Annotation

У Боба Беквита, преуспевающего профессора престижного института, замечательная семья: любимая жена Шейла и две дочери. Но маленькая ошибка, сделанная им в прошлом, грозит разрушить семейную идиллию. Боб узнает, что у него есть девятилетний сын Жан-Клод. Мать мальчика умерла, и его необходимо приютить на какое-то время. Боб в ужасе. Хватит ли у него смелости признаться жене в измене, пусть даже столь давней, и привести в дом ребенка, чье присутствие взорвет их уютный мир?

Эрик Сигал

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Эрик Сигал
Мужчина, женщина, ребенок

Моей любимой Карен

Кто найдет добродетельную жену?

Цена ей выше жемчугов.

Книга Притчей Соломоновых. 31.10

Все вдребезги, а сердцевина прах…

Идут ко дну невинные обряды…

В. Б. Йейтс. Второе пришествие

Erich Segal

MAN, WOMAN AND CHILD

© Karen Segal 1980

© И. Гюббенет, перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

1

– У меня для вас важное сообщение, доктор Беквит.

– Сейчас я занят. Могу я вам перезвонить?

– Видите ли, профессор, я бы предпочел поговорить с вами лично.

«Срочный» телефонный звонок застал Роберта Беквита на заседании кафедры, последнем в этом семестре. Звонили из французского консульства.

– Вы сможете приехать в Бостон до пяти часов? – спросил консульский сотрудник.

– Сейчас уже половина пятого, – сказал Боб.

– Я вас подожду.

– Это настолько важно?

– Да, я так полагаю.

Сильно озадаченный Боб вернулся на заседание, где его ожидали пятеро других старших преподавателей кафедры статистики Массачусетского технологического института. Упомянув о незначительности вопросов на повестке дня по сравнению с прекрасной погодой, он предложил отложить обсуждение до осени. Однако, как обычно, нашелся один возражающий.

– Должен сказать, Беквит, это довольно непрофессионально, – ворчливо заметил П. Герберт Харрисон.

– Давайте проголосуем, – предложил Боб.

Пятеро против одного были за каникулы.

Боб поспешил к своей машине и начал пробираться сквозь напряженное в этот час пик движение. Поскольку двигался он медленнее, чем мелькавшие мимо бегуны трусцой, у мужчины было много времени поразмыслить, что же это могло быть за срочное дело. Чем дольше профессор думал, тем больше казалось, что это могло означать только одно – ему дадут Орден почетного легиона.

Это отнюдь не так уж невероятно, говорил Беквит себе. В конце концов, я много раз читал лекции во Франции – в том числе дважды в Сорбонне. Черт возьми, у меня даже машина «Пежо».

Ну конечно, об этом и речь. У меня на лацкане появится маленькое украшение. Мне, быть может, придется даже носить пиджак. Кому какое дело? Зависть на некоторых физиономиях того стоит. Зато как будут довольны Шила и девочки.

– Сообщение пришло к нам по факсу, – сообщил месье Бертран Пеллетье, как только Боб уселся в его элегантном, с высоким потолком, кабинете. Бертран держал в руке узенький листок бумаги.

Вот оно, подумал Боб. Награда. Мужчина постарался не улыбнуться раньше времени.

– Доктора Беквита из Массачусетского технологического института просят немедленно связаться с месье Венарге в Сетэ. – Он вручил Бобу бумажку.

– Сетэ? – повторил Боб, подумав, о нет, этого не может быть.

– Очаровательная маленькая деревушка. Вы знаете юг Франции?

– Мм-м – да. – Боб еще больше встревожился, заметив на лице вице-консула несколько серьезное и важное выражение.

– Месье Пеллетье, в чем дело?

– Мне только что сообщили, что речь идет о покойной Николь Геран.

Боже, Николь. Это было так давно, так хорошо скрыто. Беквит уже почти убедил себя, что ничего этого не было. Это единственная его неверность за все годы супружества.

Но почему теперь? Почему после всех этих лет? Разве не сама она настояла, чтобы никогда больше не встречаться, не вступать в контакт друг с другом? Однако…

– Месье Пеллетье, вы сказали покойной Николь Геран? Она умерла?

Вице-консул кивнул.

– Сожалею, но подробности мне неизвестны. Мне очень жаль, доктор Беквит.

Знает ли он еще что-нибудь?

– А кто этот человек, с которым меня просят связаться?

Вице-консул пожал плечами. В переводе с французского это значило, что он не знает и не интересуется.

– Могу я принести свои соболезнования, доктор Беквит?

Боб понял намек.

– Благодарю вас, месье Пеллетье.

– Не стоит благодарности.

Они обменялись рукопожатием.

Нетвердыми шагами Боб вышел на Коммоноуэлс-авеню. Он припарковался как раз возле отеля «Ритц». Не зайти ли ему в бар и не выпить для храбрости? Нет, лучше сначала позвонить, но не с улицы.

В коридоре стояла тишина. Казалось, что все уже разъехались на лето. Беквит закрыл дверь, сел за свой стол и набрал французский номер.

– Алло? – прохрипел сонный голос с сильным провансальским акцентом.

– Это … это Роберт Беквит. Могу я поговорить с месье Венарге?

– Бобби – это я, Луи! Наконец-то я тебя нашел. Ну и задачка это была…

Даже после всех этих лет голос был вполне узнаваем. Хрипота от миллионов выкуренных сигарет «Голуаз».

– Луи – мэр?

– Экс-мэр. Можешь себе представить? Меня выставили на пастбище на подножный корм, как какого-нибудь динозавра. Городской совет…

Находясь в напряжении, Боб не был склонен выслушивать длинные истории.

– Луи, что такое с Николь?

– О Бобби, это такая трагедия. Пять дней назад. Лобовое столкновение. Она возвращалась со срочного вызова. Весь город в трауре…

– О, мне очень жаль.

– Можешь вообразить себе? Она была так молода. Безгрешная, святая. Весь медицинский факультет из Монпелье присутствовал на заупокойной службе. Ты знаешь, Бобби, она не выносила религию, но мы сочли своим долгом…

Луи остановился, чтобы перевести дух, и Боб воспользовался этой возможностью.

– Это ужасное известие. Но я не понимаю, почему ты хотел, чтобы я тебе позвонил. Я хочу сказать, последний раз я видел ее десять лет назад.

Неожиданно наступило молчание. Потом Луи сказал почти что шепотом:

– Из-за ребенка.

– Ребенка? Николь была замужем?

– Нет, нет. Конечно, нет. Она была, как говорится, «мать-одиночка». Она одна растила мальчика.

– Но я все же не понимаю, какое это имеет отношение ко мне, – сказал Боб.

– Видишь ли, Бобби, я не знаю, как это сказать…

– Скажи!

– Это ведь и твой ребенок тоже, – сказал Луи Венарге.

По обе стороны Атлантики на мгновение воцарилось молчание. Пораженный профессор лишился дара речи.

– Бобби, ты слушаешь? Алло?

– Что?

– Я знаю, ты, наверно, поражен этим известием.

– Нет, Луи, я не поражен. Я просто не верю, – отвечал Боб, которому гнев вернул дар речи.

– Но это правда. Она полностью мне доверяла.

– Но какого черта ты так уверен, что отец ребенка – я?

– Бобби, – проговорил Луи, – ты был здесь в мае. Ты помнишь демонстрации? Мальчик родился, как говорится, в положенное время. У Николь тогда никого другого не было. Она бы мне сказала. Конечно, она не хотела, чтобы ты знал.

Господи, думал Боб, это невероятно.

– Черт возьми, Луи, даже если это правда, я не ответственен за…

– Успокойся, Бобби. Никто не говорит о твоей ответственности. Жан-Клод вполне обеспечен. Поверь мне, я душеприказчик. – Помолчав, он добавил: – Есть только одна маленькая проблема.

Боб содрогнулся.

– Какая?

– У мальчика никого нет. У Николь не было семьи. Он совсем один на свете.

Беквит не отвечал. Он все еще старался понять, к чему клонится этот разговор.

– При обычных условиях мы бы взяли его к себе, Мари-Тереза и я… – Луи помолчал. – Мы его опекуны. Но она больна, Боб, серьезно больна. Ей мало осталось жить.

– Мне очень жаль, – мягко вставил Роберт.

– Что я могу сказать? Наш медовый месяц длился сорок лет. Но ты понимаешь, почему теперь это невозможно. Если мы не найдем какую-то альтернативу – и причем быстро, – мальчика заберут в приют.

Беквит, наконец, почувствовал, к чему идет дело. Его гнев и страх нарастали с каждым вздохом.

– Ребенок безутешен, – продолжал Венарге. – Его горе так велико, что он даже не может плакать. Он просто сидит там.

– Переходи к делу, – сказал Боб.

Луи колебался.

– Я хочу сказать ему.

– Сказать ему что?

– Что ты существуешь.

– Нет! Ты с ума сошел? Как это может ему помочь?

– Я просто хочу, чтобы мальчик знал, что где-то в мире у него есть отец.

– Луи, бога ради! Я женат, у меня две маленькие дочери. Послушай, мне правда очень жаль Николь. Мне жаль мальчика. Но я отказываюсь вмешиваться. Я не обижу свою семью. Я не могу и не хочу. И это мое окончательное решение.

Последовала еще одна пауза. Или, по крайней мере, десять секунд невербального общения.

– Ладно, – сказал, наконец, Луи. – Я не стану тебя больше беспокоить. Но я должен признаться, я очень разочарован.

Ну и черт с тобой.

– Спокойной ночи, Луи.

Еще одна пауза, дающая возможность Беквиту передумать, а затем – полная капитуляция.

– Прощай, Бобби, – пробормотал Луи и повесил трубку.

Профессор положил трубку и опустил голову на руки. Было слишком трудно воспринять все это сразу. После стольких лет Николь Геран вернулась в его жизнь. Как могла их краткая связь привести к появлению на свет ребенка? Сына?

О боже, что мне делать?

– Добрый вечер, профессор.

Вздрогнув, Боб поднял голову.

Это была Лайла Коулман, ежедневно убиравшая помещение.

– Как поживаете, миссис Коулман?

– Не так уж плохо. А как ваша статистика?

– Недурно.

– Не попадались ли вам какие-нибудь счастливые числа? Надо платить за квартиру, а мне последнее время не везет.

– Сожалею, миссис Коулман. Мне самому не очень-то везет.

– Что же, профессор, как говорится, не уверен – не играй. Во всяком случае, такая у меня философия. Надо доверять своему чутью.

Женщина вытряхнула мусорную корзину и махнула тряпкой по столу.

– Ну, я пошла, профессор. Хорошего вам лета. И дайте отдохнуть своим мозгам.

Лайла вышла, бесшумно закрыв за собой дверь. Но что-то, сказанное ею, осталось у него в памяти. Доверяй своему чутью. Совершенно непрофессионально, но очень по-человечески.

Беквит надолго застыл на месте, глядя на телефон, в коридоре давно уже затихли шаги миссис Коулман. Внутри у мужчины шла отчаянная борьба ума с сердцем. Не дури, Боб. Не рискуй своей семейной жизнью. Ничто этого не стоит. Кто знает, правда ли это? Забудь про это.

Забыть?

Повинуясь так и не подавленному инстинкту, профессор поднял трубку. Даже уже набирая номер, он еще не был уверен, что скажет.

– Алло, это я, Боб.

– А, хорошо. Я знал, что ты передумаешь.

– Послушай, Луи, мне нужно время подумать. Я позвоню тебе завтра.

– Хорошо, хорошо. Он чудесный мальчик. Но только позвони пораньше, ладно?

– Спокойной ночи, Луи.

Разговор был закончен. Теперь Беквит был в ужасе. Все его существование оказалось под угрозой. И что заставило его снова позвонить?

Любовь к Николь? Нет. К ней он испытывал только неудержимый гнев. Маленький мальчик, которого он никогда не видел?

Как зомби, он вышел на парковку. Мужчина был в смятении и панике и испытывал острую потребность с кем-то поговорить. Но в целом мире у него был только один близкий друг, единственный человек, который его понимал.

Его жена, Шила.

2

Дороги были уже относительно свободны, поэтому он слишком быстро добрался до Лексингтона. На самом деле, ему было нужно больше времени, чтобы взять себя в руки и упорядочить свои мысли. Что я ей скажу? Как я смогу смотреть ей в лицо?

– Почему ты так поздно вернулся, Боб?

Девятилетняя Пола постоянно готовилась взять на себя обязанности жены.

– Заседание кафедры, – отвечал отец, намеренно игнорируя обращение дочери к нему по имени, что обычно не разрешалось.

В кухне Джессика Беквит, двенадцати с половиной лет, беседовала с матерью. Темы: слабаки, зануды и ничтожества.

– В самом деле, мама, в старших классах нет ни одного порядочного молодого человека.

– О чем речь? – спросил Боб, входя и целуя двух старших женщин своей семьи. Он решил вести себя как можно естественнее.

– Джесси жалуется на качество представителей мужского пола в школе – вернее, отсутствие всяких качеств.

– Тогда, может быть, тебе следует перевестись в другую школу, Джесс, – поддразнил Беквит дочь.

– О, папа, ты безнадежно отстал. Весь Массачусетс – это глухая провинция.

Шила снисходительно улыбнулась Бобу.

– Ну, и какой же вы нашли выход, мисс Беквит?

Джессика покраснела. Боб не дал ей подойти к интересующему ее предмету.

– Мама знает, – сказала Джессика.

– Европа, Боб, – сказала Шила. – Твоя дочь хочет отправиться в поездку, организуемую этим летом для подростков.

– Вообще-то ты еще не подросток, – возразил отец.

– О, папа, какой же ты формалист, – вздохнула Джессика. – Я уже достаточно взрослая и могу поехать.

– Но ты также еще и достаточно юная, чтобы подождать еще год.

– Папа, я отказываюсь провести еще одно лето с моей буржуазной семьей на этом скучном Кейп-Коде.

– Тогда поступай на работу.

– Я бы и поступила, но еще не подхожу по возрасту.

– Что и требовалось доказать, мисс Беквит, – отвечал с удовлетворением Боб.

– Избавь меня, пожалуйста, от твоего ученого жаргона. А что, если начнется атомная война? Я могу умереть, так и не увидев Лувр.

– Джессика, – сказал Боб, наслаждаясь временным отвлечением от своих проблем. – У меня есть точные сведения, что атомной войны в ближайшие три года, по крайней мере, не будет. Следовательно, у тебя еще есть много времени до того момента, когда начнется бомбардировка.

– Папа, не впадай в мрачность.

– Джесси, ты сама об этом завела разговор, – сказала Шила, опытный судья в поединках отца с дочерью.

– О, вы оба безнадежны, – снова вздохнула девочка и с презрительным видом вышла из кухни.

Они остались одни. Ну почему она должна выглядеть такой красивой именно сегодня вечером, подумал Боб.

– Жаль, что нельзя законодательно отменить переходный возраст, – посетовала Шила, подходя к мужу для ежевечернего объятия, которого она с нетерпением ожидала с утра, и обвила руками его шею.

– Как это ты сегодня так задержался? Новые памятные выступления Коллеги?

– Да, сегодня он был в особенно одуряющей форме.

После многочисленных разговоров такого типа они выработали нечто вроде кода. Например, на кафедре Боба были трое мужчин, две женщины и «Коллега» – П. Герберт Харрисон, чванный осел, многоречивый и со всем несогласный. У друзей Беквитов тоже были клички:

«Сова и Кошечка приглашают нас на ужин в субботу с Кэрол Килерсмит.

– С ней одной? А куда делась Обезьяна с Честнат Хилла?

– Вернулась к жене».

У них был очень дружный брак. Когда речь шла о восприятии его эмоций, ее антенна действовала безупречно.

– Ты в порядке?

– Конечно, – сказал Боб. – Почему ты спрашиваешь?

– Что-то ты сегодня немного бледен.

– Кабинетный цвет лица. Пара дней на Кейпе, и у меня появится золотистый загар.

– Но все же обещай мне, что больше не будешь сегодня работать.

– Ладно, – сказал Боб (как будто он был способен на чем-то сосредоточиться!). – Ты получила еще страницы из издательства?

– Ничего срочного. Я все еще вожусь с этой русско-китайской дипломатией. Должна тебе сказать, что в прозе университетского профессора Рейнхардта больше крахмала, чем на белье из прачечной.

– Милая, если бы все авторы писали как Черчилль, ты бы осталась без работы. Но в любом случае, давай сегодня не будем работать, ни ты, ни я.

– Прекрасно. А что у тебя на уме? – Ее зеленые глаза сияли. У него болело сердце при мысли о том, что ей придется услышать.

– Я люблю тебя, – сказал он.

– Вот и отлично. А пока накрывай на стол, хорошо?

– Папа, когда ты был в моем возрасте, сколько тебе позволяли смотреть телевизор? – Пола бросила на отца соблазнительный взгляд.

– Когда я был в твоем возрасте, телевизора не существовало.

– Разве ты такой старый?

– Папа хочет сказать, что он знал – читать книги более интересное занятие, – сгладила Шила его преувеличение.

– Книги мы читаем в школе, – сказала Пола. – Можно мне сейчас посмотреть телевизор?

– Если ты сделала все домашнее задание, – сказала Шила.

– А что там идет? – Боб проявил должный интерес к культурной программе своих отпрысков.

– «Скотт и Зельда», – отвечала Джессика.

– Что же, это звучит как нечто образовательное. По ПБС?

– О, папа, – с раздражением заметила Джессика. – Ты совсем ничего не знаешь?

– Я прочитал все романы Скотта, если хочешь знать.

– Это сериал, – с отвращением сказала Пола.

– О собаке с Марса и девочке из Калифорнии, – добавила Джесси.

– Прелестно. А кто из них кто?

– О, папа, даже мама это знает.

Шила взглянула на него с любовью. Бедные мы создания, во мраке пребывающие. Мы совсем отстали от жизни.

– Пойди посмотри вместе с ними, дорогой. Я уберу со стола.

– Нет, – сказал Боб. – Ты посмотри Скотта, чудо-собаку.

– Папа, собака – это Зельда. – Нахмурившись, Пола вылетела из-за стола в гостиную.

– Ты идешь, мама? – спросила Джесси.

– Я бы ни за что это не пропустила, – сказала Шила, наблюдая за тем, как ее усталый муж собирает тарелки. – Увидимся попозже, Роберт.

– Ага.

Он убедился, что девочки крепко спят. Шила свернулась на кушетке с «до смешного неприличным» голливудским романом. Жан-Пьер Рампаль играл Вивальди. Боб притворялся, что читает «Новую республику». Напряжение становилось невыносимым.

– Хочешь выпить?

– Нет, спасибо. – Шила подняла глаза от книги.

– Ты не против, если я выпью?

– С каких это пор ты спрашиваешь разрешения? – Шила вернулась к своему роману. – Невероятно, – пробормотала она. – Ты не поверишь, где они этим занимаются в этой главе. Во время родео.

Господи, думал он, ну как я могу это сделать?

– Послушай, можно с тобой поговорить?

Боб сидел сейчас в нескольких футах от нее с необычно большой порцией виски в руке.

– Конечно. Что-то случилось?

– Ну, нечто вроде того. Да.

Мужчина наклонил голову. Внезапно Шила испугалась, положила книгу и села, выпрямившись.

– Боб, ты случайно не заболел?

Нет, но у меня такое чувство, что я действительно болен, подумал он. Боб отрицательно покачал головой. – Милая, мне нужно поговорить с тобой кое о чем.

У Шилы вдруг перехватило дыхание. Сколько раз она слышала от своих подруг, как их мужья начинали разговор именно с этих слов. Нам нужно поговорить. О нашем браке. По мрачному выражению на лице мужа она решила, что он сейчас скажет: «Его уже больше не существует».

– Боб, – сказала Шила откровенно, – что-то в твоем голосе меня пугает. Я в чем-то провинилась?

– Нет, нет. Это я. Это сделал я.

– Сделал что?

– О господи, ты не знаешь, насколько мне тяжело это сказать.

– Пожалуйста, Роберт, эта неопределенность меня убивает.

Боб тяжело перевел дух. Его трясло.

– Шила, ты помнишь, когда ты была беременна Полой?

– Да?

– Мне нужно было слетать в Европу – в Монпелье – сделать этот доклад…

– И…?

Последовала пауза.

– У меня там была связь. – Он выговорил это насколько мог быстро. Так срывают с раны повязку, чтобы не причинять лишней боли.

Шила побледнела.

– Нет, – сказала она, встряхивая головой так энергично, как будто хотела выбросить из нее только что услышанное. – Это какая-то чудовищная шутка. – Она смотрела на него, как будто ожидая, что он ее разуверит. – Ведь ты пошутил?

– Нет, это правда, – произнес он без всякого выражения. – Я … мне очень жаль.

– Кто это был? – спросила она.

– Никто, – отвечал он. – Никто особенный.

– Кто, Роберт?

– Ее – ее звали Николь Геран. Она была врачом. – Зачем ей нужны эти подробности, недоумевал он.

– Как долго это продолжалось?

– Два, три дня.

– Так два или три? Я хочу знать, черт возьми.

– Три дня, – сказал он.

– И три ночи, – прибавила она.

– Да, – сказал он. – Разве это имеет значение?

– Все имеет значение, – отвечала Шила и произнесла про себя «Боже!». Муж видел, как жена борется за самообладание. Все было хуже, чем он мог вообразить. Потом она взглянула на него и спросила: – И все эти годы ты молчал?

Боб кивнул.

– Почему ты мне не сказал? Я думала, что наш брак основан на полном доверии. Какого черта ты мне ничего не сказал?

– Я собирался, – слабо оправдался он.

– Но…?

– Я… я ждал подходящего момента. – Боб понимал, что это звучит глупо, но это было правдой. Он действительно хотел ей рассказать. Но только не так.

– И подходящий момент настал через десять лет? – сказала она с иронией. – Несомненно, ты думал, что так будет легче. Для кого?

– Я не хотел обидеть тебя, – сказал он, зная, что отвечать бесполезно. И потом добавил: – Шила, если это какое-то утешение, это единственный раз. Это был только один-единственный раз.

– Нет, это не утешение, – отвечала она тихо. Пусть один раз, но что было, то было.

Женщина прикусила губу, чтобы сдержать слезы. А ведь он еще не все сказал.

– Шила, это было так давно. Я должен был рассказать тебе сейчас, потому что…

– Ты уходишь к ней? – не удержалась она. Полдюжины друзей прожили (или, скорее, умерли) по этому сценарию.

– Нет, Шила, нет. Я не видел ее десять лет. Я хочу сказать – она умерла, – выпалил Боб.

К потрясению и боли Шилы добавился еще и страх.

– Бога ради, Боб, зачем ты мне все это рассказываешь? Или предполагается, что я должна написать кому-то письмо с выражением соболезнования? Ты с ума сошел?

Хотел бы я, подумал он.

– Шила, я рассказываю тебе потому, что у нее был ребенок.

– А у нас двое. И что из того?

Боб колебался. Потом он едва слышно пошептал:

– Это мой ребенок. Мой мальчик.

Шила уставилась на него недоверчиво. – О нет, этого не может быть. – Ее глаза молили об отрицании.

– Да, это правда, – печально кивнул Боб.

А затем мужчина рассказал все. Забастовка во Франции. Встреча с Николь. Их краткий роман. Звонок Луи. И мальчик. Проблема с мальчиком.

– Я ничего не знал об этом, Шила. Прошу тебя, поверь мне.

– Почему? Почему я должна верить чему-либо, что ты мне говоришь сейчас?

На это он ничего не мог ответить.

В последовавшем за этим ужасном молчании Боб внезапно вспомнил, в чем он ей давно признался – тогда это казалось вовсе неважно – он желал бы иметь сына.

«– Я не возражал бы против маленького футболиста.

– А если это еще одна девочка?

– Ну что же, тогда мы будем продолжать стараться дальше. Разве это не прекрасная перспектива?»

Тогда они оба рассмеялись. «Футболист» была, конечно, Пола. И после этого у Шилы не могло быть больше детей. Долгие месяцы она чувствовала себя «нелюбимой». Но Боб продолжал разуверять ее, и постепенно женщина снова поверила, что ничто не может изменить того, что было между ними. И связь их стала еще теснее.

Она была такой до сегодняшнего вечера, до этого реквиема по доверию. Теперь все стало потенциальным источником боли.

– Шила, послушай…

– Нет. Я уже достаточно услышала.

Женщина встала и вышла в кухню. Поколебавшись мгновение, Боб пошел следом. Она сидела за столом, рыдая.

– Дать тебе что-нибудь выпить?

– Нет, убирайся к черту.

Муж потянулся погладить ее по белокурым волосам, но жена отодвинулась.

– Шила, прошу тебя…

– Боб, зачем тебе нужно было мне все это рассказывать? Зачем?

– Потому что я не знаю, что мне делать. – И потому что я почему-то думал, что ты поможешь мне. А я просто эгоистичный сукин сын.

Он сел за стол и смотрел на нее.

– Шила, пожалуйста. – Боб хотел, чтобы жена заговорила, чтобы она сказала что-нибудь, хотел положить конец этому мучительному молчанию.

– Ты не можешь понять, как это больно, – сказала она. – О, боже мой, я так тебе доверяла. Я доверяла… – Шила снова зарыдала.

Он хотел обнять ее, утешить, но боялся.

– Ты не можешь забыть столько счастливых лет…

Женщина взглянула на него с чуть заметной тоскливой улыбкой.

– Вот в этом-то и дело, – сказала она. – Я только что обнаружила, что они не были счастливыми.

– Шила, нет!

– Ты мне лгал! – закричала она.

– Прошу тебя, любимая. Я сделаю все, чтобы это поправить.

– Ты не можешь.

Его испугала твердость этого заявления.

– Ты имеешь в виду, что хочешь расстаться…

Шила колебалась.

– Роберт, у меня сейчас нет сил. Ни на что.

Женщина поднялась из-за стола.

– Я приму снотворное, Боб. Ты бы мог сделать мне большое одолжение?

– Любое, – сказал он с отчаянной решимостью.

– Спи у себя в кабинете, пожалуйста, – сказала она.

3

– У нас что – кто-то умер прошлой ночью?

На этот раз Джесси с ее мрачной философией оказалась мудрее, чем она могла подумать. Все завтракали в кухне или – как в случае Джесси – потребляли диетическое питание (для нее это было снятое молоко пополам с водой). Девочка комментировала общее семейное настроение.

– Ешь свой завтрак, Джесси, – приказала Шила, стараясь создать нормальную обстановку.

– У тебя ужасный вид, папа, – сказала озабоченно Пола.

– Я вчера работал допоздна, – отвечал Боб, надеясь, что его младшая дочь не догадается, что он провел бессонную ночь у себя в кабинете.

– Ты слишком много работаешь, – сказала Пола.

– Он хочет приобрести мировую известность, – объяснила сестре Джесси.

– Но он и так известен, – отвечала Пола, поворачиваясь за подтверждением к Шиле. – Правда, мама? Разве папу не знают во всем мире?

– Да, – сказала Шила, – почти во всем.

– Кроме как в Стокгольме, – вставила Джесси, препятствуя этому потоку лести.

– Это где? – спросила Пола, попадаясь на эту удочку.

– Это Нобелевская премия, идиотка. Твой отец хочет получить бесплатную командировку в Швецию и столик получше в факультетском клубе. Поняла теперь, куриные мозги?

– Джесси, – запротестовала Шила, – не оскорбляй сестру.

– Мама, само ее существование оскорбляет всякого разумного человека на земле.

– Хочешь этот кусок масла себе в морду? – спросила Пола.

– Прекратите, вы обе, – вмешался Боб. – Нобелевский комитет принимает во внимание семейные манеры.

– Ох уж эти мне американские мужчины, – ни с того ни с сего вздохнула Джессика.

– Я не поняла тебя, Джесси, – произнесла Шила.

– Американскими мужчинами движет честолюбие, поэтому они так провинциальны.

– А тебе это не нравится? – спросил Боб.

– Я просто рассуждаю как социолог, папа.

Пола выступила в защиту Боба, чтобы оградить его от словесных атак старшей дочери.

– Папа, ей нравится нападать на тебя. А когда тебя нет рядом, она тобой хвастается. И все для того, чтобы производить впечатление на мальчиков.

– Неправда! – возразила Джессика, побагровев от смущения и негодования.

На мгновение соперничество девочек позволило Бобу и Шиле забыть супружеские проблемы. Они улыбнулись друг другу. Но тут же вспомнили, что это было не совсем обычное утро. Улыбки исчезли, и они надеялись, что дети ничего не заметили.

– Ты все время называешь папино имя этим парням из футбольной команды, – продолжала Пола, укоризненно тыкая пальцем в сторону сестры.

– Пола, ты и в самом деле глупа, как толстая пробка, – сказала немало смущенная Джессика.

– Врешь, я не толстая, я такая же худая, как ты.

– Дети, прекратите немедленно! – вскрикнула Шила, теряя терпение.

– В этом доме только один ребенок, – возразила Джессика, не замечая материнского раздражения.

– Дамы, – вмешался Боб, – я отвожу вас обеих на стоянку школьного автобуса. Немедленно. – Он бросил встревоженный взгляд на Шилу.

– Ладно, – отозвалась Пола, начиная поспешно собирать книги.

– Прошу заметить, – заявила Джесси Беквит, – я против этих принудительных поездок.

– Но Джесси, – сказал Боб, – это же в твою собственную школу.

Джессика посмотрела на него. Было ясно, что отец ее ненавидит. Не уважает ее убеждения. Недавно она даже начала подозревать, что он ей не отец. Когда-нибудь, надо надеяться, Шила признается ей, что она и Жан-Поль Сартр…

– Джесси, поторопись!

Сейчас мать была, конечно, на его стороне.

Пока девочки собирались, Боб топтался у двери.

– Ты будешь дома, когда я вернусь? – спросил он с тревогой Шилу.

– Не знаю, – ответила женщина.

Она все еще была дома.

– Ты уходишь?

– Нет.

– Я имею в виду, на работу.

– Нет. Я позвонила в издательство и сказала, что буду работать дома.

Когда Боб, отвезя девочек, вернулся, Шила все еще сидела за столом в кухне, уставившись на свое отражение в кофейной чашке.

Это я сделал с ней, подумал мужчина и преисполнился отвращения к себе. Он сел напротив. Жена не начинала разговор, и он после долгого молчания сказал:

– Шила, чем я могу возместить тебе это?

Женщина медленно подняла голову и посмотрела на него.

– Не думаю, что сможешь, – сказала она.

– Ты хочешь сказать, что мы из-за этого разойдемся?

– Я не знаю, – сказала Шила. – Я ничего не знаю. Я только…

– Что?

– Я только жалею, что не могу отомстить тебе за это, причинив такую же боль. Я хотела бы, по крайней мере, выразить свой гнев… – Женщина умолкла. У нее чуть было не выскользнуло, что несмотря ни на что, она все еще любит его. Но уж это хотя бы она оставит при себе.

– Я знаю, что ты должна чувствовать.

– В самом деле, Боб?

– Ну, во всяком случае, имею некоторое представление. Господи, хотел бы я ничего тебе не говорить.

И я тоже бы этого хотела, подумала Шила.

– Зачем ты рассказал мне, Боб? – Ее слова прозвучали как обвинение.

– Я не знаю.

– Знаешь, Боб, знаешь! – яростно вырвалось у нее. Потому что она знала теперь, что ему нужно. Будь он проклят. – Это из-за ребенка, – сказала женщина.

Эти слова нанесли ему удар такой силы, что мужчина испугался.

– Я… я не уверен, – сказал он.

Но Шила была абсолютно уверена.

– Послушай, Боб, я вижу тебя насквозь. Ты не желал этого, ты этого не планировал, но раз уж так получилось, ты считаешь себя ответственным.

Он боялся спросить себя, права ли жена.

– Я не знаю, – ответил Боб.

– Боб, бога ради, будь честен с самим собой. Это нечто такое, с чем нам придется считаться.

Хватаясь за соломинку, мужчина истолковал это «нам» как признак, что она еще не совсем утратила надежду для них обоих.

– Так как же? – Шила ожидала ответа.

Наконец, он собрался с силами, чтобы оценить свои чувства, и признал:

– Да. Я чувствую свою ответственность. Я не могу это объяснить, но я чувствую, что должен что-то сделать.

– Ты ничем ему не обязан на самом деле. Ты ведь это понимаешь?

Да, объективно мужчина это понимал.

– Он совсем один, – сказал Боб, испытывая облегчение, что может признаться в своих мыслях. – Может быть, я бы мог помочь наладить его жизнь, найти какую-то альтернативу, ты понимаешь – вместо того, чтобы отдать мальчика в чужие руки.

Ты не отец ему только потому, что переспал с его матерью, внутренне прокричала Шила, но ничего не сказала вслух.

– Как ты полагаешь ему помочь? – спросила женщина.

– Я не знаю. Быть может, если бы я слетал туда…

– Чтобы сделать что? Ты знаешь кого-то, кто бы взял его? Есть у тебя какой-то план?

– Нет, Шила. У меня его нет.

– Тогда в чем смысл поездки туда?

Боб не мог защитить свой импульс, мог только с трудом ощущать его.

И тут жена его ошеломила.

– Я полагаю, может быть только одно решение, Роберт. Привезти его сюда.

Мужчина уставился на жену, не веря своим ушам.

– Ты понимаешь, что ты говоришь?

Она утвердительно кивнула.

– Разве не поэтому ты мне все рассказал?

Боб не был уверен, но подозревал, что Шила права.

– Ты смогла бы это вынести?

Она грустно улыбнулась.

– Мне придется, Боб. Это не великодушие с моей стороны, это самозащита. Если я не позволю тебе помочь ему сейчас, ты когда-нибудь осудишь меня за то, что я позволила твоему ребенку попасть в приют.

– Я никогда бы…

– Да, ты осудил бы меня. Так что действуй, Боб, пока я не передумала.

Мужчина посмотрел на жену. Все, что он мог сказать в ответ, было только:

– Благодарю тебя, Шила.

И Боб позволил своей любимой жене, игнорируя нанесенное ей жестокое оскорбление, обсудить с ним детали приезда сына из Франции. Мальчик мог приехать к ним, когда они переберутся на Кейп.

– Но только на месяц, – заявила Шила. – И ни днем дольше. Этого времени должно быть достаточно, чтобы этот твой Луи смог организовать для него что-то на постоянной основе.

Боб смотрел на нее.

– Ты понимаешь, что говоришь?

– Да.

Он все еще никак не мог поверить.

– А что мы скажем девочкам?

– Мы что-нибудь придумаем.

Боже, как она могла быть настолько великодушна!

– Ты просто невероятная женщина, – прошептал мужчина.

Шила покачала головой.

– Нет, Роберт. Мне просто тридцать девять лет.

4

Две недели спустя Боб нервно ходил взад-вперед по коридору зала прилетов международного аэропорта Логан.

За предшествующие тревожные, напряженные дни было много разговоров с Луи Венарге. Принимались меры, определялись условия краткого визита мальчика в Америку. На месяц и ни неделей дольше. А Луи должен был использовать это время для нахождения какой-то альтернативы помещению мальчика в сиротский приют. Ни при каких обстоятельствах он не должен был говорить ребенку, что Роберт Беквит его отец.

– Конечно, Боб. Все как ты скажешь. Я знаю, что тебе нелегко. Я понимаю.

Понимаешь ли ты, в самом деле, думал Боб.

Был еще один немаловажный вопрос: что сказать девочкам?

После мучительных колебаний Боб созвал семейное собрание.

– У нас умерла одна знакомая, – сказал он.

– Кто? – встревожилась Пола. – Уж не бабушка ли?

– Нет, – сказал Боб. – Вы ее не знаете. Кое-кто во Франции. Одна женщина.

– Француженка? – снова спросила Пола.

– Да, – отвечал Боб.

