Annotation

Приключения благородного англичанина Перси Блейкни по прозвищу Алый Первоцвет, спасающего ни в чем не повинных французов от гильотины Террора, и его обожаемой жены, прекрасной и смелой французской аристократки Маргариты продолжаются. Умный коварный агент тайной полиции Шовелен все-таки нашел слабое место у отважного Блейкни — ему удалось схватить Маргариту, и теперь он шантажирует Перси, требуя добровольно сдаться. На что же готов Алый Первоцвет, чтобы спасти свою величайшую любовь? Пожертвует ли он ради любимой женщины не только жизнью, но и своей миссией?..

Баронесса Эмма Орчи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Баронесса Эмма Орчи
Коварство и честь

Глава 1

Бессмертные звезды смотрят на нас подобно сверкающим глазам, полным безмерной жалости к участи рода людского.

Прошло много лет с тех пор, как обугленные руины мрачной Бастилии, каменного воплощения абсолютизма и автократии, стали символом победы человеческой воли и обозначили начало удивительной эры Свободы и Братства.

Но путь этот лежал через мученичество бесчисленных невинных жертв и привел к тирании олигархии, более строгой, более неумолимой и, главное, куда более жестокой, чем могли мечтать диктаторы Рима или Стамбула в своей безумной жажде власти. Это неизменно пробуждало в людях мечту о золотом веке, и поэтому завзятые демагоги никогда не уставали твердить: к золотому веку можно прийти через уничтожение аристократии, лишение людей титулов и богатства, через свержение монархии, изгнание священников и разрушение алтарей, через устранение власти Ассамблеи.

Они ни на минуту не прекращали проповедовать с пеной у рта, эти неутомимые ораторы! И люди следовали их наставлениям, смутно веря, что золотой век настанет очень скоро, в один прекрасный день, после того, как французская земля очистится от последних остатков прежней тирании, не ведая того, что при этом тысячи и десятки тысяч их сыновей и дочерей будут зверски убиты, а их обезглавленные тела станут ступеньками лестницы для равнодушных ног честолюбцев и карьеристов, которые, в свою очередь, погибнут, освободив дорогу для других демагогов и болтливых ораторов. Но потом и они неизбежно будут уничтожены, независимо от их пороков и добродетелей, поскольку самые их идеалы были ошибочными: фанатик Вернуа, безответственный Демулен, богохульник Шометт, гнусный, омерзительный Эбер, властолюбец Дантон. Все, все погибли, один за другим: жертвы собственной жадности и самомнения. Они убивали и, в свою очередь, были убиты. Они слепо наносили удары, как разъяренные звери, и большинство из них делали это из страха, что их тоже пожрут звери более яростные, чем они сами. Все погибли; но не прежде, чем их преступления навсегда запятнали то, что могло стать самой славной страницей в истории Франции, — ее борьбу за свободу. Из-за этих чудовищ — их было не так уж много, но они были очень активны — борьба, сама по себе возвышенная в своих идеалах, благородная по сути, стала ненавистной всему остальному человечеству.

Но, представ перед судом истории, что могут они сказать? Чем доказать свой патриотизм, чистоту своих намерений?

В этот апрельский день 1794-го, или второго года по новому календарю, восемь тысяч человек, мужчин, женщин и детей, были заточены во французских тюрьмах, переполнив камеры, не рассчитанные на такое количество арестантов. За последние три месяца четыре тысячи голов пали под ножом гильотины. Великие имена Франции — ее аристократы, ее законодатели, ее священнослужители, члены последнего парламента, светила науки, искусств, университетов, состоятельные люди, поэты, ученые — были силой вырваны из домов, церквей или убежищ, силой поставлены перед жалкой пародией на судей, осуждены и зверски убиты, и речь идет не об отдельных личностях — уничтожались целые семьи, целые роды, срубались древние генеалогические древа. Одни за несчастье оказаться правыми, другие потому, что имели неосторожность родиться титулованными, некоторые из-за вероисповедания, остальные — по причине свободомыслия. Один человек — за верность товарищу, другой — из-за предательства. Один за то, что открыл рот, другой за то, что придержал язык, третий — просто так, только из-за семейных связей, профессии или предков.

Много месяцев подряд во Франции убивали невиновных. Но потом среди казненных стали попадаться и сами убийцы. А народ, по-прежнему ожидавший пришествия золотого века, требовал все новых жертв, как аристократов, так и санкюлотов, и яростно завывал, предвкушая очередную бойню, считая ее справедливым возмездием.

Но в этой безумной оргии убийств и ненависти один человек упорно выживал, стоя в стороне от остальных, и обладал властью, которую вся стая бешеных, жаждущих крови волков не смела оспаривать. Жирондисты и якобинцы пали. Эбер, идол толпы, Дантон, ее герой и рупор, были безжалостно сброшены с тронов и отправлены на эшафот вместе с бывшими аристократами, дворянами, роялистами и изменниками. Но один человек оставался на своем месте, само спокойствие посреди бушующего урагана, абсолютно бескорыстный, нищий там, где другие жадно загребали богатства обеими руками, обожаемый, почти обожествляемый, зловещий, наводящий ужас на остальных, непоколебимый сфинкс — Робеспьер!

В то время Робеспьер был на пике популярности и власти. Два великих Комитета — общей безопасности и общественного спасения — склонились перед его желаниями, клубы, равно якобинцев и жирондистов, боготворили его, Конвент был битком набит рабами, покорными каждому его слову. Сторонники Дантона, приведенные к повиновению смелым ударом, пославшим их предводителя, их героя, их идола на гильотину, были подобны дереву, пораженному молнией в самый корень. Без Дантона, гиганта революции, вдохновителя Террора, бича Божия Конвента, их сила и энергия иссякли, атрофировались, а последние члены клуба страшились осуждения великого человека.

Робеспьер стал истинным хозяином Франции. Человек, посмевший потащить единственного соперника на эшафот, был недосягаем для любых атак. Этим последним актом беспримерного деспотизма он обнажил тайны своей души, показал себя не только хищником, но и своекорыстным карьеристом. Какая-то часть его отчужденности, неподкупности исчезла под натиском вечно живущего в нем всепоглощающего честолюбия, в котором его до сих пор никто не осмеливался заподозрить. Но честолюбие — это порок, которому платит дань почти все человечество, и Робеспьер, одержав победу над единственным соперником в Конвенте, клубах и комитетах, всецело этому пороку отдался. Тиран, покорный своим ненасытным амбициям, породил тем самым рабов.

Слабые сердцем и духом, они мрачно размышляли о своих обидах, с тлеющим исподтишка гневом смотрели на никем не занятое место Дантона в Конвенте, на которое никто не смел посягнуть. Но они не шептались между собой, не строили заговоров и соглашались на любой декрет, любые меры, любые предложения, провозглашенные диктатором, державшим их жизни в ладони тонкой бескровной руки. Тем, кто единственным словом или жестом мог послать врага, хулителя, простого критика его действий на гильотину.

Глава 2
Глиняные ноги

На двадцать шестой день апреля 1794 года, названный, согласно новому календарю, седьмым флореаля второго года Республики, в маленькой комнате со спущенными шторами, на верхнем этаже дома улицы Ла-Планшетт на нищей окраине Парижа, собрались три женщины и один мужчина. Последний сидел в поставленном на возвышении кресле. Он был аккуратно и даже безупречно одет в темный фрак с белым жабо у горла и запястий, белые чулки и туфли с пряжками. Его волосы были закрыты париком мышиного цвета. Тонкие костлявые руки сцеплены на животе.

За возвышением находился занавес, разделявший комнату на две части. А перед ним в противоположных углах сидели на корточках две девушки в серых, льнувших к телу одеяниях, прижав ладони к бедрам. Волосы были распущены, подбородки — подняты, глаза устремлены в одну точку, тела застыли в некоем подобии медитации.

В центре комнаты стояла женщина, глядевшая в потолок. Руки были сложены на груди. Седые, висевшие прядями волосы были частично скрыты широкой летящей вуалью неопределенно-серого оттенка. С узких плеч прямыми, тяжелыми, бесформенными складками ниспадало нечто вроде мантии. Перед ней на маленьком столике, на подставке из черного дерева с искусной резьбой и перламутровыми инкрустациями, стоял большой хрустальный шар. Рядом с ним поблескивала маленькая металлическая шкатулка.

Над головой старухи висела отбрасывающая слабый свет масляная лампа, на которую был наброшен отрезок алого шелка, играющий роль абажура.

У стены выстроилось с полдюжины стульев, пол покрывал изношенный ковер. Кроме этого, из мебели был только сломанный шкаф.

В комнате стояла невыносимая духота. Шторы и портьеры на дверях были тяжелыми и плотными, почти не пропускавшими воздуха и непрозрачными для света.

Уставившаяся в потолок старуха заговорила глухим, монотонным голосом:

— Гражданин Робеспьер, избранник высочайшего, соизволил войти в скромное обиталище своей служанки. Что ему угодно сегодня?

— Тень Дантона преследует меня, — ответил Робеспьер, в чьем голосе тоже не слышалось интонаций, словно в этой спертой атмосфере не допускались никакие живые эмоции. — Не могла бы ты упокоить его навсегда?

Женщина вытянула руки. Складки шерстяной мантии свисали с плеч, до запястий и пола, так что в тусклом красном свете она казалась бесформенным, бестелесным серым призраком.

— Кровь! — взвыла она странным, мертвенным голосом. — Кровь вокруг тебя, и кровь у ног твоих! Но не на главе твоей, о избранник Всемогущего! Твоим голосом говорит Тот, кто выше всех! Рука твоя держит меч Его отмщения. Я вижу, как ты идешь по морю крови, однако ноги твои белее лилий, а одеяния чисты, как только что выпавший снег. Прочь, силы зла! Прочь, вампиры и духи! Не позволяйте своему зловонному дыханию тревожить безмятежность нашей утренней звезды!

Девушки, подняв руки над головами, вторили заклинаниям:

— Прочь! Прочь, о духи!

Неожиданно из дальнего угла комнаты, погруженной в смутные тени, возникла маленькая фигурка молодого негра, с головы до ног облаченного в белое. В полумраке были видны только его одеяния и белки глаз. Впечатление было такое, словно у него нет ни ног, ни лица и тяжелый сосуд сам по себе плывет перед ним. Его появление было таким неожиданным и пугающим, что мужчина на возвышении невольно вскрикнул. Появившийся будто из ниоткуда широкий ряд блестящих зубов еще больше усилил пугающее впечатление.

Оказалось, что он нес большую чашу из чеканной меди, которую и поставил на стол перед старухой, за шаром и шкатулкой. Колдунья открыла шкатулку, взяла щепотку коричневого порошка, зажав между большим и указательным пальцами, и, прежде чем бросить порошок в чашу, торжественно объявила:

— Из самого сердца Франции поднимается благовоние веры, надежды и любви!

Голубоватое пламя взвилось из глубин сосуда, осветив призрачным сиянием изможденное лицо старухи, круглую и ухмыляющуюся физиономию негра и блуждающими языками рассеяв окружавшую тьму. В воздухе повеяло сладостным ароматом. Потом пламя снова угасло, оставив алый полумрак, казавшийся по контрасту еще более зловещим и таинственным, чем ранее.

Робеспьер не шевельнулся. Его безграничное тщеславие, ненасытное честолюбие ослепляли его, не давая увидеть всю абсурдность ситуации. Он глубоко вдохнул, словно наполняя все свое существо пьянящим благоуханием: недаром был всегда готов принять безграничное обожание своих преданных слуг и последователей.

Старая колдунья повторила свои заклинания и, взяв из шкатулки еще щепотку, бросила в сосуд и произнесла загробным голосом:

— Из сердец тех, кто боготворит тебя, поднимается благовоние их восхвалений!

Легкое белое пламя немедленно вырвалось из сосуда, неестественно ярко осветив темноту, и тут же исчезло. И в третий раз были произнесены мистические слова:

— Из сердца всей нации поднимается благоухание невыразимой радости по случаю триумфа твоего над врагами твоими!

На этот раз, однако, магический порошок не подействовал так же быстро, как в прошлые разы. Несколько секунд ничего не происходило, даже мрак вроде бы сгустился. Висевшая под потолком лампа словно бы погасла. По крайней мере так казалось диктатору, чьи нервы были натянуты до предела. Он восседал на троноподобном кресле, и костлявые руки, как когти хищной птицы, впились в подлокотники. Прищуренные глаза в упор смотрели на предсказательницу, которая, в свою очередь, уставилась на металлический сосуд, словно одним взглядом была способна исторгнуть кабалистическую тайну из его глубин.

Но тут из сосуда взметнулось ярко-красное пламя, и комната озарилась алым сиянием. Колдунья, наклонившаяся над импровизированным котлом, выглядела так, словно ее обдало свежей кровью. Даже глаза казались кроваво-красными, длинный горбатый нос бросал огромную черную тень на губы, искажая лицо, искривленное в мертвенной уродливой гримасе. Из глотки выдавливались странные звуки, похожие на хрип смертельно раненного животного.

— Красное… красное, — жаловалась она, и постепенно, по мере того как умирало пламя, слова становились более разборчивыми. Колдунья подняла хрустальный шар и пристально всмотрелась.

— Всегда алое, — медленно произнесла она. — Вчера я трижды гадала на имя нашего избранника… Трижды духи скрывали свою сущность в кроваво-красном пламени… Алое… всегда алое… не только кровь… но опасность… угроза смерти, которая придет через алое…

Робеспьер поднялся. Тонкие губы быстро бормотали проклятия. Девушки испуганно озирались, издавая нечто вроде заунывного воя. Только маленький чернокожий выглядел спокойным и, очевидно, наслаждался всей сценой. Белые зубы блестели в широкой улыбке.

— Хватит загадок, матушка! — нетерпеливо воскликнул наконец Робеспьер и, приблизившись к старухе, схватил ее за руку и низко наклонился, чтобы понять, что видела она в хрустальном шаре.

— Что ты там узрела? — резко бросил он.

Но она оттолкнула его, вперившись взглядом в шар.

— Красное… — продолжала бормотать она. — Алое… да, алое! И теперь оно принимает форму… алое… заслоняет избранного… форма становится отчетливее… Избранный кажется более тусклым…

И тут она пронзительно взвизгнула:

— Берегись! Берегись! Это алое приняло форму цветка… пять лепестков, я отчетливо вижу… А избранный исчез из вида…

— Проклятие! — воскликнул мужчина. — Что это за абсурд?! Ты дурачишь меня?!

— Никакого абсурда. Ты сам пришел к оракулу, ты, избранник французского народа, и оракул изрек. Берегись алого цветка, ибо он грозит тебе смертью!

Робеспьер попытался рассмеяться, но не смог.

— Кто-то заморочил голову, матушка, — выговорил он, тщетно стараясь говорить спокойно и размеренно, — сказками о таинственном англичанине, известном как Алый Первоцвет.

— Твой смертельный враг, о Посланец высочайшего! — торжественно заверила старая богохульница. — Далеко, в туманной Англии, он поклялся, что твоя смерть придет от его руки. Берегись…

— Это единственная опасность, которая мне угрожает? — спросил Робеспьер с деланно-беззаботным видом.

— Единственная, но величайшая, — стояла на своем старуха. — Не презирай ее лишь потому, что она кажется ничтожной и далекой.

— Я не презираю ее. Но и не собираюсь преувеличивать. Комар — неприятность, но не опасность.

— У комара может быть отравленное жало. Духи сказали свое слово. Прислушайся к их предостережению, о избранник народа. Уничтожь англичанина, пока он не уничтожил тебя!

— Вздор! — парировал Робеспьер, но, несмотря на жару и духоту, вздрогнул, как от холода. — Поскольку ты общаешься с духами, узнай, как мне этого добиться.

Женщина снова подняла шар на уровень груди и долго молча смотрела в него. Потом начала лихорадочно бормотать:

— Я ясно вижу алый цветок… маленький алый цветок… и вижу яркий свет, как ореол. Свет избранника. Он слепит… но алый цветок бросает на него адские тени.

— Спроси их, — повелительно перебил Робеспьер, — спроси своих духов, как мне одолеть врага.

— Я что-то вижу, — монотонно продолжала колдунья, не отводя взгляда от хрустального шара, — белое, розовое, нежное… это женщина.

— Женщина?

— Высокая и прекрасная… чужая в стране… с глазами темными как ночь и волосами черными как вороново крыло… да, это женщина… она стоит между светом и алым цветком. Берет цветок в руку… ласкает, поднимает к губам… ах! — торжествующе вскрикнула колдунья. — Она швыряет его, смятый, кровоточащий, во всепоглощающий свет… и теперь он лежит, поблекший, сломанный, раздавленный, а свет сияет все ярче и ослепительней, и отныне ничто не затмит его незапятнанную славу!

— Но женщина? Кто она? — не выдержал Робеспьер. — Как ее зовут?

— Духи не называют имен, — ответила ясновидящая. — Любая женщина с радостью станет твоей служанкой, о избранник Франции! Духи сказали все, — размеренно объявила она. — Спасение придет к тебе от руки женщины.

— А мой враг? — настаивал он. — Кому из нас двоих грозит теперь смерть, теперь, когда я предупрежден: моему врагу — англичанину или мне?

Старуха продолжала пророчествовать.

Робеспьер жадно вслушивался в каждое слово. Даже внешность его преобразилась. Его теперь испуганное выражение было таким контрастом его обычно холодному, бесстрастному лицу деспота, посылавшего людей на смерть своим обдуманным, расчетливым красноречием, одной властью своего присутствия!

Напрасно было бы искать некий потусторонний мотив, побудивший этого циничного человека просить совета у колдуньи. Но никто в то время не опровергал широко распространенного мнения, что Катрин Тео имела определенные сверхъестественные способности. И хотя философы восемнадцатого века расшатали основы религиозных представлений Средневековья, можно предположить, что в гигантской мясорубке этой кошмарной революции людям ничего не оставалось делать, как обратиться к мистике и непознанному в поисках утешения и прибежища от тяжких бед и несчастий их повседневной жизни.

Катрин Тео была одной из многих, но в это время считалась самой сильной прорицательницей в Париже. Сама она полагала, что наделена даром предсказания, и ее фетишем был Робеспьер. В этом она по крайней мере была искренна. Свято верила, что он новый мессия, избранник Божий.

Она и во всеуслышание провозгласила его таковым, и один из ее самых первых обращенных, бывший картезианский монах по имени Арль, заседавший в Конвенте рядом с великим человеком, нашептывал в его ухо вероломную лесть, постепенно мостившую дорогу в логово колдуньи.

То ли тщеславие, бывшее безграничным и, возможно, не имевшее себе равных, заставило Робеспьера поверить в собственную миссию посланца небес, то ли желание еще усилить свою популярность, подкрепив ее сверхъестественными силами… трудно сказать. Очевидно одно: он всецело предался чарам магии и каббалы. Позволил бесчисленным неофитам льстить и поклоняться себе. Они толпами валили в новый храм волшебства, то ли из мистического пыла, то ли в стремлении добиться своих целей, пресмыкаясь перед самым страшным во Франции человеком.

Катрин Тео все это время оставалась неподвижной, как застывшая статуя, и, казалось, размышляла над последним властным требованием избранного.

— Которому из нас двоих, — жестко спросил он, — сейчас грозит смерть: моему английскому врагу или мне?

