы подчеркнуть этим их «варварство», и «жестокость». Действительно, в прошлом этот обычай существовал на некоторых островах Меланезии. Чаще всего он бывал связан с межплеменной враждой и вооруженными столкновениями. Захваченных на войне пленников поедали или обращали в рабство. На одних островах было принято поедать только тела убитых на войне врагов, на других — употребление в пищу человеческого мяса было связано с религиозно-магическими представлениями. Местами каннибализм составлял привилегию знати и вождей. Вообще замечено, что развитие каннибализма связано с развитием социального расслоения и межплеменных войн. Но особенно широкие размеры каннибализм принял под косвенным влиянием европейских колонизаторов, которые снабжали меланезийских вождей огнестрельным оружием и разжигали междоусобные войны. В паше время каннибализм в Океании ушел в область преданий.

Когда окончилась вторая мировая война, островитяне надеялись, что теперь-то наступит новая жизнь. Британским и австралийским властям пришлось пойти на уступки, хотя и не сразу. В апреле 1967 г. вступила в силу конституция, согласно которой на британских Соломоновых островах был создан Законодательный совет. Население Бугенвиля представлено теперь в Палате собрания, обладающей ограниченными законодательными функциями; она находится в Порт-Морсби, на Новой Гвинее. Но политические и экономические требования островитян не удовлетворены полностью. Вот почему и под покровом видимого спокойствия здесь, в Меланезии, всегда тлеет огонь недовольства, готовый в любой день и час вспыхнуть с новой силой. Вулканы Меланезии лишь дремлют. Меланезийцы по-прежнему верят в наступление нового мира мира изобилия и справедливости — и ничто не в состоянии погасить в них эту веру.

В. Кабо

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

Институт востоковедения

Финн Риделанд

ОСТРОВ В МЕЛАНЕЗИИ

Издательство «Наука»

Главная редакция восточной литературы

Москва 1973

91 (И9)

Р49

Finn Rideland

EN Ö I MELANESIEN

Halmstad 1964

Редакционная коллегия:

К. В. Малаховский (председатель), А. Б. Давидсон, Г. Г. Котовский, Н. Б. Зубков, Н. А. Симония

Перевод с шведского К. И. Телятникова

Ответственный редактор и автор послесловия В. Р. Кабо

Риделанд Финн.

Р49 Остров в Меланезии, пер. с шведск. Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», М., 1973.

144 с. («Путешествия по странам Востока»)

Автор книги, врач, несколько лет работавший на Соломоновых островах, увлекательно рассказывает о быте, обычаях и верованиях местных жителей.

Р 0281–2009 146-73

042(02)-73

91(И9)

Финн Риделанд

ОСТРОВ В МЕЛАНЕЗИИ

Утверждено к печати Институтом востоковедения Академии наук СССР

Редактор Р. М. Солодовник

Младший редактор Л. З. Шварц

Художник А. Т. Яковлев

Художественный редактор Э. Л. Эрман

Технический редактор Т. А. Патеюк

Корректор Р. Ш. Чемерис

Сдано в набор 25/Х 1972 г. Подписано к печати 16/1 1973 г. Формат 84×108¹/₃₂. Печ. л. 4,5. Усл. и. л. 7.56. Уч. — изд. л. 8.02. Тираж 30 000 экз. Изд. № 2948. Заказ № 1145. Цена 41 коп.

Главная редакция восточной литературы издательства «Наука». Москва, Центр, Армянский пер., 2. 3-я типография издательства «Наука». Москва К-45, Б. Кисельный пер., 4

notes

Примечания

1

Список островов Полинезии далеко не полон. Автором не упомянуты Маркизские острова, архипелаг Туамоту, о-ва Самоа, — Прим. ред. Далее примечания редактора не выделяются.

2

Азиатские негритосы не родственны африканским пигмеям и не были первооткрывателями Океании. О том, как происходило первоначальное заселение Океанни, согласно данным современной науки, см. в «Послесловии».

3

Вопрос о том, прошли ли предки полинезийцев к своей новой родине в Океании через Индонезию и Меланезию или через Филиппины и Микронезию, до сих пор нельзя считать окончательно решенным. Возможно, они прошли и южным и северным путем. Читателю, вероятно, известна и еще одна гипотеза: о заселении Полинезии из Америки.

4

Современный язык населения Мадагаскара — мальгашский, или малагасийский, — принадлежит к западной группе индонезийских: языков, которые составляют часть малайско-полинезийской семьи языков. Первоначальное заселение Мадагаскара индонезийцами, жителями Калимантана, относится, вероятно, к концу II или началу. I тысячелетия до нашей эры.

5

Пиджин-инглиш — ломаный англо-китайский жаргон.

6

Численность населения острова Бугенвиль в 1963 году составляла свыше 62 тысяч человек (П. И. Пучков, Население Океании, М., 1967, стр. 59). Папуасские языки распространены во внутренних частях острова и, вероятно, являются языками его древнейшего населения, меланезийские — в основном на побережье и па севере острова.

7

Бугенвилея — одно из самых красивых тропических растений. Его кусты достигают трех-четырех метров в высоту. У них светло-зеленые листья и красновато-лиловые цветы. Впрочем, существует несколько разновидностей бугенвилеи: у некоторых, например, цветы оранжевые. И растение и остров названы в честь известного французского мореплавателя XVIII века Луи Антуана де Бугенвиля. — Прим. авт.

8

О милленаристских движениях в Папуа и на Соломоновых островах см. подробнее в «Послесловии».

9

Автор, очевидно, имеет в виду одно из направлений современного западного искусства.

10

Жители атолла Нукуману и ряда других атоллов к востоку от Соломоновых островов говорят на полинезийских языках. Они являются либо осколками древней полинезийской волны, прошедшей через Меланезию, либо позднейшими переселенцами с востока, из Полинезии.

11

Открыв в 1568 году Соломоновы острова, А. Менданья де Нейра решил, что это страна Офир, куда, по библейской легенде, царь Соломон посылал корабли за золотом для украшения Иерусалимского храма. Так острова получили свое название. Вернувшись в Перу, Менданья сообщил, что открыл на Соломоновых островах настоящую землю Офир, и рассказывал о золоте, которого там не было. Однако на островах Санта-Крус, открытых во время второй экспедиции Менданьи, никаких богатств не оказалось, и часть его людей взбунтовалась. Менданья подавил мятеж, но сам вскоре умер. Начальницей экспедиции объявила себя его вдова Изабелла де Баррето. Среди испанцев вспыхнула эпидемия (предположительно — чумы), и только тогда донья Изабелла дала согласие на уход с островов.

12

Каролинские острова были открыты испанским мореплавателем Альваро Сааредра в 1528 году.

13

Подробнее с обстоятельствами плаваний Менданьи и Картерета читатель может познакомиться в книге: Я. М. Свет, История открытия и исследования Австралии и Океании, М., 1966.

14

Люггер — небольшое парусное судно.

15

На Новых Гебридах всеобщие переписи населения никогда не проводились. Оценки численности населения к приходу европейцев на Новые Гебриды очень приблизительны. В 1965 году здесь проживало 68 тысяч человек (П. И. Пучков, Формирование населения Меланезии, М., 1968, стр. 88).