– А почему ты рассказываешь нам об этом, если мы ее не знали? – сказала Джесси.

– У нее был сын… – отвечал Боб.

– Сколько ему лет? – быстро спросила Джесси.

– Ну, примерно столько же, сколько Поле.

– О, – отозвалась Пола.

Взглянув с раздражением на младшую сестру, Джесси снова обратилась к Бобу.

– И что же? – заинтересованно спросила девочка.

– И он остался сиротой, – добавила Шила с ударением, понятным только Бобу.

– Надо же, – сочувственно произнесла Пола.

– Поэтому, – продолжил Боб, – поскольку он один, мы хотели бы пригласить его на время к нам. Может быть, на месяц. Когда мы будем на Кейпе, в большом доме. Только, конечно, если вы обе ничего не имеете против.

– О, надо же, – снова прочирикала Пола. Она явно голосовала «за».

– А ты, Джесси?

– Значит, есть все-таки на свете справедливость.

– В каком смысле?

– Если я не могу поехать во Францию, по крайней мере, я смогу поговорить об этой стране с настоящим французом.

– Ему только девять лет, – сказал Боб. – И он, наверно, будет грустить, по крайней мере, первое время.

– Ну, папа, говорить-то он может.

– Разумеется.

– Это значит, что я услышу французский лучше, чем у мадемуазель О’Шоннесси.

– Он моего возраста, а не твоего, – перебила Пола.

– Милая моя, – высокомерно заявила Джесси, – с тобой он не захочет иметь temps du jour.

– Иметь что?

– Иметь дело. Учи французский, жалкая невежда.

Пола надулась. Когда-нибудь она отомстит Джесси. Их иностранный гость скоро разберется, кто есть кто и на кого стоит обращать внимание.

Странно, что ни одна из них не спросила, почему мальчик пересекал Атлантику вместо того, чтобы погостить у кого-то, кто жил поближе. Но девятилетние девочки были в восторге от перспективы увидеть своего ровесника. А двенадцатилетние жаждут приобрести светский тон для участия в процессе международного общения.

Шила заставила себя провести день в обычном режиме. Девочки, казалось, не замечали, что что-то не так: ее поведение было для них вполне естественным. Женщина работала с ожесточением и закончила редактирование книги Рейнхардта. Боб, конечно, видел, что кроется за фасадом деловой активности, но ничего не мог поделать, не мог ничего сказать. По мере того как она все больше от него отдалялась, он чувствовал себя все более беспомощным. Никогда еще между ними не было такого отчуждения. Временами, когда Боб жаждал улыбки жены, он ненавидел себя, а иногда ненавидел мальчика.

По радио прозвучало сообщение о прибытии рейса из Парижа. Вокруг выхода из таможни начала образовываться толпа.

И Боб внезапно испугался. Последние недели приготовлений занимали все его внимание, не оставляя места и времени для эмоций. Он был слишком озабочен, чтобы позволить себе думать о том, что может почувствовать, когда откроются металлические двери и сын войдет в его жизнь. Не теоретическая проблема, которую он обсуждал по телефону, а его плоть и кровь. Живой ребенок.

Двойные двери открылись. Появились члены экипажа, болтавшие между собой о каком-то фантастическом ростбифе в Дергин-Парке и перспективе потом послушать «Ред Сокс».

– Я знаю эту песню… – говорил капитан, когда они выходили. Как только в открытые двери стала видна таможня, Боб выгнул шею, стараясь заглянуть внутрь. Он увидел очередь пассажиров, ожидавших досмотра. Но маленького мальчика среди них не было.

Мужчина так разволновался, что ему захотелось закурить. С тех пор как он бросил курить еще в колледже, Боб часто держал во рту ручку. Это его немного успокоило, пока он не заметил, что делает. В смущении мужчина сунул ручку в карман.

Двери снова открылись. На этот раз появилась стюардесса с кожаным зеленым чемоданом. Она вела за руку мальчика с взъерошенными волосами, прижимавшего к груди фирменный пакет. Оглядевшись по сторонам, женщина тут же заметила Боба.

– Профессор Беквит?

– Да.

– Здравствуйте. Мне не нужно представлять вас друг другу. – Повернувшись к мальчику, стюардесса улыбнулась:

– Желаю тебе хорошо провести время, – пожелала она и исчезла. Теперь они остались вдвоем, наедине друг с другом. Боб смотрел на мальчика. Похож он на меня хоть сколько-нибудь, думал мужчина.

– Жан-Клод?

Мальчик кивнул и протянул руку. Боб нагнулся и пожал ее.

– Bonjour, monsieur, – вежливо сказал ребенок.

Хотя Боб и неплохо владел французским, он заранее приготовил несколько фраз.

– Хорошо долетел, Жан-Клод?

– Да, но я говорю по-английски. Я начал брать уроки еще маленьким.

– О, хорошо, – сказал Боб.

– Конечно, я надеюсь попрактиковаться. Благодарю вас за приглашение.

Боб почувствовал, что мальчик тоже заучил некоторые фразы. Мужчина поднял зеленый кожаный чемодан.

– Можно мне взять твой пакет?

– Нет, спасибо, – сказал мальчик, еще теснее прижимая к себе красный пакет.

– У меня здесь машина, – сказал Боб. – Ты уверен, что ничего не забыл?

– Да, сэр.

Они вышли на парковку, солнце уже утрачивало свою полуденную яркость. Еще сильнее ощущалась обычная бостонская влажность. Мальчик шел молча на полшага позади Боба.

– Так значит, путешествие прошло нормально? – снова спросил Боб.

– Да. Очень долго, но хорошо.

– А фильм, который показывали, тебе понравился? – Это был еще один заранее приготовленный Бобом вопрос.

– Я не смотрел. Я читал книгу.

– О, – сказал Боб. Они подошли к машине. – Смотри, Жан-Клод, «Пежо». Тебе не кажется, как будто ты дома?

Мальчик взглянул на него и чуть заметно улыбнулся. Значила ли эта улыбка «да» или «нет»?

– Хочешь подремать на заднем сиденье?

– Нет, мистер Беквит, я бы лучше посмотрел в окно.

– Не надо официальности, Жан-Клод. Называй меня просто Боб.

– Я не хочу спать, Боб.

Когда они сели в машину, Боб спросил:

– Ты умеешь пристегиваться?

– Нет.

– Я тебе помогу.

Боб потянулся и взялся за ремень. Возясь с ним, пристегивая мальчика, мужчина коснулся его рукой.

Боже, подумал Боб. Он настоящий. У меня настоящий сын.

Через несколько минут Жан-Клод уже крепко спал. Они ехали на юг по шоссе, и Боб сбавил скорость. Обычно дорога занимала полтора часа. Но сейчас ему хотелось подольше побыть с мальчиком. Просто смотреть.

Мальчик свернулся на сиденье, прижавшись головой к дверце машины. Он выглядит немного испуганным, подумал Боб, въезжая в постепенно сгущавшийся сумрак. Это так естественно. В конце концов, ведь ребенок проснулся двадцать часов назад в своей родной солнечной деревне. Боялся ли он, пересаживаясь утром в Париже в другой самолет? Покидал ли он когда-нибудь раньше южную Францию? (Это была отличная надежная тема, которую можно будет обсудить завтра.)

Встретил ли его кто-нибудь в Париже, как было условлено? Боба это волновало. Маленький мальчик, один, пересаживающийся с одного самолета на другой. Знал ли он, что нужно было сказать? Очевидно, да. Для девятилетнего ребенка у него была очень уверенная манера.

Девять лет. Он прожил почти десятилетие, а Боб даже не знал о его существовании. Рассказывала ли сыну что-нибудь Николь об его отце?

Мужчина смотрел на спящего ребенка и думал: ты чужой, в чужой стране, за пять тысяч миль от дома, и даже не подозреваешь, что твой отец сидит рядом с тобой. Что бы ты сказал, если бы знал об этом? Тебе не хватало меня? Он снова взглянул на ребенка. А мне не хватало тебя?

Мальчик проснулся как раз, когда они проезжали Плимут. Он заметил указатель.

– Это здесь Плимутская скала?

– Да. Мы там когда-нибудь побываем. Мы побываем во всех знаменитых местах, пока ты здесь.

А потом они проезжали Кейп-Кодский канал. И Сэндвич. Мальчик засмеялся.

– Кто придумал такое смешное название?

– Кто-то голодный, я думаю, – сказал Боб. И мальчик снова засмеялся.

Хорошо, подумал Боб, лед сломан.

Через несколько минут они увидели еще один дорожный знак.

– Вот это разумное название, – лукаво усмехнулся Жан-Клод.

– Орлеан, – сказал Боб. – Наши Жанны Д’Арк здесь все носят бикини.

– А сюда мы приедем когда-нибудь?

– Да, – улыбнулся Боб.

Веллфлит, 6 миль.

Бобу не хотелось, чтобы эта поездка так быстро кончилась, и все же через несколько минут конец наступит.

– Ты знаешь что-нибудь про моих детей, Жан-Клод?

– Да. Луи говорил, что у вас две дочери. И что ваша жена очень добрая.

– Да, она добрая, – сказал Боб.

– Она тоже знала мою маму? – спросил мальчик.

Боже мой, только не спрашивай об этом Шилу, Жан-Клод.

– Да. Отдаленно.

– О. Значит, вы один были ее близкий друг?

– Да, – отвечал Боб и тут же сообразил, что следует добавить: – Она мне очень нравилась.

Тем временем они доехали до Пилгрим Спринг Роуд.

Через минуту они будут дома.

5

Они все смотрели на него, испытывая разные чувства. Шила ощущала внутреннюю дрожь, хотя думала, что подготовила себя к этому. Но она не была готова. Стоящий перед ней в гостиной маленький мальчик был его сын. Ребенок ее мужа. Впечатление от этого превзошло все, что она только могла вообразить. Женщина понимала теперь, что это произошло потому, что какая-то часть ее отказывалась принять это за истину. Но теперь спасения не было. Доказательство ростом в четыре фута стояло перед ней.

– Здравствуй, Жан-Клод. Мы рады тебя видеть. – Это было самое большее, на что Шила была способна. Каждый слог давался ценой болезненного усилия. Заметил ли он, что жена не смогла улыбнуться?

– Благодарю вас, мадам, – отвечал мальчик. – Я очень благодарен за ваше приглашение.

– Привет. Я – Пола.

– Очень рад, – отвечал ребенок с улыбкой. И сразу же завоевал ее сердце. Последней заговорила их аристократка.

– Жан-Клод, je suis Джессика. Avez-vous fait un bon voyage?[1]

– Oui, mademoiselle. Votre français est eblouissant[2].

– Что? – Джессика приготовилась говорить по-французски, но не понимать.

Боб наблюдал за их разговором. Боже мой, они все мои дети, думал он.

– У него потрясающий английский, – сказала сестре Пола. – А у тебя отвратительный французский.

– Пола! – огрызнулась Джессика, посылая сестру на гильотину злобным взглядом.

– Terrible – это французский сленг, – дипломатично заметил Жан-Клод. – Это также значит «великолепный».

Джессика успокоилась. У нее будет прекрасное европейское лето.

– Мадам?

Жан-Клод подошел к Шиле. Из своего пакета он извлек… комок глины? Это было нечто похожее на застывшую жвачку. Он протянул его Шиле.

– О, спасибо, – сказала она.

– Что это? – спросила Пола.

Жан-Клод поискал слово, но не нашел. Он обратился к Бобу:

– Как по-английски cendrier?

– Пепельница, – отвечал Боб и внезапно вспомнил, что Николь курила. На самом деле, казалось, что в Сетэ курили все.

– Спасибо, – повторила Шила. – Это – это ручная работа?

– Да, – сказал мальчик. – Мы делаем это в школьной мастерской керамики.

– Я тоже занимаюсь керамикой, – сказала Пола, давая ему понять, как много у них общего.

– О, – сказал Жан-Клод.

Надо же, подумала Пола. Он просто красавец.

Шила взяла подарок и смотрела на него. В конце концов, у него были лучшие намерения. Это трогательный жест. Керамическая пепельница, с подписью автора работы – Геран. 16.6.78

– Voulez-vous boire quelque chose?[3]– спросила Джессика, готовая бежать за коньяком, минеральной водой или любым напитком, который пьют французы.

– Non, merci, Джессика. Je n’ai pas soif [4].

– Je comprends[5], – с гордостью сказала девочка. На этот раз она действительно поняла.

– Как дела во Франции, Жан-Клод? – спросила Пола, не желая упустить свою долю внимания со стороны гостя. Боб счел благоразумным сократить разговор.

– У нас будет много времени поговорить, девочки. Я думаю, Жан-Клод порядком устал. Правда, Жан-Клод?

– Немного, – признался мальчик.

– Твоя комната напротив моей, – произнесла Пола.

Джессика негодовала. Если Пола будет продолжать неумелое кокетство, она, Джессика, просто умрет от стыда.

– Я отнесу его вещи наверх, – сказал Шиле Боб.

– Нет, я отнесу сама, – возразила та, поднимая зеленый кожаный чемодан (он принадлежал этой женщине?) – Пойдем, Жан-Клод, – пригласила Шила мальчика и начала подниматься по лестнице.

– Спокойной ночи, – пожелал он всем застенчиво и пошел за ней.

Как только они скрылись из виду, Боб подошел к бару.

– Какой он замечательный! – восхищалась Пола.

– Вы приводите всех в острое смущение, мадемуазель Беквит, – съязвила Джесси. – Ты не имеешь ни малейшего понятия о том, как обращаться к европейцу.

– Отвянь, – огрызнулась Пола.

– Ну, довольно, девочки, – сказал подкрепившийся виски Боб. – Будем вести себя сообразно своему возрасту.

«Сообразно своему возрасту» было самым жестоким уколом для Джесси.

– Папа, если ты меня ненавидишь, имей смелость заявить об этом как мужчина.

– Джесси, я люблю тебя. – Отец обнял ее, привлек к себе и поцеловал в лоб. – У тебя прекрасный французский, Джесс. Я и не знал, что ты так хорошо им владеешь.

– Ты и правда так считаешь, папа? – Невероятно. Она говорила как двенадцатилетняя девочка, жаждущая родительского одобрения.

– Да, – сказал Боб, продолжая обнимать ее. – Я действительно так думаю.

– У него фантастический английский, – сказала Пола, – а ведь ему столько же лет, сколько мне.

– Он брал частные уроки, – объяснил Боб.

– Как это? – с надеждой спросила Джесси. – Значит, он аристократического происхождения?

– Нет, – сказал Боб, – его мать была деревенским врачом.

– А его отец?

– Я не уверен, – уклончиво отвечал Боб, – но я знаю, что он не из благородных.

– Он очень независим, – сказала Шила.

– В каком смысле?

Супруги были у себя в спальне. Все остальные домашние уже крепко спали.

– Он не позволил мне помочь разложить вещи, настоял на том, чтобы все делать самому, – сказала жена и затем добавила: – Я была с ним холодна?

– Нет. Как ты себя чувствовала?

– А ты как думаешь?

– Ты была замечательна, – сказал Боб и потянулся к ее руке. Женщина отодвинулась.

– Мальчик взял этот пакет из самолета с собой в постель. У него там, должно быть, все земные сокровища. – В голосе ее звучал холодок.

– Вероятно, – сказал Боб и подумал, что может носить с собой себе в утешение девятилетний мальчик.

Мужчина следил за Шилой, когда она ушла в ванную чистить зубы. Через несколько минут женщина вернулась в ночной сорочке и купальном халате. Последнее время у Боба сложилось впечатление, что ей было явно неловко раздеваться перед ним.

– Шила, я люблю тебя.

Стоя к нему спиной, жена вертела в руках часы.

– Шила?

Она повернулась к нему.

– У него твой рот, – сказала женщина.

– Да?

– Меня удивляет, что ты не заметил.

Шила скинула халат и зарылась под одеяло. С минуту она лежала молча, а потом повернулась к нему и сказала:

– Должно быть, у нее были карие глаза.

– Я не помню.

Жена посмотрела на мужа с грустной улыбкой и сказала:

– Да ладно тебе, Боб.

Потом она взяла свою подушку и отгородилась ею в углу кровати.

– Спокойной ночи, – сказала она.

Мужчина наклонился и поцеловал жену в щеку. Она не шевельнулась. Боб обнял Шилу одной рукой, но она не реагировала. Боб смутно надеялся, что если бы они занялись любовью, им обоим стало бы легче. Теперь же видел, что они слишком отдалились друг от друга для этого.

Повернувшись на бок, он взял «Американский журнал статистики». Это лучше, чем снотворное. Мужчина вяло перелистывал неинтересную статью и думал, боже мой, я уже миллион раз это говорил. Но вдруг осознал, что это была его собственная статья. Как это скучно, подумал он. Я должен был попросить Шилу ее подправить.

– Боб?

Ее голос напугал его своей неожиданностью.

– Да, дорогая?

Он повернулся к жене. В ее лице была такая боль! И при этом она выглядела моложе и такой уязвимой.

– Что я сделала – или, точнее, не сделала?

– О чем ты?

– Я хочу сказать, ты так и не сказал мне, почему ты это сделал.

– Что сделал? – Он прекрасно знал, о чем идет речь, но хотел выиграть время.

– Что было со мной не так, что заставило тебя завести роман?

Черт, думал Боб. Почему она не понимает, что это было – что? Слабость? Случай? Что он мог сказать, чтобы успокоить и смягчить ее?

– Шила, ничего с тобой такого не было…

– Значит, тогда с нами обоими. Я думала, что мы были счастливы.

– Мы и были. И сейчас мы счастливы. – Последние слова он произнес без надежды и убежденности.

– Мы были счастливы, – повторила она и отвернулась, чтобы заснуть.

Боже мой, думал Боб, как это несправедливо. Я даже не могу вспомнить, почему это произошло.

6

– Эй, Беквит, на вечеринке есть потрясающие девушки.

– Я занимаюсь, Берни.

– В субботний вечер, когда у нас на кампусе двести красоток из Вассарского колледжа?

– У меня экзамены на следующей неделе.

– У всех экзамены. Поэтому тебе и нужна девчонка, чтобы расслабиться.

Роберт Беквит, с 1958 года студент Йельского университета, отложил учебник математики и сел на побитую молью кушетку в общежитии Брэндфордского колледжа, где жил в одном блоке с Берни Акерманом.

– Берни, ты говоришь так, как будто каждую неделю спишь с новенькой.

– Я стараюсь, Беквит. По крайней мере, в этом ты должен отдать мне должное.

– Немного стоят твои старания. Жаль мне тебя, Акерман.

– Ну что же, я хотя бы гуляю в свое удовольствие, Боб. Я стараюсь выиграть.

– И с нулевым счетом в итоге, Берн. Как и я. Но я, по крайней мере, не валяю дурака. Помимо всего, я здесь, чтобы получить образование.

Берни посмотрел на своего соседа.

– Послушай, болван, это же бесплатное сборище. Разве это не значит, что в Йеле сожительство считается частью образовательного процесса?

– Берни, я себя знаю. Я робок. Мне не хватает твоего обаяния и остроумия. Во мне нет духа соревнования…

– Иными словами, ты боишься.

– Нет, Берн, не иными, а этими самыми словами. Я боюсь.

И он снова погрузился в матанализ. Берни стоял рядом.

– Беквит…

– Берни, возвращайся на вечеринку. Завоевывай успех и предоставь мне зубрить в презренном покое.

– Беквит, я тебе помогу.

– Брось ты. Ты даже себе помочь не можешь.

– У меня есть секретное оружие, Боб.

– Так и воспользуйся им.

– Я не могу. Я ростом не вышел.

Боб снова оторвался от учебника. Берни удалось привлечь его интерес.

– Пойдешь, если я одолжу тебе мое секретное оружие? Пойдешь?

Боб выпрямился.

– Что это за оружие, Берн?

– Пойдешь? Пойдешь?

– Ладно, ладно. Вечер все равно пропал. Хоть пива выпью задарма.

Берни не стал спорить. Важно было, что он все-таки убедил Боба преодолеть его обычную робость и выйти на люди. Кто знает, с секретным оружием он, может быть, и преуспеет.

– Я приму душ, – сказал Боб, все больше нервничая.

– Ты уже принимал раз после ужина, придурок. Пошли – у нас остается только час до того, как красоток увезут восвояси в Покипси.

– Можно мне хоть побриться?

– Беквит, на тебе столько же растительности, сколько на консервированном персике. Надевай оружие и в бой.

Боб вздохнул.

– Ладно, где оно?

Глаза Берни возбужденно блеснули.

– Висит у меня в шкафу. Но пошевеливайся.

Он подпрыгивал на месте от нетерпения.

Боб достал свой блейзер, причесался и умылся. Затем, обрызгавшись во всех доступных местах одеколоном, снова вышел в общую комнату. Берни возвышался на кофейном столике, как колосс из породы лилипутов, с… каким-то предметом в руке.

– Что это такое? – нахмурился Боб.

– А ты не знаешь, что это такое, Беквит? Не знаешь? Не знаешь?

– Знаю. Галстук.

– Который означает, что его владелец – член выигравшей университетской команды.

– Но я не играл, – запротестовал Боб.

– Зато я играл, – сказал Берни.

– Но ты же менеджер, Берн.

– А что, на галстуке это написано?

– Берни, я пятидесятивосьмикилограммовый слабак.

– Зато рост у тебя шесть футов с дюймом. Надень под куртку два или три свитера, и конец делу. Поверь мне, девчонки всегда узнают галстук футболиста. Это их возбуждает. Они прямо тут же готовы выскочить из трусиков.

– Берни, оставь ты это дело.

– Пошли, Беквит. Это твой великий шанс.

Было темно, и оглушающие звуки музыки гремели в холле Брэдфордского колледжа. Тела кружились и покачивались. Разнополые толпы с противоположных сторон смотрели друг на друга, притворяясь, что друг друга не замечают.

– Берни, я чувствую себя полным идиотом.

– Это нервы, Боб. Они расходятся у игроков перед каждым матчем. Ну, с виду ты прямо Геркулес.

– Я поджариваюсь в этих свитерах.

– Ты только посмотри на них, Беквит, – сказал Берни, обозревая массовую сцену. – Я прямо умираю от такой красоты. Если мы сегодня не победим, значит, мы просто евнухи.

– Говори за себя, Берн.

– Ой! Я вижу свою любимую.

– Где?

– Там. Миленькая коротышка. Ну, я выдвигаюсь.

Он последний раз поправил Бобу галстук и ринулся в толпу.

Боб остался один. Слишком застенчивый, чтобы стоять среди танцующих, он сделал пару шагов в сторону женской половины. Взгляд его упал на высокую стройную девушку с длинными светлыми волосами. Жаль, что мне не хватает смелости, подумал Боб.

Но ее уже окружали трое из Йеля. Без шансов, подумал Боб. К тому же я просто сварился в этих свитерах. Может быть, мне лучше вернуться к себе?

– Беквит! – взревел кто-то.

Это был один из троицы, флиртовавшей с девушкой.

– Да?

– Что это у тебя на твоей тощей шее?

К своему ужасу Боб понял, что голос принадлежал слоноподобному Терри Декстеру, капитану команды-победительницы.

– Откуда у тебя этот галстук? – взревел Терри и повернулся к девушке из Вассара. – Он не имеет права носить этот галстук.

– А почему нет? – спросила она, обращаясь к Бобу. – Чей он?

– Клуба идиотов, – улыбнулся Боб. Боже, как она хороша!

– Еще чего, – сказал Терри. – Это галстук футбольной команды.

– Нет особой разницы, – сказал Боб.

Девушка из Вассара рассмеялась. Капитан разъярился.

– Беквит, не будь ты такой слизняк, я бы тебя уничтожил за твое глупое остроумие.

– Терри, – вмешался один из его подхалимов. – Парень просто пошутил. Не строй из себя придурка, потому что он придурок.

– Ладно, – рявкнул Терри, – но, по крайней мере, сними галстук, Беквит.

Боб чувствовал, что от этого требования Терри не откажется. Весь в испарине он сдернул галстук и отдал ему.

– Пока, Терри, – сказал он. Поспешно отступая, Беквит бросил «рад был познакомиться» в сторону очаровательной девушки из Вассара, ставшей свидетельницей этой кошмарной сцены.

Как только Боб выбрался в гардероб, он сорвал с себя куртку. Спасибо тебе, Берни, за это унижение. Декстер наверняка этого никогда не забудет. И ты не получишь обратно твой чертов галстук. Боб стягивал через голову первый из своих свитеров, когда до него донесся приглушенный голос:

– Можно вас на минутку?

Он высунул голову. Это была та самая девушка.

Боб настолько удивился, что даже не разнервничался. Он снова поспешно натянул свитер.

– Вы кое-что забыли, – сказала девушка. В левой руке она держала галстук.

– Благодарю вас. Я думаю, что выглядел в нем довольно глупо.

– Нет, – сказала она мягко. – Мне кажется, это свитер придавал вам странноватый вид.

– О, – произнес парень и добавил: – Я только что поправляюсь от простуды.

– О, – отвечала она. – А почему вы ушли?

– Мне в толпе не по себе.

– Мне тоже, – сказала девушка.

– У вас неплохо получалось.

– Правда? Я чувствую себя куском мяса в витрине мясного магазина.

– Эти встречи для знакомства всегда такие.

– Я знаю, – ответила собеседница.

– А тогда зачем вы пришли? – Глупый вопрос, Боб тут же пожалел, что задал его.

– Мне надоело в Покипси, – был ответ. – К тому же, можете вы себе представить, как угнетающе действуют попытки заниматься в субботний вечер в женском колледже?

Скажи же что-нибудь, Беквит. Она задала тебе вопрос.

– Не хотите прогуляться? – Господи, надеюсь, она не думает, что я хочу завлечь ее к себе в комнату. – Я… хочу сказать, по двору?

– Хорошая мысль, – поддержала его девушка. – Здесь ужасно жарко.

Они спустились по лестнице, вышли в прохладу осеннего вечера и представились друг другу.

– Я Боб Беквит. Как ты могла догадаться, я математик.

– Ты всегда себя так принижаешь?

– Только перед девушками. Я не расслышал, как тебя зовут.

– Шила – Шила Гудхарт. Я еще не выбрала себе специализацию. Это ничего?

– Это великолепно, Шила. Это свидетельствует об интеллектуальной независимости. – Девушка улыбнулась.

Они медленно ходили по двору. Оркестр было едва слышно.

– Этот колледж такой красивый, – наконец она произнесла. – Словно из какого-то другого века.

– Кстати, – сказал Боб, игнорируя собственную непоследовательность, – на следующей неделе ты занята?

– Да, – отвечала она.

– О. – Парень был подавлен.

– Я хочу сказать, у меня экзамены. Мне нужно готовиться. А если через неделю?

– А что, если я приеду в Вассар, и мы будем заниматься вместе? Я действительно имею в виду заниматься, потому что я – зубрила, и у меня тоже экзамены.

– Хорошо, Боб. Мне это подходит.

– Замечательно. – Сердце у него пело.

Через полчаса Боб проводил новую знакомую до Чэпл-стрит, где ждали автобусы. Его одолевали сомнения. Поцеловать ее или нет? Вот в чем вопрос. Наконец, он решил проявить сдержанность. Зачем рисковать? Вдруг ей не понравится.

– Так я буду ждать конца следующей недели, – сказал парень – Но я тебе позвоню в середине недели. Например, в среду в 8.15. Идет?

– Идет, – ответила девушка и добавила: – Пока.

Шила отвернулась и поднялась по ступенькам в автобус. Боб следил за тем, как она прошла в конец салона. Найдя место с его стороны, девушка села и посмотрела на него. Выглядела она потрясающе, даже сквозь грязные стекла.

Боб застыл на месте, пока автобус не тронулся и не выехал на улицу, скрывшись в нью-хейвенской ночи.

– Беквит, где ты шлялся?

– По улице, Берни.

– Я искал тебя повсюду. Ты сбежал с вечеринки?

– Нет.

– Ну и что?

– Что – «что»?

Боб помедлил, улыбнулся и наконец сказал:

– Скажем так, Берни: галстук сработал.

7

На следующей неделе Боб ее поцеловал, все было кончено: он твердо знал, что полюбил Шилу на всю жизнь. Бесполезно было спрашивать, откуда он это знал. Он был просто абсолютно уверен.

За несколько минут, предшествующих этому знаменательному моменту, когда молодые люди шли из столовой Вассара к общежитию Шилы, Боб делал последние отчаянные попытки высушить свои потные ладони. Он снова и снова тер ими о свитер – и все бесполезно. По этой причине он не мог взять девушку за руку. Вместо этого, как бы случайно и небрежно, парень обнял ее за плечи правой рукой. За этим жестом, который он мысленно репетировал всю прошедшую неделю, последовало нечто ошеломляюще неожиданное: левой рукой она обняла его за талию.

Что бы это значило, думал Боб.

На взгляд всякого случайного наблюдателя они выглядели как обычная студенческая парочка на свидании. Молодые люди сидели напротив друг друга в библиотеке, ели пасту в кафе, снова вернулись в библиотеку, где, верные своему слову, действительно занимались, изучая не только свои учебники, но и друг друга.

Последовал неизбежный обмен биографическими подробностями. Шила была младшей из трех дочерей врача из графства Фэйрфилд. Ее мать («единственная сторонница демократической партии в городе») была художественным критиком стамфордской «Газеты». Родители не только никогда не разводились, но даже и желания такого не имели. Очевидно поэтому обе ее сестры вышли замуж очень юными.

Отец Боба почти сорок лет преподавал математику в Пенне, написав за это время два учебника и собрав огромную коллекцию анекдотов («а, вот откуда у тебя чувство юмора»). Мать умерла, едва ему исполнилось семь лет, и Дэн Беквит счел за благо отправить сына в пансион. К счастью, Лоренсвилль находился в часе езды от Филли, так что выходные дни они могли проводить вместе. Будни проходили довольно уныло, пока не появился Берни Акерман. Уже тогда он был совершенно ненормальный, ходячая спортивная энциклопедия и фанатично преданный друг.

– Благодаря Берну я встретил свою будущую жену, – сказал Шиле Боб за обедом.

– О? – Лицо ее приняло недоуменное выражение.

– Тебя, – сказал он.

Девушка засмеялась.

– Я не шучу, – настаивал парень.

– Мы только что встретились, – сказала она, отворачиваясь.

– Шила, к моменту их третьего свидания Ромео и Джульетта уже умерли.

– Ты помешался.

– Да. На тебе.

Этот разговор состоялся за кофе и десертом. О супружестве в этот вечер речь больше не заходила. Боб чувствовал, что он уже все сказал. А Шила чувствовала, что он ее просто дразнит.

Но на самом деле, он ей нравился, поэтому она и обняла его за талию.

На пороге Джосслин Холла поспешно прощались парочки.

– Жаль, что тебе так далеко ехать в Йель, – сказала Шила.

– Попроси меня остаться, – возразил Боб.

– Все-то ты шутишь.

– Вот в этом вы ошибаетесь, мисс Гудхарт. Я никогда еще не был так серьезен.

Дальнейшее стало для них предметом обсуждения и споров на годы. Кто стал вдохновителем их первого поцелуя?

– Я, – упорно утверждала Шила.

– Брось, Шила, ты просто окаменела.

– А ты..?

– Я был абсолютно спокоен, но когда понял, что ты в эту ночь глаз не сомкнешь, избавил тебя от этого испытания.

– Роберт, не строй из себя героя. Я прекрасно помню, как ты стоял там, переминаясь с ноги на ногу, и нес что-то об экзаменах, каждую секунду глядя на часы.

– Ложь, Шила.

– …и мое сердце растаяло.

– А!

– И я сказала себе, если я сейчас его не поцелую, его хватит удар.

– У тебя это звучит, как оказание первой помощи.

– Ну, конечно, я дочь врача и могу сразу определить тяжелый случай. К тому же я уже была влюблена в тебя.

– Тогда какого черта ты мне не сказала?

– Потому что боялась, что ты снова сделаешь мне предложение.

– Ну и что же?

– Я могла бы его принять.

– Ну, Шила, расскажи мне теперь все.

– О чем рассказать?

– О парне, с которым ты целовалась.

– Его зовут Боб.

– Боб – кто, как, что и с каких пор?

Допрос вела Марго Фултон, самопровозглашенная писательница, роковая женщина, распространительница новостей и поставщица житейских советов. А также владелица собственного телефона, которым позволяла иногда пользоваться особенно выдающимся личностям на кампусе. Шила была одной из тех, кто пользовался этой привилегией во времена романа с Кеном, ее университетским поклонником (впоследствии он получил стипендию Фулбрайта и уехал в Англию, бросив ее, по словам Марго, «как последний подонок, каким я всегда его считала»).

– Ну же, Шила, я жажду подробностей. Расскажи мне все. Покушался он на тебя?

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Марго, – настаивала Шила.

– Да будет тебе. Не скромничай со своей лучшей подругой. – Называя себя ее «лучшей подругой», Марго, как обычно, выдавала желаемое за действительное. – Кстати, – добавила она, – у меня была фантастическая встреча.

– О? – сказала Шила.

Марго неохотно уступила такому «настоятельному требованию» полного признания.

– Я думаю, это любовь, – сказала девушка. – Я хочу сказать, что это, несомненно, страсть. Его зовут Питер, он играет в поло и считает, что я – абсолютная секс-бомба.

– Марго, ты не…

– Без комментариев, Шила.

В общежитии ходили слухи, что Марго не была девственницей. Ходили также слухи, что эти слухи распускала она сама.

– Как ты с ним познакомилась? – спросила Марго, неожиданно снова меняя тему.

– На прошлой неделе в Йеле. На вечеринке, где знакомятся, если ты можешь этому поверить.

– На вечеринке знакомств? Господи, я уже сто лет там не бывала. Хотя на первом курсе я познакомилась там с Рексом. Ты помнишь Рекса?

– Да, кажется.

– Он был просто вулкан. Ты себе представить не можешь. Кстати, какого он роста?

– Кто, Рекс?

– Нет, твой студент. Я не разглядела, так как он наклонился, чтобы целовать тебя.

Не желая снабжать мельницу слухов Марго зерном подробностей о данных Боба, Шила отвечала ей вопросом:

– Правда, он симпатичный?

Но Марго продолжала свой допрос:

– У него серьезные намерения, или это еще один сексуальный маньяк?

– Он славный, – отвечала Шила и подумала, что и правда славный.

– Похож на баскетболиста?

– Я его не спрашивала, Марго.

– Так о чем вы тогда говорили?

– О разных разностях, – сказала Шила, не желая выдать ни слова из их разговора.

– О, это звучит пикантно. В любом случае, тебе повезло, если он баскетболист. Баскетболисты – самые лучшие любовники. Так я слышала. На самом деле, Дуглас меня несколько разочаровал.

Шила не затруднилась спросить, кто такой Дуглас, так как отлично знала, что услышит.

– Так как он был лучший игрок принстонской команды, то вообразил, что покорит меня с первого свидания. Мерзкий подонок. Ты помнишь Дугласа?

– Да, звезда принстонской команды.

– Ну, во всяком случае, он сам так думал. Руки как у осьминога. Я так оскорбилась, что запретила ему мне звонить. И ты помнишь, что он сделал после этого?

– Что?

– Он так и не позвонил. Даже для того, чтобы извиниться. Скотина. Твой студент, в любом случае, вполне привлекательный. Ты думаешь, ты…

Не твое собачье дело, подумала Шила. Но хорошо зная, что Марго под этим имеет в виду, она просто ответила:

– Время покажет.

– Когда ты опять с ним встречаешься?

– На следующей неделе. Я туда поеду.

– О, – сказала Марго. – Кстати, нет ли у него приятеля?

– Я могла бы спросить. Но я думала, что со студентами ты покончила.

– Да. Но я сделала бы это ради тебя, Шила. Мой опыт пойдет тебе на пользу.