В следующий момент она, словно осененная вдохновением, взяла из металлической шкатулки еще одну щепотку порошка. Блестящие черные глаза негра и полупрезрительный взгляд диктатора следили за каждым ее движением. Девушки заунывно запели. Стоило прорицательнице бросить порошок в металлическую чашу, как благоуханный дым взметнулся вверх и внутренняя сторона сосуда наполнилась золотистым сиянием. Дым поднимался спиралью, распространялся по душной комнате, так что воздух сделался невыносимо тяжелым.

Диктатор Франции ощутил странное возбуждение, наполнявшее его с каждым вдохом. Ему показалось, что тело вдруг стало невесомым, словно он в самом деле был избранником Всемогущего и идолом нации. И в этой невесомости он обрел безграничную силу! В ушах оглушительно жужжало, словно где-то пели трубы, грохотали барабаны, бьющие в унисон с его восторженным возбуждением, дающие необыкновенную мощь. Глаза, казалось, обозревали всех французов сразу, в белых одеяниях, с веревками на шеях, склонявшихся перед ним, подобно рабам, до самой земли. Он восседал на облаке, на золотом троне. В руке горел огненный скипетр, а под ногами лежал огромный алый цветок, сломанный и раздавленный. Голос сивиллы достиг его ушей, словно вышел из небесной трубы.

— Так будут корчиться попранные ногами избранника те, кто посмел бросить вызов силе его!

Возбуждение становилось все острее. Он ощущал, что поднимается вверх, высоко-высоко над облаками, пока не увидел далеко внизу мир размером с простой хрустальный шар! Голова касалась небесного портала, глаза взирали на собственное величие, уступавшее только величию Господа.

Наступила вечность.

Он был бессмертен.

Но внезапно сквозь таинственную музыку, звуки труб и хвалебные песни прорвался другой звук, странный и в то же время такой человеческий, что взыгравший дух диктатора был немедленно сброшен на землю одним мощным ударом, оставившим его больным, слабым, с пересохшим горлом и горящими глазами. Он не мог стоять на ногах и упал бы, но негр поспешно выдвинул кресло, в которое Робеспьер и опустился, содрогаясь от ужаса.

И все же звук был достаточно безобиден — всего лишь взрыв смеха. Веселый и, казалось, бессмысленный, ничего более. Он едва слышно донесся из-за тяжелой портьеры и вывел из равновесия самого безжалостного в стране деспота. Испуганный и растерянный, он стал оглядываться. Ничто не изменилось с тех пор, как он бродил по Елисейским полям. Он по-прежнему в тесной темной комнате, где невозможно дышать. Вот возвышение, на котором он сидел. Женщины все так же выводили заунывную мелодию. Тут же стояла старая колдунья в бесформенном темном одеянии, спокойно устанавливая хрустальный шар на резное основание. Вот он, маленький негр, лукаво улыбающийся, вот металлический сосуд, масляная лампа, вытертый ковер. Неужели все это было сном наяву, грезой? Облака и трубы или этот взрыв смеха с необъяснимо странными, почти бессмысленными нотками в нем? Никто не выглядел испуганным: девушки пели, старуха мямлила неразборчивые указания черному помощнику, который пытался выглядеть серьезным, поскольку приходилось держать в узде свое озорное веселье.

— Что это было? — пробормотал наконец Робеспьер.

Старуха подняла глаза.

— Что это было, о избранник? — переспросила она.

— Я слышал звук, — выдавил он. — Смех… кто-то еще был в комнате?

Старуха пожала плечами.

— В приемной ждут люди, — беззаботно ответила она, — пока избранник не соизволит уйти. Они, как правило, набираются терпения и сидят молча. Но кто-то мог и рассмеяться.

Поскольку Робеспьер ничего не ответил, словно в нерешимости, она почтительнейшим образом осведомилась:

— Что будет угодно, о ты, любимец Франции?

— Ничего… ничего, — отмахнулся он, поднимаясь с кресла. — Я ухожу.

Старуха подошла к нему и низко поклонилась. Девушки ударили лбами в пол. Избранник, в самой глубине души сознавая, что над ним потешаются, мрачно нахмурился.

— Пусть никто не ведает, что я здесь был, — повелительно бросил он.

— Только те, кто обожествляет тебя… — начала она.

— Знаю-знаю, — перебил он, но уже мягче, ибо ее беззастенчивая лесть успокоила расстроенные нервы. — Но у меня слишком много врагов… и ты тоже смотрела недоброжелательно… Нельзя позволить, чтобы враги проведали о нашей встрече.

— Клянусь тебе, могущественный господин, что твоя служанка будет беспрекословно тебе повиноваться.

— Вот и хорошо, — сухо обронил он. — Но твои адепты склонны к болтовне. Я не позволю трепать свое имя ради прославления твоей некромантии.

— Твое имя для моих слуг священно, — заверила старуха. — Так же священно, как твоя особа. Ты возродил истинную веру, ты защитник правого дела и верховный жрец новой религии. Мы всего лишь твои слуги и служанки, истово верующие.

Вся эта белиберда была благовонным бальзамом для безграничного тщеславия деспота. Его нетерпение исчезло вместе с мимолетным ужасом. Он стал добродушным и снисходительным.

Наконец старая колдунья так низко поклонилась, что почти распростерлась перед ним и, сжимая морщинистые руки, почтительно произнесла:

— Во имя твое, Франции, всего мира я умоляю тебя выслушать то, что открыли мне сегодня духи. Берегись опасности, грозящей тебе от Алого Первоцвета. Пусть твой могучий ум придумает средство уничтожить его. Не отказывайся от помощи женщины, поскольку духи объявили, что именно через нее придет твое спасение. Помни! Помни! — повторяла она с возрастающей серьезностью. — Когда-то женщина спасла целый мир. Женщина раздавила ногой змея! Пусть теперь женщина раздавит Алый Первоцвет. Помни!!

Она стала целовать его ноги, и он, в слепоте самомнения не замечая глупости этого фетишизма и собственного к нему отношения, поднял руку над головой, словно в благословении…

И без единого слова повернулся, чтобы уйти. Молодой негр принес ему плащ и шляпу. Он поплотнее завернулся в плащ, надвинул шляпу на глаза в надежде остаться неузнанным и твердым шагом удалился.

Старая ведьма немного подождала, напрягая слух, чтобы уловить эхо последних шагов, после чего несколькими резкими словами и хлопком в ладоши отпустила служанок и негра. Девушки моментально превратились из жриц в обычных людей, широко зевнули и грациозными движениями поднялись с пола. Смеясь и треща, как выпущенные из клетки сороки, они поспешно выбежали через дверь в глубине комнаты.

Старуха снова стала ждать, безмолвно и неподвижно, пока все вновь не стало тихо. Только тогда она подошла к возвышению и откинула штору.

— Гражданин Шовелен! — властно окликнула она.

Из полутьмы выступил маленький тщедушный человек, одетый в черное. Единственными светлыми пятнами, несколько смягчавшими суровость облика, были волосы неопределенно-светлого оттенка и помятая сорочка.

— Ну? — сухо осведомился он.

— Удовлетворены? — нетерпеливо выпалила женщина. — Слышали, что я сказала?

— Слышал. Думаете, он последует совету?

— Уверена.

— Но почему прямо не назвать Терезу Кабаррюс? Тогда я по крайней мере мог быть уверен.

— Он мог испугаться, услышав истинное имя. Заподозрить меня в интриганстве. А мне нужно думать о своей репутации. Но помните, что я сказала: «Высокая и прекрасная… чужая в стране». Так что если вы потребуете помощи испанки…

— Обязательно, — энергично кивнул он и, словно успокаивая себя, добавил: — Тереза Кабаррюс — единственная знакомая мне женщина, которая действительно может помочь.

— Но вы не сумеете ее заставить, гражданин Шовелен, — возразила предсказательница.

Глаза гражданина Шовелена неожиданно зажглись былым огнем, как в те времена, когда у него было достаточно власти, чтобы потребовать согласия или сотрудничества мужчины, женщины или ребенка, на которого падал его оценивающий взгляд. Но вспышка погасла так же мгновенно, как возникла, и в следующую секунду перед старухой стоял согбенный, униженный человек.

— Мои друзья, которых у меня немного, — нетерпеливо выдохнул он, — и враги, которым несть числа, с радостью разделят вашу убежденность, матушка, в том, что гражданин Шовелен ныне не способен склонить к согласию ни одного человека, и менее всего невесту могущественного Тальена.

— О, как вы можете так думать, — пробормотала колдунья.

— Я только надеюсь, матушка, — вкрадчиво заметил Шовелен, — что после сегодняшнего сеанса гражданин Робеспьер сам позаботится о том, чтобы Тереза Кабаррюс оказала мне необходимую помощь.

Катрин Тео пожала плечами.

— О, — сухо обронила она, — для Кабаррюс нет иного закона, кроме собственных капризов. А невеста Тальена почти недосягаема.

— Почти, но не совершенно. Тальен человек влиятельный. Но и Дантон таковым был.

— Но Тальен в отличие от Дантона добродетелен.

— Но он трус. На него легко накинуть узду и вести за собой, как ягненка. Он вернулся из Бордо, пришпиленный к юбкам прекрасной испанки. Ему следовало покорить тамошних людишек огнем и террором, но по ее просьбам он проявил справедливость и даже милосердие. Немного критичнее рассмотреть его умеренные взгляды, акты его непатриотичного милосердия — и могущественный Тальен сам превратится в одного из «подозреваемых».

— И вы думаете, что тогда его прекрасная возлюбленная будет у вас в руках? — с мрачным сарказмом спросила женщина.

— Разумеется, — кивнул он, рассматривая с едкой улыбкой свои руки с длинными пальцами-когтями. — Тем более что Робеспьер, послушавшись совета матушки Тео, сам положит ее мне на ладонь.

Он был так уверен в себе, что Катрин не сочла нужным затевать спор. И снова пожала плечами:

— Ну… если вы довольны…

— Доволен, и очень, — кивнул он, сунув руку в нагрудный карман сюртука. Глаза старой карги жадно сверкнули. Шовелен извлек из кармана пачку банкнот, и Катрин немедленно протянула руку. Но прежде чем отдать деньги, он строго предупредил:

— Помните — молчание. И превыше всего — осмотрительность.

— Положитесь на меня, гражданин, — спокойно заверила предсказательница. — Я не собираюсь распускать язык.

Он не отдал ей деньги, а пренебрежительно швырнул их на стол. Но Катрин Тео было безразлично его презрение. Она спокойно взяла деньги и спрятала их в складках своего просторного одеяния. Но когда Шовелен без единого слова повернулся, чтобы направиться к выходу, она бесцеремонно положила на его плечо костлявую руку.

— И я уверена, что могу положиться на вас, гражданин, — твердо заявила она, — и когда Алый Первоцвет будет пойман…

— Вы получите десять тысяч ливров, — нетерпеливо перебил он, — если мой план с Терезой Кабаррюс удастся. Я всегда держу слово.

— Как и я, — сухо заключила она. — Мы зависим друг от друга, гражданин Шовелен. Вы хотите поймать английского шпиона, я хочу заработать десять тысяч ливров, чтобы уйти на покой и спокойно сажать капусту где-нибудь на солнышке. Так что предоставьте все мне, друг мой. Я не дам покоя великому Робеспьеру, пока он не склонит Терезу вам помочь. Тогда можете использовать ее как считаете нужным. Шайку английских шпионов нужно разоблачить и раздавить. Нельзя, чтобы избраннику Высочайшего угрожала подобная шваль. Десять тысяч ливров, говорите?

И снова, как в присутствии Робеспьера, ее душой, казалось, завладело мистическое возбуждение. Глаза, только сейчас алчно блестевшие, погасли. Морщинистое лицо преобразилось, усохшее тело приобрело величие статуи.

— Я буду служить вам, стоя на коленях, если вы устраните алую опасность, которая нависла над головой избранника Франции.

Но Шовелен, очевидно, был не в настроении слушать сетования старухи, и когда она снова стала впадать в истерический транс, восхваляя Робеспьера, которому слепо поклонялась, он резко отстранил ее руку и, не тратя лишних слов, быстро вышел.

Глава 3
Братство скорби

Часа два спустя в приемной хранилища тайн Катрин Тео сидели с полдюжины посетителей. Комната была длинной, узкой и совсем голой, с бесцветными сырыми стенами, и, если не считать грубо сколоченных деревянных скамей, на которых расположились люди, другой мебели не было. Скамьи стояли вдоль стен: единственное окно в конце длинной комнаты было закрыто ставнями, не пропускающими дневного цвета. С потолка свисала поломанная люстра из кованого железа. В ней горела пара высоких сальных свечей, дым от которых причудливыми спиралями поднимался к низкому закопченному потолку.

Люди, сидевшие или лежавшие на скамьях, не разговаривали друг с другом и, казалось, чего-то ждали. Только двое спали, остальные время от времени пробуждались от апатии, встряхивались и устремляли взоры в направлении тяжелой портьеры, но потом вновь впадали в тяжелый ступор, и молчание, странное, мертвенное, воцарялось вновь. Иногда кто-то вздыхал, спящие временами всхрапывали.

Где-то вдали церковный колокол пробил шесть раз.

Через несколько минут портьера поднялась, и в комнату вошла девушка. Она придерживала шаль, туго обтянувшую худенькие плечи. Ножки, видневшиеся из-под грубой шерстяной юбки, были обуты в поношенные башмаки. Мягкие белокурые волосы закрывал белый муслиновый чепец, большие серые глаза были полны слез. Она быстро, не глядя по сторонам, пересекла комнату, двигаясь как во сне.

Ее внезапное появление ни в малейшей степени не потревожило ожидавших. Только один неуклюжий на вид гигант, с длинными, вытянутыми едва ли не на середину комнаты ногами, лениво оглядел девушку.

Прошло еще несколько минут. Дверь за портьерой открылась, и мертвенный голос глухо обронил одно слово:

— Войдите.

Среди посетителей наметилось некоторое оживление. Со скамьи поднялась женщина.

— Моя очередь, полагаю, — мрачно пробормотала она и, заскользив по комнате подобно бестелесному призраку, растворилась за портьерой.

— Вы идете сегодня вечером на ужин братства, гражданин Ланглуа? — спросил гигант после ухода женщины. Говорил он, казалось, с трудом, хрипло, с болезненным усилием. С каждым словом в широченной груди слышался свист.

— Только не я, — откликнулся Ланглуа. — Мне нужно потолковать с матушкой Тео. Жена взяла с меня слово. Она слишком больна, чтобы прийти. Бедняжка верит в заклинания Тео.

— Давайте выйдем, подышим свежим воздухом. Здесь так душно.

В темной дымной комнате действительно было нечем дышать. Гигант прижал к груди руку, стараясь подавить болезненный спазм. Жуткий хриплый кашель сотряс его большое тело. На лбу выступили капли пота. Ланглуа, коротышка с морщинистым лицом, сам выглядевший так, будто стоит одной ногой в могиле, терпеливо переждал, пока кончится приступ, после чего с равнодушием, необычайным в эти смутные времена, заметил:

— Лучше посидеть здесь, чем изнашивать подошвы на булыжниках в этой Богом забытой дыре. И я не хочу пропустить очередь к матушке Тео.

— Придется ждать не менее четырех часов в этой загаженной атмосфере.

— Какой вы аристократ, гражданин Рато! — сухо парировал Ланглуа. — Вечно твердите об атмосфере.

— И вы тоже твердили бы, имей только одно легкое, которым приходится вдыхать эту мерзость, — прохрипел гигант.

— В таком случае, друг мой, идите без меня, — заключил Ланглуа, беспечно пожав узкими плечами. — И если не хотите пропустить свою очередь…

— Не пропущу, хотя не возражал бы быть последним, — коротко ответил Рато. — Но очередь рано или поздно подойдет. Если я не вернусь, можете пойти вместо меня. Но я не могу…

Остаток фразы потонул в очередном ужасном приступе кашля. Гигант с трудом поднялся. Ланглуа выругал его за производимый им шум, а женщины, пробудившиеся от дремоты, стали вздыхать, нетерпеливо или смиренно. Но все, кто остался сидеть, наблюдали с чем-то вроде тупого любопытства за неуклюжей фигурой гиганта астматика. Тот проковылял через всю комнату и скрылся за дверью, гремя деревянными сабо.

Тяжелые шаги простучали по каменным ступенькам. Женщины снова прислонились к сырым стенам, вытянув ноги и сложив руки на груди, и в этом крайне неудобном положении вновь собрались уснуть.

Ланглуа сунул руки в карманы, ловко сплюнул на пол и приготовился ждать.

Тем временем девушка с глазами, полными слез, вышла из таинственной комнаты матушки Тео и, медленно спустившись по бесконечной каменной лестнице, вышла на улицу Ла-Планшетт. Впрочем, улицей ее назвать было трудно: домов было мало, да и они стояли друг от друга на значительном расстоянии. Большую часть одной стороны занимали сухой ров, служивший границей арсенала, и площадка вокруг Бастилии. Дом матушки Тео располагался среди редких зданий позади Бастилии, мрачные руины которой были ясно видны из верхних окон. Рядом находились ворота Сент-Антуан, через которые необходимо было пройти, чтобы попасть из этого отдаленного парижского квартала в густонаселенные части города. А здесь… глушь, болото, тихая заводь с заброшенными домами и лесоскладами. Один конец улицы спускался к реке, другой растворялся в таком же отдаленном предместье Попинкур.

Но для девушки, много времени просидевшей в тяжелой, зловонной атмосфере дома матушки Тео, воздух, наполнивший ее ноздри, показался свежим и целительным. Она немного постояла, не двигаясь с места, упиваясь душистым весенним воздухом, почти хмелея от ощущения чистоты и свободы, охватившего ее при виде открытого участка, занятого арсеналом. Постояв минуты две, она решительно направилась к воротам Сент-Антуан.

Она очень устала, потому что шла сюда пешком от маленькой квартирки в квартале Сен-Жермен, где жила с матерью, сестрой и младшим братом. Ее очень вымотали многочасовое сидение на жесткой деревянной скамье в ожидании разговора с матушкой Тео, а потом долгое стояние перед предсказательницей, которая к тому же издергала ей нервы странными пророчествами и мистическими завываниями.

Но теперь усталость была забыта. Регина де Серваль собиралась встретиться с любимым человеком в условленном месте, на крыльце церкви Пти-Сент-Антуан, где никакие любопытные глаза и уши не могли их увидеть и услышать.

Эта церковь была для бедной Регины самим порогом рая, ибо там Бертран принадлежал только ей, и ни болтовня Жозефины, ни проделки Жака, ни воинственные жалобы маман, вынужденных тесниться в крошечной квартирке, не могли им помешать.

Поэтому она без всяких колебаний быстро направилась в сторону церкви. Бертран предупредил, что будет ждать ее в пять вечера, а сейчас уже почти половина седьмого! Правда, было еще светло, и апрельское закатное солнце золотило купола кафедральной церкви Святой Марии и бросало длинные тени вдоль широкой улицы Сент-Антуан.

Регина пересекла улицу де-Балэ. Крыльцо церкви Пти-Сент-Антуан было в нескольких шагах, но тут она услышала за спиной тяжелые шаркающие шаги. Слуха достигли ужасающие звуки хриплого кашля, сопровождаемого душераздирающими стонами страдающего создания человеческого. Она, ничуть не испугавшись, инстинктивно обернулась и жалостливо сморщилась при виде человека, прислонившегося к стене. Несчастный, казалось, вот-вот свалится без сознания. Руки конвульсивно сжимали грудь, разрываемую кашлем. Забыв о собственных бедах, как и о радости, ожидавшей ее впереди, Регина без колебаний подошла к страдальцу и нежным голосом спросила, чем может помочь.