– Ты хочешь сказать, Марго, что на следующей неделе у тебя свидание не назначено. Так?

– На самом деле, да. Питер был слишком робок, чтобы меня сразу пригласить. Можешь воспользоваться моим телефоном, если хочешь.

– Спасибо, Марго, – сказала Шила и зевнула, надеясь, что подруга поймет намек.

– Приятных снов, – сказала Марго. – Завтра поболтаем.

Наконец, она удалилась, чтобы посетить еще кого-то для разговора по душам.

Шила легла и улыбнулась. Интересно, серьезные ли у него намерения, подумала девушка.

– Спасибо за машину, Берн.

– Ты ею воспользовался?

– Ну, конечно. Я ездил в Вассар…

– Я знаю, идиот. Я имею в виду заднее сиденье.

Боб был вынужден удовлетворить интеллектуальное любопытство своего соседа.

– Ну, да. Двенадцать раз.

– Врешь.

– А если я скажу шесть, ты поверишь?

– Кончай врать, Беквит.

– Ладно, Берн. Скажу тебе чистую правду: я поцеловал ее. Один раз.

– Теперь я точно знаю, что ты врешь.

Был уже четвертый час, и шла неделя экзаменов, но Боб сообщил приятелю несколько тщательно отобранных не вполне ясных деталей.

– У меня такое впечатление, что она тебе нравится, Беквит.

– Да, пожалуй (мягко выражаясь!).

– Она настолько хороша?

– Ну, конечно, болван. Ты бы зашатался, взгляни она на тебя своими зелеными глазами. – Но подробностей я тебе не скажу, подумал Боб и решил прикрыться эрудицией. – Помнишь «Эпиталамион» Спенсера? Так вот у нее «внутренняя красота, недоступная зрению».

– Иными словами, она – штучка. Я прав?

Боб улыбнулся.

– А ты не думал, что я могу удачно выбрать, Берн?

– Откровенно говоря, нет. Я хочу сказать, что бы такое она могла в тебе увидеть?

– Я не знаю, – отвечал Боб с непроницаемым выражением. Он встал и направился к себе в спальню.

– Куда ты направился?

– На боковую. – Он закрыл дверь.

В своей крошечной каморке Боб достал листок бумаги с логотипом Брэндфордского колледжа и написал:

16 ноября 1959 (3.45 утра)

Шила —

Каждое мое слово – правда

Боб.

8

Забавно, что они все-таки поженились. Не так скоро, как этого каждому хотелось, но в июне 1960 года, через неделю после окончания Шилой колледжа. Все были счастливы, хотя за долгое время их помолвки мать Шилы, находившая Боба «лучше всех на свете», старалась убедить дочь не спешить с замужеством.

– Вы оба еще так молоды. Почему не пожить немного для себя сначала?

– Я и хочу пожить, мама. Но я хочу жить с ним.

У Дэна Беквита таких сомнений не было.

– Шила чудесная девушка, – говорил он сыну. – Просто чудесная.

Медовый месяц молодожены провели на Багамах, где непривычный к тропикам Боб получил солнечный удар. Молодая жена стала его сиделкой.

– Может быть, это Бог наказывает нас за то, что мы не дождались свадьбы, – сказала Шила, позже почти в это поверившая. Боб только застонал и сказал:

– Намажь меня еще кремом.

Нежно гладя его обожженную кожу, Шила снова подняла вопрос о божественном возмездии за испытанные ими до срока наслаждения.

– Шила, – сказал Боб, похожий на вареного омара, – даже если это и есть наказание, наша любовь на протяжении года того стоит.

Она улыбнулась и поцеловала его в плечо.

– Ай! – вскрикнул мужчина.

Во вторую годовщину их брака Боб спросил свою двадцатитрехлетнюю жену, не сожалеет ли она о чем-либо.

– Сожалею, – отвечала она. – Мне нужно было выйти за тебя в тот же день, когда ты сделал мне предложение.

– Вы все время вместе, – сказал навестивший их Берни. Он приехал из Йеля, где занимался юриспруденцией. – Вам не бывает иногда скучно?

– Нет, – ответил Боб. – А почему ты спрашиваешь?

– Мне иногда становится скучно после двух-трех свиданий.

– Это значит, ты еще не встретил подходящую девушку.

– Черт, Беквит, счастливый же ты.

– Да, мне это известно.

Берни вдохновился и три месяца спустя обручился с Нэнси Гордон, сокращенным вариантом бывшей Шилы Гудхарт. Все ожидали, что из этого получится. Получилось. Меньше чем через год у них родился сын.

Ни Боб, ни Шила не могли припомнить время, когда они были бы врозь. Рука об руку они прогуляли все оставшееся время в колледже. А потом, в Кембридже, где Боб работал над своей докторской диссертацией в Массачусетском технологическом институте, а Шилу взяли на работу в «Гарвард Пресс», бродили рука об руку по берегу Чарлза. Раз или два в месяц супруги приглашали друзей на ужин. Все друзья, как и Берни, жаждали такой же счастливой супружеской жизни.

В отличие от их бывших однокурсников, занявшихся литературой, менеджментом или даже медициной, им не нужно было стесняться в расходах. Правительство оплачивало Бобу преподавание. Армия платила ему каждое лето за разгадываемые им с удовольствием статистические загадки. А с заработком Шилы они даже могли позволить себе такую роскошь, как абонемент на симфонические концерты. Они могли бы и путешествовать, так Бобу нужно было иметь при себе только свою голову, но Шила желала проводить лето в Кембридже. Ей нравилось это место, и она любила свою работу. От печатания писем молодая женщина быстро перешла к правке корректур, затем и к редактуре. В четвертую годовщину их свадьбы Шила повела Боба в шикарный ресторан, настояв на том, чтобы заплатить со своего только что приобретенного личного счета.

– Все, что от тебя требуется, это обещать нам твою следующую книгу, – сказала она, излучая профессиональное удовлетворение.

Следующую? Он еще не написал ни одной. На самом деле, он еще даже не закончил свою диссертацию и чувствовал себя в таком долгу перед издательством за устроенный женой банкет (на общую сумму в двадцать семь долларов и пятьдесят центов), что подстегнул себя, чтобы закончить ее летом. Боб сделал из нее книгу, преподавая осенью, и опубликовал ее в «Гарвард Юниверсити Пресс», прежде чем Шила начала заботиться о следующей годовщине.

Чтобы не дать себя превзойти, Марго вступила в брак (как всегда по собственной инициативе) с Робби Эндрьюсом, из семьи риджфилдских Эндрьюсов, ставший сенсацией года. Великолепие свадебного торжества и медового месяца смогло затмить только великолепие развода шестнадцать месяцев спустя. Направляясь после пережитой травмы в Европу, она посетила Беквитов в их «маленькой квартирке» на Эллери-стрит.

– Боже мой, – прошептала она, когда Боб вышел, унося кофейные чашки, – он так… так я… я не знаю… возмужал. Он поднимает тяжести?

– Нет.

– Так что же он делает?

Шила слегка улыбнулась и пожала плечами. Но Марго уже напала на след.

– Шил, ты краснеешь.

– Разве?

– Да ладно тебе. Ведь с тобой твоя добрая старая Марго. Мне ты можешь сказать. Он – зверь? Он ненасытен?

– Давай сменим тему, а?

– О, бога ради, Шила. Скажи мне, или я умру прямо на твоем новом ковре.

– Ну, пожалуй, мы оба такие.

И тут покраснела Марго.

– Чтобы реагировать на другого человека, когда страдаешь от боли, нужно большое взаимное доверие.

Боб отчаянно торопился зафиксировать это все на бумаге.

– Тебе не надо все записывать, – прошептала Шила.

– Шш-ш, ты слушай, – отвечал Боб, продолжая скрести пером.

Инструктор, стройная, спортивной наружности женщина с голландским акцентом, завершила свои вводные замечания.

– А теперь, дамы, возьмите свои подушки и опуститесь на пол. Господа, вы встаньте над ними.

Десяток беременных женщин послушно сели в круг на пол Кембриджского центра образования для взрослых. Ритье Херманс обучала их правильно дышать во время родов.

Боб относился настороженно к этому новейшему подходу к родительским обязанностям. Что, если я потеряю сознание, думал он. Мужчина смотрел на свою прелестную жену, ритмично вдыхавшую и выдыхавшую у его ног, и слушал дальнейшие инструкции с растущим беспокойством.

– И не забывайте, ваш муж – это ваш тренер. Он регулирует и контролирует ваше дыхание.

– Ты записал это, Боб? – улыбнулась ему с пола Шила.

– Да, любимая.

– Не забудь, потому что я буду делать все, как ты мне скажешь.

Вот прекрасно, подумал он. Теперь я уж точно упаду в обморок. Массируя жене спину, Боб оглянулся по сторонам. Только в Кембридже можно было увидеть такое странное сборище: таксист, пара студентов, нервный нейрохирург и вождь восточно-африканского племени. И даже старикашка (лет, наверно, за сорок) с моложавой женой. Женщин объединяла гордость грядущим материнством и ощущение танцовщиц в слоновом балете. Мужчин объединял страх.

Всех, кроме старикашки. Он настолько вошел в процесс, что даже лег на пол и выполнял все упражнения вместе с женой. Боб почти завидовал отсутствию у старикашки всяких страхов. Вот уж этот свою жену не подведет.

– Смелее, Боб. Ты бы видел их всех под моим углом зрения.

Шила и Боб закусывали бургерами после первой сессии.

– И как тебе вид с пола?

– Я видела, как они смотрели на своих жен. Знаешь, этот тип в коричневом твидовом пиджаке, ты думаешь, он так уверен в себе?

– Да?

– Он даже не уверен, что это его ребенок.

– Ты с ума сошла.

– Поверь мне. Он смотрел на часы чаще, чем на жену. И он бы закурил, если бы Ритье его не остановила.

– А как я справился? – спросил Боб, нуждаясь в поддержке.

– Как я могу судить о тебе, Роберт? Ты самый лучший муж на свете.

Они только что переехали в новый дом в Лексингтоне. Мебель была уже расставлена, но книг было разложено меньше половины. Новый 1966 год начался с арктического холода. Боб смотрел в окно. Не хочется выходить в такую погоду, думал он.

Естественно, что пять часов спустя они уже спешили в Бостон.

– Дыши легче, милая, и езжай осторожнее, – сказал он.

– Я дышу, Боб. Это ты ведешь машину. Так что успокойся.

Он вел машину, но успокоиться не мог. Когда супруги подъезжали, спазмы у Боба в животе совпадали по времени со схватками Шилы. Она стиснула руку мужа, когда он помогал выйти из машины.

– Все будет хорошо, – сказала молодая женщина.

В родильной палате Боб отмечал время схваток на бумаге. Во время каждой он крепко держал жену за руку. Иногда смотрел на часы, потому что не мог вынести вида ее страданий. Шила была такая храбрая.

– Боб, ты чудесный тренер, – прошептала она.

– Теперь я знаю, что у нас все получится. – Этими словами Боб хотел дать понять, что уже не боится упасть в обморок.

Доктор Зельцер велел роженице тужиться, и вскоре показалась маленькая головка.

Мигая от яркого света, Боб смотрел на нее, частью уже в этом мире, частью еще в теле Шилы. Боже мой, думал он. Это же на самом деле происходит. У нас настоящий ребенок.

– Поздравляю, – сказал доктор Зельцер. – У вас прекрасная маленькая девочка.

Поскольку они уже давно решили, как ее назовут, Шила прошептала сквозь слезы:

– О, Боб, это Джессика.

– Она похожа на тебя, – ответил он. – Она – красавица.

И Боб поцеловал мать своего ребенка.

9

– Он сам убрал постель, – сообщила утром матери очарованная Пола.

– Очень мило, – отвечала Шила, на которую это явно не произвело особого впечатления, – но что ты в этом нашла такого изумительного?

– Я собиралась это сделать.

– Правда? Ну, вот это действительно необычно. Ты едва ли когда-нибудь убираешь свою собственную.

– Убираю.

– Под принуждением.

– Что такое «принуждение»?

– Под давлением, – объяснила Шила.

За завтраком их было пятеро. Шила старалась подавить свое раздражение.

– Ты хорошо спал, Жан-Клод? – спросила она.

– Да, благодарю вас, миссис Беквит.

Мальчик с унынием смотрел на свой шоколад с молоком.

– Ты еще голоден? – спросила Шила. – Может, тебе еще чего-нибудь хочется?

– Нет, спасибо. То есть…

– Не стесняйся, – сказала Шила.

– Дома мы по утрам пьем кофе.

– Неужели? – ахнула Пола, пораженная такой изысканностью.

– Разумеется, – сказала Шила, – я должна была бы спросить.

Она встала, чтобы приготовить ему кофе. Жан-Клод с облегчением протянул в обмен свой стакан шоколада.

– Сегодня мы едем на барбекю, – объявила Джесси. – Ты знаешь, что это такое, Жан-Клод?

– Я думаю, да.

– Это вроде как пикник, – добавила Пола.

– О, – сказал Жан-Клод. Его, казалось, напугал этот план. Еще больше новых незнакомых лиц, вероятно, думал он.

– Там будут хот-доги, гамбургеры и кукуруза с маслом, – продолжала с энтузиазмом Пола.

– У тебя это звучит как реклама «Макдоналдса», – презрительно заметила Джесси.

– Ты знаешь, что такое «Макдоналдс»? – озабоченно спросила Жан-Клода Пола.

– Да, это ресторан в Париже. Я там был.

«Пежо» был набит битком, когда они погрузились в него, чтобы ехать в Труро, в приморский дом Берни Акермана.

– Мы с ним друзья с тех пор, как я был в твоем возрасте, – сказал Боб Жан-Клоду, на которого он то и дело посматривал в зеркало заднего вида.

– Он жуткий зануда, – сказала Джесси. – Только о спорте и может говорить.

– Джессика, веди себя прилично, – строго сказал Боб.

– Он спортсмен? – спросил заинтересованно Жан-Клод.

– Берни юрист, – объяснил Боб. – Он ведет дела многих спортсменов высшей лиги. Бейсбол, хоккей, футбол.

– Футбол? – У Жан-Клода загорелись глаза.

– Американский вариант, – презрительно вставила Джессика. – Где разбиваются пустые головы.

Боб только раздраженно вздохнул.

Когда они доехали до знака поворота к дому Берни, Боб внезапно осознал, что его жена за всю поездку не сказала ни слова.

Шила смотрела на майки, спортивные костюмы и летние платья, раскинувшиеся цветным покрывалом, и думала, заметят ли друзья ее печальный вид, даже если она поприветствует их с улыбкой. Возможно, она как-то переживет этот день. В худшем случае они подумают, что у нее месячные.

Берни первым заметил их появление. Хлопнув по плечу Нэнси, он поспешил им навстречу.

– Привет! Ты привез свою перчатку?

– Прошлым летом я оставил ее у тебя в гараже. Как дела, Берн?

Два старых друга обнялись.

– Шила, счастливица, ты выглядишь потрясающе.

Слава богу, Нэнси никогда ничего не замечала. Однажды она сказала Шиле, что та великолепно выглядит во время разговора по телефону.

Когда приветственная суета стихла, Акерманы заметили еще одного члена компании Беквитов.

– Это Жан-Клод Геран, наш гость из Франции, – поспешил объяснить Боб.

– Привет, Жан-Клод, я – твой дядя Берни, а это – тетя Нэнси, а вот этот высокий парень – мой сын Дэви.

– Рад с вами познакомиться, – сказал Жан-Клод и протянул Берни руку.

– Он очень смышленый, – шепнула Шиле Нэнси Акерман.

– Он играет в софтбол? – тихо спросил Берни Боба.

– Он немного утомлен после перелета, Берн. К тому же я не думаю, что софтбол очень популярен во Франции.

– О, – сказал Берни, а затем громко обратился к гостю, говоря очень медленно: – Видишь ли, каждый год отцы и сыновья играют в софтбол. Это ежегодное событие. Его проводят каждый год.

– О, – отвечал вежливо мальчик.

– Тебе понравится, – сказал Берни и добавил: – Беквит, веди свою команду столоваться. Дай Жан-Клоду бургер. В конце концов, может быть, это наш последний год. Главный санитарный врач утверждает, что это канцерогенная еда. А потом можно и мороженого. Увижу вас примерно через час.

– А сам ты куда?

– В дом, к ящику. Сегодня играют «Сокс» и «Янки».

Берни, пыхтя, направился в дом. Боб повернулся к своей «команде», чтобы вести их на барбекю, но Джессика уже удалилась в сторону, а Шила, казалось, углубилась в беседу с Нэнси Акерман.

Пола и Жан-Клод преданно ожидали.

– Пошли, папа, – Пола потянула его за руку, – начнем развлекаться.

– Хочешь, сходим как-нибудь в кино, Джесс? – спросил Дэви Акерман.

– Меня зовут Джессика. Нет, не хочу. Я не гуляю с несовершеннолетними.

– Я на четырнадцать месяцев старше тебя.

– Хронология значения не имеет.

– Зря ты строишь из себя крутую телку, Джесси. Таких как ты на рынке на пятачок пучок.

– Вот и женись на редиске.

– Я вообще не женюсь. Я стану профессиональным спортсменом.

– Мне нет до тебя никакого дела, Дэвид. А в каком виде спорта? – добавила она.

– Я выбираю между бейсболом и баскетболом. А может быть, еще и футболом. Отец говорит, что в восьмидесятые футбол всех задвинет. Я могу бить обеими ногами.

– Не одновременно, надо полагать, – сказала Джессика.

– Очень смешно! Ты еще пожалеешь, когда я стану суперзвездой.

– И не мечтай об этом, зануда.

Общаясь с Джессикой Беквит, обычно драчливый Дэви Акерман, никому не спустивший бы такого эпитета, обретал терпение святого. Не будь Джесси так чертовски красива, он бы излечился от своего увлечения. Или, если бы она только признавала его многочисленные спортивные таланты. Но в настоящей ситуации Дэви ужасно ревновал ее ко всему, что привлекало ее внимание, даже к неодушевленным предметам вроде книг. Сейчас он сосредоточился на Жан-Клоде Геране.

– Кто этот иностранец?

– Он из-за границы. Гость.

– И чей он гость? Твой?

– Ну, скажем так, семьи Беквит, к которой я принадлежу.

– А где его родители?

– Не твое дело. Вообще-то он сирота, – сказала Джесси.

– Ничего себе, – сказал Дэви. – Он у вас, стало быть, приемыш?

Такая мысль не приходила Джесси в голову.

– Сожалею, но об этом я не вправе рассуждать.

– Играем!

Наконец, ежегодная, организуемая Берни Акерманом игра началась. Родители и дети разделились на две команды под руководством Берни и компьютерщика Джека Эвера. По жребию начал Берни. Исключительно по способностям он выбрал себе в команду Дэви Акермана.

Джек Эвер выбрал Боба. Выдающийся ученый играл, как откровенно говорил ему Берни, очень средне. С включением в состав команд в качестве центровых Нэнси Акерман и Пэтси Лорд соревнование можно было считать смешанным. Пола Беквит присоединилась к сидевшим на линии первой базы зрителям почтенного возраста и малышам, приготовившись приветствовать отца. Джессика обрела уединение под деревом с томиком Бодлера (в английском переводе). Шила, ненастроенная принимать участие в матче, пошла прогуляться вдоль пляжа.

На берегу было пусто. Где-то вдалеке на песке играл ребенок. Но больше никого не было видно.

Женщина осознала нечто в момент приезда. Увидев всех их друзей и якобы друзей, она поняла, что все уже никогда не будет как раньше. И не только потому, что они с Бобом пользовались общим уважением. Черт с ней, с репутацией. Но Боб уже не был забавный, любящий, верный, преданный Боб. С тех пор как она увидела этого ребенка, единственное, что определяло всю ее жизнь, исчезло.

Боже, думала она, какой я всегда была самоуверенной. Вокруг нас распадались семьи, рушились взаимоотношения, а я воспринимала наши, как нечто незыблемое, само собой разумеющееся. Мы – не такие как все, мы – постоянные и неизменные. Было ли это причиной ощущения собственного превосходства? Не в этом ли моя вина?

Шила шла по направлению к одиноко игравшему на песке ребенку. И вдруг, к своему смятению, она увидела, что это был Жан-Клод, сидевший на корточках, копаясь в песке. Ей не хотелось с ним говорить. Но отсюда она могла наблюдать за ним, оставаясь незамеченной.

Знаешь, у нас с тобой много общего, думала она. Мы оба были когда-то счастливы.

Подавленная печалью, она сочиняла разговор, который мог бы состояться между ними, если бы в первый раз они встретились здесь, на этом пустынном пляже.

«– Привет, мальчик. Ты чей?

– Моя мама Николь Геран. Мой отец Роберт Беквит.

– В самом деле? Роберт Беквит мой муж.

– О?

– Это несколько осложняет ситуацию, правда?»

И тут маленький мальчик поднял взгляд, увидел ее и помахал. Я знаю, ты не виноват, заставила себя подумать Шила и помахала ему в ответ. У ребенка был такой грустный вид.

Но ведь и я не виновата, черт возьми. Женщина повернулась и пошла в обратную сторону.

Напряжение нарастало. Счет был 12:12. Обе команды утомились от жары, но больше всех Боб, поджаривавшийся в своей маске. Команда Берни атаковала. Дэви Акерман отважно выскакивал за пределы базы. Раз-другой Боб рассчитывал отвлечь его внимание, но рука у него болела от передач мяча.

Берни был теперь на линии нападающих.

– Давай, давай, папа! – заорал Дэви. Он подпрыгивал и свистел, чтобы поощрить отца и отвлечь защитников. Боб ориентировался на низкий быстрый удар, но он оказался выше и медленнее.

Дэви Акерман несся к третьей базе. Было ясно, что он постарается попасть. Пэтси перекинула мяч Бобу, сбросившему маску, стоявшему на линии базы и загораживающему полет мяча. Но Дэви бесстрашно бросился вперед.

– Дай ему по голове, Дэви! – был родительский совет визжавшего Берни.

Дэви устремился прямо на Боба. Когда он приблизился, Боб рванулся вперед осадить парня, но не сумел. Дэви увернулся и налетел на мужчину. Боб опрокинулся на спину. Мяч выскользнул из его перчатки. Другая команда торжествовала. Они выиграли!

– Без обид! – хрипло крикнул Бобу Берни. – Ты в порядке?

– Да, – сказал Боб, медленно вставая. Он стиснул зубы. Этот чертов щенок! Вытирая рукавом грязь и пот, он отошел. Черт, как у меня болят голени!

– Ты в порядке, папа? – подбежала к нему Пола.

– Не волнуйся, детка. Я только себе ноги помочу. Скоро увидимся.

Все игроки рванули за пивом и колой. Боб остановился, снял туфли и пошел на пляж. Там, где заканчивалась трава и начинался песок, он увидел гостя из Франции, приткнувшегося на дюне. Жан-Клод выглядел озабоченным.

– Вам больно, Боб?

– Нет, ничего.

– Разве разрешается делать то, что сделал он?

– Да. Я слишком медлил. Я должен был его остановить и убрать с дороги. – Боб погладил мальчика по голове. – Хочешь помочить ноги в океане?

– Да.

Они вместе подошли к воде, Боб подождал, пока Жан-Клод снимет туфли, и они вошли в воду. Когда вода достигла его голеней, мужчина сделал гримасу.

– Я бы хотел избить этого мальчишку, – сказал Жан-Клод.

Боб засмеялся. И я тоже, подумал он.

10

– Как прошел твой день?

– Не плохо, – отвечала Шила лишенным всякого выражения голосом.

– И не хорошо? – сказал Боб, прикладывая к голеням завернутый в полотенце лед. Он посмотрел на жену. Даже в выцветшем купальном халате и с ночным кремом на лице она была прекрасна. Он так желал ее.

– Да, Роберт. Определенно не хорошо. – Шила называла его Роберт в особо эмоциональные моменты. Когда они занимались любовью и когда она всерьез сердилась.

– Ты думаешь, у кого-нибудь возникли подозрения?

– Какие?

– Кто-нибудь заинтересовался – кто он такой?

– Не думаю. В любом случае, мне наплевать.

Да, она была очень сердита.

– Шила, я…

– Что важно, Боб, это то, что я это знаю.

– Я понимаю.

– Ничего ты не понимаешь. Ты понятия не имеешь, как мне это тяжело. – Женщина села на постели, глядя прямо на него. – Я не могу выносить это, Роберт.

Боб хотел было напомнить, что она сама это предложила, но промолчал. В конечном счете, виноват во всем был он.

– Тогда, быть может, нам нужно отослать его домой? – безнадежно взглянул он на нее.

Шила рассматривала кончики своих длинных волос. Она занялась этим, чтобы не обрушиться на него с упреками. Не дать своему гневу вылиться в слова.

– Я сказала, что пойду на это, так я и сделаю, – отвечала она, все еще не поднимая глаз, – но…

– Но что?

– Мне нужна передышка. Невозможно все время притворяться, что все это в порядке вещей. И я намерена отвлекаться время от времени.

– Конечно. – Что она имеет в виду? Слова жены его встревожили.

– Я хочу поехать на один день в Бостон. Завтра.

– Хорошо. Отличная идея, – сказал Боб с чувством облегчения, потому что она не потребовала большего срока.

Шила положила головную щетку на ночной столик, выключила свет и легла под одеяло, спиной к нему. Она была все еще в купальном халате.

Боб положил руку ей на правое плечо. Просто дружеский жест, сказал он себе. На самом деле жест был вопросительный.

– Я приняла снотворное, Боб, – тихо сказала она, не оборачиваясь.

Я хочу только… собирался он сказать. Но это была неправда, и она это знала. От этого было бы только хуже.

Через минуту женщина уже спала. Она его покинула. Боб повернулся к своему ночному столику и нащупал на нем журнал. Это был прошлогодний номер «Бостона». Он погрузился в чтение.

Но чтение еще больше лишило его сна. Возможно, этому способствовало изучение рекламы кофеен в журнале. Действие чужого потребления кофеина. В любом случае, он слишком возбудился, чтобы оставаться в постели, а потому потихоньку встал, взглянул на жену, спавшую глубоким, хотя и тревожным сном, надел тапки и вышел из спальни.

В доме было холодно, и на верхней площадке он снял с крючка свою куртку для утренних пробежек, застегнул молнию доверху и стал спускаться по лестнице.

В гостиной Боб увидел мальчика.

Тот сидел в пижаме на софе и смотрел в окно на океан.

– Жан-Клод? – окликнул его тихо Боб.

Мальчик быстро повернулся, слегка испуганный.

– Oui – да?

– С тобой все в порядке?

– Да. Я не мог заснуть.

– Значит, нас двое таких. Тебе не холодно?

– Немного.

Боб снял куртку и закутал в нее плечи мальчика.

– Спасибо, – сказал Жан-Клод.

– Хочешь стакан молока?

– Да, пожалуйста.

– Пошли.

Мальчик сел на кухне за стол. Боб налил в кастрюлю молока и поставил подогреть. Пока молоко подогревалось, он открыл банку пива. Потом налил мальчику молока и сел рядом с ним. В доме было тихо. Можно было слышать шум океана.

– Тебе понравилось сегодня, Жан-Клод?

Мальчик выглядел потерянным и печальным.

– Мне жаль, что я не умею играть в бейсбол.

– Это неважно, – отвечал Боб и добавил: – Как ты мог видеть, я тоже мало в нем разбираюсь.

Наступило молчание. Жан-Клод отхлебывал свое молоко.

– На что ты смотрел, когда я пришел? На море?

– Да. Я думал, как далеко отсюда до…

– …до Франции?

– Да.

– Если вплавь добираться, далековато, – улыбнулся Боб. – Ты скучаешь по дому?

– Да, немного. Глядя на море, я представляю себе свою деревню.

Бобу стало его жаль.

– Пойдем, посмотрим на Францию.

Мальчик пошлепал за Бобом обратно в гостиную. Он снова сел на софу, а Боб в качалку справа от него.

– Сетэ – чудесная деревня.

– Вы ее знаете? – спросил Жан-Клод.

Боб почувствовал, что это был один из многих вопросов, на которые ему предстояло дать ответ.

– Я был там однажды много лет назад.

– Вы познакомились с моей мамой там или в Бостоне?

Боб колебался. Что-то такое в глаголе «познакомиться» всколыхнуло его эмоции. Как следует преподнести ребенку эту историю – как платоническую дружбу в Штатах или как случайное знакомство во время поездки во Францию?

– Мм-м… как раз в Бостоне. У кого-то в гостях.

Глаза мальчика блеснули.

– Она вам понравилась?

Что ему следовало отвечать?

– Она была очень милая.

– Она была очень хороший доктор, – прибавил мальчик. – Мы могли бы жить в Париже, но она предпочитала юг.

– Я знаю, – сказал Боб. И вдруг ему пришло в голову, что эти два слова могли слишком многое обнаружить.

Но мальчик промолчал и только спустя некоторое время сказал:

– Мы иногда путешествовали, maman и я. На Пасху мы были в Швейцарии, и она обещала, что в следующем году я мог бы начать учиться кататься на лыжах.

Что бы такое ему сказать, подумал Боб.

– Ты бы и теперь мог брать уроки.

– Теперь я не хочу.

Жизнь продолжается, чуть было не сказал Боб. Как глупо было бы сказать такое одинокому ребенку.

Они сидели молча. Боб допил пиво и хотел взять еще банку, но не мог оставить ребенка одного.

– Вы знали моего отца?

Хотя Боб и знал, что этого вопроса следовало ожидать, по спине у него пробежал холодок. Что было ребенку на самом деле известно? Николь или Луи..?

– Вы его знали, Боб?

Боб все еще не был уверен, что ему отвечать.

– А… что мать говорила тебе о нем?

Он собирался с духом, чтобы услышать ответ.

– Что он был женат на какой-то другой женщине.

– И? – Сердце у Боба отчаянно колотилось.

– Что она любила его. Что они любили друг друга и решили завести меня. Но он, конечно, не мог остаться во Франции.

– Говорила тебе она когда-нибудь, кто он был.

– Нет. Но у меня есть своя собственная идея.

– Что?

– Я думаю, он, вероятно, был англичанин.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что если бы он был итальянец, она заставила бы меня учить итальянский, чтобы я мог когда-нибудь с ним разговаривать.

Следующая мысль смутила Боба. В эти ранние утренние часы осмотрительность ему изменила, и он сказал себе: как логично он рассуждает, прямо как я.

Мальчик грустно продолжал:

– Я всегда надеялся, что когда вырасту, мама, может быть…

– Расскажет тебе о нем?

– Да. Но теперь она умерла.

В первый раз со времени своего приезда он упомянул о смерти матери. И от собственных слов мальчик расплакался.

Беззвучные рыдания сотрясали его маленькое тело.

Бобу стало до боли в сердце жаль его. Ему захотелось обнять ребенка и взять на руки.

Наконец, он так и сделал.

Мальчик реагировал мгновенно. Он обнял Боба за шею и прижался к нему.

– Maman, – шептал он, плача.

– Я понимаю, – сказал Боб, покачивая его, – я понимаю.

Они крепко держались друг за друга, никак не желая оторваться. Но их объятье было прервано.

– Боб?

Сонная Шила стояла на первой ступеньке. Бобу показалось, что в глазах жены отразилось его предательство. Он медленно поставил мальчика на ноги.

– Шила, с тобой все в порядке?

Она была слегка одурманена снотворным.

– Я проснулась, а тебя нет, – сказала она тупо.

– Я не мог заснуть. Когда я спустился, Жан-Клод сидел здесь.

– О, – сказала она хрипло.

– Теперь мы все ляжем спать, – быстро сказал Боб.

– Хорошо, – сказала она. – Я просто немного забеспокоилась.

Шила повернулась и пошла наверх. Боб следил за ней глазами, пока жена не скрылась. На мгновение он забыл о ребенке. Все его эмоции сосредоточились на том, что могла думать и чувствовать жена.

Потом что-то коснулось его руки. Мужчина опустил глаза.

– Боб, – сказал мальчик. – Я думаю, я пойду спать.

– Хорошо. Прекрасная мысль. – Боб наклонился, и мальчик снова его обнял.

Боб был слишком в смятении, чтобы отвечать ему.

11

– Шила, дорогая, какой чудесный сюрприз! А я думала, ты застряла на Кейпе на целый месяц.

– Спасибо. Ты – самое лучше, что случилось с моим самолюбием на этой неделе.

– Милочка, повышать самолюбие это моя специальность.

Ну, не совсем чтобы так. Бывшая однокурсница Шилы была теперь Марго Фултон Эндрьюс Бедфорд ван Ностранд. Она сидела, попивая мартини, во дворике «Харвеста», нового ресторана за театром Брэттла, где ежедневно завтракала в полдень.

– Это мне? – спросила Шила, указывая на стоявший перед ней стакан томатного сока.

– Да. Твой обычный.

– Я думаю, сегодня я бы хотела добавить спиртного.

– Отлично, – сказала Марго и подозвала Перри. – Лишим его непорочности.

Он кивнул и пошел за стаканчиком водки.

– Ну, как Боб и девочки?

– Прекрасно. Все шлют привет, – отвечала Шила. На самом деле она сказала детям, что у нее дела в издательстве. А Бобу вообще ничего не сказала. – А как Хэл?

– Перефразируя Гертруду Стайн, Хэл – это Хэл и таким навсегда останется. Поэтому я за него и вышла. Не рискуешь получить сюрприз.

– А как галерея?

– Жуть, – усмехнулась Марго. – Я хочу сказать, каждую неделю все успешнее. Хэл поражается. Он думал, что это просто мой каприз, и я слишком легкомысленна, ничего более, чем хорошенькое личико. Теперь он говорит, что у меня деловые качества лучше, чем у него. А почему ты вообще в Кембридже? Разве ты не в отпуске?

– Да. Но у меня были кое-какие дела. Может быть, мы теперь сделаем заказ, пока не набралось слишком много народу?

– Милая, ты же знаешь, я всегда выбираю их особые блюда. Это избавляет от необходимости вести лишние разговоры с Перри. Ты заметила, он немного влюблен в меня? Я и тебе заказала то же самое.

– Отлично, – сказала Шила, не спрашивая даже, что ее ожидает. – Это твое новое платье? Очень шикарно.

– Да, очень. Но ты его видела десяток раз. Что с тобой сегодня?

– Ничего, – сказала Шила, отпивая глоток «Кровавой Мэри».

– У девочек все хорошо?

– Конечно.

– А у Боба?

– Конечно. Ты меня уже спрашивала.

– Да, но твой ответ меня не удовлетворил. У тебя озабоченный вид, Шила.

В далеком прошлом в колледже Марго всегда разговаривала сама с собой, как будто глядя на себя в зеркало. Теперь, став старше, она распространила свои немалые аналитические способности на окружающих. Самолюбованием, некогда составлявшим смысл ее жизни, она теперь услаждалась только временами. Этой эволюции во многом способствовала Шила. Ее пример вдохновил Марго на установление отношений с другими людьми.

– Да ну же, Шила, признавайся. Что-нибудь не так?

– Да.

– Что? Расскажи мне.

Шила сняла солнцезащитные очки и закрыла лицо рукой, и Марго увидела, что она плачет.

– Что случилось? – спросила она встревоженно.

– У Боба был роман. – Сказав это быстро и тихо, Шила опустила голову.

– Боже мой, Шила, я этому не верю. Боб просто не тот тип. Он считает себя Адамом, а тебя Евой. Не было этого ничего, поверь мне. Боб на это бы никогда не пошел.

– Пошел, – произнесла едва слышно Шила.

– Послушай, я читала где-то, что есть такой синдром. Это обычное явление в твоем возрасте.

– В нашем возрасте, – перебила Шила с легкой усмешкой.

– Ладно, – пошла на компромисс Марго (она остановилась на возрасте «за тридцать» и была намерена пребывать в нем неопределенное время). Женщинам около сорока свойственно терять уверенность. Они начинают воображать…

– Это не воображение.

– О?

Шила подняла голову.

– Он сам мне сказал.

– О.

Марго посмотрела на бывшую соседку по общежитию и с искренним чувством добавила:

– Это очень огорчительно, Шила.

– Я знаю, – сказала Шила. Она надеялась найти Марго немного менее эмоциональной и более трезво успокаивающей.

– Послушай, иногда они лгут. Когда я сказала Фредерику, что у меня роман с Хэлом, он сказал, что у него тоже есть кто-то в Нью-Джерси – полный бред. Вымышленная месть за вполне реальную измену. Можешь такое себе представить? Нью-Джерси?! – Подумав немного, она добавила: – Конечно, Боб более зрелая личность, чем Фредерик. Он не стал бы лгать. Зачем бы он стал придумывать такую мучительную для тебя историю? Шила, он, наверно, говорит правду.

– Да.

– Но почему? Вы всегда были так счастливы. – Марго всматривалась в измученное лицо Шилы.

– Медовый месяц закончился, Марго. – Шила не могла скрыть горечь.

– Шила, это совершенно сокрушительно, – сказала Марго, давая понять, что это известие сокрушило и ее немногие остававшиеся иллюзии. – И в кого он влюбился?

– Она была француженка.

– О, я могла бы догадаться, – сказала Марго, слишком расстроенная, чтобы заметить употребление Шилой прошедшего времени. – Чего еще ожидать от этих французов?

– Француженок, – поправила Шила автоматически, вспоминая свои старые корректорские обязанности.

Марго помолчала, не зная, как на это реагировать. Наконец, она сказала:

– Мне, правда, очень жаль, Шила.

И тут Шила выдала свою самую мучительную боль.

– У них был сын.

– Это невозможно. Ты уверена?

– Да. Вполне уверена.

– О боже, – сказала Марго, насколько могла спокойно. – Но почему?

– Боб утверждает, что ничего не знал.

– И ты ему веришь?

– Пожалуй, да.

– Какие же у этой особы могут быть оправдания?

– Не знаю, – пробормотала Шила. – Она умерла.

– Что? – Марго совершенно потерялась. – Лучше расскажи мне все с самого начала.

Излагая подробности последовательно, Шила все больше распалялась. Это чудовищно. Что со мной происходит? Марго выслушала все с широко раскрытыми глазами. Когда Шила дошла до смерти Николь и признания Боба, Марго не могла больше переживать молча.

– Нет, Шила, я никогда ничего подобного не слышала. Я думала, что Боб – совершенство.

– И я так думала, – грустно сказала Шила.

– Ну, по крайней мере, – сказала Марго, изо всех сил стараясь усмотреть во всем этом светлую сторону, – тебе не надо опасаться, что ты потеряешь Боба. Она дала ребенку фамилию Беквит?

– Нет.

– Что же, ты можешь притвориться, что это Вторая мировая война, и Боб воевал в Европе и…

– И что?

– И забыть всю эту историю. Многие женщины пережили такое в те дни.

– Я не могу. Боб хотел увидеть мальчика.

Марго оскорбилась. Это было вопиющее нарушение приличий.

– Боже, до чего жалки эти мужчины. Они просто помешались на мужском потомстве. Я надеюсь, ты проявишь твердость, Шила. Ребенок или ты, пусть выбирает.

– Как раз этого я и не могу, Марго. Если я заставлю его выбирать, всегда может случиться, что я его потеряю.

Марго смотрела на нее с возрастающей тревогой.

– И что же ты сделала?

Шила рассказала ей остальное.

– Шила, ты решительно и окончательно сумасшедшая.

– Напротив, я решительно и окончательно реалистка. Мне нужно думать о девочках.

– Но в твоем собственном доме, Шила! К чему это может привести?

– Мы заключили сделку. Всего один месяц, и мальчик возвращается во Францию. Сейчас там некоторые люди пытаются найти что-нибудь для него. Лучше тридцать дней страданий, чем целая жизнь неуверенности.

– Но как ты можешь это выносить?

Шила пожала плечами.

– Я не знаю. Иногда не могу. Иногда, когда мы сидим вечером и притворяемся, что слушаем Баха или читаем, и все это как будто так, как было раньше, я испытываю такую ярость, что могла бы убить его…

– Может быть, так и следовало бы поступить? – саркастически перебила Марго.

– И бывает другое время, когда он нужен мне больше, чем когда-либо. Странно, правда? Даже после всего, что он сделал, он по-прежнему единственный, с кем мне хорошо, кто может меня успокоить.

Марго покачала головой.

– Я тебя не понимаю, Шила.

– Я сама себя не понимаю, – отвечала Шила. – Но любовь и ненависть не исключают друг друга. Они могут сосуществовать и сводят меня с ума..

Марго снова покачала головой и вздохнула.

– И ты действительно думаешь, что в конце месяца все уладится?

– Да. Мы пришли к такому соглашению, – сказала Шила. Но в глубине души она опасалась, что Марго могла быть права. Женщина уже больше ни в чем не была уверена.

– А что думают девочки?

– Мы не сказали им, кто он такой. Они находят его интересным.

– Он и на самом деле такой?

– Я не знаю.

– Разве ты на него не смотришь?

– Откровенно говоря, насколько это возможно, редко. А когда я на него смотрю, у меня всегда одна мысль: «Как она выглядела?» Я сумасшедшая, да, Марго?

– Нет, дорогая, – отвечала Марго, потянувшись через стол и ласково касаясь руки Шилы. – Ты самая мудрая женщина, какую я знаю. Если бы Хэл сотворил такое со мной, я бы могла только уйти и завести роман или ходить по магазинам. Или и то, и другое. У меня никогда не хватило бы сил выносить все, подобно тебе. Это, конечно, непредсказуемо, но, зная тебя, я уверена, ты пристыдишь его своим великодушием. А как я могу тебе помочь?

– Каким образом?

– Как ты захочешь. Видит бог, ты помогала мне в стольких тяжелых ситуациях. Я приеду…

– Нет, я должна вернуться.

– Должна? А не могла бы ты побыть несколько дней у нас с Хэлом?

Шила покачала головой.

– Марго, ты мой друг. Но я должна это вынести.

– Господи, как я тебе завидую.

Это было не то заключение, какого ожидала Шила.

– Ради бога, чему тут завидовать? – спросила она.

– Я хотела бы любить человека так, как ты любишь Боба.

– Спасибо, Марго. Спасибо тебе за понимание.

12

Солнечные лучи были теплые и мягкие. Волны нежно ласкали берег. Мальчик сидел один в бейсболке Боба на голове и с книгой в руках.

– Привет, Жан-Клод.

Он поднял глаза. Это была Пола Беквит.

– Что ты читаешь? – спросила девочка, прищурившись на книгу.

– Всемирную историю, – отвечал он.

– Да? Ты, должно быть, очень умный.

– Да нет, – улыбнулся мальчик. – Хочешь посидеть?

– Конечно. – Пола плюхнулась на песок и приготовилась к дружеской беседе.

– Что нового в истории?

– Я читаю про Версангеторикса.

– А что это такое?

– Это был первый французский герой. Он руководил восстанием против Юлия Цезаря.

– Я слышала про Юлия Цезаря. А что случилось потом?

– Он плохо кончил. Его задушили по приказу Цезаря.

– Ужас. – В знак сочувствия погибшему герою Пола стиснула себе шею. – И вам позволяют читать такие истории во Франции – такие жуткие, я хочу сказать?

Жан-Клод пожал плечами.

– А картинки в этой книжке есть?

– Да.

– И та, на которой его душат?

– Нет, к сожалению.

Пола немного подумала.

– А у нас на следующий год будет гигиена.

– Что это такое?

– Ты знаешь, что такое «половое воспитание»?

– Я думаю, да.

Жан-Клод не вполне был уверен, но не хотел в этом признаться.

– У вас во Франции есть такой предмет?

– Я не уверен.

– Ты знаешь, откуда берутся дети? – спросила девочка, наслаждаясь «взрослым» разговором.

– Мм-м, да.

– Кто тебе сказал, мама или папа?

– Мама. Она была доктор.

– Да, я знаю. Но все-таки, почему отец тебе не рассказал?

Пола, по неведению, проникла в его самую глубокую личную проблему.

– Моего отца там не было.

– Ты хочешь сказать, он тогда уже умер?

– Что?

– Мой отец говорит, что твой отец умер.

– О, – сказал Жан-Клод, недоумевая, почему версия Боба противоречила тому, что всегда говорила его мать.

– Нн-у… – начал он, но голос его замер.

Тем временем Пола готовилась копать глубже.

– Какой твой любимый цвет? – спросила она.

– Цвет морской воды, – отвечал мальчик.

– Но это же не один цвет. Иногда она зеленая, иногда голубая.

– Вот это мне и нравится.

– Здорово, – сказала Пола. – Ты очень интересная личность, Жан-Клод.

– Спасибо. И ты тоже.

– Правда? Ты, в самом деле, так думаешь? Это ты по-французски говорил сейчас по телефону?

– Да, – отвечал мальчик с некоторой неловкостью.

– Звучит потрясающе. У нас будет французский в шестом классе. Тогда я смогу к тебе как-нибудь приехать.

– Это было бы очень приятно.

– Да, – сказала Пола, довольная приглашением. – Ты говорил с другом?

– Да.

– С мальчиком или с девочкой?

– И ни с мальчиком, и ни с девочкой.

– Со своей собакой? – Вопрос был задан вполне серьезно. Жан-Клод рассмеялся.

– Нет, со старым другом моей матери Луи Венарге. Он много лет был мэром нашей деревни.

– И о чем он с тобой разговаривал?

– О, о разном. Он говорит, что будет звонить каждую неделю, чтобы узнать, как у меня дела.

– Хотела бы я иметь такого друга.

Грустные глаза мальчика говорили: у тебя же есть родители. Но Пола этого не заметила. Она вскочила так же быстро, как и уселась.

– Я должна помочь Джесси готовить.

– О, – сказал мальчик, не желавший снова остаться в одиночестве. – А что вы готовите?

– Еду, – сказала Пола.

– Какую еду? – спросил он, проявляя серьезный интерес.

– Мы готовим ужин, чтобы сделать сюрприз маме, когда она вернется. Хочешь посмотреть?

– Да, – отвечал Жан-Клод, вскакивая.

Они рядом почти рука об руку пошли к дому, и Пола Беквит записала испытанную ею радость на особой странице памяти, чтобы хранить вечно.

На столе была раскрыта кулинарная книга.

Над ней склонилась Джесси, окруженная открытыми коробками, банками и горами всяких овощей. Повсюду стояли миски и валялись ложки.

– Черт возьми, Пола, где ты была? Я тут весь день убиваюсь.

За ее сестрой, на полшага сзади, вошел Жан-Клод. При виде его Джесси сдержала свой гнев.

– Привет, Жан-Клод.

– Ой, – перебила Пола, – ну и беспорядок здесь! Ты что делаешь, Джесси, готовишь или пальцами все разрисовываешь?

– Пола, я стараюсь приготовить blanquette de veau. Я часы на это затратила, а ты только и умеешь, что критиковать.

– А что ты хочешь, чтобы я делала?

– Ничего, – сокрушенно вздохнула Джессика.

– Джесси изучала кулинарию в школе, – объяснила Пола, поворачиваясь к Жан-Клоду.

– О, – сказал гость.

– Это все ерунда, – фыркнула Джесси. – Наше самое замечательное блюдо были макароны с сыром.

– Жаль, что ты их не приготовила, – буркнула Пола, – их мы могли бы, по крайней мере, съесть. – А что это тут на плите? – она указала на четыре кастрюли, в которых что-то кипело, как в школьной постановке «Макбета».

– Ну, Жан-Клод, наверно, знает, а к твоему сведению, я готовлю сейчас белый соус. – Джесси энергично размешивала ложкой белые комочки.

– Но это ведь просто обыкновенное телячье рагу, Джесси. Разве ты не могла приготовить все в одной кастрюле?

Жан-Клод почувствовал, что попал в магнитное поле между двумя сестрами.

– Можно я помогу тебе, Джессика? – спросил он.

– О, это très gentil[6]. Ты умеешь готовить салат?

– Да, – отвечал Жан-Клод. – Дома это была моя обязанность. Приготовить салат к приходу мамы с работы.

Через несколько минут все внимание девочек уже было приковано к деятельности Жан-Клода. Обе они перестали что-либо делать и только наблюдали.

Мальчик тщательно разобрал салатные листья и один за другим погружал их в воду. Рассмотрев внимательно каждый лист на предмет поиска недостатков, он выложил их на полотенце, осторожно промокнув.

Затем встав на цыпочки, он достал с полки оливковое масло и уксус. С аптекарской точностью смешал ингредиенты в миске и, посмотрев на свою завороженную аудиторию, сказал:

– Мне нужен – я не знаю, как это по-английски – l’ail[7].

– Джесси? – обратилась Пола к сестре.

– У нас еще не было такого слова. Я посмотрю в словаре.

Она побежала в гостиную. Послышалось шуршание страниц и затем ликующий возглас: «Чеснок»!

– Надо же, – сказала Пола Жан-Клоду. – Ты будешь поваром, когда вырастешь?

– Нет, – отвечал он, – врачом.

Вернувшаяся Джессика занялась поисками чеснока и ступки.

– Когда они возвращаются?

– Папа бегает с этим тупицей Берни. Он, конечно, как всегда опоздает внести свой вклад. Мама должна быть около семи в зависимости от пробок.

– Она будет довольна, когда увидит, что ты приготовила для нее это бланковое рагу.

– Blanquette[8]. Я надеюсь. – Жан-Клод, можно тебя попросить попробовать соус?

– Ну конечно, Джессика.

Мальчик подошел к кастрюле, погрузил в нее деревянную ложку и поднес ее ко рту.

– Мм-м, – сказал он негромко. – Очень интересно.

– Но хорошо, хорошо? – настаивала Джессика.

– Превосходно, – отвечал мальчик.

Это был триумф международной дипломатии.

13

– Ты видел этого фантастического ребенка? Ведь правда он великолепен? Мне даже не верится иногда, что это мой сын!

Оба отца кружили по треку, и Берни превозносил спортивные таланты своего отпрыска. Дэви Акерман в это время носился по полю, не желая уступать сопернику в схватке за мяч.

– Хорош, – согласился Боб.

– Хорош? Беквит, он – чудо. Он одинаково владеет обеими руками. У него все качества профессионала. Ты согласен?

– Конечно. – Боб не желал прерывать родительские фантазии своего приятеля. К тому же ноги его все еще носили следы столкновения с гордостью и радостью Берни.

– У парня есть все, чего не было у меня. Посмотри, как он обходит этих защитников!

– Да, – уклончиво отвечал Боб.

Берни взглянул на своего друга и, казалось, что-то понял. Тон его стал сочувственным.

– Знаешь, женский спорт теперь тоже выходит на первый план.

– Да?

– Если бы ты запустил своих девочек в какую-то программу, у них был бы шанс получить стипендию. Я бы даже мог помочь.

– Они ненавидят спорт.

– И чья это вина? – вопросил обвиняющим тоном защитник спорта.

– Они любят балет, – сказал Боб.

– Очень хорошая подготовка для прыжков в высоту. Джесси высокая, как мне кажется. Она могла бы стать отличной прыгуньей, Беквит.

– Почему ты сам ей это не скажешь, Берн?

– Я не знаю. По какой-то причине она считает меня клоуном. Разве она не знает, что в своей области я – ас?

– Знает. Но, по-моему, она сейчас в антиспортивной фазе.

– Поговори с ней, Боб, пока не поздно.

Друзья пробежали еще полмили, их все более затрудненное дыхание нарушали возгласы Берни: «прекрасно», «фантастично», когда Дэви демонстрировал свой стиль.

– Хорошо пробежались, – сказал Берни, когда они приблизились к финишу и снова заговорили между собой. – Ты должен бегать весь год, Беквит. И как только тебе удается оставаться таким худым? Ты даже в сквош не играешь.

– Я много нервничаю, – сказал Боб.

Футбол закончился, участники разошлись, и оставался только Дэви Акерман, продолжавший практиковать голевые приемы. Берни мог теперь сосредоточиться и на посторонних темах. Он повернулся к Бобу.

– Ты что-то приуныл, Беквит.

– Я ничего, Берн.

– Вообще-то, как я подумаю, Шила вчера тоже выглядела не в настроении. Я хочу сказать, у вас все нормально?

Боб не отвечал.

– Извини. Глупый вопрос, Боб. У вас всегда все хорошо.

Боб посмотрел на него.

– Мне нужно с кем-то поговорить, Берн.

– А я здесь для чего, Беквит?

– Пять минут у тебя найдется?

– Конечно. Хочешь, посидим на трибуне?

Взяв свои вещи, они подошли к деревянным скамейкам и, поднявшись на самый верх, сели.

Боб был слишком расстроен, чтобы начать с самого начала.

– Ты помнишь мальчика – француза, которого я привез с собой вчера?

– Да. Гость по обмену. Симпатичный.

– Он мой.

– Что ты хочешь сказать? – Берни был обычно далеко не глуп, но что-то помешало ему понять заявление Боба.

– Он мой сын, – повторил Боб. У Берни отпала челюсть.

– Черт, – сказал он. – Ты хочешь сказать, что все это время ты обманывал Шилу?

– Нет, нет. Это было десять лет назад. Это был даже не «роман», а просто увлечение. Эта женщина месяц назад умерла. Тогда я услышал впервые о мальчике.

– И ты уверен, что он твой сын?

– Да.

– Черт, – повторил Берни. – И какая она была из себя?

– Я не помню.

– Господи, если бы я завел с женщиной ребенка, я уверен, я бы запомнил, как она выглядела.

Боб начал объяснять, что в то время он плохо соображал, что делает. Но все это звучало неубедительно даже для него самого. Само существование Жан-Клода, казалось, опровергало самые горячие его заявления о своем неведении.

– Так что же, – снова спросил Берни, – она была красивая?

– Пожалуй, да.

– У тебя есть фотография?

Боб уставился на него в гневе.

– Можешь ты когда-нибудь быть серьезным?

– Это разумный вопрос, Беквит. Если бы я когда-нибудь изменил Нэнси – на что у меня никогда не хватило бы смелости, потому что это бы ее убило, – я бы завел шашни с кем-то вроде Ракел Уэлш или еще получше. По крайней мере, я бы сберег фотографию.

Повернувшись к нему, Боб спокойно сказал:

– Посмотри на мальчика. У нее были волосы темнее, но он очень на нее похож.

Именно в этот момент Берни понял полностью значение всего сказанного ему приятелем.

– И это ты, – пробормотал он, – мой образец для подражания. Шила тебя никогда не простит.

Боб свирепо на него уставился. Какого черта он говорит ему такие глупости?

И тут Берни снова осенило.

– А что он здесь делает?

– У него нет другой семьи. Если бы мы сейчас его не взяли, он был бы уже в приюте. Один человек во Франции пытается найти какой-то другой выход. Шила согласилась на это.

– Боже мой, что за женщина! Нэнси вышвырнула бы и меня, и ребенка.

Стояла тишина, и закат отбрасывал на поле длинные тени. Единственные звуки производил Дэви Акерман, забивая в сетку мяч. У Берни не находилось слов. Он медленно качал головой и смотрел вниз на поле. Что он мог сказать?

– Боб, я никогда не мог подумать, что такой парень, как ты, будет ходить на сторону. Вы с Шилой были как фигурки на свадебном торте. Какого черта ты это сделал?

– Не знаю, Берни. Это было десять лет назад.

– Во Франции?

– Да.

– Ты ее любил?

Боб принял оскорбленный вид.

– Нет, конечно.

– Извини, я тебе не верю. Я не верю, чтобы кто-то, женатый на такой женщине, как Шила, мог вступить в связь с женщиной, которую он даже не думал, что любил.

– Я тебе сказал, я не помню, – сказал Боб. – Важно то, что я не знаю, что мне теперь делать.

– Всякий идиот тебе это может сказать.

– Что сказать?

– Избавься от ребенка. Быстро. Как можно скорее. Отсеки это родство как гангренозный орган. Или твой брак погибнет. Ты меня понимаешь?

– Да.

– Конечно, ты думаешь, легко тебе говорить, когда к тебе это не имеет отношения.

– Вот именно. Поставь себя на мое место.

– Я не мог бы. Я говорил это миллион раз.

– Кому говорил?

– Себе. Ты знаешь, сколько я разъезжаю – Майами, Вегас, Лос-Анджелес. Возможностей у меня сколько угодно. Но я знаю, Нэнси мне доверяет, мой сын уважает меня. Я не мог рисковать. Я бы не стал. Все, что я приносил в свой гостиничный номер, это бутылка виски. Один раз клиент в Вегасе подослал мне красотку. Ну, прямо-таки похоть ходячая. Когда я сказал ей, что не интересуюсь, она начала крутить сиськами и обзывать меня нехорошими словами. У меня слюнки текли, когда я отказался последний раз. И знаешь, что я тебе скажу? Я никогда не говорил об этом Нэнси. И знаешь, как я устоял против этих сорокадюймовых сисек?

– Как?

– Я сказал себе, что в брачной игре можно выиграть только всухую. Никогда никаких ошибок. Как у Боба и Шилы. Кстати, как она к этому относится?

– Похоже, это ее достает.

– А то нет? Вот поэтому ты и должен отправить ребенка немедленно. Тебе есть что терять.

– Эй, папа! – крикнул с поля Дэви Акерман.

– Да? – откликнулся Берни.

– Я готов идти.

– Ладно, еще минутку. Пробегись еще пару раз. Знаешь, Боб, мне только что пришло в голову, что здесь какая-то ирония.

– Что?

– Ты профессор статистики?

– И что?

– Если у тебя одна связь за всю жизнь. Всего на несколько дней. И в доказательство у тебя ребенок. Какой шанс у кого-то еще нарваться на такое?

– О, – сказал Боб с горечью, – один на миллион.

14

– Телятина приготовлена отлично, Джесси.

– Ты правда так думаешь, мама?

– И я так думаю, – сказал Боб, которого никто не спрашивал. Во время ужина он все время пытался понять выражение лица сидевшей напротив Шилы, но это ему не удавалось. Мы поговорим позже, успокоил он себя.

– Какой приятный сюрприз, – добавила Шила. – И соус к салату ты приготовила сама?

– Нн-ну, – протянула Джесси. Сообразив, что если она не припишет авторство себе, это сделает ее сестра, она продолжила: – На самом деле, это Жан-Клод.

– Правда? – сказала Шила, стараясь принять довольный вид. – Очень вкусно, Жан-Клод.

– Благодарю вас, – сказал мальчик застенчиво.

– Он готовил его дома каждый день, – добавила Пола. – Он и еще много чего умеет готовить.

– О, – сказала Шила, – это хорошо. – Женщина старалась как могла, а Боб вовсе не помогал ей.

– Кто-нибудь хочет еще blanquette? – спросила Джессика.

Сначала желающих не было. Все наелись. Но еще так много оставалось.

– Я… я бы хотел еще немного, – сказал Жан-Клод. Джессика была в восторге. Лучше удовлетворить одного француза, чем десяток тупых провинциалов.

На десерт она приготовила торт «Черный лес». Провинциальные вкусы внезапно оживились.

– Можно нам посмотреть телевизор? – спросила отца Пола.

– Почему бы вам иногда не почитать книжку? – раздраженно отозвался Боб.

– Книги слишком страшные, – возразила Пола.

– Это ты о чем? – спросил Боб.

– У Жан-Клода есть книга о том, как душат людей, – содрогнулась Пола при одном воспоминании.

– Что это за книга? – спросил Боб мальчика.

– Я читал историю Франции. Там было про то, как Юлий Цезарь избавился от революционера Версангеторикса.

– О, – произнесла Шила, – это мне напоминает уроки латыни мистера Хэммонда. Тебе нравится история, Жан-Клод?

– Только когда она не печальная. Я надеялся, что Версангеторикс победит.

Боб улыбнулся.

– Почему бы тебе не пойти с девочками, Жан-Клод? Это заставит тебя забыть об удушениях.

– Пошли, – сказала Пола, вскакивая со стула.

Девочки побежали. Секундой позже в соседней комнате раздались звуки телевизора, но мальчик не тронулся с места.

– Иди, Жан-Клод, – сказал Боб. – Это хороший способ попрактиковаться в английском.

– Если вы ничего не имеете против, Боб, – сказал мальчик вежливо, – я бы предпочел почитать.

– Ну конечно, ничего. Опять историю?

– Да, я хочу закончить Юлия Цезаря. – Он встал и направился к лестнице.

– Конец тебе понравится, Жан-Клод. Брут и Кассий отомстят за Версангеторикса.

– Я знаю, – отвечал мальчик с улыбкой. – Там есть картинка.

Когда он вышел, Шила сказала нечто, совершенно изумившее Боба:

– Он очень славный.

Они задержались в столовой за кофе.

– Как там в Кембридже? – спросил Боб.

– Жарко и утомительно, – отвечала она. – В центре толпы подростков из летних школ. – Диалог их казался каким-то неестественным и неловким.

– Видела кого-нибудь? – спросил Боб.

– Да, – отвечала она и, стараясь избежать проявления враждебности, добавила: – Марго.

– Как она? – спросил Боб, думая, не поделилась ли Шила со своей подругой, как он со своим другом.

– Все та же.

– Никакой новой любви?

– Только к галерее. Мне кажется, она и Хэл как будто счастливы.

– «Как будто» есть едва ли основание радоваться. «Как будто счастливы» – это не определение идеального брачного союза.

– Дай ей время. Она еще учится.

– Надо сказать, у нее было достаточно практики.

– Не язви.

– Извини.

Супруги закончили пить кофе в молчании. Боб теперь был уверен, что жена все рассказала Марго. Потом они снова заговорили. Не то, чтобы они общались, просто перекидывались словами.

– Что-нибудь происходило сегодня? – спросила Шила.

– Ничего особенного. Я бегал с Берни. О, да – звонил Луи Венарге.

– О, он чего-то добился?

– Пока нет. Он просто хотел узнать, как мальчик. Они говорили, по меньшей мере, десять минут.

– Я думаю, он здесь неплохо освоился. Тебе так не кажется?

– Да, похоже на то. Хороший мальчик, – сказал он осторожно. – Как ты думаешь?

– Да, – сказала Шила, принимая во внимание обстоятельства.

Мы говорим, как несчастные в супружестве люди, подумал вдруг Боб.

Даже в каникулы дети ложились спать в десять часов.

Джесси и Пола, утомленные своими трудами, были более чем склонны улечься. Уложив детей, Шила вернулась в спальню к Бобу.

– Ну, как дети? – спросил он.

– В объятиях Морфея. Однако он еще читает.

– В постели?

– Да, у него открыта дверь.

– Я скучал по тебе сегодня, – прошептал Боб. Стоя к нему спиной, жена завязывала себе волосы. – Ты слышала меня, дорогая?

– Да, – сказала она, не оборачиваясь.

– Я… я не хочу, чтобы мы отдалялись друг от друга, Шила.

– Да, – отозвалась женщина монотонно.

– Это может случиться? – спросил он с мольбой в голосе.

Шила обернулась.

– Надеюсь, что нет. – Она направилась к двери.

– Хочешь выпить? – спросил Боб, стараясь предугадать ее намерения. – Я схожу вниз и принесу.

– Нет, спасибо, – отвечала она. – Я хочу взглянуть, как там мальчик.

И жена оставила Боба наедине с его сомнениями.

В комнате Жан-Клода был все еще виден свет. На цыпочках пройдя по коридору, Шила подошла к его двери.

Мальчик заснул за чтением. История Франции лежала открытой у него на груди. Женщина посмотрела на него. Ничто так не вызывает теплые чувства, как вид спящего ребенка.

За часы внутреннего диалога с собой по дороге обратно в Кейп Шила решительно убедилась в одном: ребенок ни в чем не виноват. Какова бы ни была степень ее гнева (и видит Бог, она имела на это право), он должен распространяться только на мужа. Никакой вины Жан-Клода в этом не было. Никакой.

Шила наблюдала за спящим ребенком. Его каштановые волосы упали на лоб. Убрать их? Нет, это может его разбудить. И он может испугаться, оказавшись в незнакомой обстановке, далеко от дома. Сейчас во сне он был просто девятилетний ребенок, мирно дышавший под одеялом и своей книжкой.

А что, если ему приснится кошмар? Если он проснется и станет плакать о своей невосполнимой потере? К кому ему обратиться?

Ты бы мог придти ко мне, мысленно говорила Шила. Я утешу тебя, Жан-Клод. Я надеюсь, что ты не счел меня холодной. Ты мне нравишься. Ты мне действительно нравишься.

До сих пор взгляд ее был сосредоточен на маленьком тельце на кровати. Теперь женщина решила подойти и выключить свет над кроватью. Почти случайно ее взгляд упал на ночной столик. И она застыла. Вся ее нежность словно окаменела.

У подушки Жан-Клода стояла фотография в серебряной рамке. Снимок был сделан самое большее несколько месяцев назад. Жан-Клод сидел в открытом кафе на улице, улыбаясь какой-то женщине, очаровательной женщине с волосами цвета воронова крыла в блузке с глубоким вырезом. Она улыбалась ему.

Это была она. И она была красива. Очень красива.

Жан-Клод явно доставал эту фотографию только по ночам.

Шила отвернулась и потушила свет.

– Он спал? – спросил Боб.

– Да, – отвечала она. Голос жены звучал глухо.

– Шила, – сказал Боб нежно, – мы уладим все между собой.

Женщина не ответила.

– Я люблю тебя, Шила. Во всем мире для меня ничего более важного.

Она не ответила.

Шиле хотелось ему верить. Но она не могла.

15

На следующее утро Боб проснулся раньше Шилы. Комната была полна солнца. День был чудесный.

Он взглянул на спящую жену и подумал, чем бы он мог вызвать ее улыбку, спустился в кухню, сварил кофе и принес ей чашку.

– О, спасибо, – сказала она (почти улыбаясь?)

Боб сел на край постели.

– Послушай, Шила, погода замечательная. Не съездить ли нам в Провинстаун?

– Нам двоим?

– Всем вместе.

Черт, едва он произнес эти слова, как понял, что упустил уникальную возможность.

И все же, когда они приехали в маленькую рыбачью деревушку, колонию художников и излюбленный туристический приют, настроение у него снова улучшилось. Всем там понравилось. Узенькая Торговая улица (очень удачное название, по мнению Боба) кишела туристами в ярких летних рубашках с еще более яркими солнечными ожогами. В первом же магазинчике Джессика захотела приобрести пару на редкость броских розовых солнцезащитных очков.

– Ого! – сказала Пола. – А можно мне такие же?

– Ни под каким видом, – отрезал Боб. – Она похожа на дочь Дракулы.

– Я нахожу это обидным, – сказала Шила со смешинкой в голосе.

– Ты отстал от жизни, папа, – сказала Джессика. Такие очки сейчас в Европе самые модные, правда, Жан-Клод?

– Они очень интересные, – признал мальчик, – но я не думаю, что видел такие раньше.

– Вот теперь увидишь, – сказала Джессика и направилась дальше, изучая манящие витрины.

Затем компания взобралась к Памятнику пилигримам, с подобающим уважением быстро его осмотрела и снова спустилась. Девочки с Шилой шли немного впереди, то и дело останавливаясь и что-то рассматривая. Жан-Клод держался ближе к Бобу. Расстроганный Боб начал описывать памятники старины в духе путеводителя. Сам же безотрывно наблюдал за современной достопримечательностью, двигавшейся непосредственно перед ними.

– Видишь эту цыпочку в белых шортах? У нее самые красивые ноги, какие мы видели за целый день.

Обладательница красивых ног – Шила Беквит – обернулась и улыбнулась им. Услышала ли она его? Боб надеялся, что услышала.

Вскоре после полудня они побывали на набережной, где ели в кафе местные деликатесы. Пола объясняла гостю, как произносятся названия моллюсков, составлявших их основу.

После еды Боб купил всем мороженое, и они пошли на пирс понаблюдать за рыбаками, разгружавшими дневной улов. Для Жан-Клода это был самый лучший момент за весь день. Но что-то его озадачивало.

– Они говорят по-испански? – спросил он.

– По-португальски, – сказала Шила. – Большинство местных рыбаков родом из Португалии.

Когда все вернулись к машине, Жан-Клод заметил:

– Мне нравится это место. Оно напоминает мне мой дом.

Несколько минут спустя они уже ехали вдоль побережья. Боб был доволен. Экскурсия удалась. Не только дети были в восторге, но и Шила, казалось, получила удовольствие. Было почти пять часов.

– А что, ребята, – сказал он, – у меня отличная идея.

– Какая? – спросила Пола, всегда желающая расширить свои познания.

– Я обещал встретиться на треке с дядей Берни примерно в это время. Почему бы нам всем туда не поехать?

– Только не мне, – последовал незамедлительный и категорический ответ Джессики. – У меня еще нет необходимости бороться с ранним климаксом.

Боб вздохнул. И чего я стараюсь с ней, подумал он, и адресовался к своей неизменной союзнице:

– Хочешь поехать, Пола?

– Да, нет, папа. Я что-то устала. Может быть, завтра.

Оба раза мимо цели. С некоторой робостью он обратился к жене:

– А ты, Шила?

– Не думаю, Боб, – сказала она мягко. – Но мы могли бы подбросить тебя на трек, Берни привез бы тебя домой.

– Ладно, – сказал он, смирившись с одиночеством бегуна на длинные дистанции. Несколько миль они проехали в молчании. Потом заговорил Жан-Клод.

– Можно мне с вами? – спросил он.

Боб был в восторге.

– Ты хочешь побегать?

– Нет, – отвечал мальчик. – Но я хотел бы понаблюдать за вами.

Берни разогревался перед пробежкой, не сводя глаз с центра поля, где Дэви снова превосходил всех звезд из команды старшеклассников.

– Привет, Беквит! – крикнул он, не прерывая своих прыжков.

Берни не страдал забывчивостью. Он помнил счет каждого матча высшей лиги. Но при виде приближавшегося к нему Боба с его… проблемой он на мгновение онемел. Попросту говоря, ошалел.

– Привет, Берн.

– Здравствуйте, мистер Акерман, – сказал Жан-Клод.

– Привет. Как… как дела, парень? Будешь бегать с нами?

– Нет, я просто подожду Боба.

– Спорт полезен для мальчиков в период роста, – провозгласил Берни и снова обратился к происходившему на поле. – Посмотри на Дэви. Он вырастет настоящим Тарзаном.

– Жан-Клод, может быть, не хочет качаться на лианах, – вмешался Боб. – Пошли, Берн, нам пора начинать.

– Иду. Мы с тобой еще увидимся… Жан-Клод.

Мужчины отошли. Мальчик подошел к трибунам, поднялся в четвертый ряд, откуда был хорошо виден весь трек, и сел.

– Итак, Беквит? – прошептал Берни, как только они оказались на беговой дорожке.

– Итак, что?

– Итак, когда он уезжает?

– Я говорил тебе, Берни. Шила согласилась на месяц.

– Ну, ну, но помни только, что то, что жена думает и что она говорит, не всегда совпадает.

– Ну, что же, побежали?

Боб сразу начал наращивать скорость, надеясь утомить партнера и таким образом заставить его замолчать.

– Кстати, – выговорил Берни, отдуваясь, – все, сказанное тобой, хранится в Форт-Ноксе[9] моей памяти. Никакое гестапо до него не доберется. Но…

– Но… что?

– Я бы хотел рассказать Нэнси. По-моему, мужья и жены не должны иметь секретов друг от друга.

Боб не отвечал.

– Беквит, клянусь тебе, Нэнси – само благородство. Воплощение осмотрительности. К тому же она заметит, что я от нее что-то скрываю. Я хочу сказать, бог весть, что она подумает.