— Воды, — прохрипел он. — Ради всего святого, воды!

Регина огляделась, не зная, что делать, и, возможно, надеясь увидеть Бертрана, если тот еще не отказался от надежды встретиться с ней, смело вошла в ворота ближайшего дома, нашла комнатку консьержки и попросила воды для прохожего, которому стало плохо. Добрая женщина немедленно вручила ей кувшин с водой, и Регина поспешно вышла на улицу и недоуменно вскинула брови, не увидев бедного бродягу на том месте, где оставила его. Но вскоре заметила его, устроившегося на маленьком церковном крыльце, том самом, где она часто встречалась с Бертраном.

По-видимому, бедолага спрятался там в поисках убежища. Он лежал на скамье, обессиленный и неподвижный. Бертрана, похоже, и след простыл.

Регина подбежала к несчастному, поднесла кувшин к трясущимся губам, и тот стал жадно пить. После этого он почувствовал себя лучше и даже неразборчиво пробормотал слова благодарности. Но все же он выглядел таким слабым, несмотря на рост, казавшийся невероятно огромным в тесном пространстве крылечка, что ей не хотелось его покидать. К тому же она посчитала его совершенно безвредным, ей захотелось с ним поговорить, и немного погодя он стал рассказывать о своих бедах.

Тяжелейшая астма, свалившая его во время голландской кампании против англичан, где он и его товарищи были принуждены идти по колено в снегу, по льду, зачастую босыми, накинув на плечи соломенные циновки, доконала беднягу. Его недавно уволили из армии по непригодности, а денег не было даже на то, чтобы заплатить доктору. К этому времени он наверняка был бы уже в могиле, если бы не товарищ, рассказавший о матушке Тео, могучей волшебнице, владевшей искусством врачевания и способной излечить болезни тела простым наложением рук.

— Ах да, — невольно вздохнула Регина, — именно тела.

Оттого, что она сидела неподвижно, члены постепенно онемели. Но она была счастлива никуда не торопиться, помалкивать и вполуха слушать жалобы бедняги. Почему-то она была уверена, что Бертран не станет ее ждать. Он всегда был нетерпелив, особенно если считал, будто она в чем-то его подвела. Ведь она должна была явиться на свидание в пять, а церковные часы пробили уже половину седьмого. Однако история великана все не кончалась, тем более что он немного отдышался.

— Да, — ответил он ей, — и разума тоже. У меня был друг, чья милая обманывала его, пока он сражался за страну. Матушка Тео дала ему снадобье, которым тот напоил изменницу, и она вернулась к нему, полная прежней страсти.

— Я не доверяю снадобьям, — отрезала девушка и грустно покачала головой. Глаза снова повлажнели.

— Не больше, чем я, — ответил гигант. — Но если бы моя милашка смотрела на сторону, я бы знал, что делать.

В этот момент он показался Регине таким забавным, что, несмотря на ситуацию, губ ее коснулась тень улыбки.

— И что бы вы сделали, гражданин? — мягко осведомилась она.

— Увез бы ее подальше от соблазна, — сказал он. — «Этому следует положить конец», и «ты уезжаешь со мной, любимая».

— Ах, легко вам говорить! Мужчина имеет право на многое. А что может сделать женщина? — выпалила она, но тут же осеклась, пристыженная тем, что слишком много выболтала. Кто для нее этот жалкий, несчастный бродяга, что она вдруг разоткровенничалась и намекнула на свои обстоятельства… В эти времена бесчисленных шпионов, применяющих самые хитрые уловки, чтобы втереться в доверие к ничего не подозревающим жертвам, было более чем глупо изливать душу первому встречному, не говоря уж о нищем, который вполне способен зарабатывать на хлеб сомнительным способом продажи информации, истинной или фальшивой, которую выуживает из какого-нибудь невинного создания. Не успели слова сорваться с губ, как девушка пожалела о своей глупости и испуганно уставилась на бродягу.

Но он, казалось, не слышал. Из груди снова вырвался свистящий кашель. Он даже не смотрел ей в глаза.

— Что вы сказали, гражданка? — пробормотал он. — Вы спите? Бредите? Или…

— Д-да, — уклончиво выдавила девушка, чье сердце все еще всполошенно билось от страха. — Должно быть… от усталости… но вы… вам лучше?

— Лучше? Возможно, — хрипло рассмеялся он. — Я, пожалуй, даже сумею доползти домой.

— Вы живете очень далеко?

— Нет. Рядом с улицей Ланьер.

Он даже не подумал поблагодарить ее за помощь. До чего же нескладным он выглядит, почти отталкивающе: длинные ноги вытянуты, руки засунуты в карманы штанов. Но он кажется таким обессиленным и жалким, что в ее сердце вновь шевельнулось сострадание. И когда он с трудом попытался встать, она неожиданно для себя предложила:

— Улица Ланьер мне по пути. Если подождете, я верну кувшин доброй консьержке и провожу вас. Вам не следует гулять по улицам одному.

— О, мне уже лучше, — промямлил он. — Оставьте меня. Я неподходящий кавалер для такой хорошенькой девушки, как вы.

Но она уже упорхнула и, вернувшись через две минуты, обнаружила, что несчастный уже ковыляет по дороге и уже успел отойти на пятьдесят ярдов. Она пожала плечами, чувствуя себя униженной такой откровенной неблагодарностью и стыдясь того, что пообщалась с человеком, которому, очевидно, было ни к чему ее участие.

Глава 4

Для одной унции радости необходим фунт заботы.

Регина немного постояла, рассеянно провожая взглядом удаляющуюся фигуру. В следующий момент она услышала свое имя и обернулась с тихим радостным возгласом.

— Регина!

Молодой человек почти подбежал к ней и, очутившись рядом, взял за руку.

— Я ждал больше часа, — укоризненно сказал он.

В сумерках его лицо казалось осунувшимся и бледным. Темные, глубоко запавшие глаза говорили о мятущейся душе и сжигающем внутреннем огне. На нем была дешевая поношенная одежда и разваливающиеся башмаки. Потрепанная треуголка сдвинута с высокого лба, открывая вздувшиеся вены на висках, пряди каштановых волос и круто изогнутые брови, изобличавшие скорее мечтателя, чем человека действия.

— Прости, Бертран, — просто ответила она, — но пришлось так долго ждать в приемной матушки Тео, и…

— Но что ты делала сейчас? — нетерпеливо перебил он. — Я увидел тебя издали. Ты вышла вон из того дома и встала как громом пораженная. Даже не услышала, когда я впервые тебя окликнул.

— Со мной случилось забавное происшествие, — пояснила Регина, — и я очень устала. Посиди со мной немного. Я все расскажу.

На лице Бертрана ясно читался отказ.

— Уже слишком поздно, — начал он хмуро. И уже хотел запротестовать, но Регина действительно выглядела усталой. Не ожидая его ответа, она свернула к церковному крыльцу, и Бертран волей-неволей последовал за ней.

На улице уже собирались вечерние тени, тянувшиеся вдоль мостовой. Последние лучи заходящего солнца все еще обливали крыши и дымовые трубы на противоположной стороне улицы алым огнем.

Но здесь, в их маленьком убежище, уже воцарилась ночь. Тьма создавала атмосферу уединения и безопасности, и Регина, счастливо вздохнув, отошла в глубь крыльца и уселась на деревянную скамью.

Тяжелая дубовая дверь за ее спиной была закрыта. Сама церковь, вследствие непокорства приходского священника, не подчинившегося новым законам, была осквернена безжалостными террористами и оставлена на погибель и разрушение. Сами каменные стены казались отторженными от всего мира. Но Регина была спокойна и безмятежна, и когда Бертран Монкриф неохотно уселся рядом, почувствовала себя почти счастливой.

— Уже очень поздно, — бесцеремонно напомнил он. Она прислонилась головой к стене и выглядела такой бледной, с закрытыми глазами и бескровными губами, что сердце молодого человека наполнилось жалостью.

— Ты не больна, Регина? — спросил он уже мягче.

— Нет, — храбро улыбнулась она. — Только очень устала, и голова кружится. В доме Катрин Тео очень душно, и когда я вышла…

Бертран взял ее руку, очевидно, стараясь проявить терпение и доброту. А Регина, не замечая ни его усилий, ни поглощенности собой, принялась рассказывать об астматике.

— Такое несчастное создание! — восклицала она. — Я бы испугалась, если бы не его кошмарный, раздирающий уши кашель.

Но похоже, рассказ не слишком заинтересовал Бертрана и, не дожидаясь конца, он резко спросил:

— А матушка Тео? Что она сказала?

Регина содрогнулась.

— Она предсказала, что всем нам грозит опасность.

— Старая шарлатанка, — досадливо бросил он. — Словно в такое время кто-то может считать себя в безопасности!

— Она дала мне порошок, — продолжала Регина, — который должен успокоить нервы Жозефины.

— Все это вздор, — резко парировал он, — нам незачем успокаивать нервы Жозефины!

Услышав эти жестокие слова, Регина неожиданно встрепенулась и властно взглянула на возлюбленного:

— Бертран! Ты поступаешь неправильно, втягивая ребенка в свои интриги! Жозефина слишком молода, чтобы служить орудием в руках бездумных энтузиастов.

Горький презрительный смех вырвался из груди Бертрана.

— Бездумные энтузиасты! — процедил он. — Значит, так ты называешь нас, Регина? Мой Бог! Где твоя верность, твоя преданность? Неужели ты ни к чему не стремишься? Не поклоняешься Господу, не чтишь своего короля?

— Во имя неба, Бертран, потише! — хрипло прошептала она, опасливо оглядываясь, словно каменные стены могли иметь глаза и уши.

— Потише! — презрительно фыркнул он. — Вот оно, твое нынешнее кредо! Осторожность! Осмотрительность! Ты боишься!

— За тебя, — укоризненно пояснила она. — За Жозефину, за маму. За Жака, только, видит Бог, не за себя!

— Нам всем приходится рисковать, Регина, — уже сдержаннее проговорил он. — Мы все должны рисковать нашими жалкими жизнями, чтобы покончить с этой омерзительной гнусной тиранией. Нужно смотреть шире, думать не только о себе и о тех, кто рядом с нами, но и о Франции, о человечестве, обо всем мире! Деспотизм кровожадного тирана превратил народ Франции в рабов, пресмыкающихся, покорных каждому его слову, слишком трусливых, чтобы восстать.

— А кто ты такой, о Боже! — страстно воскликнула она. — Ты и твои друзья, моя бедная маленькая сестра, мой глупый младший брат? Кто вы такие, чтобы остановить бушующий поток этой кошмарной революции? Разве ваши слабые голоса перекроют голос всей нации, изнемогающей в ничтожестве и позоре?

— Даже тонкий голосок, если он достаточно настойчив, — ответил Бертран тоном провидца, для которого открыто будущее, — перекроет тысячи яростных воплей. Разве название нашей организации не «фаталисты»? Наша цель — использовать каждую возможность, чтобы произносить быстрые короткие речи, смешиваться с толпой и бросать в нее слово-другое, вести пропаганду против злодея Робеспьера. Народ — это овцы. Они следуют за пастухом. Когда-нибудь один из нас, возможно, самый слабый, самый смирный, самый молодой, — это могут быть Жозефина или Жак, молю Бога, чтобы это был я, — один из нас найдет слова и скажет их в нужное время, и люди пойдут за нами, и восстанут против подлого чудовища, и сбросят с трона в геенну огненную.

Он говорил на одном дыхании, хриплым шепотом, так что ей приходилось напрягать слух.

— Я знаю, Бертран, знаю, — ответила она, и крошечная рука робко легла на его ладонь. — Твои цели великолепны. И сам ты чудесный человек. Кто я такая, чтобы словом или молитвой отвлечь тебя от того, что ты считаешь верным и правильным. Но Жозефина так молода, так безрассудна! Чем она может помочь тебе? Ей только исполнилось семнадцать! А Жак?! Он всего лишь глупый мальчишка! Подумай, Бертран. Подумай! Если с детьми что-то случится, это убьет маму!

Но Бертран пожал плечами и сдержал тоскливый вздох. Она сжала его руку со всем пылом страсти.

— Мы с тобой никогда не поймем друг друга, — начал он, но тут же быстро добавил: «в подобных вещах», потому что, услышав его жестокие слова, она издала крик боли, невольно слетевший с уст.

— Ты не понимаешь, — продолжал он уже спокойнее, — что в великой борьбе страдания отдельных личностей ничто по сравнению с грандиозными целями и будущими победами!

— Страдания отдельных личностей, — пробормотала она с мучительным вздохом. — На мои страдания ты последнее время совершенно не обращаешь внимания, Бертран! С тех пор как три месяца назад ты встретил Терезу Кабаррюс, способен думать только о ней!

Бертран что-то яростно прошипел себе под нос.

— Все бесполезно, Регина… — начал он.

— Знаю, — спокойно перебила она. — Тереза Кабаррюс прекрасна, обладает очарованием, умом и властью — словом, всем тем, чего нет у меня.

— Она бесстрашна и родилась с золотым сердцем, — произнес Бертран, и в голосе, возможно, против воли, зазвучали теплые нотки. — Разве не знаешь о том благотворном влиянии, какое она оказала на злодея Тальена там, в Бордо? Он отправился туда, исполненный тигриной ярости, готовый изничтожить роялистов, аристократов, буржуа, всех тех, кого считал заговорщиками против их гнусной революции! И что же? Под влиянием Терезы он пересмотрел свои взгляды и стал настолько снисходителен, что его отозвали. Ты знаешь или должна знать, — добавил молодой человек тоном горчайшего упрека, — что Тереза так же добра, как прекрасна.

— Знаю, Бертран, — с усилием ответила девушка. — Только…

— Только — что? — грубо спросил он.

— Я ей не доверяю… вот и все.

Бертран не потрудился скрыть презрительно-нетерпеливый взгляд. Но Регина продолжала, куда резче, куда строже, чем раньше:

— Твое увлечение ослепило тебя, Бертран, иначе ты — преданный роялист, пылкий роялист — не стал бы доверять ярой республиканке. Тереза Кабаррюс может быть добросердечна — я этого не отрицаю. Она могла сделать то, о чем ты рассказал, но ведь она решительно отвергает все твои идеалы, стремится окончательно разрушить все, что ты пытаешься вернуть, прославляет принципы губительной революции!

— Это ты ослеплена, Регина. Ревностью, — мрачно пробурчал он.

Она покачала головой:

— Нет, это не ревность, Бертран, не банальная вульгарная ревность побуждает меня предупредить тебя, пока не стало слишком поздно. Помни, — серьезно добавила она, — что тебе нужно думать не только о себе. Что ты ответишь перед Богом и мной за невинные жизни Жозефины и Жака, которые подверг опасности, исповедавшись этой испанке.

— Теперь ты оскорбляешь ее, — безжалостно продолжал он. — Обвиняешь в шпионаже.

— Конечно, она шпионка, кто же еще? — яростно вскинулась Регина. — Эта женщина помолвлена с Тальеном, влияние и жестокость которого лишь немного уступают Робеспьеровым. Ты знаешь это, Бертран!

Наконец ей удалось заставить его задуматься. Он сидел молча, расстроенный и угрюмый.

— Знаешь, хотя предпочел закрывать глаза на то, что всем известно!

Теперь уже молчали оба. И сердца, когда-то соединенные любовью, были теперь наполнены горечью и враждой.

На улице уже совсем стемнело. Апрельская ночь словно состояла из таинственных огоньков и серых, неопределенных теней. Регина вздрогнула, как от холода, и поплотнее завернулась в потрепанную шаль, тщетно пытаясь проглотить слезы. Слишком хорошо она понимала, что, высказав сомнения, камнем лежавшие на душе, отрезала все пути назад. Что-то сломалось, лопнуло, и вернуть уже ничего нельзя. Их с Бертраном любовь, пережившая последние два года немало бед и ужасов, лежала теперь смертельно раненная, истекающая кровью, принесенная в жертву увлечению мужчины и тщеславию женщины. Насколько невозможным все это казалось совсем недавно!

Мгновенные видения прошлых счастливых времен мелькали перед затуманенным слезами взором Регины: прогулки в лесу, путешествия в лодке по Сене в жаркие августовские дни, даже опасности и невзгоды, которые они встречали вместе, рука об руку, затаив дыхание, в комнате с окнами, закрытыми ставнями и гардинами, прислушиваясь к отдаленной канонаде, крикам разъяренной толпы или грохоту тележек, везущих на смерть осужденных. О, эти видения прошлых печалей и радостей!

Сердце Регины наполнилось невыразимой жалостью к себе. В горле застрял предательский всхлип.

— О Матерь Божия, помилуй нас, — пробормотала она сквозь слезы.

Бертран, пристыженный и сконфуженный, тронутый мучениями той, которую когда-то так горячо любил, терзаемый безумными идеями, изобретенными его неутомимым умом, чувствовал себя как на дыбе, разрываясь между раскаянием и угрызениями совести — с одной стороны, и непреодолимой страстью — с другой.

— Регина, — умоляюще начал он, — прости меня. Я чудовище и тварь. Особенно по отношению к тебе. Ты была для меня добрейшей маленькой подружкой, о которой может только мечтать мужчина. О, моя дорогая, если бы ты только поняла…

В Регине мгновенно взыграли нежность и жалость, растопившие гордость и справедливое негодование. Она была одной из тех материнских натур, которые всегда готовы утешать, а не укорять. Она тут же проглотила слезы и, когда он устало закрыл лицо руками, обняла его и положила его голову себе на грудь.

— Я все понимаю, Бертран, — мягко обронила она. — И ты не должен никогда просить у меня прощения. Мы с тобой слишком любили друг друга, чтобы затаить зло или мстить. Ну вот!

Она вскочила, словно собравшись с силами, которые ей были так необходимы.

— Уже поздно, и мама будет волноваться. В следующий раз поговорим более спокойно о нашем будущем. Но, — добавила она, опять став серьезной и суровой, — если я без нотаций и жалоб отпущу тебя к Терезе Кабаррюс, ты должен отдать мне Жозефину и Жака. Если мне придется… потерять тебя… их потери я не вынесу. Они так молоды…

— Кто говорит о потере? — перебил он нетерпеливо и энергично. Регина поняла, что его совесть молчала, безразличная ко всему, кроме очередных планов. — И что я должен делать теперь? Жозефина и Жак — члены клуба. Пусть они молоды, но все же достаточно взрослые, чтобы понимать значение клятвы. Они дали обет, в точности как я, как все мы. Я не могу, даже если бы хотел, заставить их изменить этому обету.

Не дождавшись ответа, он наклонился к ней, сжал ее руки своими ладонями и попытался прочесть хоть что-то в ее лице, хотя тьма все сгущалась. Ему показалось, что в глазах у нее блеснуло упрямство, оно проявилось даже в неподвижности ее рук в его ладонях.

— Ты же не желаешь, чтобы они изменили обету? — настаивал он.

Она опять промолчала, но немного погодя глухо осведомилась:

— Что ты собираешься делать сегодня вечером?

— Сегодня, — пылко пояснил он, сверкая глазами в порыве самопожертвования, — мы собираемся выпустить на волю ад, пороча имя Робеспьера.

— Где?

— Ужин на открытом воздухе на улице Сент-Оноре. Жозефина и Жак тоже там будут.

Она механически кивнула и осторожно высвободила руки.

— Знаю. Они сказали, что пойдут. И меня не послушают. Я не смогу их остановить.