– Она бы никогда не догадалась, – заметил Боб.

– В том-то и дело. Прошу тебя, Беквит. Нэнси будет осторожна. Клянусь жизнями моих клиентов.

– Ладно. Когда ты ей скажешь?

– Вчера, – после паузы застенчиво ответил Берни.

Футболисты старшеклассники начали расходиться, прощаясь с Дэви Акерманом. Вчера парень практиковал голевые приемы, сегодня занялся обводкой. Он трусил по периметру поля, попеременно пуская в ход то одну, то другую ногу.

Добежав до трибун, Дэви заметил сидевшего в одиночестве зарубежного гостя Джессики Беквит. Придержав ногой мяч, он остановился и повернулся к трибунам.

– Эй! – крикнул футболист.

– Да? – отвечал Жан-Клод.

– Это ты гостишь у Беквитов?

– Да.

– Что это ты всегда вокруг них крутишься?

Жан-Клод пожал плечами.

– А что в этом дурного? – спросил мальчик. Он смутно ощущал, что ему бросают вызов.

– Что это ты всегда с Джессикой Беквит? – Тон Дэви стал отчетливо воинственным.

– Я… я у нее в гостях. – Жан-Клод не вполне понимал, как реагировать. Ему становилось не по себе.

– Она – моя девушка, французик, ты понимаешь? Моя девушка, – настаивал Дэви, ударяя себя в грудь для большей выразительности.

– Меня зовут не французик, – спокойно сказал мальчик.

Ага, подумал Дэви, я нашел больное место.

– Вот как? А я буду называть тебя как хочу и сколько хочу. Французик, французик, французишка…

Дэви стоял, наступив правой ногой на мяч, а правую руку всем известным жестом приставив к носу.

Жан-Клод поднялся.

Дэви сделал глубокий вдох и выпрямился в полный рост, заметно превышавший рост Жан-Клода.

– Хочешь что-то попробовать, французик?

Жан-Клод медленно спустился с трибуны и направился к Дэви, старавшемуся казаться еще выше ростом и излучать силу, внушающую страх его младшему противнику.

– Меня зовут Жан-Клод Геран, – сказал мальчик негромко, медленно приближаясь к Дэви.

– А я зову тебя французик, слабак, псих.

Жан-Клод был от него на расстоянии фута. Дэви возвышался над ним, повторяя «Психованный французик» и ухмыляясь.

И тут Жан-Клод нанес удар.

Не по Дэви, а по мячу у него под ногой. Дэви осел на задницу.

Его уходившие приятели-футболисты увидели издали, как рухнула юная суперзвезда, и засмеялись. Разъяренный Дэви поднялся на ноги.

Парень бросился на Жан-Клода, который отступил, по-прежнему не упуская из виду мяч.

– Меня зовут Жан-Клод, – повторил мальчик.

Дэви рванулся вперед, чтобы выбить мяч у него из-под ног. Жан-Клод ловким движением вывел мяч из пределов его досягаемости.

Затем мальчик повел мяч в центр поля. Дэви его преследовал бегом и рывками. Жан-Клод увиливал, делая обманные движения. Несмотря на все старания, Дэви никак не мог приблизиться к мячу. Приятели-футболисты начали свистеть и аплодировать. Им никогда еще не случалось видеть, чтобы малыш так умело и ловко обращался с мячом. Им не говорили в школе, что дети в Европе начинают бить по мячу, как только начинают ходить.

Свист и насмешливые возгласы достигли усталых бегунов на другой стороне поля. Берни заметил происходившее первым. Он глазам не мог поверить.

– Парень – настоящий атлет, – заметил он.

Сначала Боб не потрудился присмотреться, думая что Берни очередной раз поет дифирамбы своему отпрыску, но потом увидел, как Жан-Клод сделал ложный выпад и Дэви Акерман, в погоне за мячом, снова приземлился, на этот раз лицом в грязь.

Дрожь пробежала по его телу. Боже, подумал он, мой сын – чудо. Он остановился и стал наблюдать.

– Браво, Жан-Клод! – закричал он. Молодец! Bien joué! Bien joué![10]

– Беквит, – тихо сказал Берни, – ты должен избавиться от мальчишки, пока еще не слишком поздно.

– Что значит «не слишком поздно»?

– Пока ты в него не влюбился.

16

– Как побегал? – спросила Шила.

– Неплохо, – сказал Боб.

– Хорошо провел время, Жан-Клод?

– Да, благодарю вас.

– Он поиграл в футбол, – прибавил Боб. В голосе мужчины звучала нескрываемая гордость. – Ты бы его видела. У него это здорово получилось.

Жан-Клод сиял. Следя за ним краешком глаза, Боб испытал особую радость, обнаружив, как его похвала обрадовала мальчика.

– Как насчет того, чтобы умыться перед ужином?

– Я сейчас, Боб, – сказал мальчик и выбежал из кухни.

Боб поцеловал Шилу в щеку.

– Ужин пахнет чудесно. Что у нас там?

– Так, всего понемножку.

– Могу я чем-либо помочь?

– Да. Почисти картошку.

– Я готов. – Боб был счастлив делать что угодно вместе с ней, пусть только чистить картошку. Он надел передник и приступил.

– Звонила Эвелина, – сообщила Шила, когда он закончил возиться с первой картошкой.

– Осведомиться, хорошо ли ты проводишь время?

– Нет. Просила меня приехать завтра в Кембридж.

– Ну и нахалка же она. Я надеюсь, ты послала ее далеко и надолго.

– Она очень просила. Это довольно важно.

– Любимая, Эвелина Унгер – эксплуататорша и помешана на своей работе. «Гарвард пресс» это не «Нью-Йорк таймс». Что там такое, что не могло бы подождать три недели?

– Гэвин Уилсон, – отвечала она.

– Разве он не в Вашингтоне обучает Совет национальной безопасности, как атаковать Массачусетс?

– Да. Но завтра он будет в Кембридже. Только на один день.

– Какое это имеет отношение к тебе?

– Он – звезда крупной величины в нашем авторском списке. Эвелина хочет заработать на вспышке его популярности и переиздать его книги.

– Я думал, что университетские издательства не руководствуются корыстными соображениями. К тому же его теории международной политики устарели.

– Поэтому Эвелина и хочет, чтобы я с ним встретилась. Она хочет убедить его кое-что пересмотреть и исправить.

– И ради этого ты должна пожертвовать частью своего отпуска?

Шила посмотрела на него и сказала негромко:

– Мне лестно, что меня просят этим заняться.

Боб понял. Или, по крайней мере, подумал, что понимает. В этот сложный для жены момент ей было необходимо объективное подтверждение собственной значимости. Ему следовало радоваться за нее.

– Да, – сказал мужчина, покончив с еще одной картошкой, – это лестное предложение. Но разве я не говорил тебе, что ты у них лучший редактор? Я говорю, им пора уже признать это.

– А я говорю, чисти дальше, – отвечала Шила весело.

Боб разжег камин, и супруги сидели мирно, слушая музыку волн.

– Послушай, – сказал он, насколько возможно непосредственно, – у меня есть идея.

– Какая? – спросила Шила.

– Почему бы нам не поехать в Кембридж вместе?

– А как же дети?

А, подумал с оптимизмом Боб, ты это не отвергаешь.

– Мы могли бы пригласить на ночь Сьюзи Райдер.

– На ночь?

Он почувствовал, что зашел слишком далеко.

– Я думал, мы могли бы дать себе передышку и переночевать в Лексингтоне. Только мы с тобой вдвоем.

Глаза его говорили: да ну же, Шила, нам обоим это нужно.

– Это не вполне практично, – отвечала женщина.

– Хорошо, поедем туда вместе, ты пойдешь на свою встречу, я куплю кое-какие пластинки, мы сможем рано поужинать и вернуться обратно.

Пожалуйста, Шила, думал Боб. Прошу тебя, пойми, как я хочу сплавить порвавшиеся провода, которые нас связывали.

Она обдумывала.

– Не на этот раз, – сказала жена, наконец.

Что же, по крайней мере, это не был окончательный отказ. «Не на этот раз» означало, возможно, «в другой раз».

Шила встала.

– Я лучше лягу, – сказала она, – чтобы хорошенько выспаться. И прежде чем он успел подняться, она подошла к креслу, опустила руку возле его головы и прошептала:

– Спасибо за приглашение.

Затем женщина легко поцеловала его в лоб и стала подниматься по лестнице.

Незначительный жест. Но это было лучшее, что случилось с ним за последние недели.

17

– Привет, Шила, – окликнула ее Морин, секретарь в приемной. – Он в кабинете у Эвелины. Везет тебе.

Странно, думала Шила по дороге в редакторский отдел. Морин была избалована посещениями Киссинджера, Гэлбрейта и подобных лиц.

Завернув за угол, женщина увидела его сидящим у стола Эвелины с чашкой кофе. Он был высокий и худой, с седеющими волосами, в очках в квадратной черепаховой оправе. На нем были джинсы и футболка. Шила, ожидавшая увидеть его в тройке (вашингтонское влияние), с английским акцентом (оксфордское влияние), несколько удивилась.

Когда женщина подошла, он встал. Он был очень высокий. Эвелина их познакомила.

– Гэвин, это Шила Беквит, наш лучший редактор.

– Здравствуйте, – сказал Уилсон (по крайней мере, акцент был в наличии). – Я понимаю, что из-за меня вам пришлось прервать отпуск. Мне очень жаль.

– Напротив, я буду счастлива работать с вами, доктор Уилсон.

– Прошу вас, зовите меня Гэвин. А я могу называть вас Шила?

– Конечно. Я знаю, у вас плотное расписание. Хотите пройти в мой кабинет и начать работать?

Повернувшись к Эвелине, Гэвин улыбнулся.

– Вы не преувеличили – она требовательный работодатель. – Затем он снова обратился к Шиле: – Могу я предложить вам по дороге чашку кофе?

– Пожалуйста, – сказала Шила. – С молоком, без сахара.

К тому моменту, как доктор Уилсон вошел к ней в кабинет, Шила разложила на столе три его книги и несколько листов бумаги.

Поставив чашки на край стола, мужчина сел напротив.

– Спасибо, – поблагодарила Шила, а затем, чтобы положить начало разговору, спросила: – Вы не скучаете по Кембриджу?

– Скучаю. Хотя Вашингтон имеет свои преимущества. В Гарварде ты имеешь свою долю успеха, но работа в Вашингтоне наделяет тебя капелькой власти, что, я должен признаться, мне нравится.

– Меня восхищает ваша искренность.

– Во всяком случае, когда эта администрация сменится, я надеюсь, меня снова туда пригласят. Если они будут готовы приветствовать блудного сына.

– О, конечно, пригласят, – улыбнулась Шила. – В особенности после того, как ваши книги будут обновлены и переизданы.

– Я понимаю, что меня подкупают для осуществления серьезного пересмотра, – произнес Гэвин. – Но говоря откровенно, я, на самом деле, думал о «предисловии ко второму изданию». И тогда бы я мог просить Вашингтон не настаивать на радикальных изменениях.

– В таком случае, я вам не нужна, – сказала Шила мягко, но твердо. – И я не думаю, что «Гарвард пресс» переиздаст ваши книги, если в них будут только косметические изменения.

Уилсон задвигался в кресле, отпил глоток кофе и взглянул на Шилу.

– В искренности у вас нет недостатка, – улыбнулся он. – А что именно вы имели в виду?

– Я могу представить вам только первые впечатления. После звонка Эвелины я успела только пролистать книги. Но возьмем, например, «Возрождение послевоенной Германии». В свое время это была лучшая из опубликованных тогда книг. Не ваша вина, что она вышла как раз перед тем, как Брандт приступил к своей Osterpolitic.

Гэвин слегка нахмурился.

– Мм-м, – сказал он. – Боюсь, что вы правы. Еще что-нибудь?

– Да, извините. Но есть еще многое, что мы должны обсудить подробно. На вашем месте я бы не торопилась. Поскольку вы фигурируете в газетах чаще, чем рядовой гарвардский профессор, некоторые ваши коллеги – то-есть все те, кто не получил назначение в Совет безопасности – будут стараться найти уязвимые места в ваших трудах.

Мужчина широко улыбнулся.

– Откуда вам столько известно о внутриуниверситетской политике?

– Мой муж – профессор Массачусетского технологического института.

– В самом деле? И в какой области?

– Статистика.

– О, это подлинный ученый. Я всегда испытываю неловкость, встречаясь с такими людьми. Сам я с трудом могу сложить цифры столбиком.

– Вот и Боб не может, – улыбнулась Шила. – Это моя обязанность в конце каждого месяца.

– О, – сказал Гэвин Уилсон. – Тогда мое восхищение вами просто беспредельно.

Его улыбка сейчас относилась не только к математическим способностям Шилы.

Тем временем, считая, что основание разговору положено, женщина снова вернулась к делу.

– Итак, вы видите, что эти изменения более важны для вас, чем для нас.

– Да, я понимаю, к чему вы клоните. Вы требуете огромного объема работы.

Она кивнула:

– Но ваш редактор тоже готов внести свою долю.

– Это подлинный соблазн, – сказал Уилсон, – так что приступим. Я постараюсь не впадать в уныние.

– Могу я продолжать быть откровенной?

– Будьте откровенны до жестокости. Лучше вы, чем критики. К тому же мое самолюбие способно вынести многое.

– Так вот, – продолжала Шила, – «Англо-американские отношения» нуждаются в обновлении эпилога, но в остальном там все прекрасно.

– Мне повезло. В особенности потому, что именно эта книга способствовала моему назначению в Гарвард. А как мой «Общий рынок»?

– Ну, – Шила отвечала медленно, тщательно подбирая слова, – картина меняется, даже пока мы с вами разговариваем. И некоторые ваши предсказания оказались, мягко говоря, несбыточными.

– Вы хотите сказать, абсолютно ложными. Вроде того, что никогда не будет европейского парламента и тому подобное. Я оказался неудачным провидцем, да? – Гэвин произнес это с добродушным юмором и затем прибавил: – А сейчас у меня есть серьезный вопрос.

– Да?

– Вы слышали о ресторане под названием «Харвест»?

– Да, он очень хороший.

– Тогда пошли?

Там будет Марго за своим обычным столиком. Ну и что? В конце концов, речь идет о деловых отношениях.

К ланчу Гэвин переоделся. Это означало, что поверх футболки он надел хлопчатобумажный пиджак. Когда они пришли в ресторан, было уже довольно поздно. Большинство присутствующих сидели уже за кофе и десертами. Марго нигде не было видно.

Стоял июль, и Кембридж походил на раскаленную духовку, поэтому вместо аперитива пара заказала холодный чай. Поскольку впереди у них был долгий день редакторской правки, в разговоре за столом они ограничились беседой на посторонние темы.

– Над чем работает теперь ваш муж?

– Ничего серьезного. Наш месяц на Кейпе посвящен исключительно легкому чтению.

– А, рациональный академический стиль. Никакого принуждения. Жаль, что я не могу преодолеть инстинкт графомана. Мне необходимо печататься. У вас есть дети?

Этот невинный вопрос резко вывел ее из состояния временной амнезии, которым она наслаждалась.

– Мм-м, да, – отвечала она после секундной паузы. – Две девочки, девяти и двенадцати лет. А у вас?

– Двое. Вполне взрослых. Сын изучает медицину в Оксфорде. Джемма пока еще дома с моей бывшей женой, но этой осенью она начинает какой-то курс сравнительного литературоведения в восточной Англии. Не думаю, чтобы они скучали по отцу, но боюсь, что я по ним скучаю.

– Вы, наверно, часто бываете в Англии по делам госдепа?

– О, сутки-другие время от времени. Я звоню им, но они всегда чем-то слишком заняты. Я полагаю, здесь сыграло свою роль влияние жены.

– А у вас очень плохие отношения – или мне не следовало задавать такой вопрос?

– А почему нет? Да, у нас очень плохие отношения. Она не могла простить мне присоединения к утечке мозгов из Британии. Не то чтобы она имела что-то против Америки – она никогда здесь не бывала. Заставив меня выбирать между ней и Гарвардом – никак не ожидая, что я предпочту последний, – она с тех пор не очень ко мне расположена. Я по-прежнему люблю ее, если это чего-то стоит. И я скучаю по детям. О, да я вижу, что начинаю повторяться. Простите мне мою болтовню о скучных домашних делах.

Гэвин смотрел на Шилу. Ему казалось, что это собеседнице не наскучило. Но она была талантливая, привлекательная женщина, и ему хотелось произвести хорошее впечатление.

– Мне это вовсе не скучно, – откликнулась женщина, искренне довольная возможностью поговорить о чьих-то чужих проблемах. – Вы несчастны? – спросила она.

– Разве у меня несчастный вид? – Мужчина, казалось, был не готов к такому вопросу.

– Нет, конечно, нет, – сказала она поспешно. – Было невежливо с моей стороны спрашивать.

– Ничуть, – возразил он. – Просто в этом не было необходимости.

Теперь удивилась Шила.

– Я не понимаю, – сказала она.

– Вы достаточно проницательны, чтобы заметить, не спрашивая. Я не успел еще закончить свой монолог, когда вы могли уже заключить, что моя гордость была – как бы это сказать – задета. С чего бы еще я стал рассказывать вам это все. Когда мы могли бы обсуждать интересующие нас обоих предметы?

Шила не знала, что сказать. Она чувствовала себя, странным образом, польщенной. Женщина никогда не считала себя проницательной, кроме как по отношению к Бобу и детям. Но Гэвин явно старался ей льстить. В конце концов, он не зря пользовался репутацией обольстителя.

Когда она открыла сумку с намерением достать кредитную карточку, мужчина положил руку ей на руку.

– Что это вы делаете? – спросил он.

– Плачу по счету, – отвечала она. – Это обязанность «Гарвард пресс».

– Прошу вас, я настаиваю. Все, чем мы были заняты, было обсуждение моих семейных обстоятельств.

– Нет. Мне нравится пользоваться своим счетом для деловых расчетов. Это придает мне сознание собственной важности.

Женщина высвободила руку из его руки, достала карточку, подозвала официанта и расплатилась.

– Благодарю вас, Шила, – улыбнулся Гэвин. – Вы всегда настолько убедительны?

– Только когда речь идет о моей работе, – улыбнулась она ему в ответ.

К половине шестого они тщательно проработали четыре главы, отмечая на полях все, что нужно было пересмотреть или, по меньшей мере, проверить. Шила почувствовала, что устала.

– Вам придется извинить меня, Гэвин, – сказала она, с трудом подавляя зевок, – но мне предстоит долгая дорога домой. Я могу прочитать остальные главы, ксерокопировать страницы, нуждающиеся в пересмотре, и отослать их вам в Вашингтон…

Мужчина взглянул на нее поверх очков.

– Вам придется этим заняться?

Она кивнула.

– Меня ждет семья. В любом случае, важно то, что мы встретились и пришли к согласию по поводу изменений.

– Да, – сказал Гэвин. – Я очень рад, что мы встретились.

Она начала собирать бумаги и складывать их в свою папку на молнии.

– Шила, – он встал и смотрел на нее сверху вниз, – так как «Гарвард пресс» в вашем лице так мило пригласил меня на ланч, я хотел бы ответить приглашением вас на обед.

Женщина подняла глаза. На нее особое впечатление в течение всего дня производила не его импозантная внешность, а его манера. Терпеливая и добродушная ирония без цинизма.

– Мне на самом деле нужно возвращаться, – сказала Шила, надеясь, что это прозвучало не слишком категорично. – Меня ждут дома.

– Не могли бы вы им позвонить? В конце концов, мы могли бы обсудить еще кое-какую правку.

На мгновение женщина задумалась. Почему она так спешит вернуться на минное поле, которое некогда считала своим домом?

– Ну, вообще-то я могла бы остаться у подруги в Кембридже.

– Прекрасно. Позвоните им отсюда, а я заверну в кабинет к Эвелине и закажу столик.

Оставшись одна, Шила позвонила в галерею Марго.

– Милочка, ты снова в Кембридже? Не произошел ли в Кейпе взрыв?

– Нет. Мне нужно было поработать в издательстве. Если ты не возражаешь, я позвонила бы тебе попозже и попросила приюта на ночь.

– О, это замечательно. Хэл с его детьми на рыбалке. Все, что они поймают, будет скорее всего тунец, который я дала им с собой. Это значит, что мы устроим в полночь посиделки, как в доброе старое время. Увидимся за обедом?

– Нн-нет, мне нужно еще несколько часов поработать.

– Тогда ты, конечно, должна остаться на ночь. Я поставлю охладить вино. О, это будет чудесно.

Затем Шила позвонила Бобу и рассказала ему о своих намерениях. Он не скрыл своего разочарования.

– А как же дети? – спросил муж жалобным тоном.

– Ты же там, – отвечала жена. – Одну ночь они могут обойтись без меня.

– Я не могу без тебя обойтись, – произнес Боб.

Освещение было слабое. За столиками юные студенческие парочки перемешались с шумными итальянскими семействами.

Шила и Гэвин с легкостью вступили в дружескую беседу.

– Вам, кажется, очень нравится ваша работа, – заметил Гэвин.

– Очень, – отвечала Шила.

– И вам она прекрасно удается. Я имею в виду, что редкий редактор не станет прятаться за изящными эвфемизмами, если он находит какой-то текст абсолютным вздором.

– Расскажите мне о Вашингтоне, – попросила она.

– Расскажите мне побольше о себе, – парировал он.

– Я вам все рассказала, на самом деле. Моя жизнь довольно обыденная по сравнению с вашей.

Шила снова перевела разговор на него.

Я не стою такого внимания, сказал Гэвин себе. И все же было приятно встретить кого-то, кто мог удержаться от разговора о себе.

– Вы часто встречаетесь с президентом? – поинтересовалась собеседница.

– Такого персонажа не существует. За редкими исключениями Овальный кабинет занят хорошо одетыми актерами, читающими сценарии, написанные для них командой авторов, один из которых – я. Теперешний его хозяин больше похож на робота из «Звездных войн».

– Вы дерзки, однако.

– А я думаю, что непочтительно очарователен.

– И это тоже. На самом деле такой, каким вас описывают в газетах.

– Правда? Я никогда их не читаю.

– И я тоже, но мои сотрудники вырезают заметки и кладут их мне на стол.

Заглянув прямо в озорные зеленые глаза, Гэвин сказал:

– Попали в точку. – И прибавил: – Возможно, мне нужен новый сценарий.

– Нет, – возразила Шила, – только новый редактор. – Едва проговорив эти слова, она осознала их двусмысленность и добавила со всей возможной поспешностью:

– Я хотела бы услышать подробнее о нашем роботе – президенте.

– Нет, – он энергично отклонил предложение. – Можете почитать об этом у Джека Андерсона. Расскажите мне о ваших других авторах. Они такие же тщеславные, как я?

По крайней мере, эта тема не вызывала у Шилы неловкости.

– Обычно у меня с ними мало личных контактов. Редактирование, в основном, осуществляется по почте.

– Мне повезло, – заметил Гэвин.

На этот раз двусмысленность замечания смутила ее настолько, что женщина не нашлась с ответом.

Гэвин пристально всматривался в лицо собеседницы при свете свечей и недоумевал, почему эта прелестная женщина, несмотря на ее внешнее оживление, излучала такую печаль.

– Знаете, Шила, вы очень привлекательны, – вдруг произнес мужчина.

Она изо все сил старалась принять вид счастливой в замужестве женщины.

– Вы думаете, что я вам просто льщу? – поинтересовался Гэвин.

– Да, – ответила женщина.

– Не верьте всему, что обо мне читаете. Я не разыгрываю ловеласа.

– Я никогда так не думала, – произнесла она, не убедив этим ни себя, ни его.

– Хорошо, – сказал Гэвин. – Я рад. Это значит, что вы принимаете мое приглашение выпить еще на прощание без лишних колебаний.

– О, я не могу. Мои друзья меня ждут.

– «Шератон Командер» вам по дороге.

Его отель. В других обстоятельствах Гэвин мог бы ее заставить поверить, что она хороша и желанна. Какая ирония в том, что это случилось, когда ее самооценка как женщины была на нуле.

– Шила? – окликнул ее мужчина, ожидая ее ответа.

– Я – я бы очень хотела…

– Вот и отлично.

– Но я очень устала. От меня было бы мало радости.

Мужчина мог истолковать эти слова в контексте своих собственных намерений.

– Ну, значит в другой раз, – ответил Гэвин добродушно, помогая Шиле встать.

Они проехали мимо «Шератона» к «Гарвард пресс». Он подождал, пока она села в свою машину.

– Благодарю вас, Гэвин, – произнесла Шила.

– Не могу сказать вам, с каким нетерпением я ожидаю нашей совместной работы, – услышала она в ответ.

18

– Ага! Не было у тебя никакой сверхурочной работы. Ты была на свидании.

– Я ужинала с автором, Марго.

– Будь он хоть воздушный гимнаст, мне все равно. Это был мужчина, и ты с ним встречалась. По моим понятиям, это было свидание. А теперь расскажи мне все.

Усаживаясь на софу, Шила ощутила, что впервые в жизни ей хотелось поделиться с Марго своими тайными мыслями.

– Можно мне бокал вот этого вина? – спросила она.

Марго налила вино.

– А теперь выкладывай. Как это бывало у нас в Вассаре.

Так ли оно было? Тогда было больше легкомыслия и меньше опыта супружеской жизни.

– Дело в том… – начала Шила с самого безобидного, – Эвелина просила меня приехать для срочного проекта. Мы переиздаем три книги Гэвина Уилсона.

– Это для вас выгодно, – отметила Марго. – Он сейчас восходящая звезда. Но нельзя ли было подождать с этим делом до конца твоего отпуска?

– Нельзя. Гэвин был в Кембридже всего один день.

– Гэвин? – усмехнулась Марго. – Вот как! Уже зовете друг друга по именам?

– Да брось ты, Марго. Это же просто работа.

– Конечно, – саркастически заметила Марго. – Он так же хорош, как и на фотографиях?

– Пожалуй, – уклончиво отвечала Шила.

– У него английский акцент?

– Ведь он же англичанин.

– Английский акцент очень соблазнительный, тебе не кажется?

– Бывает.

Шила предпочла бы просто изложить события в хронологическом порядке, но Марго выбирала неподдающиеся передаче моменты.

– Ты ему понравилась?

Шила помолчала немного.

– Он считает меня хорошим редактором, – ответила женщина после паузы.

– Причем тут редактор? Куда он пригласил тебя обедать?

– «Ла Гросериа» на Центральной площади.

– О, при свечах – очень романтично. И вы обсуждали, конечно, только пересмотр и исправления?

– Разумеется.

– Врешь.

– Что?

– Да будет тебе, Шила. Он хорош собой, подходящий кадр и у него дурная репутация.

– Но я…

– А ты очень привлекательная женщина.

– Я хотела сказать, я замужем.

Марго взглянула на нее, приподняв брови.

– А земля круглая, – заявила подруга, – что не имеет никакого отношения к Гэвину Уилсону.

Шила сделала еще глоток.

– Это хорошее вино.

– А, стало быть, я права. А теперь расскажи мне, что он говорил, и я объясню тебе, что он имел в виду.

– Весь вечер?

– Нет, только после ужина.

– Да ничего. Гэвин подвез меня туда, где я оставила свою машину, вот и все.

– Молча? Не сказав ни слова?

Шила помолчала. Теперь она уже опасалась сказать что-нибудь лишнее.

– Ну, он пригласил меня выпить на прощание. Не думаю, чтобы это что-нибудь значило.

Марго широко раскрыла глаза.

– Выпить? Где?

– У него в отеле.

– Я бы сказала, что это было определенное покушение. Ты так не думаешь?

– Может быть, – сказала Шила. – Я так думаю.

– Тогда что ты сейчас здесь делаешь?

– Такие ситуации не в моем духе, – отвечала Шила.

Марго встала и пересела к ней на софу.

– Послушай, детка, – сказала она, взяв Шилу за руку. – Ты всегда была идеальной женой, и по твоему самолюбию проехались асфальтовым катком. Разве тебе не приятно чувствовать, что настоящий супермен находит тебя привлекательной?

– Я… да, мне это в некотором роде польстило.

– Тогда я повторяю мой вопрос – что ты сейчас здесь делаешь?

– Марго, я пережила достаточно унижения. Я не хочу быть ночным развлечением какого-то английского Казановы.

– Ты думаешь, что это все, что ему нужно?

– Дело не в этом, Марго. Несмотря на все эти неприятности, я люблю Боба и не хочу, чтобы моя семейная жизнь пострадала больше, чем это уже имело место.

– А почему ты уверена, что твоя семейная жизнь пострадает?

Шила старалась понять намерения Марго по ее лицу. Подруга казалась искренне озабоченной. Это была уже не искушенная сторонница свободной любви из Джослин Холла, сохранявшая девственность до свадьбы. Это была опытная женщина, старавшаяся дать понять любимой подруге, что в жизни нет ничего идеального. Факт, который Шила явно никак не могла усвоить.

– Послушай, Шила, – продолжала Марго, – это не имеет отношения к мести или намерению поквитаться с ним. Бобу даже не нужно об этом знать…

– Но он любит меня, – пробормотала Шила. – И он действительно делает такие усилия…

Марго смотрела на свою оскорбленную и униженную подругу. Что она еще могла сказать Шиле, чтобы та не порвала с ней навсегда?

Еще только одно.

– А как насчет обольстительной французской докторши?

– Черт, – сказала Шила и стиснула в гневе зубы. Ей не хотелось вспоминать о красоте покойной Николь Геран.

Какое-то время они обе молчали. Наконец, Марго сказала:

– Чем у тебя закончилось с Гэвином?

– Я сказала ему, что устала.

– О? Значит, ты не хлопнула дверью и не заперла ее на ключ?

– Нет.

– И у тебя не было ни малейшего искушения?

Какой смысл было теперь что-то отрицать?

– Марго, к чему бы это привело?

– Вероятно, ни к чему. Но это сделало бы тебя менее несчастной. В любом случае, никогда не знаешь, если не будет продолжения.

Шила хотела закончить или, по крайней мере, отложить дальнейшее обсуждение.

– Мы будем работать над его книгами ближайшую пару месяцев. Будет много времени, чтобы…

– Нет, – сказала Марго ласково, но твердо, – позвони ему сейчас.

– Что?

– Еще только двадцать минут одиннадцатого. Позвони, пока не утратила смелость.

– Что я могу ему сказать? Это так неловко.

– Скажи, что провела чудесный вечер. Следующий шаг за ним. В самом худшем случае, дверь останется открытой.

Шила глубоко вздохнула.

– Это нехорошо, – сказала женщина громко самой себе.

– Где он остановился? – спросила подруга.

– В «Шератон Командер».

Марго уже листала телефонный справочник. Она нашла номер, нацарапала его на кусочке бумаги и вручила его Шиле.

– Ну, давай, звони.

– Я не могу.

– Тогда я позвоню.

– Прошу тебя, Марго!

– Ладно, Шила. Это твоя жизнь Я не хочу выступать в роли Мефистофеля. Хочешь быть несчастной – будь. – Марго скомкала бумагу.

– Постой, – выпалила Шила. – Я … я это сделаю.

Дрожащими пальцами она стала нажимать кнопки телефона.

– «Шератон Командер». Добрый вечер. – У Шилы пересохло в горле. – Могу я поговорить с… Гэвином Уилсоном? – спросила она хриплым голосом.

– Я позвоню к нему в номер…

Шила бросила страдальческий взгляд на Марго, которая кивнула, давая ей понять, что та поступает правильно.

Следующие мгновения казались бесконечными, затем оператор снова вернулся на линию.

– Номер доктора Уилсона не отвечает. Не хотите ли оставить сообщение?

– Нн-нет, спасибо. – Трубка выскользнула из руки Шилы.

Слава богу.

19

Жан-Клод сидел на своем обычном месте на пляже. Сегодня он изучал «Введение в географию». Мальчик занимался с самого утра, встав раньше всех. В отсутствие Шилы он сварил кофе и выпил чашку, предоставив остальное Бобу.

Некоторое время спустя на пляже появилась Джессика с «Анной Карениной» в бумажном переплете (с картинкой из телевизионного сериала на обложке) и направилась к дюнам. Как подставки для книг, они ограждали двести ярдов песка и морских выбросов.

Солнце уже приближалось к зениту, когда на книгу Джессики упала тень.

– Что делаешь, Джесс?

Она подняла взгляд. Это был Дэви Акерман.

– Читаю, – отвечала девочка. – И я была бы признательна, если бы ты не загораживал мне свет.

– У меня есть кое-что рассказать тебе, Джесс, – сказал он.

– Вряд ли это может быть что-то, что я захочу услышать. Проваливай.

– А что, если я открою тебе секрет? Я понравлюсь тебе больше, если он стоящий?

– Это должен быть очень важный секрет.

– Такой, что ты поразишься.

– О, неужели?

– Да.

Джесси закрыла «Анну Каренину» и смотрела на Дэви с обычным презрением.

– Ну, так какой же секрет? – спросила она.

– Пойдем со мной в пещеру.

– Зачем?

– Потому что это можно рассказать только с глазу на глаз. Там, где нас никто не услышит. Меня могу убить, если кто-нибудь узнает.

При мысли о том, что человек рискует жизнью, чтобы сообщить ей что-то, у Джесси пробудился интерес. Она встала.

– Ладно, – сказала девочка, отряхивая с шортов песок. – Только пусть уж твой секрет действительно этого стоит.

Джесс и Дэви обошли дюну и остановились там, где их никто не мог увидеть, кроме низко летающих чаек.

– Ну? – нетерпеливо спросила Джессика.

– Так вот, слушай, – произнес Дэви, сделав глубокий вдох, чтобы собраться с духом. – Вчера вечером я слышал разговор моих родителей.

– Ну и что?

– Они вроде как громко шептались. О твоих родителях…

Джесси слегка встревожилась. Она последнее время замечала легкое охлаждение между Бобом и Шилой, но не придала этому особого значения. Ничего в этом такого нет, сказала девочка себе. Они счастливы.

– Что они говорили о моих родителях? – спросила она, бессознательно покусывая ноготь.

– На самом деле, они говорили об этом французском мальчишке.

– Что?

– Он сын твоего отца.

– О чем ты говоришь? – настоятельно спросила Джессика, испуганная тем, как она могла это понять.

– Он – сын твоего отца. Твой отец – его отец, – выпалил Дэви. – Поняла?

– Ты мерзкий лжец.

– Нет, клянусь тебе. Жан-Клод его сын. Я слышал, что говорили родители. Они просто ошалели.

– Дэви – ты грязный подонок! – закричала Джесси. Слезы подступили к ее глазам.

– Остынь, Джесс, – взмолился Дэви. Ее неожиданная вспышка расстроила его. Он надеялся на что-то больше похожее на благодарность. Джессика бросилась бежать.

– Вернись! – закричал он.

Но девочка уже неслась по пляжу.

– Какой он, мама? – спросила Пола, когда Шила выкладывала из портфеля на стол три книги Гэвина Уилсона.

– Симпатичный, – отвечала женщина. – Я ожидала, что он высокомерный, но нет, он не такой.

Шила заботливо положила книги передней стороной кверху, чтобы фотография Гэвина не напоминала ей о том, что чуть было не случилось вчера.

– А что у вас было вчера на обед? – спросила мать, надеясь, что дочь не заметит резкой перемены темы.

– Было весело.

– А еще что?

– Папа взял нас в пиццерию. Это было весело. – Заметив допущенную ею бестактность, она прибавила: – Конечно, было бы лучше, если бы ты была с нами, мама.

– Спасибо, – улыбнулась Шила и поцеловала ее в лоб. В эту минуту хлопнула парадная дверь.

– Где ты, мама? – закричала Джессика.

– Здесь, Джесс, я только что вернулась.

Джессика вошла с вспотевшим и покрасневшим лицом.

– В чем дело, детка? – спросила Шила.

– Это правда? – дрожащим голосом спросила Джесси.

– Что?

– Это правда, про папу?

– Я… я не знаю, Джесси. – По крайней мере, я надеюсь, что не знаю, подумала она.

– Значит, это правда. Я вижу по твоему лицу.

– О чем это вы? – осведомилась Пола, желавшая участвовать в семейной сцене.

Джесси повернулась к Поле.

– Дэви сказал мне, что Жан-Клод – папин сын.

– Что? Ты с ума сошла?

Пола широко раскрыла глаза. Она не могла до конца понять услышанное, но смутно сознавала, что это было нечто ужасное.

– Прошу тебя, пожалуйста, – Шила отчаянно пыталась сохранить их общее здравомыслие, – позволь мне объяснить…

– Сначала признайся, что это правда, – набросилась на нее Джесси. – Скажи мне, правда, что папа действительно его… – Она не могла заставить себя произнести слово «отец».

– Да, – спокойно сказала Шила, – это правда.

Пола заплакала.

– Нет, – трясла она головой, – это неправда. Он наш папа. Наш.

– Ты что, ничего не понимаешь, дура? У него была связь с матерью Жан-Клода.

– Что такое «связь»? – спросила Пола, отчаянно желая ничего не понимать.

– Он спал с ней, и они сделали ребенка, – прокричала Джесси.

Пола беспомощно взглянула на мать.

– Папа от нас уйдет? – спросила девочка, высказав самые глубокие свои опасения.

Шила обняла двух испуганных дочерей.

– Все будет хорошо, – пробормотала женщина, надеясь убедить в этом саму себя.

– Как ты позволила ему приехать сюда? – прорыдала Джесси. – В наш дом?

Снова хлопнула парадная дверь. Они замерли. Вошел Жан-Клод с книгой в руке.

– Добрый день, – улыбнулся мальчик. Он был особенно рад снова увидеть Шилу.

– Это наш папа! – закричала Пола. – Он наш, он наш!

Жан-Клод был озадачен.

– Что ты хочешь сказать, Пола? – спросил он.

– Наш папа – твой отец, и ты хочешь отнять его у нас! – кричала девочка.

– Но нет, – возразил Жан-Клод.

– Я уверена, твоя мать даже и не умирала вовсе! – кричала Джесси, всячески стараясь причинить ему боль. Заставить его исчезнуть. Отвергнуть само его существование.

Пола бросилась на мальчика и начала колотить его, а тот и рукой не шевельнул, чтобы защититься от ее ударов. Он начинал чувствовать, что каким-то необъяснимым образом оказался виновным в преступлении.

– Пола, немедленно прекрати его бить!

Шила ринулась растаскивать детей. Жан-Клод тихо плакал. Как только она их разъединила, мальчик, опасливо взглянув на всех, отступил и сначала медленно, а потом почти бегом поднялся по лестнице.

Еще мгновение, и женщина услышала, как закрылась дверь его спальни. Шила посмотрела на своих страдающих девочек. Это все вина Боба. Дочери были невинными жертвами, чья жизнь была теперь навсегда исковеркана его неверностью.

И я тоже была не права, мучительно думала она. Я приняла неверное решение. Теперь я вижу, что думала только о себе.

На улице остановилась машина. Это Берни привез Боба после партии в теннис. Шила видела, как муж выскочил из машины, помахал приятелю и направился к дому.

– Это папа, – сказала она. Как будто девочки не поняли этого по ее лицу.

– Я никогда больше не буду с ним разговаривать! – закричала Джесси и быстро направилась к лестнице.

– И я тоже, – прибавила Пола, последовав за сестрой. Дочери оставили Шилу одну.

Она вздохнула, следя за тем, как муж все ближе подходит к дому.

Она услышала, как открылась дверь.

– Шила, дорогая?

– Я здесь, Роберт, – сказала женщина спокойно. И знала, что голос у нее звучит как у посторонней.

20

Супруги сидели, глядя друг на друга.

– Как она узнала? – спросил Боб.

– Я не знаю. Ты говорил Берни?

– Да. – Он опустил голову.

– Дэви, наверно, услышал, как они говорили между собой…

– Что нам делать? – спросил Боб.

– Не нам, – возразила Шила твердо. – Это твоя проблема.

– Что ты ожидаешь, чтобы я сделал? – спросил мужчина, не желая понимать, что жена высказалась совершенно ясно.

– Отошли его домой, Роберт, – сказала она кратко. – Сейчас. Сегодня.

Шила была права.

– Иначе я заберу девочек и уйду, – прибавила она. Не как угрозу, а просто как альтернативу.

– Хорошо, – сказал Боб покорно. И все же он ожидал, что она скажет еще что-то, что-то успокаивающее, что помогло бы ему принять это тяжелое решение. Но она ничего больше не сказала.

Мужчина встал, подошел к телефону и набрал номер.

– У них есть одно место на сегодняшний рейс, – сказал он, прикрывая рукой трубку, – но вылет в семь…

– Ты успеешь, если поторопишься, – сказала Шила спокойно, не поворачиваясь к нему.

– Ладно. – Женщина услышала, как он сказал в трубку:

– Фамилия Беквит, то есть Геран. Да, мы будем там за час. – Боб повесил трубку и подошел к Шиле. – Полагаю, я должен ему сказать?

Она взглянула на него, но ничего не ответила.

– Да, – пробормотал он, отвечая сам себе. – Я пойду помочь мальчику уложиться.

Шила по-прежнему не отвечала. Боб вышел и поднялся по лестнице.

Он был так озабочен тем, что ему следовало сказать мальчику, что не обратил внимания на звонивший телефон.

– Алло, Шила?

– Да.

– Это Гэвин Уилсон. Я застал вас в… неудобный момент?

– Я… я только что вошла и… могу я вам перезвонить? Вы в Вашингтоне?

– Нет, в том-то и дело. Буду краток. Я вижу, вы заняты. Я подумал, что мог бы отложить Вашингтон, если вы свободны – я хочу сказать, мы могли бы продолжить пересмотр. Я бы приехал к вам, конечно.

– Гэвин, я не могу, – сказала она.

– Шила, – настаивал он, – я слышу, что вы расстроены. У вас все в порядке?

– Простите, Гэвин. Ситуация сложная. Я не могу сейчас говорить.

Шила повесила трубку и на какую-то долю секунды была готова рассмеяться. Этого не может быть на самом деле, подумала она.

Боб постучал.

– Жан-Клод, можно войти?

– Да, – отвечал мальчик негромко. Боб медленно открыл дверь. Мальчик лежал на кровати, свернувшись. Он бросил украдкой взгляд на Боба.

– Можно с тобой поговорить? – спросил мужчина.

– Да.

Боб нервничал, не зная, о чем думает ребенок.

– Можно я сяду?

Жан-Клод кивнул. И снова бегло взглянул на Боба.

Мужчина выбрал стул подальше от кровати.

– Не могу сказать тебе, как мне жаль, что Джесси и Пола… подрались с тобой. Дэви Акерман нарочно сказал что-то, чтобы устроить неприятности.

Боб помолчал.

– Джесси не хотела тебя обидеть. Ты это знаешь, Жан-Клод?

Не поднимая головы, мальчик кивнул. Слегка.

– Мне очень жаль, что все это случилось, – продолжал Боб.

Мальчик взглянул на него.

– Вы хотите, чтобы я вернулся домой? – спросил он.

Проницательность ребенка смутила Боба.

– Я… ну, что же, Жан-Клод, я думаю – мы думаем, так будет лучше для тебя.

Он снова помолчал. Затем мальчик сказал:

– Когда я уезжаю?

О боже, подумал Боб, как он хорошо это воспринял.

– Это будет зависеть, – отвечал мужчина нарочито неопределенно, стараясь сдерживать свои эмоции. – Может быть, мне помочь тебе уложить вещи, чтобы быть готовым?

– Я справлюсь, – отвечал Жан-Клод. – У меня мало вещей.

– Я тебе помогу, – настаивал Боб.

– Нет. Не нужно. Вы хотите, чтобы я был готов сейчас?

Мужчина колебался.

– Да, – сказал он, наконец. – Так будет лучше. Я хочу сказать… я сейчас вернусь, хорошо?

Он встал, прошелся по комнате, дотронулся до плеча мальчика и вышел.

Минуту Боб простоял у двери Джессики, собираясь с мужеством, а затем постучал.

– Кто там? – резко отозвалась Джесси.

– Я. Твой отец. Я хочу поговорить с тобой.

– У меня нет отца. Уходи.

– Пожалуйста, Джесси, открой. Пола у тебя?

– Нет, – ответила из-за двери Пола. – Я ненавижу тебя сильнее всего на свете.

– Джесс, – попытался Боб снова воззвать к старшей дочери, – я люблю тебя…

– Убирайся, и пропади ты пропадом, – сказала она.

– Убирайся! – закричала Пола. – Оставь маму и нас в покое!

С болью в сердце Боб отступил. Он спустился вниз и вернулся в гостиную.

Шила сидела в кресле, обхватив руками колени.

– Жан-Клод будет скоро готов, – сказал тихо Боб.

Женщина не отвечала.

– Он укладывается сам. Он отказался от моей помощи.

Шила по-прежнему не отвечала, но подумала с эгоистическим удовлетворением: мне больше не придется видеть эту фотографию в серебряной рамке.

– Девочки не хотят со мной общаться, – прибавил Боб. – Я нанес им ужасный удар, да? Дочери никогда это не забудут.

Шила сидела молча и не шевелясь.

Мужчина понял, что может продолжать свой монолог до бесконечности, поэтому решил обратиться к жене с просьбой. Непосредственно.

– Ты сможешь попытаться поговорить с ними, пока меня не будет?

Она взглянула на него и просто спросила:

– А что я могла бы им сказать?

21

Вместо того чтобы пересекать Кейп, Боб свернул на Орлеан. Дорога была длиннее, но красивее.

Последние часы перед отъездом мальчик стоически молчал. Он уложил вещи и дожидался у себя в комнате, пока Боб придет за ним. Мужчина нес зеленый чемодан, Жан-Клод свой пакет. Они спустились в кухню, где Шила приготовила бутерброды с сыром и кофе, чтобы им подкрепиться перед дорогой в аэропорт.

За то время, как девочки наглухо заперлись в комнате Джесси, Шила взяла себя в руки. Хуже уже быть не могло. Оставалась еще часть лета, чтобы как-то поправить положение. Завтра будет первый день остальной их жизни. Когда не находишь собственных слов, всегда можно найти опору в удобных клише. Женщина смотрела, как мужчина с мальчиком ели бутерброды с сыром, и говорила подходящие к случаю банальности.

– Рада была видеть тебя у нас, Жан-Клод.

Рот у него был набит. Мальчик проглотил и вежливо ответил:

– Благодарю вас, madame.

Боб молчал, замкнувшись в своих внутренних противоречиях.

– Я уверена, Джесси и Пола сожалеют об этом… недоразумении.

Все знали, что девочки заперлись наверху. Все предыдущие часы оттуда гулко раздавались их проклятья. Стены ведь были все-таки деревянные.

– Пожалуйста, проститесь с ними за меня, – сказал Жан-Клод.

– Конечно.

Когда мужчина с мальчиком собрались уходить, Жан-Клод протянул руку. Шила взяла ее и, наклонившись, поцеловала ребенка в щеку.

При виде этого Бобу впервые за день пришла отчетливая мысль: буду я так же прощаться с ним в аэропорту через три часа?

Они ехали еще только полчаса. Боб пытался завязать разговор.

– Знаешь, когда мы проезжали Орлеан по дороге сюда, я забыл сказать тебе одну вещь.

Мужчина посмотрел на сидящего рядом с ним мальчика, державшего на коленях свой пакет.

– Это любопытный факт, – Боб говорил бессвязно, как плохой экскурсовод, – но здесь был построен первый телеграф для сообщения с Францией. Телефонов тогда не было…

– О, – сказал мальчик.

Что я несу, думал Боб. Телеграммы? Потом он понял, что сказанное им не так уж бессмысленно. Я стараюсь дать ему понять, что между нами может быть связь. Как когда-то было прямое общение между Кейп-Кодом и Францией. Понял ли меня Жан-Клод? О чем он думает?

Они миновали Сэндвич, и на этот раз мальчик никак не комментировал смешное название.

Мужчина и мальчик пересекли канал, оба молчали.

– Мы будем скучать без тебя, Жан-Клод, – сказал, наконец, Боб. Трус, неужели у тебя не хватает смелости употребить единственное число?

Говори от своего имени, Боб. Они миновали Плимут.

– Я к тебе очень привязался, – прибавил мужчина. Ну, вот я и выразил свои чувства. Во всяком случае, некоторые.

Мальчик долго не отвечал. Потом, когда до аэропорта оставалось меньше часа езды, он заговорил:

– Это правда, Боб?

– Что?

– Что ты – мой отец?

Боб посмотрел на него. Имеет же ребенок право знать правду, черт возьми.

– Да, Жан-Клод, я твой отец.

Ладно, проклинай меня парень, я это заслуживаю. За то, что не сказал тебе в первую минуту встречи, чтобы смягчить твое горе. За то, что не сказал тебе сегодня, пока ты меня не заставил.

За то, что теперь, сознательно на этот раз, покидаю тебя.

– Это делает меня счастливым, – сказал мальчик, но в голосе у него был оттенок печали.

Боб смотрел на него вопросительно. Чем он был счастлив?

– Мама говорила мне о моем отце. Что он был хороший и добрый. И веселый. И…

– Да?

– Когда я встретил тебя, даже когда я впервые увидел тебя в аэропорту, я надеялся, что мой отец, может быть, похож на тебя.

«Этого я больше всего боялся», – думал Боб. Или, может быть, больше всего на это надеялся? Что я встречу своего сына и ему понравлюсь – нет, что он полюбит меня, несмотря на все мои недостатки.

Боб прикоснулся к ребенку. Жан-Клод взял его руку в обе свои и крепко держал. Очень крепко.

Боб не мог на него смотреть. Он смотрел прямо перед собой и лгал себе, что делает это из осторожности.

Мальчик по-прежнему крепко держал его руку.

И Боб сказал себе: я не могу позволить ему уехать. Я не могу его отпустить.

22

Для Джессики и Полы внезапно кончилось детство. Стоя на верхней площадке лестницы, Шила слышала, как они разговаривали между собой.

– Он никогда больше не вернется в этот дом, – настаивала Пола. – Никогда, никогда, никогда.

Странно, но тон Джессики был менее возбужденный.

– Это маме решать, – сказала девочка.

Последовала пауза, пока Пола это обдумывала.

– Как мама может говорить с ним после того, что он сделал?

– Я не знаю, – сказала Джесси. – Я надеюсь только, что они не разойдутся. Дети из распавшихся семей всегда ненормальные.

Еще пауза, пока Пола старалась разобраться в реальностях взрослой жизни.

– О, Джесси, я так боюсь. Все изменилось.

– Не беспокойся, я о тебе позабочусь.

Еще одна пауза.

– А о маме кто позаботится?

Шила постучала и открыла дверь. Она увидела, что Джесси обнимает Полу. Они явно испытали облегчение при виде ее. Женщина села на кровать.

– Ну и денек! – Она сделала попытку улыбнуться.

– Что теперь будет, мама? – спросила Пола с тревогой.

– Папа скоро вернется, – отвечала Шила, – и мы начнем собирать все снова по кусочкам.

– Будем мы когда-нибудь снова счастливы? – спросила Пола. У нее теперь уже ни в чем не было уверенности.

– Конечно, будем. Когда ты становишься старше, самое трудное – это узнать, что никто не идеален. Даже твои родители.

– Ты идеальная, – сказала Пола.

– Никто, – настаивала Шила.

Джесси взглянула матери в глаза.

– Ты по-прежнему любишь папу?

Шила кивнула.

– Джесс, мы были счастливы почти двадцать лет. Счастливее всех. Почти идеально, – сорвалось у нее с языка после мгновенного колебания.

– Боже мой, мама, – болезненно проговорила Джесси. – Какая паршивая жизнь.

Шила помолчала, взвешивая это суждение.

– Да, дорогая, – признала она, – иногда бывает.

В этот момент раздался звонок. Мог это быть Боб? Девочки были явно не готовы встретиться с ним. Шила и сама не была уверена, что она к этому готова.

– Я открою, – сказала женщина.

Боб старается проявить заботливость, подумала Шила, спускаясь с лестницы. Вместо того чтобы прямо вломиться, он позвонил, чтобы предупредить нас.

Шила открыла дверь.

Это был Гэвин Уилсон. Женщина онемела.

– Простите за вторжение, Шила, – сказал он, испытывая заметную неловкость, – но ваш голос так странно звучал по телефону. Меня это встревожило. Вы уверены, что у вас все в порядке?

– О, да. Просто, когда вы позвонили, дети… – Шила искала какое-то правдоподобное объяснение.

– Да, конечно, – сказал Гэвин, соглашаясь с ее невысказанными мыслями.

Они стояли в дверях, и обоим было не по себе. Они не знали, о чем говорить дальше.

– Разве вам не нужно было вернуться в Вашингтон? – спросила женщина, думая, боже, как я чудовищно, наверно, выгляжу.

– Полагаю, он может обойтись без меня лишний день.

– Не хотите ли… войти? – пригласила Шила, но Гэвин чувствовал, что ей этого вовсе не хотелось.

– Боюсь, что я поступил бесцеремонно, ворвавшись к вам. Но я рад, что все в порядке. Я остановился в «Инне». Если я могу… как-то… помочь, позвоните мне. С другой стороны, не сочтите это за обязательство.

Да заткнись ты, Гэвин. Чего ты так разболтался, сказал он себе.

– Вы очень добры, – сказала Шила и как-то неопределенно прибавила, – Мой муж должен скоро вернуться. Ему пришлось поехать в аэропорт.

– О? – сказал Гэвин. – Какая-то чрезвычайная ситуация?

– Можно и так сказать.

– О, – повторил мужчина.

– Я очень тронута вашим вниманием, – отвечала на это Шила.

– Да. Хорошо. Вы знаете, где меня найти, – сказал Гэвин робко, повернулся и пошел к своей арендованной машине.

– Гэвин, – окликнула его Шила. Мужчина остановился ярдах в десяти от крыльца.

– Да?

– Не хотите ли заехать сегодня вечером к нам в гости? Примерно в половине десятого или около того?

– Это было бы прекрасно. Мне позвонить вам, чтобы уточнить?

– Нет, нет. Просто приезжайте. Боб будет рад с вами познакомиться.

– Отлично. Тогда до встречи. – Он помахал ей и пошел к машине. Какой он славный, подумала Шила. Волновался из-за меня.

Шила и девочки обедали, когда зазвонил телефон.

– Шила?

– Боб – все в порядке?

– И да, и нет. Мы попали в чудовищную пробку. Мы все еще не доехали до аэропорта, а самолет уже улетел.

– О, – сказала женщина.

– Послушай, есть только один разумный выход. Нам нужно остаться в Лексингтоне, чтобы Жан-Клод мог вылететь завтра. Ты согласна?

Немного поколебавшись, Шила ответила:

– Полагаю, в этом есть смысл.

– Как девочки?

– Немного спокойнее.

– Я хотел бы им сказать что-нибудь. Они будут со мной разговаривать?

– Сомневаюсь.

– Опустите еще сорок центов за следующие три минуты, – раздался гнусавый голос в трубке.

– Послушай, Шила, – поспешно сказал Боб, – я тебе еще позвоню, когда попаду домой.

– Хорошо.

– Я люблю тебя, – быстро сказал мужчина, когда связь уже оборвалась. Он надеялся, что жена его услышала. Боб многократно репетировал этот разговор, прежде чем позвонить.

Повесив трубку, он вышел в обеденный зал кафе «Уэлсли Хауард Джонсон». Жан-Клод сидел в углу, тыкая вилкой в жареных моллюсков (был рыбный день). Боб сел напротив.

– Как насчет того, чтобы остаться здесь еще на день? – спросил он. – Мы могли бы переночевать в нашем доме в Лексингтоне. Как ты думаешь?

– О, да, – ответил мальчик.

23

В кои-то веки девочек не нужно было уговаривать ложиться. Они восприняли отсутствие Боба с видимым спокойствием или, по крайней мере, без бурных эмоциональных реакций.

Но Шила не могла избавиться от чувства возмущения. Даже когда Боб звонил из дома в аэропорт, он, казалось, искал предлога затянуть дело. Может быть, он нарочно пропустил рейс, чтобы провести лишний день со своим сыном.

Женщина была зла, потому что муж оставил ее одну улаживать ситуацию с девочками, считая, как обычно, само собой разумеющимся, что она со всем справится. Боб даже не извинился, что остается на ночь в Лексингтоне. Мы что – для него уже ничего не значим? Где, наконец, его приоритеты?

Гэвин Уилсон приехал ровно в половине десятого. Он выглядел совершенно по-другому. Присмотревшись, Шила поняла, что мужчина был в костюме и галстуке.

– Привет, Шила, – его голос соответствовал официальности костюма.

– Заходите, – пригласила она. – Могу я вам предложить что-нибудь выпить?

– Пожалуйста, виски с водой, если это нетрудно. – Гэвин вошел вслед за ней.

– Вы имеете в виду – со льдом?

– Да, пожалуйста. Я совершенно американизировался.

Когда Шила вошла в гостиную, мужчина беспокойно оглянулся по сторонам.

– Боб – он остался в Бостоне, – сказала Шила, насколько могла непринужденно.

– Да? Какие-нибудь проблемы?

– Нет, конечно, нет. Просто задержался в последнюю минуту.

– Вот как?

– Садитесь, пожалуйста, Гэвин. Я принесу напитки.

Это ощущение настигло женщину, когда она открывала холодильник. Внезапно напряженное притворство оказалось выше ее сил. Она закрыла дверцу, прислонилась к ней и заплакала. Тихо, неудержимо.

Это было облегчение. Шила поняла, наконец, насколько ей было необходимо дать себе волю. И как долго она ждала этого момента.

И вдруг женщина ощутила себя в чьих-то объятиях.

Гэвин вошел в кухню так тихо, что она не услышала.

Не отпуская Шилу, он прошептал:

– А теперь, Шила, расскажете вы мне, наконец, в чем дело?

Охваченная противоречивыми эмоциями, женщина была не в силах шевельнуться.

– Я вас совсем не знаю, – сказала она, не оборачиваясь.

– Если это может помочь, – сказал он мягко, – мою благонадежность проверяла ФБР. Это значит, что мне можно доверить самые важные секреты.

Шила тихонько рассмеялась. Он по-прежнему держал ее в объятиях, и она не пыталась высвободиться. Голос мужчины чуть-чуть дрогнул, когда он сказал:

– В любом случае, чего бы это ни стоило, я думаю, что начинаю в вас влюбляться.

Женщина не отвечала.

– Пожалуйста, ответьте мне, Шила. Мне потребовалось немало мужества, чтобы это сказать.

– Глупости, Гэвин, – сказала она. Гэвин все еще не отпускал ее.

– Я знаю, у вас есть все основания мне не верить. Мы с вами только что встретились. И, конечно, я очень неуклюже пытался ухаживать за вами в ресторане. Я был в таком бешенстве потом, что почти два часа бродил по набережной. У меня действительно должен был быть несчастный вид. Даже уличные грабители от меня шарахались.

Этот человек пытается сказать, что он и правда меня любит, думала Шила.

– Я хочу сказать, это было чудовищно с моей стороны не понять, что что-то вас беспокоит.

– Ничего, – возразила женщина. Это не был ответ на его вопрос, а просто констатация ее чувств.

– Послушайте, – продолжал он, – я приехал сюда не просто извиниться, но постараться вас успокоить. Вы себя лучше сейчас чувствуете?

– Да.

– Хорошо. А теперь вернемся в гостиную, и я приготовлю для нас что-то выпить. Может быть, мы сумеем поговорить о том, что вас волнует. Вам тоже виски?

Шила утвердительно кивнула.

– Тогда пошли.

Гэвин подал стакан и сел в кресло напротив.

– Итак?

– Итак, что?

– Вы поняли, что я вам только что сказал?

Шила кивнула.

– И?

Она заглянула в содержимое своего стакана, а потом на него.

– Гэвин, я не обманываюсь. Вы – как бы это сказать? – интеллектуальный кумир. Я – с другой стороны…

– Не заканчивайте эту фразу, Шила. Вы не только умница и красавица, вы чрезвычайно впечатлительны и чутки. И если мой инстинкт меня не обманывает, мы с вами оба – члены ОРД.

– Что такое ОРД?

– Общество раненых душ. На самом деле, я – его основатель.

– Вы мне совсем не показались раненым.

– Просто я научился лучше это скрывать. Немного цинизма всегда помогает.

Женщина молчала.

– Вчера за обедом я не рассказал вам всю историю. Когда я покинул Англию, а моя жена там осталась, она предпочла не столько Оксфорд, сколько некоего оксфордского ученого. Очень симпатичного профессора философии. Так что моя слава «кумира», как вы лестно меня назвали, не компенсирует тот факт, что моя жена придерживается другого мнения.

В глазах Гэвина отразилось горькое воспоминание.

– О, – сказала Шила, – простите. Я не знаю, что сказать, кроме того, что это чувство мне знакомо. Как вы его преодолели?

– Практически до конца мне это не удалось. Я не вполне уверен, что когда-нибудь преодолею его полностью. Но время помогает, возрождая способность надеяться. Какое-то время спустя начинаешь верить, что можно действительно встретить кого-то, кому ты доверяешь.

Мужчина посмотрел на Шилу.

– Я просто не знаю, на каком я свете. Так много случилось со мной сразу.

Гэвин перевел дух и спросил осторожно:

– В жизни вашего мужа есть кто-то еще?

Она была ошеломлена.

– Я понимаю, – сказал он. – Вы не можете об этом говорить. Простите, что я упомянул об этом.

Но женщина чувствовала необходимость сказать что-то.

– Гэвин, все не так просто, как кажется. Я хочу сказать, – она покачала головой, не находя слов. – Я хочу сказать, что я не смогу обьяснить, если даже попытаюсь.

– Шила, я снимаю мой вопрос с извинениями. Это решительно не мое дело.

Она не могла даже поблагодарить Гэвина.

– Как-нибудь в другой раз, – прибавил мужчина, – когда вы почувствуете, что можете. Или захотите.

Он встал.

– Я думаю, мне пора ехать.

Шила хотела возразить, но он продолжил:

– Так будет лучше для нас обоих.

Поколебавшись, женщина, наконец, сказала:

– Благодарю вас, Гэвин.

Он достал записную книжку, вырвал страницу и начал писать.

– Я оставляю вам свой домашний номер в Вашингтоне и мой номер в Белом доме. Я вас предупреждаю – если вы не позвоните до конца недели, я сам вам позвоню. Я должен знать, все ли у вас в порядке.

Следует ли мне предложить ему остаться, подумала Шила.

– После Дня труда я собираюсь провести неделю в Кембридже. Но обещайте, что вы мне до этого позвоните, хотя бы для того, чтобы только поговорить о погоде. Я просто хочу слышать ваш голос. Пожалуйста, обещайте мне.

– Да.

– Мама, я не могу заснуть.

В дверях стояла Пола в пижаме.

– О, детка, я сейчас поднимусь, – сказала Шила. И представила ей незнакомца: – Гэвин, это моя дочь Пола. Пола, это профессор Уилсон из Вашингтона.

– Тот, который пишет книги и не такой высокомерный, какой ты думала?

– Да, – улыбнулась Шила. Гэвин засмеялся.

– Привет, доктор Уилсон, – сказала Пола.

– Здравствуйте, – ответил Гэвин.

– Мне уже давно пора спать, – прибавила девочка в порядке объяснения.

– Тогда нужно срочно вернуться в постель.

– Доктор Уилсон прав, – прибавила Шила.

– Ты меня укутаешь, мама?

– Обязательно.

– Здорово. Я буду ждать. Спокойной ночи, доктор Уилсон, – и Пола удалилась готовиться к посещению Шилы.

– Прелестная девочка, – сказал Гэвин. – Вы уверены теперь, что вам будет хорошо одной?

– Да, – отвечала женщина.

Шила проводила его до двери. Гэвин остановился и посмотрел на нее.

– Мне бы очень хотелось поцеловать вас, но сейчас не время. Спокойной ночи, Шила. Надеюсь, вы не забудете, что я сказал. – Мужчина нежно коснулся ее щеки и вышел в ночную тьму.

Шила проследила, как он отъехал, и подумала:

«А что бы случилось, если бы он меня поцеловал?»

24

Боб проснулся под шум дождя. На первый взгляд, день был похож на зимний. И по ощущениям тоже. Когда Боб закрывал окно, наружный термометр показывал четырнадцать градусов. Зима в День независимости – 4 июля! Статистически, казалось бы, невозможно, но в Бостоне все возможно.

Проходя по коридору, он заглянул в комнату Джесси, где уложил вчера Жан-Клода. Мальчик еще мирно спал. События минувшего дня его явно утомили. О боже, думал Боб, глядя в его спокойное лицо. Что мне делать?

Когда Жан-Клод проснулся, они выпили кофе с булочками. И поскольку сильный дождь не переставал, Боб оставил планы осмотра достопримечательностей Лексингтона. Они поехали в Кембридж, где Боб припарковался у Массачусетского технологического института.

– Вот здесь я преподаю, – объявил он, когда они добрели по лужам до подъезда его корпуса.

По дороге к кабинету Боба их шаги гулко раздавались в коридоре.

Мужчина открыл дверь. Воздух в комнате был затхлый.

– Ты здесь занимаешься своей математикой?

– В некотором роде, – улыбнулся Боб.

– Можно мне сесть за твой стол?

– Конечно.

Мальчик сел в кресло Боба и стал на нем крутиться из стороны в сторону.

– Я – профессор Беквит, – произнес он переходящим из сопрано в баритон тоном. – Не хотели бы вы задать мне вопросы по статистике, сэр?

– Да, – отвечал Боб. – Каковы шансы прекращения дождя на сегодня?

– Мм-м, – Жан-Клод призадумался. – По этому вопросу вам придется зайти ко мне завтра. – Мальчик захихикал, наслаждаясь собственной шуткой и тем, что сидел в кресле своего отца.

Боб сидел в кресле напротив, где обычно сидели студенты, и с улыбкой глядел на мальчика. Он казался крошечным за этим столом, сегодня неестественно пустым. В июне перед уходом в отпуск Боб убрал весь мусор. Все, что осталось на столе, кроме телефона, были фотографии Шилы и девочек.

– Мне здесь нравится, – сказал Жан-Клод. – Отсюда видно лодки на реке. Смотри, некоторые и сейчас плавают под дождем.

Обычно Боб был погружен в работу и редко смотрел в окно, но мальчик был прав – вид открывался замечательный.

Было почти три часа.

– У меня есть идея, – объявил Боб. – Если ты ничего не имеешь против того, чтобы немного пройтись, мы могли бы побывать в Музее науки. Я думаю, тебе понравится там.

– Хорошо.

Боб нашел старый сломанный зонт, и они вышли под дождь. Отец и сын пересекли Мемориальную аллею и пошли по набережной в Парк науки.

Как Боб и ожидал, из-за плохой погоды музей был полон. Жан-Клод стоял как зачарованный перед Совой – птицей-хозяйкой этого места. Боб купил ему майку с Совой, которую Жан-Клод тут же надел.

– Поверх всей твоей одежды?

– Да.

– Почему?

– А почему нет?

Потом они постояли в очереди, чтобы Жан-Клод мог исследовать поверхность Луны и взобраться в спускаемый модуль «Аполлона». Мальчик помахал оттуда Бобу, оставшемуся в нескольких сотнях тысяч миль от него.

– Привет с Луны!

Боб улыбнулся. Он подал Жан-Клоду руку, чтобы помочь спуститься с космического корабля, и после этого мальчик уже больше ее не отпускал. Они поднялись на второй этаж, купили мороженое и вступили в беседу с Прозрачной женщиной из органического стекла.

Боб удивился, как хорошо мальчик уже знал анатомию.

– Ты хочешь быть доктором, когда вырастешь?

– Может быть. Или профессором.

Мужской голос грубо нарушил их раздумья.

– Ну и как вам это нравится? – спросил голос.

Боб обернулся. К нему обращался мужчина средних лет с мальчиком и девочкой.

– Эти чертовы дни, когда дети на моем попечении! – продолжал мужчина. – Не будь дождя, я повел бы их на футбол. Пари держу, этот музей опротивел им так же, как и мне.

Боб со своей стороны не сделал усилия поддержать разговор, но его молчание само по себе вдохновляло этого зануду.

– Поверите ли, моя бывшая жена водила их сюда на прошлой неделе? Я думал, она все уже с меня содрала, но она хочет лишить меня последнего – возможности развлечь детей. Кстати, меня зовут Фил Харлан. Не хотите ли с нами объединиться?

Боб взглянул на Харлана и на его детей. Они выглядели такими же несчастными, как их отец. И тут мужчина подумал о своих дочерях. Мы бы никогда до такого не дошли, сказал он себе. Харлан и его стиль жизни вызывали у него дрожь.

– Извините, у нас другие планы, – сказал Боб холодно, отходя с Жан-Клодом.

– Увидимся как-нибудь в субботу осенью, – не унимался Харлан.

– Может быть, – пробормотал Боб, не оборачиваясь.

В сувенирном магазине при музее Жан-Клод попросил Боба купить ему открытку с картой лунной поверхности и послать ее другу Морису в Монпелье.

Он продиктовал текст, который Боб послушно записал.

Tu vois, Maurice, moi aussi je peux voler!

Ton ami,

Jean-Claude[11]

Послание озадачило Боба.

– Что ты хочешь сказать, говоря, что ты тоже умеешь летать?

– Морис говорит, что построил у себя в погребе космический корабль. Он собирался прилететь ко мне в Сетэ, но его мама нашла корабль, и поэтому он не смог прилететь.

– О, – сказал Боб, покусывая губу, чтобы скрыть улыбку.

– Но Морис заставил меня обещать никому об этом не рассказывать.

– Я никому не скажу, – пообещал Боб, счастливый оказанным ему доверием.

Он купил газету. Не для того, чтобы найти там расписание рейсов, так как Боб уже знал, что вылет каждый вечер в семь часов. Но просто, чтобы чем-то заняться.

– Посмотри, – сказал мужчина, – сегодня должен быть большой концерт на открытом воздухе на том берегу. Интересно, не отменят ли его.

Дружелюбная продавщица в сувенирном киоске услышала его слова и ответила:

– Только не этот концерт, сэр. Это золотой юбилей мистера Фидлера с Бостонским симфоническим оркестром.

– Благодарю вас, мэм, – сказал Боб и повернулся к Жан-Клоду. – Мы, быть может, промокнем немного, но это того бы стоило.

– Это джаз?

– Нет. А это имеет значение?

– Нет, – ответил мальчик.

25

Жан-Клод и Боб вернулись к машине по набережной, и мужчина достал из багажника старое одеяло. Завернув за сэндвичами, они прошли по Гарвардскому мосту на Эспланаду, зеленый полумесяц газона, обрамлявший Раковину – павильон, укрывавший музыкантов от непогоды.

Несколько тысяч стойких фанатов, бросая вызов стихии, расположились в импровизированных палатках, вигвамах, под самодельными тентами. Боб и Жан-Клод расстелили свое одеяло как можно ближе к Раковине.

– Если задницы у нас и отсыреют, здесь мы, по крайней мере, все хорошо увидим, – успокоил Боб и предложил Жан-Клоду огромный сэндвич.

– Мне обязательно его съесть? – спросил мальчик. – У меня живот немного болит.

– Не беспокойся, – заверил его Боб, думая, что у ребенка это от нервов. – Ешь, сколько сможешь.

– Ладно, – вздохнул Жан-Клод и начал откусывать маленькие кусочки.