— Ты тоже там будешь? — спросил он.

— Конечно. И бедная мама тоже, — кивнула она.

— Это может стать поворотным пунктом в истории Франции, Регина, — страстно убеждал он.

— Возможно.

— Подумай об этом, Регина! Подумай! — убеждал он. — Твоя сестра, твой брат! Их имена могут войти в историю, их провозгласят спасителями Франции.

— Спасителями Франции, — рассеянно пробормотала она.

— Одно-единственное слово и раньше имело силу властвовать над толпой! То же самое может произойти и сегодня вечером.

— Да, — кивнула она. — Эти бедные дети верят в силу своего ораторского искусства.

— А ты не веришь?

— Я думаю, что ты, Бертран, возможно, проговорился о своих планах Терезе Кабаррюс, так что это место будет кишеть шпионами Робеспьера, и тебя и детей наверняка узнают, схватят, потащат в тюрьму, а потом на гильотину! О мой Бог! — добавила она душераздирающим шепотом. — А я бессильна сделать что-то. Мне остается молча взирать, как ты торопишь их и свою гибель, а потом последовать за тобой на казнь, оставив маму погибать в нужде и тоске.

— Какая же ты пессимистка, вечная пессимистка, Регина, — деланно рассмеялся Бертран и, в свою очередь, встал. — Не многого же мы добились в этот вечер, — горько добавил он. — Одни пустые разговоры.

Больше она ничего не сказала. Ледяные клешни стиснули сердце. Нет, не только сердце, но и мозг, и все существо. Как она ни пыталась, все же не могла принять планы Бертрана. Он был так ими поглощен, что она чувствовала себя чужой и ненужной ему, словно он навеки закрыл для нее свое сердце.

Невыразимая горечь наполнила ее душу. Она ненавидела Терезу Кабаррюс, поймавшую Бертрана в свои сети. Но хуже всего было то, что Регина ей не доверяла. В этот момент она бы с радостью отдала жизнь, чтобы оградить Бертрана от влияния этой женщины, вырвать из той сумасбродной организации, которая называла себя «Фаталистами», куда он заманил Жозефину и Жака.

Она молча спустилась с маленького церковного крыльца, привычного места их встреч, где они провели столько счастливых часов. Перед тем как свернуть на улицу, она оглянулась, словно пытаясь разглядеть в темноте те благополучные картины прошлого. Но мрак не дал ответа на приглушенный вздох девушки, и она молча последовала за Бертраном.

Менее чем через пять минут после того, как Бертран и Регина спустились с крыльца, тяжелая дубовая дверь церкви осторожно приоткрылась. Хорошо смазанные петли не скрипнули. На крыльце появилась мужская фигура, едва различимая во мраке. Мужчина так же бесшумно прикрыл дверь.

Вскоре тяжеловесная фигура незнакомца уже двигалась по улице Сент-Антуан, стертые каблуки глухо стучали по булыжникам. В этот час прохожих было совсем мало, и мужчина продолжал идти своей странной шаркающей походкой, пока не достиг ворот Сент-Антуан. Городские ворота все еще были открыты, поскольку церковные часы квартала только что пробили восемь. Сержант, охранявший ворота, не обратил особого внимания на нищего бродягу. Он и сторожившие ворота с полдюжины солдат Национальной гвардии заметили, что одинокий странник чем-то угнетен, а услышав хриплый свистящий кашель, один из солдат мрачно пошутил:

— Вижу, этот человек не станет слишком уж затруднять мамочку-гильотину.

Все дружно посмотрели вслед согбенному великану, который явно направлялся в сторону улицы Ла-Планшетт.

Глава 5
Подлость торжествует

Ужины Братства пользовались огромным успехом и были изобретением Робеспьера, тем более что погода этой ранней весной стояла изумительно теплая. В такие прекрасные апрельские ночи весь Париж выходил на улицы. Семьи словно отдыхали после ежедневных созерцаний зловещей тележки, везущей на гильотину врагов народа, заговорщиков против свободы. Мать семейства несет корзинку, наполненную теми скудными припасами, которые смогла сэкономить за день от завтрака и обеда. Рядом вышагивает отец, таща за руку младшего. Последний уже не такой пухленький и розовый, какими были братья и сестры в его возрасте, потому что продукты дороги и достать их трудно. Молока нет вообще. Зато малыш выглядит настоящим мужчиной, пусть босым и голоногим, зато с красным колпачком на давно не мытых волосах. Он прижимает к тощей грудке маленькую игрушечную гильотину, последний крик детской моды, настоящую гильотину, с ножом и блоками, выкрашенную ярко-алым цветом.

Сент-Оноре — очень узкая и не слишком подходящая для развлечений на открытом воздухе улица, но здешние братские ужины чрезвычайно популярны, потому что на этой улице находится дом Робеспьера. Здесь, как и везде в городе, расставлены огромные жаровни, чтобы женщины смогли приготовить принесенную с собой снедь. По мостовой тянется ряд столов, без скатертей, с не особенно чистыми столешницами, но тем не менее вид у столов живописный: смоляные факелы, сальные свечи или старые конюшенные фонари бросают на столы оранжевые языки пламени, подрагивающего на ветру, оживляя убогое убранство столов с их оловянными кружками и тарелками, ножами с роговыми ручками и железными ложками…

Островки света от факелов и фонарей лишь подчеркивают окружающую тьму, особенно глубокую под выступающими балконами и навесами дверей, тщательно закрытых и запертых на ночь, и бросают отблески на красные колпаки и трехцветные кокарды, на осунувшиеся грязные лица и грубые ладони.

Здесь собрались парижские рабочие, пролетарии, верные слуги государства, которых вполне можно было назвать рабами, хотя сами они считали себя людьми свободными. Они вынуждены были заниматься тяжелым трудом не только для того, чтобы совсем уж не голодать, но прежде всего повинуясь декрету комитетов, которые решают, как, когда и в каком виде нации требуются рабочие руки. Не мозги, а именно рабочие руки ее граждан. Мозги требовались только от тех, кто заседал в Конвенте или комитетах.

— Государству наука ни к чему, — было мрачно сказано великому химику Лавуазье, когда он умолял на несколько дней отложить казнь, чтобы закончить крайне важные эксперименты.

Зато возчики и разносчики угля считались полезными гражданами государства, как, впрочем, и кузнецы, оружейники, швеи, делающие все, чтобы одеть и накормить национальную армию, защитников священной французской земли. Для них, этих честных, трудолюбивых детей Франции, и устраивались братские ужины. Но не только для них.

Были здесь и «вязальщицы», которые по приказу государства сидели у подножия эшафота, окруженные семьями и детьми, и вязали, и вязали, одновременно глумясь над идущими к гильотине осужденными: стариками, молодыми женщинами, даже детьми. Были и публичные оскорбители, в основном тоже женщины, которым платили за то, чтобы они выли и богохульствовали, когда мимо проезжают тележки смерти. Были здесь и костоломы, вооруженные утяжеленными свинцом дубинками, они служили телохранителями священной особы Робеспьера. Потом шли члены «Сосьете революсьонер» (Общества революционеров), набранные из отбросов общества, нищих и деградировавших обитателей этого великого города, и, наконец — о ужас и позор! — «Анфан руж», «Красные дети», которые кричали «Смерть!» и «На фонарь!» — маленькие тщеславные отпрыски республики. И они тоже присутствовали на братских ужинах, устроенных для всего этого пестрого общества. Ибо их тоже необходимо было веселить и развлекать, чтобы они не собирались стайками, не пришли к заключению, что более несчастны, более заброшенны, более презираемы, чем в дни монархического угнетения.

Итак, в эти теплые апрельские вечера все эти люди собирались на открытом воздухе за скудными ужинами, приказом государства объявленными «братскими». На этих ужинах предстояло брататься вору и честному человеку, трезвеннику и бездомному бродяге. И помочь друг другу забыть жалкое существование, голод, рабство, ежедневную борьбу за выживание в предвкушении запаздывавшего золотого века.

За столами даже слышались смех и шутки, правда, довольно мрачные. Сам весенний воздух был пьянящим, кружившим головы молодых. Кое-кто даже украдкой целовался в тени. Наиболее горячие отдавались друг другу, и тогда над ними мелькал призрак истинного счастья.

Еды было совсем мало. Каждая семья приносила свою. Две-три селедки с нарезанным луком, сбрызнутые уксусом, или несколько вареных ягод чернослива, или суп из бобов и чечевицы.

— Не могли бы вы дать мне ломтик хлеба, гражданин?

— Да, если я получу кусочек вашего сыра.

Эти братские ужины во имя Свободы и Равенства были целиком идеей Робеспьера. Он породил и выносил эту идею, потребовав от Конвента денег на столы, скамьи и сальные свечи. Сам он жил неподалеку, на этой же улице, тихо и спокойно, как истинный сын народа, и делил дом и стол с гражданином Дюпле, мебельщиком, и его семьей.

— Великий человек Робеспьер! Единственный в своем роде!

Мужчины говорят о нем с придыханием, молодые девушки — сверкая глазами. Он фетиш, идол, полубог. Ни один благодетель человечества, ни один святой, ни один герой-мученик не почитался более преданно, чем этот пособник смерти, это кровавое чудовище. Даже тень Дантона порочилась в угоду прославлению добродетелей его успешного соперника.

— Дантон купался в богатстве: его карманы были полны, как и его желудок. Но взгляните на Робеспьера!

— Почти призрак: такой худой, такой бледный.

— Аскет!

— Пожираемый огнем собственного патриотизма.

— А его красноречие!

— Его бескорыстие!

— Слышали, гражданин, как он говорит?

Девушка-подросток, подпирая подбородок поставленными на стол руками, спрашивает почти с благоговением. Ее большие, запавшие, но сияющие серые глаза устремлены на сидящего напротив человека: высокое, нескладное создание, тщетно пытающееся найти достаточно места для своих длинных ног. Давно не мытые жирные волосы, трехдневная щетина, подчеркивающая квадратный подбородок и не скрывающая жестокого саркастического изгиба губ. Но в это мгновение в глазах юной энтузиастки он пророк, ясновидящий, явление чуда: он слышал речь Робеспьера.

— Это было в клубе, гражданин Рато? — спрашивает молодая женщина с бледным, крошечным, голодающим младенцем у груди.

Мужчина громко фыркает, обнажая в слабом мерцающем свете ближайшего факела ряд черных, запятнанных табачным соком зубов.

— В клубе? — повторяет он с придыханием и плюет достаточно далеко, чтобы показать презрение к этому или любому другому учреждению. — Я не принадлежу ни к какому клубу! В моем кармане нет ни су! А якобиты и кордельеры привечают только людей в приличной одежде.

Эта тирада вызвала судорожный кашель, словно разрывавший широкую грудь. Несколько секунд он не мог говорить. Губы его дрожали, словно незастывшее желе. Соседи и юная энтузиастка напротив, а также хорошенькая молодая мать не обращали внимания на приступ и равнодушно пережидали, пока неуклюжий олух отдышится.

Люди того времени не отличалась мягкостью или сострадательностью, и какой-то астматик ни у кого не вызывал жалости. Только когда он снова вытянул длинные ноги и, еще не отдышавшись, огляделся и вытер глаза, девушка тихо, но настойчиво повторила:

— Но вы слышали его речь?

— Да, — сухо ответил бродяга, — слышал.

— Когда?

— Позавчера вечером. Он как раз выходил из дома гражданина Дюпле и увидел меня. Я стоял, прислонившись к стене. Очень устал. Глаза сами собой закрывались. Он заговорил со мной и спросил, где я живу.

— Где вы живете? — разочарованно переспросила девушка.

— И это все? — добавила молодая мать, пожав плечами.

Соседи рассмеялись. Мужчины наслаждались замешательством женщин, вытягивавших шею, чтобы услышать о своем идоле нечто великое, нечто поразительное.

Молодая энтузиастка вздохнула и благоговейно сложила руки.

— Он увидел, что вы бедны, гражданин Рато, что устали и измучены. Хотел помочь вам и утешить.

— И что же вы ответили, гражданин? Где вы живете? — деловито и спокойно продолжала молодая мать.

— Далеко отсюда. На другом берегу реки, не в аристократическом квартале.

— Но вы сказали ему, что живете здесь? — настаивала девушка. Любая кроха информации, даже отдаленно касавшейся ее идола, была манной для тела и бальзамом для души.

— Да, — нехотя признался гражданин Рато.

— В таком случае, — серьезно заметила девушка, — утешение и помощь скоро к вам придут, гражданин. Он никогда не забывает. Его взгляд всегда устремлен на вас. Он знает ваши несчастья. Знает, что вы бедны и устали. Предоставьте все ему, гражданин Рато. Он знает, как и когда помочь.

— Скорее он узнает, — раздался резкий, дрожащий от возбуждения голос, — как и когда вонзить когти в неизвестного и беспомощного гражданина, если бесчисленные жертвы гильотины не способны удовлетворить его жажду крови.

Тихое бормотание приветствовало эту тираду. Только сидевшие рядом знали, кто говорит, ибо свет был тусклым, особенно на открытом воздухе. Остальные приняли отравленную стрелу, направленную в их идола, с типичной тупой неприязнью. Женщины негодовали громче. Двое молодых рабынь идола издали пронзительный крик страстного негодования:

— Позор! Измена!

— На гильотину! Врагов народа — на гильотину!

Врагами народа считались те, кто посмел возвысить голос против их избранника, их фетиша, их идола.

Гражданин Рато снова зашелся в приступе душераздирающего кашля.

Но откуда-то издали раздались согласные крики:

— Хорошо сказано, молодой человек! Что до меня, никогда не доверял этому волкодаву!

— Его руки пахнут кровью! — добавил пронзительный женский голос. — Я называю его мясником!

— И тираном, — вмешался первый. — Его цель — стать единовластным диктатором, чтобы приспешники ползали перед ним как жалкие рабы! В таком случае почему не Версаль? Разве нам теперь живется лучше по сравнению с днями монархии? Тогда по крайней мере улицы Парижа не были залиты кровью! Тогда по крайней мере…

Но незнакомец не докончил фразу. Тяжелая буханка очень сухого черного хлеба, брошенная меткой рукой, попала ему в лицо, а хриплый голос громко проорал:

— Эй, ты там! Если не заткнешься, от твоей шеи будет нести кровью, уж это точно!

— Верно сказано, гражданин Рато! — поддакнул с абсолютной убежденностью второй. — Каждое слово этого молодого негодяя смердит государственной изменой!

— Позор! — неслось со всех сторон.

— Где агенты Комитета общественного спасения? Людей бросали в тюрьмы и за меньшее!

— Позор!

— Донести на него!

— Отвести в ближайший комитет!

— Иначе он натворит чего похуже! — воскликнула женщина, пытавшаяся придать своим словам воистину зловещее звучание.

— Позор! Измена! — неслось со всех сторон, от всех столов. Голоса были громкие, злые, некоторые — унылые и безразличные. Кто-то действительно испытывал негодование, жгучее, яростное негодование; другие шумели ради собственного развлечения и еще потому, что в последние пять лет подобные вопли вошли в привычку. Не то чтобы они знали, из-за чего поднялся переполох. Улица была длинной и узкой, и крики доносились с мест. Слишком часто в эти дни кого-то обвиняли в измене, и следующей стадией было появление соглядатая, ближайшая тюрьма и неизбежная гильотина.

Поэтому все вопили «Позор!» и «Измена!», а те, кто первым посмел возвысить голос против известного демагога, старались держаться вместе, чтобы обрести мужество в близости друг к другу. Возбужденная, взволнованная компания из двух мужчин — причем один был совсем еще мальчик — и трех женщин, казалось, страдала временным помешательством. Иначе почему эти пятеро решили противостоять большинству?

Бертран Монкриф, очутившись лицом к лицу с тем, что считал мученичеством, словно преобразился. Красавец в обычной жизни, сейчас он казался воистину юным пророком, проповедующим толпе и предсказывающим конец света. Полумрак частично скрывал его фигуру, но рука была простерта, а палец, указующий на скопление людей, выглядел в странном свете смоляного факела словно высеченным из огненной лавы. Иногда свет выхватывал резкие черты его лица: прямой нос, острый подбородок, а также каштановые, взмокшие от пота волосы.

Рядом с ним стояла Регина, неподвижная и бледная, как привидение. На лице казались живыми только глаза, устремленные на возлюбленного. В гиганте с астматическим кашлем она узнала человека, за которым ухаживала сегодня днем. Его присутствие каким-то образом показалось ей зловещим и угрожающим. Он, казалось, весь день таскался за ней: сначала был у матушки Тео, потом наверняка шел следом по улице. Тогда он пробудил в ней жалость. Сейчас его уродливое лицо, грязные руки, каркающий голос и хриплый кашель наполнили ее леденящим ужасом.

Он казался ее возбужденному воображению истинным вестником смерти, распростершим крылья над Бертраном и всеми, кого она любила. Одной рукой она попыталась прижать к груди своего брата Жака, чтобы заставить его придержать глупый язык. Но он, как яростное, нетерпеливое молодое животное, старался вырваться из ее любящих объятий и громко поддерживал Бертрана, невзирая на предупреждения сестры и слезы матери. Стоявшая рядом с Региной Жозефина, молоденькая девушка, кричала едва ли не громче Жака, хлопала в ладоши и вызывающим взором горящих глаз оглядывала грязную толпу, которую надеялась поколебать своими пылом и красноречием.

— Стыдитесь! — страстно вскричала она. — Позор француженкам и французам, предпочитающим быть покорными рабами кровожадного тирана!

Ее мать, бледная хрупкая женщина, очевидно, лишилась всякой надежды управлять своими непокорными отпрысками. Она была слишком слаба, слишком анемична и, вне всякого сомнения, слишком много страдала, чтобы бояться за себя или детей. Это ей в голову не приходило. Изможденное лицо выражало лишь отчаяние, отчаяние полное и абсолютное, а также смирение и готовность страдать рядом с теми, кого она любила. Похоже, она молилась только о том, чтобы разделить мученичество родных ей людей, хотя их взгляды были ей чужды.

Бертран, Жозефина и Жак олицетворяли это мученичество, Регина и ее мать — смирение и обреченность.

Братский ужин угрожал закончиться потасовкой, и единственный шанс на спасение юных храбрецов заключался в поспешном бегстве. Но судьба была против них. Шпионы Конвента, шпионы комитетов, шпионы Робеспьера кишели повсюду. На этих пятерых уже лежала печать смерти. Бесполезно было казаться стойкими, благородными и патриотичными. Даже Дантон пошел на эшафот за меньшее.

— Позор! Измена!

Слова эхом разносились в теплом апрельском воздухе, но Бертран, казалось, не сознавал опасности. Нет. Он словно призывал ее.

— Это вам позор! — громко откликнулся он, и молодой звонкий голос перекрыл шум и вопли. — Позор народу Франции за то, что склоняет головы перед чудовищной тиранией! Граждане Парижа, одумайтесь! Разве так называемая Свобода не просто фарс? Даже ваши тела вам не принадлежат. Ваши семьи? Вы разлучены с теми, кого любите. Ваша жена? Вы вырваны из ее объятий! Ваши дети? Их забрали на службу государству! По чьим приказам? По чьим приказам, я вас спрашиваю?!

Он ввел себя в транс любования собственными речами, был готов на смерть и жестом приказал Жозефине и Жаку молчать. Что до Регины, она едва сознавала, что жива, настолько острым, настолько ясным было ощущение приближающейся смерти, угрожавшей ее возлюбленному.

Это, разумеется, был предел глупости, безумной, бессмысленной, бесполезной глупости! Во мраке ей явилось кошмарное видение: все те, кого она любила, предстают перед трибуналом, не знающим милосердия и пощады. А потом — уродливые лапы гильотины, готовой принять в свои объятия эту необычную, бесценную добычу. Она уже ощущала руки цепляющейся за нее Жозефины, бесплодные попытки сестры сохранить мужество, видела вызывающее юное личико Жака, наслаждающегося героическим ореолом мученика. Видела матушку, поникшую, подобно увядшему цветку, лишенную всего, что было для нее самой жизнью — близости к детям. Она видела Бертрана, бросающего последний взгляд любви не ей, а прекрасной испанке, которая очаровала его и без всяких угрызений совести продала шпионам Робеспьера.

Даже несмотря на то что это был братский ужин и люди пришли с семьями и маленькими детьми, чтобы поесть, повеселиться и забыть свои беды и мрачные мысли в атмосфере преступлений, окутавшей город, не было никаких сомнений в том, что молодой безумец и его безрассудные союзники будут растоптаны или в лучшем случае приведены силком в ближайший комиссариат. Терпение многих отцов семейств подходило к концу: уж очень бесстрашно эти юнцы дергали за хвост тигра. Что же касается Рато, он согнул длинные ноги, нетерпеливо выругался и изрек:

— Клянусь всеми собаками и котами, которые нарушат наш покой своими гнусными воплями, с меня довольно этих разглагольствований!

Перекинув ногу через скамью, он мгновенно затерялся во мраке, чтобы секунду спустя появиться в слабом свете на другом конце стола, за спиной юного оратора. Его уродливая грязная физиономия и ухмыляющийся рот производили ужасающее впечатление. Огромная фигура нависла над стройным молодым человеком.

— Сбей его с ног, гражданин! — возбужденно завопила молодая женщина. — Ударь в лицо! Вырви наглый язык!

Но Бертран не собирался молчать. Очевидно, в его крови бушевала лихорадка славы и жертвенности. Его юность, красота, очевидные даже в неверном свете, даже несмотря на потрепанную одежду, вне всякого сомнения, говорили в его пользу. Но тигр-людоед неразборчив в своих аппетитах и сожрет ребенка с таким же удовольствием, как старика. А этот молодой задира с безрассудной настойчивостью дразнил тигра-людоеда.

— По чьим приказам? — продолжал он со страстной горячностью. — По чьим приказам мы, граждане Франции, проданы в это возмутительное рабство! По приказам представителей народа? Нет! По приказам избранных людьми комитетов? Нет! По приказам ваших муниципалитетов? Ваших клубов? Ваших комиссариатов? Нет и снова нет! Все вы, граждане, ваши жены, ваши дети — рабы, собственность, игрушки одного человека, настоящего тирана и предателя, угнетателя слабых, врага народа, и этот человек…

И снова его перебили, на этот раз куда яростнее. Удар в голову лишил его речи и зрения. В ушах звенело, голова шла кругом, он даже не слышал возбужденных проклятий или криков одобрения, приветствовавших его тираду, а также внезапно возникшего оглушающего гомона, заполнившего узкую улочку.

Бертран не понял, кем был нанесен удар, все произошло так быстро! Он ожидал, что его просто разорвут или потащат в ближайший комиссариат. Ожидал осуждения и казни, но вместо этого его прозаически сбили с ног ударом, который свалил бы и быка.

На секунду он пришел в себя и увидел нависшего над ним гиганта с поднятым грязным кулаком и уродливо щерившимся ртом. Люди поднимались со скамей и поворачивались к нему спиной, лихорадочно взмахивая руками и звеня оловянными кружками, и оглушительно орали, орали… Бертран успел поймать также раскаяние и ужас на лицах спутников: Регины, мадам де Серваль, Жозефины и Жака. Всех тех, кого он вовлек в безумный и бессмысленный заговор. Лица испуганные, с широко раскрытыми глазами. Руки подняты, чтобы хоть как-то закрыться от мстительных ударов.

Но уже через мгновения эти молниеносные видения канули в полную тьму. Что-то твердое и тяжелое ударило его еще раз, теперь в спину, и он откатился куда-то в темноту.

Глава 6
Один оживленный час славной жизни

— Вот он!

— Робеспьер!

Братский ужин был прерван. Мужчины и женщины толкались и вопили, когда в дверном проеме одного из соседних домов появилась невысокая фигура в безупречном костюме, с гладко зачесанными каштановыми волосами и бледным аскетичным лицом. С ним были два друга: красивый энергичный Сен-Жюст, правая рука и вдохновитель кровавого монстра, родственник ренегата Армана Сен-Жюста, чья сестра была замужем за богатым английским лордом, и Кутон, хрупкий, полупарализованный, в инвалидном кресле, стоящий одной ногой в могиле, чья преданность тирану была вызвана частично честолюбием и прежде всего искренним восхищением.

Громовой радостный вопль, приветствовавший его появление, ничуть не смутил Робеспьера. Только внезапный торжествующий свет промелькнул в узких светлых глазах.

— Вы еще колеблетесь? — возбужденно прошептал ему на ухо Сен-Жюст. — Да ведь вы держите этих людей в кулаке.

— Терпение, друг мой, — спокойно ответил Кутон. — Час Робеспьера еще настанет! Торопить его — значит призывать на наши головы несчастье.

Самому Робеспьеру грозила серьезная опасность со стороны восторженных поклонников. Их стремление сгрудиться вокруг предводителя давало легкую возможность какой-нибудь буйной голове успешно применить нож в порыве самопожертвования. Хорошо, что его костоломы, крепкие, мускулистые телохранители, выбранные за высокий рост и силу, привезенные из шахтерских районов восточной Франции, окружили великого человека и их тяжелые палки удерживали восторженную толпу на расстоянии.

Он прошел несколько шагов по улице, держась поближе к домам с левой стороны. За ним следовали Сен-Жюст и Кутон в инвалидном кресле, а между этими тремя и толпой шествовали костоломы с палками.

Но тут Робеспьер неожиданно остановился и впечатляющим жестом потребовал молчания и внимания. Телохранители очистили для него пространство. Он стоял в их кругу. Свет смоляного факела падал на его худощавую фигуру и играл на осунувшемся лице, с его зловещим выражением, жестоким изгибом губ и холодными сверкающими глазами. Он смотрел в сторону стола, на котором в беспорядке лежали остатки братского ужина.

На другой стороне стола сидели мадам де Серваль и ее дети… вернее, не сидели, а скорчились, прижавшись друг к другу. Жозефина цеплялась за мать, Жак — за Регину. Куда подевался их энтузиазм, энергия, с которой они обличали кровожадного тирана перед разъяренной толпой! Оказалось достаточно одного удара гигантской руки, повергшего Бертрана, их предводителя в безумном приключении, чтобы души сковал страх смерти. Лица детей и мадам де Серваль казались искаженными и измученными. Регина в ужасе прищурилась, пытаясь встретить неумолимый взгляд Робеспьера, полный холодной насмешки.

Толпа на секунду смолкла, и вечные звезды смотрели сверху на деяния человеческие. Для дрожащих, перепуганных юных созданий, внезапно охваченных страстной жаждой жизни и столь же страстной боязнью смерти, эти несколько мгновений тишины казались вечностью страдания. Но тут лицо Робеспьера озарилось зловещей улыбкой, улыбкой, от которой бледные щеки детей приняли пепельный оттенок.

— А где же наш красноречивый оратор? — спокойно спросил великий человек. — Я слышал свое имя, ибо сидел у окна, с радостью наблюдая братание народа Франции. Мельком увидел говорившего и спустился, дабы яснее услышать, что он хочет сказать. Но где же он?

Взгляд светлых глаз медленно заскользил по толпе; и такова была сила взгляда этого необыкновенного человека, так велик был ужас, который он внушал, что каждый из присутствующих — мужчина, женщина или ребенок, рабочий или бродяга отводили глаза, не смея встретиться с этим взглядом, опасаясь, что прочтут в нем угрозу или обвинение.

И все остерегались слово сказать. Молодой оратор исчез, а окружающие тряслись, боясь, что им припишут пособничество в его бегстве. Очевидно, он успел под шумок улизнуть. Но его спутники еще оставались здесь. Все четверо. Женщина, мальчик и две девушки, скорчившиеся подобно испуганным зверькам перед лицом очевидной ярости и мстительности толпы, по которой пробегал зловещий ропот:

— Смерть! Гильотина! Изменники!

Жесткий оценивающий взгляд Робеспьера остановился на четырех жалких фигурках, таких беспомощных, таких отчаявшихся, таких испуганных.

— Граждане, — холодно отчеканил он, — вы не слышали моего вопроса? Где сейчас этот красноречивый оратор?

Регина точно знала, что оратор бревном валяется под столом, почти у ее ног. Она видела, как упал Бертран, пораженный ужасным ударом кулака-молота, но сейчас, боясь выдать возлюбленного, плотно сжала дрожащие губы. Жозефина и Жак в отчаянии прильнули к ней.

— Не тратьте слов на подлых изменников, гражданин, — настойчиво прошептал Сен-Жюст, — это великий момент для вас! Пусть люди сами осудят тех, кто посмел вас поносить!

Даже ханжа Кутон, кивнув, проговорил:

— Такой возможности может больше не представиться.

И действительно, народ был готов к мести.

— Аристократов на фонарь!

Исхудалые, чумазые, оборванные люди перегибались через стол и трясли грязными кулаками перед съежившимися беднягами. Ведомые слепым инстинктом пойманных зверьков, те постепенно отодвигались в тень, по мере того как враги наступали. Женщины схватились за край стола и тащили его за собой в бесплодной попытке отгородиться от кулаков.

— Святая Матерь Божия, защити нас, — время от времени бормотала мадам де Серваль.

За их спинами тянулись дома. Никакой возможности сбежать, даже если бы дрожащие ноги не отказывались им служить. При этом они смутно сознавали присутствие жуткого создания со свистящим кашлем и уродливым лицом. Временами он казался так близко, что они невольно закрывали глаза, почти ощущая его немытые руки на горле. Ощущали, как сжимаются пальцы, утаскивая их вниз, в темную пропасть, именуемую смертью.

Все это происходило в течение нескольких минут, и все это время Робеспьер, как дух мести, играющий на публику, бесстрастно стоял в сиянии гигантского смоляного факела, отбрасывавшего на его тощую фигуру попеременно свет и тени, живописные и причудливые, удлиняя тонкий прямой нос, искажая очертания его лица, так что он казался неким фантастическим созданием иного мира. Два его приятеля были затеряны во мраке, как и мадам де Серваль с детьми. Стол служил единственной преградой между ними и толпой, готовой подтащить их к ближайшему фонарю и повесить на глазах у возмущенного идола.

— Оставьте изменников в покое, — скомандовал Робеспьер. — Правосудие разделается с ними, как они того заслуживают!

— На фонарь! — настойчиво требовали люди, особенно женщины.

Робеспьер повернулся к одному из своих костоломов.

— Отведи аристократов в ближайший комиссариат, — потребовал он. — Я не позволю, чтобы кровопролитие запятнало наш братский ужин.

— Комиссариат?! Черта с два! — прогремел оглушительный голос. — Кто встанет между нами и нашей местью? Эта шваль посмела оскорбить Робеспьера! Мы все будем свидетелями того, как они болтаются в петле!

Никто не мог сказать точно, что случилось потом. Темнота, мерцающие огни, свечение углей в жаровнях, еще больше подчеркивавшее окружающий мрак, проникнуть сквозь который не дано взгляду простого смертного… Одно точно: именно гражданин Рато, выступавший от имени всей толпы, навис над четырьмя жертвами, протянув к ним огромные кулаки, откинув голову и широко раскрыв рот, выплевывая оскорбления и гадости. Требуя осуществить право народа взять закон в свои честные руки. Свет ближайшего смоляного факела обрисовал его гигантскую фигуру. Толпа приветствовала его, соглашаясь, что в этом случае мгновенное правосудие оправданно. Но в следующую секунду пламя факела, раздуваемое ветром, отклонилось в противоположную сторону. Тьма неожиданно окутала буйствовавшего колосса и переполненных ужасом жертв.

— Рато! — крикнул кто-то.

— Эй, там! Гражданин Рато! Где ты? — окликали со всех сторон. Но никто не отзывался. Казалось, сильный порыв ветра где-то захлопнул тяжелую дверь. Гражданин Рато исчез вместе с четырьмя изменниками.

Прошло несколько секунд драгоценного времени, пока толпа успела заподозрить, что у нее отняли добычу. Началась суматоха. Человеческая масса запрудила улицу Сент-Оноре, совсем как поток воды, пробивающийся сквозь узкое ущелье.

— Рато! — вопили собравшиеся по всей улице.

Суеверие, расцветшее пышным цветом в эти дни кровавой бойни и преступлений, овладело многими трусливыми душами. Рато исчез, и, похоже, само воплощенное Зло, чье имя так часто употреблялось во время братского ужина, уволокло Рато в адские подземелья.

Наконец наступило всеобщее молчание. Такое же абсолютное, как в полночь на кладбище. Костоломы, которые по команде господина пробивались сквозь толпу, чтобы схватить изменников, прекратили требовать, чтобы люди расступились во имя Конвента, а Сен-Жюст, стоявший рядом с другом, буквально увидел, как крик замер на губах Робеспьера.

Тот сам не совсем понял, что случилось. В глубине сердца он уже согласился на предложение двух друзей и был готов позволить толпе растерзать несчастных. Как сказал Сен-Жюст, для него наступил бы триумф, если бы хулители оказались растоптаны толпой! Когда Рато навис над добычей, швыряя в них угрозы и оскорбления, довольный тиран улыбнулся. Даже когда гигант так не вовремя исчез, Робеспьер на минуту-другую оставался спокойным и довольным.

И тут вся толпа устремилась к воротам дома. Те, кто был в первых рядах, пытались выбить тяжелые панели. Задние напирали на передних. Но с воротами старого Парижа так просто не справишься! Дерево много веков выдерживало натиск полуголодных бродяг.

Однако всему настает конец.

Толпа, опасаясь, что ее одурачили, злобно завыла. Робеспьер, еще более осунувшийся и бледный, чем обычно, повернулся к спутникам, пытаясь прочесть их мысли.

— Чему суждено… — пробормотал Сен-Жюст, но не посмел продолжить.

Да и сейчас было не время что-то предпринимать. Массивные дубовые створки уже поддавались настойчивым усилиям. Резное дерево затрещало под давлением живого тарана. Вой толпы мгновенно сменился дикими криками восторга. Те, кто ломал ворота, приостановили и свои усилия. Все немедленно задрали головы. Причудливый свет факелов играл на худых шеях и немытых головах, создавая фантасмагорические, причудливые образы.

Робеспьер и его спутники инстинктивно подняли глаза. Там, на несколько метров поодаль, на балконе третьего этажа соседнего дома только сейчас появилась фигура Рато. И все увидели, что комната за его спиной наполнена светом, четко обрисовавшим силуэт гиганта на ярком сияющем фоне. Голова обнажена, длинные жирные волосы шевелил ветер, лохмотья рубашки открывали широкую грудь. На его левом плече висела безжизненная женская фигура. Правой рукой он тащил вторую женщину. Прямо под ним краснели уголья огромной жаровни. Вид этого великана, истинного олицетворения «праведной» мести, заткнул рты вопившим. Он постоял неподвижно всего несколько мгновений, на виду у толпы, на виду у всемогущего тирана, за оскорбление которого поклялся отомстить. Потом он высокопарно вскричал:

— Да погибнут все заговорщики против свободы людей, все изменники правого дела от руки народа и во славу их избранников!

Изогнувшись, он поднял бесчувственных женщин, даже не подумавших сопротивляться, и мощным броском швырнул через железные перила. На какой-то момент обе бесформенные фигуры словно повисли в темном воздухе, и все скопление фанатиков затаило дыхание в предвкушении казни. Они ждали, благоговейно трепеща, чтобы разразиться оглушительными воплями, когда оба тела упали прямо в тлеющую жаровню.

— Еще двое пойдут следом! — зычно крикнул он.

Люди толкались, едва не дрались, чтобы получше разглядеть. Женщины орали, дети плакали, мужчины богохульствовали. Крики «Да здравствует Робеспьер!» смешивались с воплями «Да здравствует Рато!». Вскоре присутствующие взялись за руки и затеяли дикую сарабанду вокруг жаровни. Эта безумная оргия радости длилась не менее трех минут, пока самые смелые не приблизились к жаровне, чтобы своими глазами увидеть последнюю агонию изменников. Немедленно посыпались ругательства и проклятия.

Некоторые лишились дара речи и дрожащими руками показывали на странные узлы, еще не охваченные огнем.

И это были именно узлы! Тряпки, поспешно связанные вместе и изображавшие человеческие фигуры.

Их безобразно надули. Надул изменник, еще больший негодяй, чем те, гибели которых они жаждали.

— Проклятие! Смерть предателю!

— Да, именно смерть!

Этот гигант, должно быть, колдун, если способен избежать безумной ярости обманутого народа!

— Рато! — хрипло завывали они, глядя на балкон третьего этажа, так притягивавший их несколько минут назад. Но дверь на балконе уже была закрыта, оттуда не пробивалось ни лучика света.

— Рато! — вопили люди.

Но Рато исчез. Все это казалось сном, кошмаром. Существовал ли Рато или это призрак, посланный издеваться и пугать честных патриотов, добивавшихся свободы и братства!

Многие попытались придерживаться этой теории: мужчины и женщины с душами, изуродованными бесконечными ужасами и несчастьями последних пяти лет, пытались заменить мистикой прежнюю религию, изгнанную из их сердец.

Но в этом случае казались нереальными даже суеверия. Рато исчез, это верно. Дом, с балкона которого он издевался над людьми, тщательно обыскали, но не нашли ничего, кроме голых полов и стен, пустых комнат и нескольких старых буфетов, на которых и сорвали гнев.

Но внизу, на жаровне, медленно тлели два тряпичных узла, безмолвные доказательства существования неуклюжего создания, размеры и мощь которого в устах потрясенных людей уже стали легендарными.

На третьем этаже нашли погашенную лампу, связку веревок, лохмотья женской и мужской одежды, пару сапог, рваную шляпу — немые свидетели исчезновения таинственного гиганта со свистящим кашлем, одурачившего толпу и сделавшего предметом насмешек самого великого Робеспьера.

Глава 7
Две интерлюдии

Через пару часов на улице Сент-Оноре воцарилось привычное спокойствие. И давно пора. Даже разбушевавшиеся мужчины должны были рано или поздно притихнуть, хотя бы временно. Горевшие в крови энтузиазм, ярость или идолопоклонство не могли долго сохраняться на пике эмоций.

Здесь, как в других кварталах Парижа, братские ужины закончились. Потеющие матроны, тащившие домой усталых детей, медленно расходились по домам, пока мужчины отправились в клубы и кабачки обсуждать поразительные события на улице Сент-Оноре, где можно было пережить все заново и даже пожалеть тех, кому не повезло увидеть все это.

Ранним утром придут мусорщики, чтобы убрать все следы празднеств и отнести столы и стулья в ближайшие муниципальные участки.

Но уборщиков еще не было. Они тоже проводили время в кабачках, обсуждая поразительные события, прославившие угол улицы Сент-Оноре.