Часом позже буря аплодисментов заглушила шум дождя. Почтенный дирижер направлялся к эстраде. Толпа поднялась на ноги, и все кричали: «Мы любим тебя, Артур!»

– Этот седой человек – большая знаменитость, – объяснил Боб Жан-Клоду. – Он еще важнее музыки.

– Он выглядит как Père Noёl, – сказал мальчик.

– Ты прав, – отвечал Боб, – но он похож не только на рождественского деда. Он похож на патриарха. В этом причина его популярности, я думаю.

Я никогда не видел Фидлера так близко, подумал Боб, но что-то в нем напоминает мне отца.

И мужчина вспомнил, как много раз чудесно проводил время со своим отцом: бейсбольные матчи филадельфийских команд, субботние утренние концерты филадельфийского оркестра под управлением Орманди, походы в горах Поконо. И везде они только вдвоем. Его внезапно охватила тоска по отцу.

Фидлер поднял дирижерскую палочку, и концерт начался. Первым номером был «Когда Джонни, маршируя, возвращается домой».

В последующие полчаса дождь усилился.

– Я думаю, нам пора уходить, – сказал Боб.

– О нет, пожалуйста, – сказал мальчик.

– Ну, ладно, – отвечал Боб с некоторой неохотой. Он взглянул на часы. Без двадцати девять. Парижский рейс был уже над Атлантикой.

В финале прозвучала «Увертюра 1812 год» с колокольным звоном и пушечными выстрелами. Жан-Клод пришел в экстаз, особенно при звуках фанфар, сливавшихся со струнными инструментами.

– Это La Marseillaise! – закричал он, вскакивая на ноги.

– Да, – сказал Боб. – Это сюрприз для тебя.

Пока музыка продолжалась, мальчик был в восторге. Он хлопал, даже когда увертюра закончилась и оркестр перешел на «Звезды и полосы». Теперь насквозь промокшая толпа поднялась на ноги, пела, кричала и маршировала на месте. Грандиозное столпотворение.

Внезапно небо взорвалось разноцветными огнями – красными, зелеными, желтыми, голубыми.

– Смотри, папа, – кричал мальчик. – Les feux d’artifice! Фейерверк!

Боб поднял сына и посадил себе на плечо, чтобы ему было лучше видно. При этом он не мог не почувствовать, что хотя воздух был прохладный, мальчик казался странно теплым. Слишком теплым.

– Пошли, Жан-Клод. Вернемся к машине.

С ребенком на руках Боб направился к мосту. Жан-Клод был по-прежнему заворожен взрывающимися в небе разноцветными бомбами.

К моменту, когда они подошли к парковке у Массачусетского технологического института, Жан-Клод дрожал. Боб положил ему руку на лоб. Лоб был очень горячий.

– Пойдем ко мне в кабинет и переоденем тебя в сухое, – сказал Боб.

– Хорошо, – отвечал смиренно мальчик.

Мужчина открыл багажник, достал зеленый чемодан, и они поспешили к его корпусу.

Наверху отец вытер Жан-Клода бумажными полотенцами из мужского туалета. Мальчик неожиданно показался ему очень маленьким и хрупким: одни костлявые ноги и плечики. Мальчик весь горел.

– Принести тебе горячего чаю из автомата? – спросил Боб.

– Нет, я ничего не хочу, – отвечал Жан-Клод.

Черт, подумал Боб, сначала я накормил его до колик в желудке этой быстрой едой, а теперь еще и застудил до лихорадки. Хорош папаша.

И тут он понял: «Я не могу везти его в Лексингтон. Я не умею обращаться с больным ребенком». Он закутал его в свою ветровку и, стараясь сохранять присутствие духа, позвонил Шиле.

– Боб, где ты? Здесь дождь как из ведра.

– И здесь тоже, – отвечал он. – И сплошной туман. Я не мог посадить Жан-Клода в самолет в такую погоду.

– О, – произнесла женщина. И потом прибавила: – Я полагаю, это разумно.

Последовало молчание.

– Послушай, Шила, он насквозь промок, и мне кажется, у него температура. Я бы отвез его в больницу, но…

– Ему настолько плохо?

– Нет, я хочу сказать, я не уверен. Можно мне привезти его обратно, только на сегодняшний вечер?

Еще одна пауза.

– Боб, девочки очень расстроены. То, что они целый день сидят безвыходно, не способствовало улучшению. – Шила вздохнула. – Но я не думаю, что тебе следует дольше отсутствовать. Начинает казаться, что ты нас оставил.

Боб испытал огромное облегчение.

– Да. Еще только день-другой. Я хочу сказать, мы не можем отправить больного ребенка в путешествие. Ты не согласна?

Жена колебалась. Муж нетерпеливо ожидал.

– Я не думаю, что тебе следует отсутствовать дольше, – повторила Шила, избегая одной проблемы и обращаясь непосредственно к более важной: их семейной жизни.

26

Дорога была скользкая и темная. Боб гнал машину слишком быстро. Мальчику явно становилось хуже с каждой минутой. Жан-Клод сидел тихо, держась за живот и испуская время от времени едва слышные стоны.

– Включить радио? – спросил Боб.

– Хорошо…

Он включил, надеясь, что музыка как-то успокоит ребенка.

На шоссе было пусто. Буря разогнала даже дорожную полицию. Боб доехал да канала за рекордное время.

Чем ближе становился дом, тем сильнее бушевала непогода.

На повороте на Пиллгрим Спринг Роуд его занесло. К счастью, мужчина угодил в густую грязь и почти мгновенно снова овладел ситуацией.

Боб взглянул на мальчика. Жан-Клод даже не заметил, что чуть было не произошла катастрофа. Ребенок ничего не замечал и не чувствовал, кроме боли в животе.

Перед домом Боб резко затормозил. Дождь хлестал по ветровому стеклу. Мужчина вздохнул с облегчением: они добрались целыми и невредимыми.

Боб снова взглянул на мальчика. Глаза были закрыты, головой он прислонился к дверце.

– Мы приехали, Жан-Клод, – прошептал мужчина, гладя волосы ребенка. – Теперь все будет в порядке.

Мальчик не реагировал.

– Ты как? Ничего? – спросил Боб.

Мальчик кивнул.

– Ты можешь идти, или мне тебя понести?

– Я могу идти, – отвечал медленно Жан-Клод.

– Хорошо. Тогда я считаю до трех, каждый вылезает со своей стороны. И мы бежим к дому. Понятно?

– Понятно.

Боб посчитал до трех и вылез под дождь. Оглянувшись, он увидел, что дверца со стороны Жан-Клода открыта, и бросился под крышу к крыльцу.

Шила одна ждала в гостиной. Хотя с тех пор, как они виделись в последний раз, прошло немногим больше суток, из-за взаимной неловкости казалось, что прошли годы. Она смотрела на мужа, пропитанного дождем и раскаянием.

– Ты в порядке? – спросила женщина.

– Да. А ты?

– Выживаю, – отвечала она.

– Где девочки?

– Я отправила их к себе. Не думаю, что сейчас подходящее время для конфронтации.

Шила смотрела куда-то через его плечо.

– Что не так? – спросил Боб.

– Где Жан-Клод?

– Он… – Боб обернулся. Мальчика нигде не было видно. – Боб повернулся к Шиле. – Может быть, он боится войти.

– Приведи его, – попросила женщина.

В темноте бури Боб ничего не различал. Потом вспышка молнии на мгновение осветила дорогу.

Мальчик лежал вниз лицом в нескольких шагах от машины. Дождь хлестал по его неподвижному телу.

– Боже мой! – ахнул Боб, бросился к мальчику и перевернул его.

– Жан-Клод без сознания! – крикнул Боб стоявшей на крыльце Шиле.

– Неси его в дом, я вызову врача.

– Нет – дело плохо. Я повезу его прямо в больницу.

В одно мгновение Шила оказалась рядом с ним под проливным дождем и глядела на ребенка. Боб его поднял, а она пощупала мальчику лоб.

– Он прямо-таки горит! – Шила открыла дверцу, и Боб осторожно положил сына на сиденье.

– Я поеду с тобой.

– Нет, иди в дом и позвони в больницу, чтобы их предупредить.

– Ты уверен?

– Иди, Шила, прошу тебя. – Боб был почти в истерике. Женщина кивнула и побежала к дому.

Из окна второго этажа две пары глаз следили за тем, как машина выехала со двора на дорогу. Джессика и Пола думали о том, что новая катастрофа вторглась в их жизнь.

Боб мчался в Хайаннис, не помня себя. Мальчик молчал. Дыхание его было коротким и частым. Лоб начал остывать. Когда он временами приходил в себя, то бормотал одно-единственное слово: Maman.

В приемном отделении был сумасшедший дом. В бурю на дорогах, где было полно возвращающихся домой отдыхающих, произошло больше несчастных случаев, чем это предусматривалось статистикой, но когда вошел Боб, держа на руках Жан-Клода, ему навстречу выбежал молодой озабоченный интерн.

– Несите его прямо в смотровую, – распорядился он.

Боб наблюдал за тем, как интерн проверил у Жан-Клода пульс и тут же начал пальпировать ему живот. Боб услышал, как он пробормотал: «О, дело дрянь». Ничего себе, диагноз, подумал Боб. Этот парень, должно быть, студент или что-то в этом роде. Мне нужен настоящий врач. Молодой человек приказал крутившейся около сестре:

– Поставьте ребенку немедленно капельницу, два грамма ампициллина и шестьдесят миллиграмм гентамицина. Приготовьте назогастральный зонд, и пусть кто-нибудь срочно найдет Джона Шелтона.

Сестра выбежала. Интерн достал термометр изо рта Жан-Клода и снова что-то буркнул себе под нос.

– Что с ним? – нетерпеливо спросил Боб.

– Давайте выйдем, сэр.

– Я сейчас вернусь, – сказал Боб Жан-Клоду, касаясь его ледяной щеки. – Ничего не бойся. – Мальчик слегка кивнул. Он выглядел до смерти испуганным.

– Итак, что? – спросил Боб, как только они вышли.

– Перитонит, – отвечал интерн. – Вся полость заполнена гнойной жидкостью.

– Что это значит, черт возьми?

– Лопнувший аппендикс. У него температура сорок с половиной. Необходимо оперировать как можно скорее. Мы послали за нашим лучшим хирургом. Мы думаем, что он в море на своей яхте…

– Есть здесь сейчас кто-нибудь? – спросил Боб, молясь, чтобы нашелся кто-то более компетентный, чем этот нервный молодой человек.

– Доктор Кит уже занят с больным. Тяжелая авария. К тому же он хирург-ортопед. Самое лучшее дождаться доктора Шелтона.

– А что мы делает тем временем?

– У него сильное обезвоживание. Я назначил ему внутривенное вливание. И большую дозу антибиотиков.

– А можем мы сделать что-то еще, пока мы ждем этого специалиста?

– Мы могли бы держаться поспокойнее, – подчеркнуто заметил интерн. – Может быть, вы бы его пока зарегистрировали…

– Да, – сказал Боб. – Хорошо. Спасибо. Извините.

– Имя и фамилия пациента? – спросила регистраторша.

Боб медленно назвал его по буквам.

– Адрес? – мужчина дал свой адрес.

– Род занятий?

– Ребенок, – саркастически отвечал Боб и назвал возраст мальчика.

– Вероисповедание? – Боб не знал. У регистраторши был недовольный вид.

– Никакого.

Вид у нее сделался еще более недовольным.

– Католик, я полагаю.

Этот ответ, казалось, удовлетворил женщину.

Менее удовлетворительным был тот факт, что не было никакой страховки. На предложение Боба заплатить посмотрели косо.

– Мистер Беквит, – раздался голос из коридора. – Хорошая новость!

Это был интерн, потный и запыхавшийся.

– Какая? – спросил Боб.

– Доктор Шелтон дома из-за непогоды. Он только что приехал.

– Прекрасно, – сказал Боб, и оба выбежали в коридор.

У доктора Шелтона волосы были с проседью, и выглядел он, слава богу, опытнее и спокойнее. Манера его была, на самом деле, какая-то слишком спокойная.

– У нас есть разрешение оперировать? – спросил он у интерна.

– Я еще об этом не осведомился, сэр.

Шелтон повернулся к Бобу.

– Где родители ребенка? – спросил доктор.

– Они… они умерли, – отвечал Боб.

– Но есть кто-то их заменяющий? Вы его опекун?

– Нет. Его опекун – человек по фамилии Венарге, во Франции.

– Тогда он должен дать нам разрешение по телефону. Оно имеет законную силу, если дано в присутствии третьего лица.

Нет, подумал Боб, на это нет времени. У меня даже нет с собой телефона Луи. Он где-то у меня в столе.

– А я… я не могу подписать? – спросил Боб.

– Вы не имеете законного права. Почему нельзя позвонить этому французу? Ребенку очень плохо.

– Тогда оперируйте, – приказал Боб. – Оперируйте немедленно.

– Я понимаю вашу озабоченность, мистер Беквит. Но хирурги, как и все остальные, должны действовать по правилам.

– Не беспокойтесь о судебном преследовании за последствия в случае чего, черт возьми, – сказал сердито Боб. – Я освобождаю вас от ответственности.

Хирург оставался флегматичным и упрямым.

– Мистер Беквит, я владею французским. Я могу объяснить ситуацию месье Венарге.

Боб был в отчаянии.

– Доктор, можно я скажу вам кое-что лично?

– Мы оба давали клятву Гиппократа, – сказал Шелтон, кивая в сторону интерна.

– Могу я поговорить с вами наедине? – упорствовал Боб.

– Я посмотрю, как идут дела у доктора Кита, – сказал нервный молодой человек и выбежал из комнаты. Боб и Шелтон остались одни.

– Да? – сказал хирург.

– Я имею право подписать вместо родителей. – Боб опасался, что этот блюститель строгих правил сочтет его заявление уловкой.

– В каких точно вы с ним отношениях?

– Он – мой сын.

– Но вы же только что мне сказали…

– Внебрачный, – прибавил быстро Боб. – Его мать – доктор Николь Геран. Она работает на медицинском факультете в Монпелье. Я имею в виду, работала. Месяц назад она умерла.

Интуиция Боба сработала. Как будто не имеющий отношения к делу факт, что мать мальчика была коллега, произвел почему-то положительное впечатление на доктора Шелтона.

– Это правда? – спросил он.

– Позвоните моей жене. Она подтвердит, – сказал Боб.

Доктор убедился.

Операция тянулась и тянулась. Боб сидел на пластиковом стуле в опустевшей комнате ожидания и старался контролировать свое чувство полной беспомощности. Это было невозможно. Он винил во всем себя. Примерно без четверти три Боб увидел интерна.

– Извините, доктор, – произнес он смиренно, – можно с вами поговорить минутку?

Его отношение к молодому врачу разительно изменилось.

– Да, мистер Беквит?

– Насколько серьезен перитонит?

– У детей это может быть рискованная штука.

– То есть?

– Ну, иногда у детей…

– Господи!

– Доктор Шелтон – прекрасный хирург, мистер Беквит.

– И все-таки, он может умереть?

– Да, мистер Беквит, – сказал молодой врач спокойно.

– Алло, Шила?

– Боб, я так волновалась. С ним все благополучно?

– У него лопнул аппендикс. Его сейчас оперируют.

– Мне приехать?

– Нет. Нет смысла. Оставайся с девочками. Я позвоню, как только будут новости.

– Он поправится? – спросила Шила, уловив панику в голосе мужа.

– Да, конечно, – отвечал он, стараясь сам этому верить, чтобы, по крайней мере, убедить ее.

– Позвони мне, как только узнаешь. Прошу тебя, дорогой. Девочки тоже очень расстроены.

– Конечно, позвоню. Старайся не волноваться. Передай им мою любовь.

Боб повесил трубку и вернулся к своему стулу, сел, опустив голову на руки. И поддался ужасной скорби, которую он чудом сумел подавлять последние шесть часов.

27

– Блестящая лекция, Боб, – сказал Роберт Тейлор из Оксфорда.

– Сomme d’habitude, как всегда, – сказал Рене Монкурже из Сорбонны.

– В особенности, учитывая трудности вашего путешествия, – прибавил Даниэль Моултон, глава Ай-Би-Эм в Монпелье. – Только добраться сюда во время всех этих забастовок уже героизм.

И правда, попасть в южную Францию в тревожные майские дни 1968 года было для Роберта Беквита из МТИ сложной задачей. Самое тяжелое для него было не столько полет в Барселону и переезд оттуда через Пиренеи в Монпелье в старой машине, сколько необходимость проделать весь этот путь в обществе коллеги П. Герберта Харрисона.

Вместо того чтобы любоваться красотами природы, Харрисон непрестанно распространялся об академической политике или, точнее, о тех, кого он в этой сфере недолюбливал.

– Конечно, кроме тебя, Боб. Ты всегда вел себя порядочно по отношению ко мне. Как, естественно, и я по отношению к тебе. Жаловался ли я когда-нибудь, что по старшинству я должен был бы председательствовать? Нет, только наши коллеги – заурядные посредственности. Кого, в конечном счете, пригласили французы на этот конгресс? Знаешь, что этот подлый дурак Джейсон сказал мне перед нашим отъездом?

– Послушай, Герб, сейчас мы будем проезжать Нарбонну. Может быть, нам здесь остановиться на полчаса и взглянуть на окрестности? Собор здесь…

– Я думаю, нам лучше ехать дальше, Боб. У нас есть определенные обязательства, и я не уверен, что в этой безобразной ситуации они получили нашу телеграмму.

– Да. Ты ничего не имеешь против того, чтобы сесть ненадолго за руль, Герб?

– Да, это было бы по справедливости. Но ведь тебе это доставляет удовольствие, Боб, поэтому к чему условности? Кроме того, ты же знаешь, как миссис Харрисон относится к моему вождению.

О боже, думал Боб, за что мне это? Какого черта Шила не поехала со мной? У нее, кажется, есть способность заставлять это дерьмо замолчать.

Как будто поездка не была сама по себе достаточно изнурительной, в отеле «Метрополь» американских профессоров Беквита и Харрисона поместили в соседних номерах, поэтому после каждого дня заседаний Боб подвергался неумолимым нападкам. Все в мире статистики, казалось, были второсортными. Неудивительно, что Харрисон настоял на том, чтобы прочитать последнюю лекцию в последний день. Хотя он терпеть не мог своих коллег и опасался их критики. Непроходимость профессорских мозгов соответствовала только плотности его кожи.

После собственного доклада Боб ощущал слишком большое облегчение и удовольствие, чтобы беспокоиться о том, что может сказать о нем Харрисон, и он начал потихоньку отстраняться от группы поздравителей.

– Ты идешь с нами на ланч, Боб? – окликнул его Харрисон.

– Спасибо, Герб, но я хотел бы отдохнуть немного.

Харрисон протиснулся к нему.

– Боб, ты не можешь оставить меня с Монкурже и всеми остальными. Все они не стоят внимания. Я не смогу настроиться должным образом для своего доклада. Я хочу сказать, этот Тейлор…

– Извини, Герб, но я слишком возбудился. Если я прогуляюсь, то буду более восприимчив к твоему выступлению.

– Но, Боб, – упрашивал его коллега. – Это еще к тому же и опасно. Ты слышал о бомбе, которую они бросили?

– Это было на прошлой неделе, Герб.

– Но будут же непременно ответные меры. Консьерж говорил мне, что на завтра планируется большой марш. Тысячи этих бешеных студентов на улицах (Харрисон всегда съеживался, произнося слово «студенты»).

– Все нормально, – отвечал Боб. – Я делал прививки от бешенства. – И мужчина тронулся по мощеной улице.

– Беквит, ты покидаешь коллегу, – воззвал Харрисон.

Упрямое дерьмо, подумал Боб, и пожелал скорейшего наступления дня, когда бы он мог громко прокричать эти слова.

Боб направился на Пляс де Комеди, то и дело останавливаясь, чтобы полюбоваться городской архитектурой. Чем ближе он подходил к центру, тем громче раздавался шум студенческой демонстрации. Мужчина не мог не заметить полицейских фургонов в маленьких проулках: подобно тиграм, они готовились к прыжку. Чего они ожидали?

Он услышал поток грязной ругани.

Впереди, на узенькой улочке несколько полицейских остановили двух студенток в джинсах и заставили их повернуться лицом к стене и положить на нее руки. Это еще что такое, подумал Боб. Полицейские обыскивали девушек, обращая особое внимание на нижнюю часть их поясницы. Оружия у девушек быть не могло. На них были слишком тесные брюки.

Боб подошел ближе. Диалог между девушками и полицейскими становился все более ожесточенным, хотя Боб и не понимал всего, что они говорили. Мужчина остановился футах в десяти от них.

– He toi – qu’est-ce que tu fais là? – Один из полицейских заметил Боба. – Эй, ты, что ты там делаешь?

– Ничего, – отвечал Боб на самом лучшем французском, какому его обучили в Йельском университете. Оба полицейских подошли к нему.

– Tes papiers, – приказал один, обращаясь к нему. – Твои документы?

Документы? Он оставил свой паспорт и водительские права в отеле. А его галстук и пиджак остались в лектории. На профессора он был мало похож.

– Я – американец, – сказал Боб, надеясь, что это разрядит ситуацию.

– Говори по-французски, – рявкнул офицер.

– Я – профессор, – повторил Боб по-французски.

– Ага, – сказал полицейский, – а моя жопа – мороженое.

– Оставьте его в покое, – сказала одна из девушек, – или Никсон разбомбит вашу префектуру.

Угроза не остановила полицейских, прижавших Боба к стене. – Где твои документы? – потребовал один, хватая его за рубашку.

– В отеле, черт побери, – отвечал Боб сердито. – «Метрополь», номер 204.

– Чушь собачья, – сказал полицейский, толкая его об стену. Испуганный Боб поднял руку, чтобы защититься от удара, казавшегося ему неминуемым.

И он был прав, так как внезапно ощутил острую боль во лбу, ошеломившую его. Одна из девушек подбежала, осыпая полицейских бранью, которая произвела на них впечатление, и они отступили с угрозами:

– В другой раз держи документы при себе.

Боба трясло. Полицейские отошли к машине и, не обращая внимания на девушек, быстро отъехали.

– Спасибо, – сказал Боб спасшей его девушке. Она была стройная, с волосами цвета воронова крыла. – Что вы ему сказали?

– Я показала этой скотине вашу карточку.

– Мою что?

Она указала на карман его рубашки. Там был приколот бейджик:

«Привет! Я – Роберт Беквит, Массачусетский технологический институт, США».

– Жаль вашу голову, – сказала девушка. – Дайте мне получше на нее взглянуть.

Боб приложил руку к виску. Он распух, кровоточил и начал болеть.

– Этот сукин сын меня ударил, – пробормотал он. Его никогда в жизни не били. – Может быть, мне обратиться в больницу?

– Нет необходимости. Я приму домашний вызов. Или, можно сказать, уличный вызов.

– Вы – врач?

– Да, а Симона – студентка третьего курса. Пошли. У меня инструменты в багажнике.

Боб пошел нетвердыми шагами к машине девушек. Симона открыла багажник и подала доктору ее чемоданчик. Девушка достала бутылочку и начала обмывать голову Боба.

– Ранение поверхностное, – сообщила она, приложив к ране несколько марлевых тампонов и перевязывая ему лоб. – Как у вас с равновесием?

– Я не знаю.

– Я посмотрю поближе, – сказала она. – Он ударил вас не кулаком, а дубинкой.

– Дубинкой? Господи! Что я такое сделал?

– Смотрели, как они нас ощупывали. – Девушка улыбнулась. – Зайдем в кафе тут поблизости. Вы можете идти?

– Да.

Когда они зашли внутрь, она достала офтальмоскоп и стала осматривать его глаза, чуть не касаясь лбом его лба.

– Что вы делаете?

– Нюхаю ваш лосьон после бритья, – отвечала врач. – Очень сексуальный.

Боб нервно рассмеялся. Они стояли очень близко, голова к голове.

– Нет, серьезно, – спросил мужчина снова.

– Я проверяю ваши зрачковые рефлексы.

– Я – не подопытное животное, я – преподаватель.

– Вы и не комический актер, – парировала девушка.

– Со мной все в порядке? – спросил Боб серьезно.

– Я почти уверена, но здесь недостаточно света. Я предлагаю вам вернуться в отель и полежать с холодным компрессом на лбу. И принять пару таблеток аспирина.

– А, аспирин, теперь я вижу, что вы – настоящий врач.

Врач в синих джинсах отбросила свои темные волосы назад и рассмеялась.

– Хотите прокатиться? – спросила девушка улыбаясь.

– Нет, спасибо. Я думаю, мне было бы полезнее пройтись.

Мужчина вышел из кафе. Девушка окликнула его.

– Послушайте, если вам не станет лучше, зайдите в городскую больницу до шести часов.

– Почему до шести?

– Потому что после шести мой рабочий день заканчивается. Спросите доктора Геран. Николь Геран.

28

– Беквит, ты здесь?

Кто-то колотил Боба по голове – или в дверь его номера? Постепенно он понял, что это было последнее. Мужчина встал, медленно подошел к двери и открыл ее.

– Ты пропустил мою лекцию, Беквит. – Это был Харрисон.

– Извини, Герб. У меня вышла маленькая неприятность.

Харрисон, наконец, заметил повязку на его голове.

– Что у тебя с головой?

– Двое полицейских…

– О, ты показывался врачу?

– Да, на улице.

– Боб, я ничего не понимаю. Нам лучше убраться отсюда. В этой стране хаос, и улицы полны отвратительных студентов.

– Спасибо, что зашел, – пробормотал Боб. – Теперь мне надо лечь.

– Беквит, ты забыл, что послезавтра я снова делаю доклад в Зальцбурге. Нам надо выехать немедленно.

– Герберт, на меня только что напали. Я не в состоянии ехать куда бы то ни было.

Герберт не унимался:

– Боб, если мы доберемся до Милана, ты мог бы оттуда вылететь в Бостон, а я в Зальцбург. Собирайся. Отель могут начать бомбить в любой момент.

– Расслабься, Герб. Не будь параноиком. Мы хорошо выспимся и выедем завтра рано утром.

– Это невозможно. Абсолютно исключено. У меня профессиональный долг, и я не могу опорочить свое доброе имя.

– Тогда ты сам поведешь машину, Герб (ты сам на это напросился).

– Очень хорошо, – сказал его героический коллега. – Где ключи?

Хотя это его немного удивило, но Боб был готов расстаться с машиной, если это означало избавиться от Харрисона.

Боб полез в карман, достал ключи и вручил их.

– Мне неудобно покидать тебя в таком состоянии, – сказал Герберт, не выражая при этом своим видом ни малейшего раскаяния. – Как ты отсюда выберешься?

– Когда забастовка закончится, я вылечу из Парижа.

– Но как ты будешь общаться с Шилой? Телефонная связь, кажется, отсутствует. Даже с заграницей.

– Ну, может быть, ты будешь так добр позвонить ей из Австрии. Не упоминай мою голову. Просто скажи, что в Ай-Би-Эм меня попросили остаться на несколько дней, и я позвоню ей, как только заработает телефон.

– Я с удовольствием.

– Спасибо.

– Не стоит благодарности. Ты возместишь мне расход, когда я увижу тебя в Кембридже.

Боб смотрел на этого противного человечка и думал, что охотно возместил бы ему пинком. Но вслух он не мог этого сказать, так как этот тип обещал позвонить Шиле.

– Спасибо, Герб. Только дай ей знать, что я в безопасности.

– Что же, увидимся на кампусе.

– Да, счастливого пути.

Когда Боб закрыл дверь, он внутренне закричал: «Надеюсь, что ты свалишься с обрыва, сукин сын!» – Затем повалился на постель и снова заснул.

Проснулся Боб под колокольный звон. Голова у него болела, и он решил, что должен все-таки обратиться в больницу.

Мужчина доехал на такси до бульвара Анри Катр и вышел как раз у приемного отделения. Там было полно народу. Боб назвал свою фамилию, и ему предложили сесть и подождать, что он и сделал на жесткой деревянной скамье. Минут через сорок Боб начал терять терпение. Может быть, ему обратиться к этой молодой докторше? Как ее фамилия – Геран?

– У нас есть доктор Геран, – сказала дежурная сестра. – Но она работает в отделении патологии. Monsieur лучше посидеть и подождать специалиста.

– Не могли бы вы сообщить ей на пейджер, что ее спрашивает профессор Беквит?

Медсестра неохотно повиновалась. Через несколько минут в приемной появилась Николь в белом халате. Ее темные волосы были завязаны в конский хвост.

– Идите за мной, – сказала она Бобу, быстро пошла по коридору и остановилась у двери с табличкой «Рентгеновский кабинет».

– Зайдите сюда, – сказала девушка.

Комната была полна рентгеновской аппаратуры. Сотрудник в белом халате явно собирался домой. Николь обратилась к нему:

– Поль, мне нужен рентген черепа – на предмет выявления возможной трещины.

– Прямо сейчас? Но, Николь, я как раз собрался идти обедать…

– Сейчас, Поль. Прошу тебя.

– Ладно, – вздохнул он. – Я не могу устоять перед твоей улыбкой.

Через пятнадцать минут она рассматривала содержимое его черепа.

– Мои мозги в целости? – пошутил Боб, чтобы скрыть свое беспокойство.

– Я не психиатр, – улыбнулась Николь. – Но я не вижу следов трещины. Быть может, у вас легкое сотрясение мозга, но по этим снимкам его невозможно определить. Скорее всего, я думаю, вас просто «тряхануло», как говорят у вас в Америке.

– И что мне делать? – спросил он.

– Пока сесть, и я перевяжу вам рану.

Пока она накладывала ему новую повязку, Боб завел учтивый разговор.

– Я думаю, вам нечасто приходится заниматься таким делом, раз вы – патолог.

– Патология занимает у меня только два дня в неделю. Все остальное время я – обычный врач: сломанные руки, корь, плачущие дети. В Сетэ, где я живу. Вы знаете Сетэ?

– Доктор, все, что я знаю, это лекции и официальные экскурсии. Знаете, римские развалины, акведук…

– Ужасно интересно, – сказала девушка саркастически. – И вы вернетесь к себе, так и не увидев прелестную рыбачью деревушку, где родился и умер поэт Валери. Я не могу этого допустить. Слушайте, я закончила на сегодня – позвольте мне отвезти вас туда прямо сейчас. Самое подходящее время.

– Боюсь, что я не могу, – сказал Боб.

– Заранее с кем-то сговорились?

– Ну, да, нечто вроде … (я не просто сговорен, я женат).

Ее темные глаза были устремлены на него.

– Будьте откровенны – будь я мужчиной средних лет, вы бы согласились, верно? – Николь говорила добродушно.

Боб смутился.

– Поехали, профессор, морской воздух будет вам полезен. Если хотите, по медицинским показаниям.

Боб не успел опомниться, как они уже ехали на юг в красной «Дофине». И девушка оказалась права. Свежий морской ветер прочистил ему голову и поднял настроение.

– Откуда у вас такой хороший английский, доктор?

– Николь, – поправила она его. – У нас сейчас в разгаре французская революция, так что мы перешли на обращение по имени. Я провела год в вашем городе.

– В Кембридже?

– Нет, в Бостоне. Я была там на стажировке. Это было замечательно.

– Почему вы там не остались?

– О, у меня было искушение. И глава моего отделения был готов помочь мне своими связями. Но, в конце концов, я решила, что самые лучшие медицинские факультеты не могли бы заменить мне то, что у меня есть в Сетэ.

– А что именно?

– Море. И особое чувство, что там я дома.

– Вы имеете в виду семью?

– Нет. У меня никого нет. Моя семья – это деревенские жители. И я там родилась, и там хочу умереть. К тому же им нужен молодой врач. Моя приемная находится прямо над самой лучшей кондитерской во Франции.

– А что у вас в Монпелье?

– Я работаю там, чтобы иметь возможность при случае помещать в городскую больницу жителей Сетэ.

– Вы, кажется, очень счастливы?

Девушка смотрела на него с улыбкой. Ее загорелое лицо светилось в лучах заходящего солнца.

– Некоторые думают, что я сумасшедшая. Я, на самом деле, отказалась от места в Париже. Но поскольку я руководствуюсь в жизни своими собственными представлениями, то могу сказать, что я – очень счастливая женщина. А вы счастливы, Боб?

– Да, – отвечал он и, воспользовавшись этой возможностью, прибавил: – Я очень счастливо женат.

Они летели по шоссе. Налево было Средиземное море..

29

Сетэ была похожа на маленькую Венецию. Кроме трех небольших мостов, старый порт был полностью окружен каналами.

В ресторане шли громкие разговоры на южном диалекте, раздавались хриплый смех и пение под аккомпанемент звенящих бокалов.

– Что они празднуют? – спросил Боб, когда они сели за столик на улице.

– Дневной улов, революцию или, может быть, просто жизнь, – отвечала девушка.

Николь заказала местную тушеную рыбу и белое вино. Бобу становилось все больше не по себе. Все это все больше походило на свидание. Может быть, ему все-таки следовало уехать с Харрисоном.

– Вы замужем? – спросил он.

– Нет, и никогда не выйду замуж.

– О, – сказал он.

Потянувшись через стол, она коснулась его руки.

– Но я не краду чужих мужей, Боб. Я – не Цирцея. У меня были связи с женатыми мужчинами, но только по взаимному согласию.

Ее прикосновение к руке почему-то не произвело успокаивающего воздействия, на которое оно было рассчитано.

– Николь! Salut, ma jolie professeur de médecine[12]! – голос, похожий на рычание медведя, возвестил о появлении краснолицего пожилого мужчины в расстегнутой рубашке.

– А, – шепнула Бобу Николь, – нас намерен почтить своим посещением сам господин мэр.

Мужчина обнял Николь, и они расцеловались в обе щеки. Затем мэр повернулся к Бобу:

– Salut. Je m’appelle Louis. Et toi[13]?

– Это Боб, – сказала Николь. – Профессор из Америки.

– Из Америки? – Приподнял брови Луи. – Ты за войну или против?

– Против, – сказал Боб.

– Отлично, – сказал мэр, усаживаясь без приглашения. – По этому поводу надо выпить. – Он сделал знак официанту принести его обычный мускат. Затем мужчина закурил и снова адресовался к гостю Николь:

– Итак, Бобби, что ты думаешь о нашей революции?

– На самом деле, все, что я видел, это дубинку полицейского.

– Они его ударили? – спросил Луи у Николь.

Девушка кивнула:

– Это было рано утром, и им нужно было разогреться.

– Свиньи, – пробормотал Луи. – Лучше бы они поискали мерзавцев, бросивших бомбу в Джи-Си-Ти.

– Это что такое? – спросил Боб у Николь. Он смутно припомнил, что Харрисон говорил о какой-то бомбе.

– Это наш крупный профсоюз, – отвечала девушка. – Несколько дней назад кто-то бросил туда коктейль Молотова.

– Свиньи, – ворчал Луи. – Но я скажу тебе, Бобби, на этот раз выиграют рабочие. Правительство их боится. Греннельское соглашение будет первым шагом в этом неизбежном процессе. Кстати, что ты думаешь о Помпиду?

– Я полагаю, у него есть все основания нервничать, – отвечал Боб.

Луи рассмеялся.

– Нервничать? Да у него не осталось сухой пары штанов. На этот раз рабочие заставили этих господ в Париже проснуться. Мы здесь не глухая рыбацкая деревушка. У нас кругом промышленные районы. В Фронтиньяне строят нефтеперегонные заводы. И мы производим engrais.

– Что такоe engrais? – спросил Боб у Николь.

– Удобрения, – отвечала она.

– Николь, – сказал Луи, – говорил я тебе, какой фантастический лозунг я придумал для производителей engrais? Послушай: «Не будет денег, не будет дерьма». Здорово? – Он самодовольно захохотал.

– Это – это оригинально, – откликнулся Боб.