Улицы совершенно опустели, если не считать быстро пробегавших юрких фигурок, старавшихся держаться стен. Руки в карманах, красные колпаки надвинуты на глаза. Эти одинокие прохожие явно стараются избежать зорких глаз ночных сторожей и скользят подобно теням по грязным мостовым. Из-под какого-то стола недалеко от дома, где жил Робеспьер, и рядом с тем домом, откуда вещал гигант, появилась такая тень, более безмолвная, более сторожкая, чем предыдущие.

Это был Бертран Монкриф. Куда девался яростный Демосфен? Он превратился в загнанное, изнемогавшее от ужаса создание человеческое, повергнутое в прах огромным кулаком, который заодно спас его от последствий собственной глупости. Все еще не придя в себя, чувствуя, как ноют затекшие ноги и руки после лежания под столом, он не понимал, что происходит. Оттуда, где он лежал, почти ничего не было видно. Оставалось только гадать о судьбе своих спутников.

Все это время им владел лишь слепой инстинкт самосохранения. Скорее чувствуя, чем слыша окружающий переполох, он свернулся калачиком и лежал тихо как мышка в своем ненадежном убежище. Только молчание, длившееся целую вечность, выманило его из норы. С бесконечной осторожностью, едва смея дышать, он выполз из-под стола на четвереньках и огляделся. Никого. Ночь, к счастью, была безлунной и темной. Сама природа была на стороне тех, кто хотел прокрасться незамеченным.

Бертран с трудом встал, сдержав крик боли. Голова раскалывалась, ноги тряслись, но он умудрился добрести до следующего дома и прислониться к стене. Свежий воздух пошел ему на пользу. Апрельский ветерок охлаждал горящий лоб.

Несколько минут он оставался в одном положении, пока наконец к нему не вернулось зрение. Он вспомнил, где находится и все, что случилось. По спине пробежал ледяной озноб, ибо он также вспомнил о Регине, детях и мадам де Серваль.

Но он все еще был ошеломлен, не полностью пришел в сознание и мог только мельком подумать о том, что с ними стало.

Он снова боязливо оглядел улицу. Перевернутые столы, неаппетитные остатки братского ужина, пара все еще тлеющих жаровен… За одним столом кто-то спал, положив голову на вытянутые руки.

Бертран, превратившийся в комок нервов, едва подавил крик ужаса. Казалось, сама его жизнь зависела от того, мертв или жив этот человек. Но он не посмел приблизиться, чтобы взглянуть внимательнее. Только выжидал, все глубже забираясь в тень, не сводя глаз с неподвижной фигуры, от которой зависела, казалось, сама его жизнь.

Человек не шевелился, и постепенно к Бертрану вернулась уверенность, а вместе с ней и способность действовать. Он спрятал лицо в воротнике поношенной куртки, а руки — в карманах штанов и бесшумно, легко ступая, направился вниз по улице. Сначала он несколько раз оглядывался на распростертую на столе фигуру, но она была неестественно неподвижна. Наверное, неизвестный действительно мертв!

Наконец Бертран побежал в направлении Тюильри, не глядя ни назад, ни по сторонам, прижав локти к бокам.

Через минуту незнакомец ожил, быстро встал и бесшумно побежал следом.

Главной темой разговоров во всех городских кабачках были таинственные события на улице Сент-Оноре. Очевидцы наперебой рассказывали о герое происшествия.

— Мужчина восьми-девяти футов роста, руки которого дотягиваются до противоположной стороны улицы, от дома до дома. Когда он кашляет, изо рта вырывается пламя. На голове рога, не ноги, а лапы, раздвоенный хвост.

Подобные рассказы делали Рато легендарной личностью в глазах тех, кто наблюдал его поразительную силу. Люди слушали с широко раскрытыми ртами и глазами.

Но некоторые думали, что таинственный великан был не кем иным, как прославленным англичанином. Воплощением ужаса, самим дьяволом, известным комитетам как Алый Первоцвет.

— Но как это может быть англичанин? — неожиданно вопросил гражданин Отто, хозяин «Кабаре де ла Либерте», хорошо известного заведения на площади Карусель. — Как это вдруг англичанин обманул вас, если все вы твердите, что это гражданин Рато, который… а, дьявол бы все побрал!

Отто с яростной энергией почесал лысину, что делал всегда, когда был сбит с толку.

— Человек не может быть и тем и другим одновременно, так же как два человека не могут стать одним. А, дьявол все побери! — повторил достойный гражданин, пыхтя и отдуваясь, как старый морж, бороздящий морские воды.

— Говорю тебе, это англичанин, — вскипел другой посетитель. — Спроси всякого, кто его видел! Спроси костоломов! Спроси самого Робеспьера! При виде его он стал серым… как пепел, говорю я тебе, — закончил он с большой убежденностью.

— И я скажу, — вмешался гражданин Цикаль, мясник по профессии. — У него огромная голова, бычья шея и кулак, способный свалить быка. Говорю, это был гражданин Рато! Мне ли не знать гражданина Рато?!

Для пущего впечатления он ударил кулаком по ящику, на котором стояли оловянные кружки и бутылки спиртного, и воинственно огляделся. У него был только один глаз, другой же являл ужасное зрелище. Веко было покрыто уродливыми шрамами: результат несчастного случая в ранней юности. Сейчас уцелевший глаз поблескивал торжеством и упрямством, словно его владелец вызывал на бой каждого, кто посмеет усомниться в его правдивости.

Только один человек оказался достаточно храбр, чтобы принять вызов, — сморщенный коротышка-печатник, с дубленой кожей и непокорными вихрами, падающими на высокий лоб.

— И я говорю тебе, гражданин Цикаль, — решительно начал он. — Говорю тебе и всем, что гражданин Рато тут ни при чем. И что ты лжешь. Да, — подчеркнул он, не обращая внимания на злобные взгляды Цикаля и его дружков. — Да, лжешь. Уверен, что неосознанно, но все равно это неправда. Потому что…

Он замолчал и огляделся, как талантливый актер, сознающий, какой эффект производит на публику. Крошечные пуговичные глазки часто мигали от яркого света лампы.

— Потому что?.. — хором вопросили со всех сторон.

— Потому что, — назидательно продолжал он, — все время, пока вы ужинали за счет государства на открытом воздухе и наблюдали трюк какого-то неизвестного мошенника, гражданин Рато, напившись до потери сознания, мирно храпел в приемной матушки Тео, прорицательницы, а это на другом конце Парижа!

— Откуда вам это известно, гражданин Ланглуа? — осведомился хозяин с ледяным упреком, поскольку мясник Цикаль был самым щедрым его посетителем и он не любил, когда тому противоречили. Но малыш Ланглуа с его крошечными пуговичками смешливых глаз остался невозмутим.

— Да потому, — весело объявил он, — что я сам был у матушки Тео и видел его там.

Такое заявление, потрясшее даже Цикаля, было принято в полном молчании. Все мгновенно почувствовали, что неплохо бы срочно выпить… Нет, этого требовала ситуация!

Цикаль и его сторонники на несколько минут лишились дара речи и продолжали в угрюмом молчании истреблять водочные запасы Отто. Мысль о легендарном англичанине, так неожиданно подкрепленная заявлением гражданина Ланглуа, была противна их здравому смыслу. Суеверие и предрассудки более пристали женщинам и слабакам вроде Ланглуа, но мужчинам?! Поверить сказкам, что какой-то дьявол в человеческом обличье одурачил кучу совершенно трезвых патриотов настолько, что они не могли довериться своим глазам, было чем-то вроде оскорбления.

Но они видели Рато на братском ужине, говорили с ним до того момента, когда… В таком случае с кем, во имя сатаны, они разговаривали?!

— Эй, Ланглуа, скажи нам…

И Ланглуа, ставший героем часа, поведал все, что знал, и притом в сто раз больше, чем знал. Как он пошел к матушке Тео часа в четыре дня и терпеливо ждал вместе со своим другом Рато, который часа два беспрерывно хрипел и кашлял. Как часов в шесть или около того Рато вышел, потому что находил воздух слишком спертым. Разумеется, он пошел выпить.

— Около половины восьмого, — распространялся маленький печатник, — подошла моя очередь говорить со старой ведьмой. Когда я вышел, давно пробило восемь и темно было, хоть глаз выколи. Я увидел Рато, дремлющего на скамье. Попытался заговорить с ним. Но он что-то неразборчиво мычал, только и всего. Я пошел поужинать где-нибудь на открытом воздухе. И в десять снова проходил мимо дома матушки Тео. Из дома выходили люди, громко ворча, потому что их выгоняли. Пуще всех шумел Рато, но я взял его за руку, повел на улицу, и мы расстались на улице Ланьер, где он живет. И вот я здесь! — заключил Ланглуа и торжествующе обвел взглядом скептиков.

В его повествовании не было ни одного сомнительного места, и хотя его допрашивали, и весьма строго, он ни разу не отклонился от общего течения рассказа, ни в чем себе не противореча. Позже оказалось, что в приемной матушки Тео были и другие, подтвердившие каждое его слово. Одним из них оказался шурин самого Цикаля. И что теперь?

— Дьявол все побери, кто же умыкнул аристократов?!

Глава 8
Прекрасная испанка

На улице Вильедо в луврском квартале Парижа стоит дом, каменный, пятиэтажный, с серыми ставнями на всех окнах и балконами из кованого железа, дом, неотличимый от сотен и тысяч других в каждом квартале Парижа. Днем в воротах обычно открыта маленькая дверь, позволяющая заглянуть в короткий темный проход и дальше, в комнату консьержа. Далее открывается двор, в который по всем четырем сторонам выходят закрытые ставнями окна, как слепые глаза. Неизбежные балконы кованого железа выступают по трем сторонам квадрата на всех пяти этажах. На перилах обычно висят коврики разной степени изношенности. Бельевые веревки, протянутые от ставни до ставни, обременены самыми фантастическими выставками семейного белья, лениво хлопающего на жарком ветерке, который один только и находит путь в каменный квадрат.

Слева от входа и напротив жилища консьержа имеется высокая стеклянная дверь, а за ней — вестибюль и главная лестница, откуда можно попасть в самые дорогие квартиры, те, которые выходят на улицу и, следовательно, более роскошные и более просторные, чем те, окна которых смотрят во двор. В последние можно попасть по двум задним лестницам, расположенным в дальних углах двора. Тут всегда темно как ночью и ужасно воняет. Квартиры, в которые можно попасть, поднявшись по этим лестницам, особенно те, что расположены на нижних этажах, страдают от недостатка света и воздуха, с трудом проникающих в каменный колодец и считающихся даром небесным.

Конечно, с наступлением темноты и ворота, и дверь закрыты, и если запоздалый жилец или гость хочет войти в дом, он должен позвонить в колокольчик, и консьерж дернет за шнурок, открывающий дверь. Гость или жилец обязан назвать консьержу свое имя, а также номер квартиры, в которую идет. Консьерж, со своей стороны, обязан хорошенько рассмотреть его, чтобы потом, если возникнет какая-то неприятность, опознать в полиции.

В ту апрельскую ночь, около полуночи, в дверь позвонили. Консьерж, гражданин Леблан, успевший сладко заснуть, машинально дернул за шнур. Вошел молодой человек без шляпы, в порванной куртке и грязных панталонах, пробежал мимо консьержа, назвав только одно имя, причем вполне отчетливо:

— Гражданка Кабаррюс.

Консьерж повернулся и что-то пробормотал в полусне. Его обязанностью было последовать за гостем, который забыл назвать свое имя. Но начать с того, что достойный консьерж очень устал и, кроме того, названное имя требовало особого отношения.

Гражданка Кабаррюс была молодой и всеми любимой особой. Даже в это тревожное время молодость и красота требовали определенных привилегий, с которыми не мог не считаться любой патриотически настроенный консьерж. Более того, к гражданке Кабаррюс гости являлись в любое время дня и даже поздно ночью, причем такие, с которыми спорить не стоило. Гражданин Тальен, популярный делегат Конвента, был, как всем известно, ее пылким обожателем. Говорили, что с той минуты, как он встретил в Бордо прекрасную испанку и она сумела смягчить его кровожадность, все его мысли были о том, чтобы завоевать ее милость.

Но он был не единственным, кто посещал унылую, неуютную квартирку на улице Вильедо, чтобы поклоняться королеве красоты. Гражданин Леблан не раз видел великого представителя народа, проходившего мимо его каморки в жилище прекрасной Терезы. И если очередной собеседник консьержа очень хотел знать подробности, тот намекал, что величайший в сегодняшней Франции человек был частым посетителем этого дома.

Но очевидно, благоразумнее всего было не совать нос в чужие дела и держать при себе то, что могло бы сконфузить высокопоставленных особ. А гражданин Леблан, беспокойно ворочавшийся сейчас на узкой кровати, видел во сне прелестную Кабаррюс и страстно мечтал оказаться на месте тех избранных, которым позволялось за ней ухаживать.

Итак, поздний гость спокойно пересек двор и без помех поднялся по черной лестнице, но даже это ободряющее обстоятельство не придало ему энергии. Он шел бесшумной, скользящей походкой, что уже вошло в привычку, и время от времени оглядывался, прислушиваясь, широко раскрыв глаза, с тревожно колотящимся сердцем. Голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота, руки тряслись… Держась за стены, он устало поднимался на третий этаж. Но, споткнувшись о ступеньку, растянулся на площадке и едва не ударился головой о дверь, на которой была выведена цифра 22.

На какой-то момент показалось, что он опять лишится сознания. Ужас и облегчение, противореча друг другу, творили хаос в его замутненном мозгу. У него не хватало сил, чтобы встать и позвонить. Оставалось слабо стучать в дверь потной ладонью.

Но вскоре дверь открылась, и несчастный буквально вполз в прихожую, к ногам высокого привидения в белом, держащего над головой маленькую настольную лампу. Призрак издал тихий вскрик, совершенно человеческий и, несомненно, женский, поставил лампу на маленькую консоль и, поспешно отступив дальше в прихожую, потащил за собой полуживого молодого человека, с силой отчаяния цеплявшегося за его белое одеяние.

— Я пропал, Тереза! — жалобно простонал он. — Спрячьте меня, ради Бога… хотя бы на ночь!

Тереза Кабаррюс нахмурилась и казалась скорее озадаченной, чем гостеприимной.

— Пепита! — громко позвала она наконец и в ожидании ответа оставалась неподвижной. Недоумение уступило место выражению страха. Однако молодой человек, несмотря на свое состояние, продолжал стонать и молить ее об убежище.

— Молчите, глупец! — повелительно воскликнула она. — Дверь все еще открыта! Всякий, кто идет по лестнице, может услышать! Пепита, где ты?

На этот раз голос ее был куда резче. Почти сразу же из темноты появилась старуха и воздела руки к небу при виде лежащей на полу фигуры. Вне всякого сомнения, она разразилась бы громкой нотацией, но молодая хозяйка немедленно велела ей закрыть дверь.

— А потом помоги гражданину Монкрифу добраться до дивана в моей комнате, — продолжала красавица. — Дай ему чего-нибудь подкрепляющего и позаботься, чтобы он придержал язык!

Быстрым, почти брезгливым рывком она освободилась от конвульсивной хватки молодого человека, пересекла маленькую прихожую и ушла, предоставив несчастного Монкрифа заботам Пепиты.

Терезе Кабаррюс, получившей развод у бывшего мужа, маркиза де Фонтене (чем была обязана декрету Законодательного собрания, позволявшего, даже поощрявшего распад семей эмигрантов, которые отказывались вернуться во Францию), в 1794 году исполнилось двадцать три. Эта женщина, возможно, была в зените своей красоты, и под ее чары подпадало немало мужчин. Историки пытались понять, в чем заключалась ее сила, но, очевидно, не красота бросала мужчин на колени. Вряд ли стоило искать в маленьком овальном лице, остром подбородке и полных, чувственных губах следы той прелести, которая, как нас уверяли, превосходила красоту других женщин ее времени. Но и в темных бархатных глазах тщетно было искать выражение живости ума и одухотворенности, которое могло покорить Тальена ее воле и даже выманило Робеспьера из раковины аскетизма. Оба пали добровольными жертвами ее чар.

Но кто окажется настолько смелым, чтобы анализировать очарование — это скрытое качество, признанное всеми, но имеющееся у немногих? Тереза Кабаррюс, должно быть, обладала им в огромной степени, а кроме того, отличалась полным равнодушием к чувствам своих жертв, что оставляло ее разум свободным и позволяло добиваться собственных целей, пока мужчины блуждали в лабиринте ревности и страсти, отбросив приличия, порядочность и отдаваясь кипевшей в крови жажде самоуничижения.

В этот момент, в окружении скудной обстановки своей скромной квартирки, она казалась рассерженной богиней. Ее фигура, вне всякого сомнения, могла считаться идеальной, великолепные пропорции были подчеркнуты покроем модного платья — шедевра простоты. Оставалось жалеть лишь о том, что ткань прятала прекрасно вылепленный бюст, хотя и оставляла нескромно открытым округлое бедро в облегающем нижнем белье телесного цвета. Иссиня-черные волосы были уложены по новой моде, скопированной с древних греков, и скреплены дорогой повязкой. Маленькие голые ножки были обуты в атласные сандалии. Ее можно было бы назвать воистину прелестной, если бы не выражение надменного недовольства, смешанного со страхом и портившего гармонию ее изящных, немного детских черт.

Пепита скоро вернулась.

— Ну? — нетерпеливо осведомилась Тереза.

— Бедный месье Бертран очень болен, — ответила старуха с нескрываемым сочувствием. — У него лихорадка… несчастный малыш! Постель для него — единственное место…

— Он не может оставаться здесь, как тебе прекрасно известно, Пепита, — сухо парировала надменная красавица. — Наши с тобой головы в опасности, причем каждую минуту, в продолжение которой он остается под этой крышей, опасность эта возрастает.

— Но не можешь же ты вышвырнуть больного на улицу посреди ночи?

— Почему нет? — холодно отчеканила Тереза. — Ночь так прекрасна и тепла! Почему нет?

— Потому что он умрет на твоем пороге, — пробормотала старая Пепита.

Тереза безразлично пожала плечами.

— Он умрет, если уберется, а мы — если останется, — медленно выговорила она. — Вели ему уйти, Пепита, пока не пришел гражданин Тальен.

Дрожь прошла по телу старухи.

— Уже поздно, — запротестовала она. — Гражданин Тальен сегодня ночью не явится.

— Явится, и не только он. Тот, другой, — тоже. Ты сама знаешь, Пепита, эти двое договорились встретиться сегодня у меня.

— Но не в этот час!

— После заседания Конвента.

— Уже почти полночь. Они не придут, — упрямо настаивала Пепита.

— Они условились встретиться здесь и обсудить некоторые дела, касающиеся их партии, — так же твердо объяснила гражданка Кабаррюс. — Они обязательно сдержат слово. Поэтому попроси гражданина Монкрифа уйти. Оставаясь здесь, он подвергает опасности свою жизнь.

— В таком случае делай грязную работу сама, — угрюмо пробурчала старуха. — Я не стану участвовать в безжалостном убийстве.

— Ну… если для тебя жизнь гражданина Монкрифа дороже моей… — начала Тереза. Но договорить не успела. Слова замерли на губах.

В дверях показался Бертран Монкриф, по-прежнему нетвердо стоящий на ногах, с блуждающим взором.

— Вы хотите, чтобы я ушел, Тереза, — просто сказал он. — Вы, разумеется, не думаете, что я способен подвергнуть вас опасности? Боже! — добавил он со страстным пылом. — Вы же знаете, я с радостью отдам за вас жизнь!

Тереза пожала плечами.

— Разумеется, Бертран, разумеется, — бросила она с легким нетерпением. — Но умоляю вас не декларировать героизм в этот поздний час и не устраивать трагедий. Вы должны сами видеть, что случится, если кто-то застанет вас здесь, и…

— И я ухожу, Тереза, — серьезно заверил он. — Мне вообще не следовало приходить. Я был глупцом, — с горечью добавил он. — Но после того ужасного скандала я был ошеломлен и едва понимал, что делаю.

Морщинка раздражения появилась на гладком лбу женщины.

— Скандал? — немедленно переспросила она. — Какой скандал?!

— На улице Сент-Оноре. Я думал, вы знаете.

— Нет… я ничего не знаю, — жестко отрезала она. — Что случилось?

— Они обожествляли этого зверя Робеспьера.

— Молчите, — хрипло перебила она. — Никаких имен!

— Они обожествляли кровожадного тирана, а я…

— А вы поднялись с места, — перебила она, и на этот раз смех ее был полон презрительной иронии, — и разразились пространной яростной речью. О, я знаю! Знаю! Вы и ваши «фаталисты», или как там вы себя называете! А эта страсть к мученичеству… Бессмысленно, глупо, эгоистично! О Боже! Как эгоистично! А потом вы являетесь сюда, чтобы потащить меня с собой в пропасть несчастий, на гильотину, на эшафот…

Она почти задыхалась, и маленькие белые руки в каком-то жалком и странном жесте поднялись к шее, стали гладить ее и ласкать, словно оберегали от жуткой участи.

Бертран попытался умиротворить ее. Из них двоих он был более спокоен. Казалось, опасность его отрезвила. Он забыл о том, что ему грозит смерть, которая уже поджидает в засаде, возможно, на пороге этого дома. Теперь он меченый. Мученичество больше не мечта, а мрачная реальность. Но об этом он не думал. Тереза в опасности из-за его бездумного жестокого эгоизма. Он думал только о ней. А Регине, истинному и верному другу и былой возлюбленной, не было места в его мыслях рядом с этой изящной волшебницей, одна близость которой казалась уже раем.

— Я ухожу, — повторил он. — Тереза, любимая, попытайтесь меня простить. Я глупец, преступный глупец. Но последнее время… поскольку я считал, что вы… вы ко мне равнодушны, что все надежды на будущее не что иное, как бессмысленные мечты, поскольку, я, кажется, потерял голову… и не понимал, что делаю! Поэтому…

Он осекся, стыдясь собственной слабости, но был слишком горд, чтобы позволить ей увидеть, как сильно она заставила его страдать. Поэтому он наклонился и поцеловал подол прозрачного одеяния. Сейчас он казался таким красивым, несмотря на потрепанную одежду и удрученное лицо, таким молодым и пылким, что даже эгоистичное сердце Терезы было тронуто, как всегда, когда аромат идеальной любви достигал ее утонченных ноздрей. Протянув руку, она мягким, почти материнским жестом убрала с его лба спутанные каштановые волосы.

— Дорогой Бертран, — уклончиво пробормотала она, — только такой глупый мальчик может подумать, что мне все равно!

Он уже приходил в себя. Близость опасности придала ему мужества, в котором он так нуждался, и теперь он без колебаний повернулся, чтобы уйти. Но она, женщина молниеносно меняющихся настроений, уже схватила его за руку.

— Нет-нет, — хрипло прошептала она. — Подождите, пусть Пепита проверит, нет ли кого на лестнице.

Ее маленькая рука держала его железной хваткой, пока Пепита, покорная и молчаливая, ковыляла через прихожую, чтобы выполнить приказ госпожи. Но Бертран все же сопротивлялся. О, итог всей его жизни — эта борьба между ними! Он пытался освободиться из этого сладостного плена, сделавшего его нечувствительным ко всему, что он считал дорогим и священным: его любви к Регине, верности и чести. Какой контраст: он, слабый и податливый, мученик, готовый к самопожертвованию, и она, сгусток женских капризов, тронутая его сантиментами всего лишь на мгновение, но при этом руководствующаяся соображениями амбиций или личной безопасности.

— Вам придется уйти, Бертран, к сожалению. Гражданин Тальен может появиться в любую минуту… он или… или другой. Если они вас увидят… Бог мой!

— Они посчитают, что вы выгнали меня из дома, — просто пояснил он. — Что, кстати, будет чистой правдой. Я умоляю вас отпустить мою руку. Пусть лучше они встретят меня на лестнице, чем здесь!

Послышались торопливые шаги старухи. Бертран снова попытался освободиться, на этот раз — успешно, и Тереза едва сдержала отчаянный крик, когда он быстро выскочил в прихожую и бросился к двери. Но вошедшая Пепита с силой толкнула его обратно.

Тереза поднесла к губам носовой платочек, чтобы не дать внезапному крику вырваться на волю. Она последовала за Бертраном и сейчас стояла в дверях, как ожившая статуя ужаса.

— Гражданин Тальен, — поспешно пробормотала Пепита. — Он уже на площадке. Идите сюда.

Не ожидая приказа госпожи, она потащила Бертрана за руку по узкому темному коридору, заканчивавшемуся крохотной кухонькой. Втолкнула его туда и заперла за ним дверь.

— Не дай Бог, найдут его здесь! — пробормотала она.

Гражданка Кабаррюс не сдвинулась с места. Широко раскрытые от ужаса глаза безмолвно вопрошали старуху, можно ли принять гостя. Пепита жестами успокоила ее, молча показав на коридор и изобразив поворот ключа в скважине. Ее сморщенные губы едва шевелились, но все-таки она сумела неожиданно властно прошептать:

— Самообладание, капустка моя, иначе подвергнешь опасности себя и всех нас.

Усилием воли Тереза сумела взять себя в руки. Очевидно, предостережение старухи нельзя игнорировать, и к тому же оно было весьма своевременным. Гость уже нетерпеливо стучался в дверь. Взгляды хозяйки и служанки на секунду встретились. Тереза быстро изобразила присутствие духа, а Пепита разгладила передник, поправила чепец и шагнула к двери.

— Наконец-то один из гостей! — объявила Тереза достаточно громко, чтобы слышал посетитель. — Открой поскорее, Пепита!

Глава 9
Страшный час

Молодой человек, высокий, худощавый, с желтоватой кожей и бегающими глазами, бесцеремонно протиснулся мимо служанки, бросил шляпу и трость на ближайшее кресло и поспешил войти в салон, где сидела готовая его принять прекрасная испанка, олицетворявшая сейчас безмятежное равнодушие. В качестве декорации Тереза выбрала маленький диванчик, обитый старой розовой парчой. Откинувшись на спинку, она держала в руках раскрытую книгу. Свет стоявшей за диваном лампы с абажуром розового шелка обводил блестящим светящимся контуром силуэт ее головки, изящного плеча и гривы черных волос, подчеркивал холодные полутона прозрачного платья, падал на округлые обнаженные руки и округлые очертания бюста.

Такая картина способна ослепить любого мужчину! Тальену следовало немедленно упасть к ее ногам, и тот факт, что он остановился в дверях, свидетельствовал о нешуточном смятении разума.

— А, гражданин Тальен! — воскликнула Тереза с достойным восхищения хладнокровием. — Вы пришли первым, и я рада вас видеть, потому что почти теряла сознание от скуки. Итак, — добавила она с манящей улыбкой, протягивая ему руку, — вы собираетесь поцеловать мои пальчики?

— Я слышал голос, — произнес он в ответ на столь кокетливое приглашение. — Мужской голос. Кто это был?

Она подняла тонкие брови и, округлив глаза, с ребяческой невинностью взглянула на него.

— Мужской голос? — переспросила она с деланным изумлением. — Вы безумны, друг мой. Или наделяете мою верную Пепиту оперным басом, которым она вообще-то не обладает.

— Кому принадлежал голос? — настойчиво допрашивал Тальен, стараясь говорить спокойно, хотя его буквально трясло от злобы и ревности.

Но Тереза, забыв о вежливости и гостеприимстве, оглядела его с таким пренебрежением, будто перед ней стоял какой-то лакей.

— Вот как? — спокойно обронила она. — Вы смеете допрашивать меня? По какому праву, позвольте спросить, вы принимаете столь грозный тон в моем присутствии, гражданин Тальен? Помните, я еще не ваша жена и вы, насколько мне известно, еще не диктатор Франции.

— Не издевайтесь надо мной, Тереза, — хрипло попросил Тальен. — Здесь Бертран Монкриф!

Какие-то мгновения Тереза не отвечала. Ее быстрый ловкий ум уже взвешивал варианты, а она была неглупа и не хотела рисковать, полностью отрицая правду. Кроме того, она не знала, известно ли все Тальену от шпионов или в нем говорит ревность. Более того, скоро здесь будет другой, чьи шпионы всесильны. Его она вряд ли сумеет покорить улыбкой или хмурым взглядом, как обезумевшего от любви Тальена. Поэтому она решила потянуть время, лавировать и выжидать, спрятаться за полуправдой. И, поспешно взглянув на него из-под длинных ресниц, объяснила:

— Я не издеваюсь над вами, гражданин. Недавно сюда приходил Бертран в поисках убежища.

Тальен удовлетворенно вздохнул, и Тереза беззаботно продолжала:

— Но очевидно, я не могла оставить его здесь. Он казался напуганным, был сильно избит и ушел с полчаса назад.

На мгновение показалось, что мужчина перед лицом столь откровенной лжи даст горячий отпор, но светящиеся искренностью глаза Терезы усмирили Тальена и, не дожидаясь, пока из прекрасных уст польется поток холодного презрения, он отчетливо почувствовал, что мужество его покидает.

— Этот человек — гнусный изменник, — угрюмо заметил он. — Всего два часа назад…

— Знаю, — спокойно кивнула она. — Он оскорбил Робеспьера. А это опасно. Бертран всегда был глупцом, а тут еще и голову потерял.

— Завтра он потеряет голову в прямом смысле, — отчеканил Тальен.

— Хотите сказать, что донесете на него?

— Именно. Я бы сделал это сегодня, до того, как прийти сюда, только… только…

— Только — что?

— Я боялся, что он может быть здесь.

Тереза разразилась театральным хохотом.

— Я должна поблагодарить вас, гражданин, за такую заботу о моих чувствах. Как мило с вашей стороны оградить меня от скандала! Но поскольку Бертрана здесь нет…

— Я знаю, где он живет. Он не избежит трибунала, гражданка. Даю слово!

Тальен говорил очень тихо, но с такой сосредоточенной, накопившейся яростью, на какую способен только безумный ревнивец. Все это время он стоял в дверях, не отводя взгляда от прекрасной женщины на диване, но при этом как будто прислушивался к тому, что происходит в прихожей.

В ответ на угрозу прелестная Тереза ответила уже более серьезно:

— И вы решили сделать все, чтобы я тоже не сбежала?

Из ее глаз вырвалась молния, фигурально говоря, поразившая ее опасного обожателя.

— Не так ли, друг мой? Вы жаждете, чтобы меня постигла участь мадам Ролан? Вне всякого сомнения, вы будете счастливы увидеть, как моя голова свалится в вашу драгоценную корзинку, более пригодную для салата. Последуете ли вы за мной? Или повторите более романтичный конец гражданина Ролана?

В продолжение ее речи Тальен не смог подавить дрожи.

— Тереза, во имя всего святого… — пробормотал он.

— Ба, друг мой! В наше время святых больше не существует! Итак, после того, как мы с вами поднимемся по ступеням эшафота…

— Тереза!

— Ну, что еще? — спокойно продолжала она. — Об этом вы не подумали? Говорите, Монкриф — признанный изменник? Он открыто оскорбил и очернил вашего полубога. Его видели входящим в мою квартиру. Прекрасно. Позвольте сказать, что его здесь больше нет. Но и это не все. Он обличен и приговорен. Прекрасно. Послан на гильотину. Опять прекрасно! А Тереза Кабаррюс, в чьем доме он пытался искать убежища, причем против ее воли, идет на гильотину в его обществе. Перспектива может понравиться вам, друг мой, потому что в данный момент вы страдаете приступом бессмысленной ревности. Но признаюсь, это мне не нравится.

На этот раз явно усмиренный Тальен промолчал. Его удивительно беспокойные глаза скользнули по грациозному созданию на диване. Безумная ревность боролась в нем с ужасом за любимую. Ее аргументы были достаточно вескими. Даже он был вынужден это признать. Хотя он имел власть в Конвенте, его влияние было ничтожным по сравнению с мощью Робеспьера. И он знал своего уважаемого коллегу достаточно хорошо, чтобы понять: оскорбление, нанесенное Монкрифом, не будет прощено ни ему, ни сочувствующим, друзьям или последователям.

Тереза Кабаррюс была достаточно умна и сообразительна, чтобы заметить воздействие своих слов.

— Подойдите и поцелуйте мне руку, — с легким удовлетворением велела она.

На этот раз Тальен без всяких возражений подчинился. Он встал на колени, раскаявшийся и униженный, а она протянула ему для поцелуя маленькую ножку. После этого Тальен был окончательно покорен.

— Вы знаете, что я готов умереть за вас, Тереза! — страстно пробормотал он.

Второй раз за ночь в комнате прозвучало это заявление. И оба поклонника были абсолютно серьезны, тогда как прекрасная дама была совершенно к ним равнодушна. И второй раз за ночь она погладила склоненную голову пылкого поклонника, а губы безразлично прошептали:

— Глупо! О, как глупо! Не понимаю, почему мужчины изводят себя бессмысленной ревностью.

При этом она инстинктивно повернула голову в сторону коридорчика и маленькой кухни, где Бертран Монкриф нашел временное и ненадежное убежище. Жалость к себе и нечто вроде беспомощности без примеси раскаяния сделали ее взгляд неприязненным и жестким.

Там, в душной маленькой кухне в конце темного коридора, ее ждала любовь, в самом точном смысле этого слова, короткая, возможно, но чистая и искренняя, без примеси расчета. Здесь же, у ее ног, лежали безопасность, защита в эти страшные времена, власть и подходящая оправа для ее красоты и талантов. Она не хотела терять Бертрана, нет, не хотела. И с некоторым сожалением вздохнула, подумав о его красивом лице, энтузиазме, бескорыстном пыле.

Но тут она снова взглянула на узкие плечи, жидкие бесцветные волосы, костлявые руки бывшего помощника адвоката, за которого клялась выйти замуж, и слегка вздрогнула, вспомнив, что эти самые руки, теперь сжимавшие ее пальцы в страстном обожании, подписывали ордера на бесчисленные казни, навсегда запятнавшие ранние дни Революции. На какой-то короткий момент ей даже пришло в голову, что союз с таким человеком слишком неподъемная цена за безопасность и власть.

Но колебания мгновенно исчезли, и Тереза вызывающе откинула голову, словно презирая доводы совести и шепот сердца. Ей вовсе ни к чему терять молодого любовника! Он довольствуется столь ничтожно малым! Пара ласковых слов. Случайный поцелуй. Обещание-другое. И он навсегда останется ее покорным рабом.

Конечно, глупо и слишком поздно давать волю сантиментам и думать о Бертране в такое время, когда влияние Тальена в Конвенте уступает лишь влиянию Робеспьера, а Бертран Монкриф — беглец, подозреваемый, несчастный фанатик, чье безрассудство вечно бросает его из одной опасной ситуации в другую.

Поэтому Тереза с затаенным вздохом сожаления о том, что могло быть с Бертраном и чего не случилось, встретила обожающие глаза Тальена своим кокетливым взглядом с оттенком женской покорности, чем окончательно завершила его порабощение, и беспечно заявила:

— А сейчас, мой друг, я жду приказа на эту ночь.

Она поудобнее устроилась на диванчике и великодушно позволила ему сесть на низком табурете подле нее.

Их ссора закончилась благополучно, Тереза настояла на своем, и покоренный Тальен сумел скрыть в глубинах души уколы ревности, все еще его терзавшие. Его богиня благосклонно улыбалась, и умело поданная лесть, с намеками на предпочтение перед всеми соперниками, согревала его каменное сердце и утоляла безграничное тщеславие.

Приговор истории гласил, что Кабаррюс никогда не любила Тальена. Похоже, правда заключается в том, что любовь, на которую она была способна, принадлежала Бертрану Монкрифу, с которым ей не хотелось расставаться, хотя она дала слово влиятельному террористу.

Несмотря на не слишком пылкие и довольно эгоистичные чувства к молодому роялисту, он для нее был кем-то большим, чем боготворивший своего идола раб, на постоянное поклонение которого она могла рассчитывать. Но муж? Никогда!

Собственно говоря, даже Тальен был для нее лишь крайним средством. Несомненно, прекрасная испанка предпочла бы Робеспьера в качестве будущего мужа или, на худой конец, хотя бы Антуана Сен-Жюста, но последний безумно любил другую женщину, а Робеспьер был слишком осторожен, слишком амбициозен, чтобы позволить себе подобную связь.

Поэтому приходилось довольствоваться Тальеном.

— Отдайте мне приказы на сегодняшнюю ночь, — повторила прелестная женщина своему будущему повелителю. И он, сгусток тщеславия и эгоизма, был польщен и успокоен такой покорностью, хотя каким-то уголком души сознавал, что все это притворство.

— Ты поможешь мне, Тереза? — умоляюще прошептал он.

— Как? — холодно спросила она, кивнув.

— Ты знаешь, что Робеспьер подозревает меня, — продолжал он, и при одном упоминании этого грозного имени невольно понизил голос еще больше. — С тех пор, как я приехал из Бордо.

— Знаю. Вашу снисходительность, проявленную там, относят на мой счет.

— Это твое влияние, Тереза… — начал он.

— Преобразило вас из кровавого зверя в справедливого судью, — перебила она. — Вы сожалеете об этом?

— Нет-нет! — запротестовал он. — Поскольку именно это помогло завоевать твою любовь.

— Могла ли я любить хищного зверя? — парировала она. — Но если вы сожалеете, значит, уж точно его боитесь.

— Он послал меня в Бордо, чтобы наказать. Не для того, чтобы простить.

— Так вы боитесь! — повторила она. — Что же случилось?

— Нет… только его обычные намеки… смутные угрозы. Ты его знаешь.

Тереза кивнула.

— То же самое, — продолжал Тальен, — он вытворял, прежде чем нанести удар Дантону.

— Дантон был безрассуден. И слишком горд, чтобы обратиться к народу, который ему поклонялся.

— А у меня нет такой популярности, как у Дантона. Если Робеспьер набросится на меня в Конвенте, я обречен.

— Нет, если ударите первым.

— У меня нет союзников. Нет последователей. Ни у кого из нас их нет. Робеспьер способен одним словом склонить Конвент на свою сторону.

— Хотите сказать, — яростно прошипела она, — что все вы — жалкие трусы, покорные рабы этого человека?! Двести депутатов Конвента жаждут конца эры кровопролития, и ни у одного нет мужества крикнуть: «Стоп! Довольно!»

— Первого же человека, который это крикнет, объявят предателем, — мрачно пояснил Тальен. — А гильотина не остановится, пока сам Робеспьер не скажет: «Довольно!»

— Он один знает, чего хочет. Единственный, кто никого не боится, — воскликнула она якобы с невольным восхищением, хотя на самом деле не испытывала ничего, кроме омерзения.

— Я бы тоже не испугался, Тереза, — запротестовал он с нежным укором, — если бы не страх за тебя.