– Послушай, – произнес Луи, резко меняя тему. – Мне нужно встретиться с моими товарищами. Приходите завтра на ланч с Марией-Терезой и со мной.

– Я… я возвращаюсь в Штаты, – сказал Боб.

– Разве только если у тебя отрастут крылья, – сказал мэр. – Пролетариат держит страну за яйца. И мы намерены заставить этих жирных котов в Париже попотеть как можно дольше. Так что видишь, больше ничего не остается делать, как пить и говорить о политике. Этим мы завтра и займемся. Чао, Бобби. Пока, крошка. – Он поцеловал Николь и отошел.

– Интересная личность, правда? – сказала Бобу Николь. – Можешь себе представить, чем стала бы Франция, займи он место де Голля?

– Да, – улыбнулся Боб. – Она стала бы Италией.

Николь засмеялась.

– Вы шутник, – сказала она.

– Нет, я думаю, я немного пьян. Следовало ли мне вообще пить это вино?

– Не беспокойтесь, – сказала девушка. – При вас врач.

Боб отпил еще глоток муската Луи и посмотрел вопросительно на Николь.

– Вы начали объяснять, почему вы никогда не выйдете замуж.

Она пожала плечами:

– Я просто знаю, что не выйду.

– Но почему?

– Может быть, я сумасшедшая, но я думаю, что семейная жизнь не для всех. Во всяком случае, не для меня. Я слишком люблю независимость, но это еще не означает одиночество.

– Я уверен, – перебил ее Боб, – такая привлекательная женщина, как вы… – он остановился. Мужчине не хотелось, чтобы его слова обнаружили, насколько он поражен ее красотой. – Вам не захочется когда-нибудь иметь детей?

– Я думала об этом. Я полагаю, они у меня будут. Если я найду кого-то, кто мне понравится настолько, чтобы завести с ним ребенка.

– И вы будете одна его растить?

– А почему бы и нет?

– Это какой-то… чересчур передовой взгляд.

– Вы хотите сказать «небуржуазный»? Я думаю, у меня хватит сил одной растить ребенка. И Сетэ определенно небуржуазное место. Выпьем еще?

– Спасибо. Я уже выпил более чем достаточно.

– Выпейте еще. Я же за рулем.

Не то чтобы Боб был пьян, но он чувствовал, что теряет контроль. Мужчина старался вести абстрактную и невинную беседу: о конгрессе в Монпелье, о Герберте Харрисоне, о книге, которую редактирует Шила.

– Вы, должно быть, очень ее любите, – произнесла Николь.

– Из-за нее я верю в брак, – отвечал Боб.

– Я завидую вашей вере, – сказала Николь Геран, и впервые ее манера показалась ему грустной.

Николь и Боб выпили кофе. Становилось поздно. Местечко затихало.

– Мне действительно нужно возвращаться, – сказал Боб.

– Да, – согласилась женщина и встала. – У вас неловкий вид. Это либо усталость, либо ваша рана или моя личность.

Боб подумал, что ему нужно протестовать, но ее тройной аккуратный диагноз был неоспорим.

– Пошли, – сказала Николь. – Через двадцать минут вы будете в постели.

Луна освещала шоссе. Женщина выбрала другой обратный путь, чтобы показать Бобу побережье перед возвращением в Монпелье.

– Завтра я покажу вам леса и известняковые отложения. Это, конечно, не Гранд Каньон, но в них есть некая дикая красота. Впрочем, вы увидите.

Увижу ли я? Придется ли мне снова испытать искушение уже при свете дня, думал Боб. Он не отвечал, надеясь, что своим молчанием вынудит ее отказаться от дальнейших планов.

– Видели эти пляжи, мимо которых мы проезжали?

– Да. Они очень красивые. Белые.

– И пустые. Вода вас привлекает?

– Да. – Боб продолжал соблюдать приличия.

– Почему бы нам не выкупаться?

– Сейчас?

– Не для упражнения. Это было бы слишком по-американски, – сказала она. – Просто походить по воде.

Он не мог сказать «да». Он не хотел сказать «нет». Он просто позволил ей съехать на узкую грязную дорогу вдоль длинного молчаливого пляжа. Они вышли из машины и молча дошли до воды. Женщина остановилась.

– Не бойтесь, – прошептала она, наконец, – вода теплая.

И Николь без стеснения скинула с себя одежду, упавшую маленькой кучкой у ее ног.

Мужчина не мог отвести глаз от ее красоты на фоне моря и песка.

– Иди же, Боб, – тихо сказала она.

И мжчина вдруг ощутил странную неловкость, стоя здесь таким… одетым.

Николь стояла неподвижно, залитая лунным светом. Он начал снимать рубашку, туфли, носки, брюки. Все.

– Пошли, – позвала женщина. Боб последовал за ней, позволяя ласковым волнам окатывать его.

В воде, особенно когда Николь игриво обрызгала его, он думал, что же произойдет дальше, но уже знал. Теперь это было неизбежно. Боб плавал под звездным небом в тысячах миль от всех своих ценностей. Он очень хорошо знал, что случится, и этого хотел.

Когда Николь выходила из воды, она взяла его за руку. Оба остановились. Океан омывал их ноги. Женщина приблизила лицо к его лицу, и они поцеловались.

– Возвращайся со мной в Ситэ, Боб, – прошептала женщина. – Без всяких условий. Просто сегодня мы оба хотим быть вместе.

И Боб ответил:

– Да.

30

Боб услышал приближавшиеся шаги, поднял взгляд и увидел, что это был доктор Шелтон, все еще в зеленом операционном халате.

– Мистер Беквит…

Боб встал, сердце у него сильно забилось.

– Да?

– Я думаю, мы успели вовремя, – сказал Шелтон. – Мы узнаем точно через полсуток, но я настроен оптимистично. Предлагаю вам вернуться домой и немного отдохнуть.

– Могу я его видеть?

– Я не уверен, что мальчик уже проснулся.

– Неважно. Я просто хочу увидеть, что он дышит.

– Ну, идите тогда, но не расстраивайтесь. Он выглядит хуже, чем себя чувствует. Мальчик в палате 400.

Боб побежал.

К двери палаты он приблизился, задыхаясь. Мужчина открыл дверь очень осторожно. Мальчик лежал на кровати, одна трубка была у него в ноздре, другая – в руке. Глаза были полуоткрыты.

– Жан-Клод, – прошептал Боб. Мальчик повернул голову.

– Боб, – сказал он хрипло, – мне больно говорить.

– Я буду говорить, а ты только кивай головой.

Боб медленно подошел к кровати.

– Ты поправишься, – сказал он. – У тебя прорвался аппендикс. Тебя пришлось оперировать, но все будет хорошо. Мне сказал доктор.

С минуту мальчик на него смотрел. Потом, несмотря на боль, Жан-Клод сказал:

– Мне жаль, Боб, что я доставил тебе столько неприятностей.

– Шш-ш, не говори глупостей. – Он погладил ребенка по голове, чтобы его разуверить. – И молчи. Только кивай.

Мальчик кивнул.

– Хорошо. А теперь спи. Я увижу тебя через несколько часов. – Боб стиснул мальчику руку.

Жан-Клод посмотрел на него и попытался улыбнуться.

– Не беспокойся. Я больниц не боюсь.

На обратном пути Боб развернул кондиционер, направив воздушную струю себе в лицо, чтобы не заснуть. Буря прошла, но повсюду стояли лужи. Подъехав к дому, он почувствовал приближение жаркого, влажного дня.

Услышав шум машины, Шила вышла на крыльцо, и оба заговорили почти одновременно.

– Как он? – спросила она.

– Как девочки? – спросил он.

– Ты говори сначала, – попросила Шила.

– Похоже, что неплохо.

– Слава богу. Мы все так волновались.

Боб смотрел на жену. Ему страстно хотелось сказать ей миллион вещей.

– Я люблю тебя, Шила, – прошептал Боб. – Ты мне все еще веришь?

– Да, – отвечала женщина почти робко. Она обняла мужа, и так они вошли в дом.

Девочки в пижамах сидели на лестнице.

– Как он? – спросила Пола.

– С ним все будет в порядке, – ответил Боб, устало опускаясь в кресло.

– Это все я виновата, – сказала Джессика. – Когда ты уехал, я боялась как никогда в жизни.

– Я тоже, – сказала Пола.

– Нет, девочки, – сказал Боб. – Виноват один только я. – Он крепко обнял дочерей, ощущая их страх и смятение. – Мы будем вместе. Всегда. Ничто этого никогда не изменит.

Мужчина почувствовал на шее легкое прикосновение.

– Ты измучился, дорогой, – прошептала Шила. – Тебе нужно заснуть.

Да. Он почти утратил способность что-либо ощущать, кроме излучаемой ими любви.

– Иди, папа, – сказала Джессика. – Мама права.

Боб кивнул, поцеловал их обеих и поднялся по лестнице. Шила шла за ним следом.

Жена помогла ему раздеться и надеть теплую пижаму. Едва поблагодарив ее, он забрался под одеяло и закрыл глаза.

Шила наклонилась и поцеловала мужа в щеку.

– Я скучала по тебе, – прошептала она, думая, что он уже заснул. Но Боб услышал и с закрытыми глазами протянул руку в поисках ее руки. Шила сжала протянутую руку. Мужчина поднес их сплетенные пальцы к губам, думая: «Прошу тебя, Шила, не отпускай руку. Никогда, никогда, никогда».

Спустя шесть часов он проснулся и увидел, что она сидит на краю кровати с чашкой горячего кофе.

– Я должен позвонить в больницу, – произнес Боб.

– Все в порядке, – отвечала Шила. – Пока ты спал, звонил доктор Шелтон. Он говорит, что положительная динамика налицо. Пульс у мальчика ровнее и температура ниже. Жан-Клод звал тебя, – прибавила жена.

– О. А ты тоже поедешь?

– Да, – отвечала она, подумав мгновение.

Последующие две недели, пока Жан-Клод постепенно набирался сил, Боб и Шила посещали его каждый день.

Однажды утром, когда у Боба были срочные дела, Шила сама приехала навестить Жан-Клода. Ребенок встревожился, когда увидел ее одну.

– Я привезла тебе книги, которые ты просил, – сказала женщина, улыбаясь и садясь около кровати. – «Всеобщая история», «Человек-паук» и «Невероятный Халк».

– Вы очень добры, – поблагодарил ее мальчик.

Шила чувствовала, что он старается сообщить что-то еще.

– Я очень тебя люблю, – сказала женщина, чтобы показать, что она это понимает.

Жан-Клод отвел глаза.

– Как только я поправлюсь, я вернусь во Францию, – сказал мальчик, по-прежнему глядя в сторону.

– Конечно, нет. Ты приедешь к нам.

Жан-Клод взглянул на Шилу. Глаза у него были печальные.

– Когда я сюда приехал, я не знал… кто мне Боб.

– Я знаю.

– Вы это уже знали?

Шила немного поколебалась, но решила, что честность лучше всякой неуклюжей дипломатии.

– Да, – сказала она. – Боб мне рассказал.

– Вы на него рассердились?

– Да.

– Значит, и на меня вы были сердиты.

Как она могла на это ответить? Женщина взяла мальчика за руку.

– Наверно, да. Сначала, – сказала Шила мягко. – Но теперь мы познакомились друг с другом. Теперь мы друзья.

Жан-Клод слушал ее внимательно. Шила не могла понять, верит ли он ей. Наконец, ребенок произнес:

– Вы очень добрая, Шила.

Джессика больше уже не враждовала с Бобом. Всегда многословная и красноречивая, она была теперь спокойной и углубленной в себя. Девочка проводила много времени вне дома. Боб предпочитал считать это стадией взросления и думал – по крайней мере, надеялся, – что это у нее пройдет, и делал частые попытки примирения.

– Послушай, Джесс, не пойти ли нам всем в кино сегодня вечером? Я слышал, что «Немое кино» – потрясающий фильм.

– Извини, папа. У меня на сегодня другие планы. Свидание.

– О, с кем-то, кого я знаю?

– С Дэвидом Акерманом.

– О, Дэви – хороший мальчик.

По соседству был только один кинотеатр – серый сарай со старыми деревянными сиденьями и стенами настолько тонкими, что даже сквозь грохот вестернов можно было слышать шум океана. Боб взял с собой Полу и Шилу и сидел между ними, обнимая обеих. После кино, когда они покупали мороженое, Боб увидел Джессику и Дэви, шедших рядом. Заметила ли она его? Трудно было сказать. В любом случае, подумал мужчина, я должен быть доволен, что дочь взрослеет.

Когда они ехали домой, втиснувшись втроем на переднее сиденье, Пола спросила:

– Сколько еще Жан-Клод пробудет в больнице?

– Доктор Шелтон думает, еще дней пять.

– А что будет потом? – спросила девочка тревожно.

– Твоя мама и я считаем, что он должен побыть у нас, пока не окрепнет, – ответил Боб.

– О, – сказала Пола. – Вы сказали Джесси?

– Да, – подтвердил Боб.

– И что она сказала?

– Ничего, – отвечала Шила.

Жан-Клод был бледный и худой, но во всем остальном выглядел здоровым. Трудно было сказать, что чувствовал мальчик по поводу возвращения к Беквитам. В их доме две недели назад для него начался кошмар. Боб вез его домой и подумал, не опасается ли мальчик встречи с Джессикой и Полой.

Шила встретила их у двери и поцеловала Жан-Клода. Все вошли в дом, который казался странно пустым.

– А где девочки? – спросил Боб.

– Все утро они были наверху, – отвечала Шила. Ее обращенный к Бобу взгляд, казалось, говорил: я не знаю, что происходит. Она снова повернулась к мальчику, который выглядел немного усталым.

– Почему бы тебе не отдохнуть перед ланчем, Жан-Клод?

– Хорошо.

Мальчик начал медленно подниматься по лестнице к себе в комнату. Когда он открыл дверь, то был поражен. Прямо на него со стены смотрел Пеле. Это был огромный плакат с изображением великого бразильского футболиста во весь рост.

– Тебе нравится? – спросила его выскочившая откуда-то Пола.

Жан-Клод не успел ответить, как Джессика прибавила:

– Плакат адресован лично тебе.

Жан-Клод не поверил:

– Мне? – Мальчик подошел ближе. На мяче, под ногой Пеле была подпись: «Моему приятелю Жан-Клоду с лучшими пожеланиями. Пеле».

– Откуда вы его взяли? – спросил мальчик с полными восторга глазами.

– Отец моего друга – его личный юрист, – отвечала Джесси.

– Это фантастика! – воскликнул мальчик. – Я дождаться не могу, когда покажу его моему другу Морису.

Трое детей немного постояли молча. Потом Пола сказала:

– Мы – мы действительно скучали по тебе.

– Добро пожаловать домой, – прибавила Джесси.

31

Когда Жан-Клод вернулся из больницы, был уже почти конец июля. Шила должна была вернуться на работу в первый понедельник августа. Боб с растущим беспокойством ожидал момента, когда весь выводок окажется на его руках. Мужчина ничего не говорил Шиле, но ей, как всегда, не нужны были слова, чтобы знать, о чем он думает.

– Почему бы мне не попросить у Эвелины еще месяц отпуска? Если она откажет, она может, по крайней мере, позволить мне приезжать в Кембридж раз или два в неделю и привозить себе работу сюда.

Ее предложение его тронуло. Он знал, что в издательстве это вызовет недовольство.

– Но Эвелина так строга насчет трудовой дисциплины. Ты думаешь, она смирится с таким устройством?

– Ей придется смириться, Боб. Я предъявлю ей ультиматум.

– Шила, ты – тигрица.

– Нет. Я буду трястись, когда войду к ней.

– Тогда я провожу тебя для поддержки.

– А как же дети?

– Мы кого-нибудь найдем. Может быть, Сьюзи Райдер. Я об этом позабочусь. Что ты скажешь насчет завтра?

– Так скоро? – произнесла Шила, изображая панику.

– Я не хочу, чтобы ты утратила смелость. Но даже если ты и струсишь, я буду там для поддержки.

Жена улыбнулась ему. Боб только и жил ради одного такого взгляда.

– Ну, и как?

Мужчина стоял на ступенях «Гарвард пресс», ожидая появления жены. Когда та появилась, она сияла.

– И в каких изысканных выражениях она послала тебя к черту? – поддразнил Боб.

– Я – идиотка, тебе это известно? – заявила Шила жизнерадостно. – Эвелина сказала, что мне бы следовало ее давно об этом попросить.

– Разве я не говорил тебе, что ты у них лучший редактор?

– Говорил, но я тебе не верила.

– Это должно научить тебя больше доверять моим суждениям. А теперь будем праздновать, – сказал Боб, беря Шилу за руку. – Как насчет ужина при свечах?

– Еще только полдень.

– Мы можем подождать. А тем временем мы купим сэндвичи и устроим пикник на берегу Чарлза – рядом с ребятами из колледжа.

– А как же наши ребята? Нам нужно вернуться не слишком поздно.

– Завтра утром будет самое время, – сказал Боб. – Сьюзи может остаться на ночь.

Шила взглянула на мужа с лукавой улыбкой.

– Как это ты не рассказал мне о таких планах? Ожидать ли мне еще каких-нибудь сюрпризов?

– Увидишь, – был его ответ. Боб ощутил прилив радости, рожденной надеждой.

Шила не возражала против таких планов. Во всяком случае, пока.

Почти по определению Гарвардская летняя школа состоит из людей, никак не связанных с Гарвардом. Поэтому, когда они шли по берегу, никто из Кембриджа им навстречу не попался. Они были одни среди летней толпы, сидели на траве, ели сэндвичи и следили за проплывавшими мимо лодками.

– Если я увижу Ноев ковчег, – сказал Боб, – я им помахаю, чтобы забрали нас в качестве пассажиров.

– Я полагаю, им нужны пары помоложе.

– Еще чего. Мы и есть молодые. Во всяком случае, ты. Каждый студент, какого мы видим, кладет на тебя глаз.

– Но все же, мы не так молоды, как Джессика и Дэви.

– Что? Брось ты, Шила. Она – младенец! Вся эта история с Дэви – мятеж против меня.

– Боб, признай лучше тот факт, что твоя дочь становится женщиной.

– Ей еще до этого далеко, Шила.

Женщина прилегла на траве, сорвала травинку и начала ее жевать. – Даже профессора МТИ не могут останавливать время, – сказала она.

– Я не хочу останавливать время, – сказал он с подчеркнутой серьезностью. – Я только хочу его вернуть.

Ужин при свечах состоялся не в ресторане. Пока она общалась с Эвелиной Унгер, он помчался на Масс Авеню и купил упаковку салата, мороженого цыпленка, соус в банке и две бутылки хорошего шампанского. А что до свечей, в доме в Лексингтоне их было полно.

Супруги сидели, поджав ноги, у камина и долго разговаривали. В какой-то момент он спросил:

– Ты помнишь, как мы в первый раз занимались любовью?

– Стараюсь не помнить. Я так боялась.

– А я был так неловок. Ты думаешь, твои родители догадывались, чем мы занимаемся в их отсутствие?

– Возможно. У нас обоих был такой несчастный вид.

Они оба рассмеялись.

– Не знаю, почему все так плохо получилось. Я выучил наизусть все руководства – даже «Камасутру».

– На английском?

– Я понимаю, моего умения не было заметно. – Боб усмехнулся. – Но мы усовершенствовались, правда?

– Да, – сказала Шила. – Все дело в практике. – Она сделала еще один глоток шампанского.

Он подвинулся ближе к жене.

– Мне не хватает наших практических занятий, – сказал он негромко.

Она не отвечала. Мужчина придвинулся еще ближе.

– Знаешь, – прошептал он, – ты – единственная женщина в мире, чья душа так же прекрасна, как и тело.

Сказав это, он понял, что эти слова могли прозвучать фальшиво. В прошлом он говорил такие вещи и был уверен, что жена знала, что он говорит искренне.

Так оно и было. От всего сердца. Но после случившегося Шила, вероятно, не верила ни одному его слову.

– Это правда, Шила, – прошептал Боб, откидывая ее волосы и целуя в лоб.

Женщинаа не отодвинулась. Он счел это хорошим знаком.

– Ты веришь, что я всегда буду любить тебя? – спросил он нежно. Шила наклонила голову и потом ответила:

– Я так думаю.

Боб обнял ее и сказал твердо:

– Верь мне. Прими это как догмат. Я люблю тебя больше жизни. – Слезы струились по щекам жены. – Я знаю, какую боль я причинил тебе, – прошептал он.

Сердце у него болело за нее. Он изо всех сил старался все поправить.

– Шила, могла бы ты когда-нибудь… – Он остановился. Это было так трудно выговорить. – Ты думаешь, ты могла бы со временем простить мне это?

Снова последовало молчание. Потом жена взглянула на него.

– Я постараюсь, – прошептала она. – Большего я не могу обещать. Но я постараюсь.

Боб обнял ее. Она наклонилась, расплескав шампанское.

– Это к счастью, – сказал он, целуя ее глаза. Ее щеки. Ее губы.

Наконец, Шила ответила, обняв его:

– Я так тосковала по тебе, – сказала женщина. – Я не могла вынести мысли о том, что я потеряю тебя. О, Роберт…

Он целовал ее, изливая всю так давно накопившуюся нежность. И молился о том, чтобы та боль, которую, как он знал, жена все еще чувствовала, исчезла.

Пошли ей это, Боже. Я так ее люблю.

32

– Джонни, я свободен, делай передачу мне.

В конце лета юноша обращается в своем воображении к осенним видам спорта. Случайные встречи на футбольном поле стали превращаться в серьезные схватки. Но Дэви Акерману и его новому другу «Джонни» Герану по-прежнему позволяли играть со студентами колледжа. И они всегда ухитрялись оказаться в одной команде. С тех пор как Жан-Клод был снова в состоянии играть, они с Дэви объединились, так что один из них всегда успевал обойти защиту противников и реализовать голевое преимущество. Их совместная деятельность приводила Берни в экстаз, а Джесси в дурное настроение.

Шла последняя неделя августа. Послеполуденные тени становились длиннее. Беквиты и Акерманы приехали посмотреть, как двое мальчишек реализуют свои способности в схватке со старшими.

– Какая комбинация! – воскликнул Берни, когда они забили второй гол. Он шлепнул Боба по спине. – Потрясающе!

Пола хлопала в ладоши. Джессика сидела неподвижно, пока верный рыцарь не помахал, как бы посвящая ей свой гол. Она оценила это легким движением руки. Шила и Нэнси обсуждали книги и не заметили этого героизма.

На исходе лета появляется оттенок печали, когда деревья начинают намекать, что оно скоро кончится. Несмотря на бурное начало, лето завершалось в некоторой гармонии.

После игры Боб и Берни побегали по треку. Жан-Клод и Дэви оставались на поле, практикуя угловые удары. Шила предложила отвезти Нэнси и девочек домой. Пола отказалась ехать, явно намеренная не спускать глаз с отца.

– Жаль, что парень уезжает, – сказал Берни. – У него великолепный потенциал.

– Да, – сказал Боб.

– Очень жаль, – повторил Берни. – Через семь лет эти двое сделали бы йельскую команду непобедимой.

– Да, – сказал Боб, подумав: у тебя, Берни, футбольный мяч вместо души.

Через десять минут Берни крикнул игрокам:

– Пора заканчивать, ребята.

Он и Боб потрусили до конца беговой дорожки.

– Джонни может ужинать у нас? – спросил Дэви.

– Можно? – спросил Жан-Клод Боба.

– Конечно.

– А можно он останется ночевать, дядя Боб?

– Если Нэнси ничего не имеет против, – сказал Боб.

– Она не будет возражать, – сказал Берни. – Пошли, пора в дорогу.

Пола последовала вслед за ними, на шаг от них отступая.

За ужином беседа шла в приглушенных тонах.

– Странно, – сказала Пола, – что его здесь нет.

Прибор Жан-Клода со стола не убрали.

– Что же, лучше к этому заранее привыкать, – сказала Джессика сестре. – Скоро он совсем уедет, да, папа?

– Да, – сказал спокойно Боб, – в любой день теперь. – Он сказал это так непринужденно, как только мог. Он хотел, чтобы Шила знала, что у него не было никаких колебаний.

Девочки пошли спать в половине десятого. Боб поднялся наверх пожелать им спокойной ночи и поцеловать. Джессика, даже принимая ласку, давала понять, что она уже слишком взрослая для этого.

Когда мужчина спустился в гостиную, Шила надевала свитер.

– Хочешь погулять немного? – спросила она.

– Конечно.

Боб взял фонарик, и они вышли пройтись под деревьями. За домом слышался шум моря. Боб чувствовал с женой особую близость. Он взял Шилу за руку.

– Боб?

– Да?

– Ты хотел бы, чтобы он остался, верно?

– Конечно, нет, – быстро отвечал он, – об этом не может быть и речи. Мы же согласились…

– Я не об этом спрашиваю. Я хочу знать, что ты чувствуешь. Честно.

Супруги прошли несколько шагов, прежде чем он ответил:

– Ну, конечно, меня не слишком радует его отъезд. Но это факт нашей жизни. Я хочу сказать, – Боб надеялся, что это признание ее не заденет больно, – мне мальчик очень нравится.

– Он нам всем нравится, – заметила она мягко.

– Да, – отвечал он, думая: это она меня так утешает.

– Я хочу сказать, мне тоже, Боб.

Они дошли до маленькой полянки среди деревьев. Шила остановилась и заглянула мужу в лицо, на котором он сохранял вынужденное стоическое выражение.

– Ему не нужно уезжать, Боб, – произнесла женщина.

Хотя они стояли очень близко друг к другу, Боб не был уверен, что он ее расслышал.

– Послушай, – продолжала Шила, – с нами случилось нечто ужасное. Потребуется много лет, чтобы эти шрамы окончательно зажили…

Она помолчала.

– Но это не имеет никакого отношения к нему, Боб. Никакого. При этом, он твой ребенок. Ты думаешь, ты его забудешь, когда он уедет?

Мужчина колебался.

– Нет. Я думаю, нет.

Жена продолжала развивать для него его собственные мысли.

– Какая-то часть в тебе всегда будет думать, как он, что с ним…

– Да, – сказал Боб тихо.

– И он будет думать о тебе.

Боб молчал.

– Он тебя обожает. Мы все это видим.

Мужчина отказался поддаться минутному импульсу.

– Любимая, самое важное в моей жизни – это ты и девочки.

– Да, – сказала она. – Давай поговорим о них.

Супруги сели на старый упавший ствол.

– Они обе сейчас в очень напряженном состоянии, я знаю, – сказал он. – Особенно Джесси, с ее притворным равнодушием.

– А Пола?

– Она, кажется, почему-то лучше это переносит.

– Боб, дочка настолько боится потерять тебя, что не может выпустить тебя из виду. Ты заметил, что каждое утро, когда она заглядывает к нам в комнату, то смотрит на твою сторону кровати и замирает от страха.

Боб глубоко вздохнул. Только сейчас, оглядываясь назад, он понял, с каким отчаянием цеплялась за него Пола.

– Но если он останется…?

– Боб, нам будет лучше, если он будет здесь, а не где-то еще, в чьем-то воображении. В твоем, моем – и особенно девочек. Они всегда будут бояться, что ты можешь уйти.

– О боже, – сказал он. И подумал: «Я и в самом деле поставил их в безвыходную ситуацию».

– Есть и еще одно, – сказала Шила.

– Что?

– Ты его любишь.

– Да, – отвечал он. И подумал: благодарю тебя, Шила.

Боб поднял этот вопрос на следующее утро, когда Жан-Клод бы еще у Берни.

– Джесси и Пола, ваша мама и я думаем предложить Жан-Клоду остаться… у нас. Мы хотели бы знать, что вы думаете.

– Это правда, мама? – спросила Джесси. – Это не только его идея?

– Я это предложила, – сказала Шила. Джесси на мгновение воздержалась от комментариев. Боб повернулся к Поле.

– Он будет в моем классе? – спросила девочка с беспокойством.

– Я думаю, да, – сказал Боб. – Ему, вероятно, надо пройти кое-какие испытания. Но как бы ты к этому отнеслась?

Пола подумала немного.

– У нас в этом году начинается французский, – сказала она. – Было бы здорово, если бы Жан-Клод был рядом и мог помочь.

Это был ее способ выразить свое согласие.

– Джесси? – спросил Боб.

– Я не возражаю, – сказала та без всякого выражения. И потом прибавила: – На самом деле, он мне очень нравится.

Боб взглянул на Шилу. Они улыбнулись друг другу.

Около полудня Боб поехал к Берни. Улыбка на лице Жан-Клода свидетельствовала о том, что он не только был рад видеть Боба, но и уже порядком наслушался разговоров Берни о будущем спорта.

– Лето почти закончилось, – сказал Боб, когда перед ними открылись на обратном пути пустые пляжи.

– Я знаю, – отвечал мальчик. – Скоро мне будет нужно уезжать.

– Вот как раз об этом я хотел с тобой поговорить, Жан-Клод, – сказал Боб. – Как бы ты отнесся к тому, чтобы остаться у нас?

Мальчик посмотрел на него с удивлением.

– Я хочу сказать, к тому, чтобы стать членом семьи, – продолжал Боб.

– Это невозможно, – сказал мальчик.

– О, я знаю, о чем ты думаешь. Но все очень сожалеют о происшедшем. Мы все хотим, чтобы ты остался. Разве тебе бы этого не хотелось?

Жан-Клод не знал, как ему отвечать. Наконец, мальчик заговорил. Очень робко.

– Боб, я не могу. Школа, занятия начнутся через две недели.

– Но ты бы мог учиться здесь, Жан-Клод. И потом, где ты будешь жить во Франции?

– В Сен-Мало, – отвечал мальчик.

– Что это такое?

– Школа. Мама хотела, чтобы я туда поступил в одиннадцать лет и был там с другими мальчиками. Луи говорил с директором. Он говорит, что я могу начать прямо сейчас, если сдам некоторые экзамены. А я много занимался.

Значит, вот зачем он столько читал.

– Но мы хотим, чтобы ты жил с нами, – сказал Боб. – Мы… мы любим тебя.

Мальчик посмотрел на него.

– Боб, я должен учиться в Сен-Мало. Этого хотела мама. И это правильно.

Боб смотрел на своего сына. Понял ли ребенок, что он ему говорил?

– Ты действительно хочешь быть один? – Пожалуйста, думал он, измени свое решение, Жан-Клод.

– Боб, я должен уехать… по многим причинам.

– Ты уверен, Жан-Клод?

Выдержка мальчика, казалось, достигла предела.

– Да, – сказал он тихо, устремляя взгляд в сторону. На море.

33

Говорить было больше не о чем. Тремя днями позже Боб купил билет на самолет. Прощание было сдержанным. Шила и девочки стояли на крыльце, пока машина не скрылась из виду. Никто не плакал. И все же у каждой было такое ощущение, что остальные когда-то заплачут.

Боб хотел, чтобы поездка в Логан длилась вечно. Ему хотелось так много сказать мальчику. Прояснить свои чувства, закрепить с ним отношения, выразить свою любовь, но во все время поездки почти ни слова не было сказано.

Мужчина припарковался и достал из багажника зеленый чемодан. Жан-Клод нес свой красный пакет. Мальчик зарегистрировался на рейс 810 и сдал чемодан для пересылки через Париж в Монпелье. Боб прошел с ним до выхода. Было только половина седьмого. У них еще было время. Еще не стемнело, но в преддверии ночного мрака в аэропорту уже зажигались огни.

Огромный «Боинг-747», как дружелюбный слон, припал к земле в ожидании пассажиров. В зале вылетов было тихо, время от времени объявляли очередной рейс. Не его рейс. Женский голос, объявлявший рейсы, был лишен каких-либо эмоций.

Отец и сын сидели рядом в белых пластиковых креслах.

– У тебя достаточно с собой чтения, Жан-Клод?

– У меня есть мои книги.

– Ну да, конечно. Удачи тебе на экзаменах. Ты… волнуешься?

– Немного.

– Обязательно напиши и дай мне знать, как все пройдет. И мы будем поддерживать контакт…

Мальчик немного поколебался.

– Да, – сказал он.

– «Ти-Уай-Эй» объявляет прямой рейс 810 на Париж. Пассажиров просят пройти к выходу 17.

Они встали и молча пошли к выходу. Но у Боба было еще нечто важное ему сказать.

– Мм-м… если захочешь, ты бы мог приехать к нам на следующее лето. Или даже на Рождество. Я хочу сказать, когда захочешь.

– Спасибо, – сказал мальчик.

– Так, может быть, ты приедешь на следующее лето?

– Может быть.

Может быть, да, а может быть, и нет, подумал Боб. Скорее всего, нет.

Отбиравшая билеты женщина сделала им знак подойти.

– Мне надо идти, Боб, – сказал мальчик.

Нет, пожалуйста, не надо, думал Боб. Пока еще нет.

Жан-Клод протянул ему руку и, как бы готовясь к ожидавшей его на другой стороне жизни, произнес по-французски прощальные слова:

– Au revoir, Papa.

«До свидания, папа». Боб не мог дольше сдерживаться. Он подхватил мальчика на руки и прижал к себе. У своей груди он чувствовал частое дыхание сына. Они молчали. Боб жаждал сказать «я люблю тебя», но боялся, что потеряет самообладание. Он просто держал своего сына в объятиях, желая никогда его не отпускать.

Где-то на периферии его сознания до него донеслось, что двери закрываются.

Он отпустил мальчика и последний раз взглянул на него.

– Иди, – прошептал мужчина хрипло, не в состоянии больше ничего сказать. Горло у него сжалось.

Мальчик на долю секунды поднял на него глаза, а потом, не сказав ни слова, пошел к выходу.

Боб видел, как он отдал стюардессе свой билет и как она оторвала от него листок. Он проследил взглядом, как мальчик, держась очень прямо, с красным пакетом в руке, прошел в самолет. И исчез.

Двери закрылись.

Через несколько минут белый лайнер медленно развернулся и направился в сгущающейся темноте на взлетную полосу.

Боб долго стоял на месте.

Наконец, он повернулся и медленно пошел по опустевшему коридору.

«Я люблю тебя, Жан-Клод. Пожалуйста, не забывай меня».

notes

Примечания

1

je suis Джессика. Avez-vous fait un bon voyage? (фр.) – я Джессика, вы хорошо доехали? (Прим. ред.)

2

Oui, mademoiselle. Votre français est eblouissant (фр.) – Да, мадемуазель, Ваш французский замечательный. (Прим. ред.)

3

Voulez-vous boire quelque chose (фр.) – Хотите чего-нибудь выпить? (Прим. ред.)

4

Je n’ai pas soif (фр.) – Я не испытываю жажды. (Прим. ред.)

5

Je comprends (фр.) – Я понимаю. (Прим. ред.)

6

très gentil. (фр.) – очень любезно. (Прим. ред.)

7

l’ail (фр.) – чеснок. (Прим. ред.)

8

Blanquette (фр.) – рагу из белого мяса под белым соусом. (Прим. ред.)

9

На территории военной базы Форт-Нокс расположено существующее с 1936 года хранилище золотых запасов США, где находится 4176 тонн (4603 американских тонн) золота в слитках (147,4 млн. тройских унций). Оно занимает второе место в Соединенных Штатах, уступая лишь Федеральному резервному банку Нью-Йорка. (Прим. ред.)

10

Bien joué! (фр.) – хорошо сыграно! (Прим. ред.)

11

Tu vois, Maurice, moi aussi je peux voler!

Ton ami,

Jean-Claude (фр.) – Ты видишь, Морис, я тоже могу летать! Твой друг, Жан-Клод. (Прим. ред.)

12

Salut, ma jolie professeur de médecine! (Фр.) – Привет, мой милый профессор медицины! (Прим. ред.)

13

Salut. Je m’appelle Louis. Et toi? (Фр.) – Привет, меня зовут Луи, а тебя?