— Я это знаю, друг мой, — ответила она с нетерпеливым вздохом, — но чего вы хотите от меня?

Он подался вперед, ближе к ней, и не заметил — бедный глупец, — что при этом порывистом движении она едва заметно съежилась.

— Есть две вещи, которые ты можешь сделать, — умоляюще пробормотал он. — Любая из них так обяжет Робеспьера, что он введет нас в круг своих близких друзей, станет доверять нам свои мысли, как доверяет Сен-Жюсту или Кутону.

— То есть — доверять вам. Женщине он не доверится никогда.

— Это означает одно: безопасность для нас обоих.

— И что? Какие две вещи?

Немного поколебавшись, он решительно сказал:

— Первая — это Бертран Монкриф и его «фаталисты».

Лицо Терезы стало жестким. Она покачала головой.

— Я предупреждала Робеспьера, что кучка молодых глупцов собирается устроить скандал на улице Сент-Оноре. Но он не обратил внимания, так что моя попытка провалилась, а Робеспьеру неудачники ни к чему.

— Это не обязательно может оказаться неудачей… особенно сейчас.

— О чем вы?

— Скоро Робеспьер будет здесь, — повторил он хриплым от волнения шепотом. — Если Бертран Монкриф у тебя… почему бы не выдать юного изменника, заслужив этим благодарность Робеспьера?

— Что?! — негодующе вскричала она, но, уловив яростный взгляд узких глаз жениха, поняла, что им вновь овладела ревность. Поэтому она беспечно пожала изящными плечами.

— Бертрана здесь нет, как я уже говорила, друг мой. Поэтому не в моей власти помочь вам.

— Тереза, — не унимался он, — обманывая меня…

— Допрашивая меня, — резко оборвала она, — вы причиняете боль лишь себе. Хотите, чтобы я служила вам, служа диктатору Франции!

— Тереза, мы должны стать друзьями Робеспьера! У него власть! Он правит Францией! Тогда как я…

— А! — горячо воскликнула она. — Вот тут вы и ваши трусливые приятели ошибаются! Вы утверждаете, что Робеспьер правит Францией. Это неправда. Правит не Робеспьер-человек, правит его имя! Имя Робеспьера стало фетишем. Предметом обожествления! Перед ним склоняются все головы. Исчезает всякое мужество. Оно правит страхом, который возбуждает в рабах, живущих под постоянной угрозой смерти! Поверьте, правит не Робеспьер, а гильотина, которая ждет всякого, кто смеет возвысить против него голос. И все мы беспомощны: вы и я и наши друзья. И все остальные, которые жаждут увидеть конец эры кровопролития и мести. Приходится делать так, как велит он: нагромождать преступление на преступление, резню на резню и выносить весь этот ужас, пока сам он стоит в стороне, во мраке и одиночестве. Он мозг, который ведет всех по опасному пути, а вы всего лишь руки, которые наносят удары. О, какое унижение! И будь вы мужчинами, а не марионетками…

— Замолчи, Тереза, во имя всего святого, — властно перебил Тальен, тщетно пытавшийся успокоить невесту, так и бурлившую презрением и неприязнью. Но тут его уши, которые обрели необычайную чувствительность к вечно присутствующей опасности, уловили звук, донесшийся из прихожей: звук, заставивший его содрогнуться. Шаги, стук открытой двери, голос…

— Тише! — взмолился он. — В нынешние времена все стены имеют уши.

Тереза издала резкий, возбужденный смешок.

— Вы правы, друг мой, — выдохнула она. — Какое мне дело, в конце концов? И какое нам обоим дело, пока наши головы благополучно сидят на шеях? Но я не продам Бертрана. В противном случае я буду себя презирать, а вас — ненавидеть. Так что скажите побыстрее, чем иным я могу умилостивить чудовище?

— Он сам скажет вам, — поспешно пробормотал Тальен, поскольку шум в вестибюле стал громче и отчетливее. — Вот и они. И ради всего святого, Тереза. Помните, что наши жизни — в их руках.

Глава 10
Мрачный идол, обожаемый миром

Тереза, как настоящая женщина, была искусной актрисой. В то время как Тальен ретировался в темный угол комнаты, тщетно пытаясь скрыть волнение, она, безмятежная и прекрасная, поднялась, чтобы приветствовать гостей.

Пепита только что впустила в гостиную госпожи компанию, состоявшую из двух вполне здоровых мужчин и инвалида. Среди вошедших был Сен-Жюст, одна из самых романтических фигур времен Революции, конфидант и близкий друг Робеспьера, кузен Армана Сен-Жюста и прелестной Маргариты, вышедшей замуж за надменного английского лорда, сэра Перси Блейкни. Вторым был Шовелен, когда-то один из самых влиятельных членов Комитета общественного спасения, а теперь не более чем прихлебатель в кружке друзей Робеспьера. Ничтожество, которого Тальен и его коллеги не считали достойным своего общества. Инвалидом был Кутон, почти жалкий в своей беспомощности человек, замешанный тем не менее во многих преступлениях. Друзья водрузили его на стул и накрыли ноги ковриком. Кресло, в котором он проводил большую часть жизни, было оставлено внизу, у каморки консьержа. Сент-Жюст и Шовелен донесли его по лестнице до квартиры гражданки Кабаррюс.

Почти следом за ними вошел Робеспьер.

Боже! Если бы гром небесный обрушился с небес в ночь на двадцать шестое апреля 1794 года и уничтожил дом номер 22 по улице Вильедо со всеми, кто находился в нем, как много преступлений было бы предотвращено, сколько несчастий не случилось бы!

Но к сожалению, гром небесный так и не прогремел. Четверо мужчин, проведших ночь и раннее утро в убогой квартирке, занимаемой прелестной Кабаррюс, по милости непознанного провидения сумели без помех обсудить свои нечестивые дела.

Вообще-то говоря, обсуждения не было. Один человек главенствовал над маленьким собранием, хотя по большей части молчал, очевидно, поглощенный собственными мыслями. Мгновениями он даже дремал, что было его неизменной тактикой в последнее время. Он сидел в высоком кресле, чопорно вытянувшись и почти не шевелясь. Безупречно одетый в синий фрак и белые панталоны, с белым жабо у горла и кружевными манжетами, со стянутыми черной шелковой лентой волосами, отполированными ногтями и в тщательно начищенных туфлях, он представлял контраст своим современникам, исповедующим революционные идеалы.

Сен-Жюст, с другой стороны — молодой, красивый, блестящий оратор и убежденный революционер, — был только рад показать свое отточенное красноречие. Он и выступал рупором идей великого человека, был его правой рукой. В часто посещаемых им солдатских лагерях он вел себя властно и деловито, что очень нравилось его друзьям и крайне раздражало Тальена и его клику, тем более что сентенциозные фразы, срывавшиеся с его губ, очевидно, были отголоском прежних речей Робеспьера в Конвенте.

Но был еще и Кутон, олицетворявший сарказм и пренебрежение, обожавший дразнить Тальена агрессивными выпадами, на которые тот отвечал откровенной лестью. Пламенный юный демагог Сен-Жюст и полупарализованный фанатик Кутон толкали своего вождя к образованию триумвирата, с Робеспьером в качестве диктатора. Беспомощного калеку забавляло наблюдать, как далеко зайдут Тальен и его коллеги, согласившись на столь чудовищный проект.

Шовелен же говорил очень мало и почтительно слушал остальных. Немногие оброненные им слова только подчеркивали его унизительное пресмыкательство перед присутствующими.

А прелестная Тереза, царившая над маленьким собранием как богиня, слушавшая болтовню простых смертных, сидела по большей части тихо, на единственном в скромной квартирке изящном предмете мебели. Она постаралась устроиться в розовом свете лампы, чтобы он наиболее выгодно освещал ее лицо и фигуру. Время от времени она вставляла одно-два слова, но все ее внимание было сосредоточено на том, чтобы не сказать лишнего. Беззастенчивая лесть будущего мужа, его очевидный страх перед идолом, его постыдная трусость, готовность ползать на коленях перед Робеспьером вызывали на ее губах легкую презрительную улыбку. Но она не укоряла и не поощряла его. А когда Робеспьер казался польщенным неумеренными похвалами Тальена, довольно вздыхала.

Сен-Жюст, выразитель идей Робеспьера, первый придал разговору серьезный оборот. Комплиментам, лести было отдано должное; банальности, пылкие фразы о стране, интеллектуальной революции, свободе, чистоте идеалов и так далее исчерпали себя. Превознесли также блестящий ум, придумавший братские ужины.

Именно Сен-Жюст затронул тему безобразного скандала на улице Сент-Оноре.

Тереза Кабаррюс, пробудившись от царственного безразличия, мгновенно встрепенулась.

— Юный изменник! — негодующе вскричала она. — Кто он?! Каков собой?

Кутон дал краткое и довольно точное описание внешности Бертрана. Он своими глазами видел богохульника — так называли Бертрана в этой тесной компании приспешников и сообщников — целых пять минут и, несмотря на обманчивый и мерцающий свет, постарался изучить его черты, хоть и искаженные яростью и ненавистью, и теперь был уверен, что снова его узнает.

Тереза внимательно вслушивалась, улавливая каждую интонацию людей, обсуждавших события сегодняшнего вечера. Но и самый пристальный наблюдатель не мог бы различить ни малейшего намека на волнение в ее больших бархатистых глазах, даже когда они встречались с холодным вопрошающим взглядом Робеспьера. Никто, даже Тальен, не мог предположить, каких усилий стоило ей казаться равнодушной, когда все ее мысли были о маленькой кухне в конце коридора, где прятался Бертран.

Однако было ясно, что шпионы Робеспьера и комитетов потеряли след Монкрифа, что помогло Терезе обрести уверенность, и ее веселость стала более естественной.

Она вдруг смело обратилась к Тальену:

— Вы тоже там были, гражданин. Неужели не узнали никого из предателей?

Тальен что-то уклончиво пробормотал, умоляя ее взглядом не провоцировать его и не играть подобно легкомысленному дитяти на глазах у тигра-людоеда. Флирт Терезы с молодым и красивым Бертраном наверняка известен армии шпионов Робеспьера, и он, Тальен, не был до конца убежден, что прекрасная испанка не приютила у себя Монкрифа. Только на ночь или?..

— Ах! — воскликнула она, очевидно потрясенная подробным отчетом Сен-Жюста о событиях на улице Сент-Оноре. — Чего бы я только не отдала, чтобы все увидеть своими глазами! Не часто столь волнующие события происходят в унылом и скучном Париже. Тележки смерти, набитые трясущимися от страха аристократами, перестали нас развлекать. Но драма на улице Сент-Оноре! Ах, как интересно! Что за поразительная сцена!

— Особенно поражает, — добавил Кутон, — исчезновение компании изменников при посредстве таинственного гиганта, известного угольщика Рато. Он знаком половине ночных заведений города. Нищий астматик, и многие клянутся, что он…

— Не стоит продолжать, друг Кутон, — саркастически усмехнулся Сен-Жюст. — Умоляю вас пощадить чувства гражданина Шовелена.

Его дерзкий, вызывающий взгляд был полон холодной иронии, направленной на постоянную жертву издевок.

Шовелен ничего не ответил. Только крепче сжал губы, словно для того, чтобы даже нечаянно не выразить неприязни, которую испытывал в этот момент. Он инстинктивно искал взглядом глаза Робеспьера, который сидел рядом, по-видимому, бесстрастный и равнодушный, склонив голову и сложив руки на узкой груди.

— Ах да! — бестактно вмешался Тальен. — Гражданин Шовелен имел несколько возможностей помериться умом и хитростью с нашим врагом-англичанином, но нам говорили, что, несмотря на его таланты, успеха в этом отношении он не имел.

— Умоляю, друзья мои, не смейтесь над нашим скромным другом Шовеленом! — весело объявила Тереза. — Алый Первоцвет — ведь так зовут этого таинственного англичанина, верно? — куда более неуловим и в тысячу раз сообразительнее и отважнее, чем любой смертный. Но когда-нибудь именно сила женского ума поставит его на колени, попомните мое слово!

— Вашего ума, гражданка? — неожиданно спросил Робеспьер. Он впервые с начала беседы открыл рот, и взгляды присутствующих почтительно обратились к нему. Его глаза, холодные и саркастичные, были устремлены на Терезу. Пожав изящно вылепленными плечами, она с веселым вызовом ответила:

— О, вам нужна женщина с талантом ищейки, полная противоположность гражданину Шовелену. У меня нет таких способностей.

— Почему же нет? — сухо продолжил Робеспьер. Вы, прелестная гражданка, вполне могли бы иметь дело с Алым Первоцветом. Тем более что ваш обожатель Бертран Монкриф, по всему видно, является протеже таинственной Лиги.

Тальен тихо охнул, услышав эту издевку, высказанную диктатором с нескрываемым сарказмом. Желтоватые щеки приняли свинцовый оттенок. Но Тереза ободряюще положила ему на руку прохладную ладонь.

— Бертран Монкриф, — безмятежно выговорила она, — вовсе не мой обожатель. Он отрекся от меня в тот день, когда я принесла обет верности гражданину Тальену.

— Вполне возможно, — процедил Робеспьер. — Но одно несомненно: он предводитель банды изменников, которых любящая совать нос в чужие дела английская шваль сумела спасти сегодня ночью от мести справедливо возмущенного народа.

— Откуда это вам известно, гражданин Робеспьер? — изумилась Тереза. Она по-прежнему была спокойна, по крайней мере внешне: голос ровный, взгляд абсолютно безмятежный.

Только проницательный Тальен сумел заметить почти смертельную бледность, разлившуюся по ее лицу, и напряженные высокие нотки ее обычно мягкого голоса.

— Почему вы полагаете, гражданин, — настаивала она, — что именно Бертран Монкриф имеет что-то общее с сегодняшним скандалом? Я думала, он эмигрировал в Англию или еще куда-то, — весело добавила она, — после… после того, как получил от меня решительный отказ.

— Вы так считаете, гражданка? — насмешливо спросил Робеспьер. — Позвольте сказать, что вы ошибаетесь. Изменник Монкриф — предводитель шайки, пытавшейся настроить против меня народ. Спрашиваете, откуда я это знаю? Видел его своими глазами, вот и все.

— Вот как? — осведомилась Тереза с легким удивлением. — Говорите, Бертран Монкриф? Значит, он в Париже?

— Очевидно.

— Странно, он ни разу меня не навестил.

— Действительно странно.

— Каким он стал? Кто-то говорил, что он сильно растолстел.

Разговор быстро превращался в дуэль между этими двумя — жестоким, уверенным в своей силе диктатором и прекрасной женщиной, вполне сознающей свое могущество. Атмосфера в этой убогой комнате была насыщена предгрозовым электричеством, и все это ощущали. Каждый инстинктивно затаил дыхание, чувствуя, как учащается пульс, как сильно бьется сердце.

Только дуэлянты казались абсолютно спокойными. Тем не менее Робеспьер был сильно задет: это было заметно по его резковатым интонациям, по движениям пальцев, барабанивших по подлокотнику кресла. Очевидно, прекрасная Тереза сумела вывести его из себя.

Тереза была достаточно умна и проницательна, чтобы видеть это. И понимать, что диктатор явно сбит с толку и не уверен в своей позиции. Он не выдавал тайного раздражения, видимо, в уверенности, что в его силах сбить с толку прекрасную спорщицу даже одним-единственным словом и высказать открытую угрозу вместо намеков.

«Он видел Бертрана на улице Сент-Оноре, — размышляла она, — но не знает, что он здесь. Чего же хочет?»

Единственным из присутствующих, кто страдал искренне и тяжело, был Тальен. Он готов был отдать все, чтобы точно знать, что Монкрифа в доме нет. Конечно, Тереза не настолько глупа и упряма, чтобы довести всемогущего диктатора до одного из тех приступов злобной ярости, которые отличали его, ярости, когда он был способен на все — оскорбить хозяйку, послать шпионов обыскать ее квартиру в поисках изменника, если заподозрит, что он здесь прячется. Тальен едва не терял сознания от страха за возлюбленную. Но как была великолепна Тереза! Как невозмутима! Пока мужчины трепетали перед неумолимым деспотом, она продолжала издеваться над тигром, зная, что он вот-вот зарычит.

— Умоляю, гражданин Робеспьер, — пропела она, надув губки, — поведать нам, действительно ли Бертран Монкриф растолстел.

— Этого я вам сказать не могу, гражданка, — резко ответил Робеспьер. — Узнав врага, я просто проигнорировал его. Мое внимание было приковано к его спасителю…

— Неуловимому Алому Первоцвету, — проговорила с веселой миной Тереза, — которого, конечно, не мог узнать никто, кроме вас, гражданин Робеспьер? Злодей прятался за личиной нищего астматика? Ах, жаль, что меня там не было!

— Мне тоже, гражданка, — парировал он. — Вы бы сразу поняли, что отказ помочь разоблачить подлого шпиона равносилен измене.

Веселость Терезы мгновенно увяла. Она озадаченно нахмурилась. Темные глаза блеснули, вопрошающий подозрительный взгляд был устремлен на Робеспьера.

— Отказ в помощи? Моей помощи по разоблачению шпиона? Не понимаю… — медленно выговорила она, обводя взглядом присутствующих. Шовелен был единственным, кто отказался встретиться с ней глазами. Нет, не единственный. Тальен тоже, казалось, сосредоточенно изучал ногти.

— Не понимаю, — резко произнесла она, — что это означает?

— Только то, что я сказал, — холодно бросил Робеспьер. — Этот гнусный английский шпион одурачил всех нас. Вы сами сказали, что именно сила женского ума поставит его на колени. Почему же не вашего?

Тереза ответила не сразу. Она лихорадочно размышляла. Вот оно, средство приручить тигра-людоеда, превратить его рычание в мурлыканье, обрести защиту для себя и своего будущего господина! Какая перспектива!

— Боюсь, гражданин Робеспьер, — произнесла она наконец, — что вы переоцениваете остроту моего ума.

— О, это невозможно, — сухо парировал он.

И Сен-Жюст, вечный рупор невысказанных мыслей друга, галантно добавил:

— Гражданка Кабаррюс даже в бордоской тюрьме умудрилась покорить нашего друга Тальена и сделать его рабом своей красоты.

— Почему бы не проделать то же самое с Алым Первоцветом? — логично заключил Кутон.

— Алый Первоцвет! — воскликнула Тереза, пожав плечами. — По-моему, никто не знает его настоящего имени! Только сейчас вы подтвердили, что это возчик угля по имени Рато! Не могу же я обольщать возчика угля, не так ли?

— Гражданину Шовелену известно, кто он, этот Алый Первоцвет, — спокойно продолжал Кутон. — Он направит вас по верному следу. Мы хотим одного: чтобы он был у ваших ног. Гражданке Кабаррюс подобные вещи даются легко.

— Но если вы знаете, кто он, почему нуждаетесь в моей помощи?

— Потому что, — ответил Сен-Жюст, — едва он высадился во Франции, как сбросил с себя свое истинное обличье, словно старую одежду. Там, здесь, повсюду он более неуловим, чем призрак, ибо призраки всегда одинаковы… в отличие от реального Алого Первоцвета. В один день он возчик угля, в другой — король щеголей. Он имеет убежище и жилье во всех кварталах Парижа и покидает их по первому предупреждению об опасности. У него повсюду сообщники: консьержи, хозяева кабачков, солдаты, бродяги. Он был памфлетистом, сержантом Национальной гвардии, разбойником, вором! Только в Англии он остается собой, и гражданин Шовелен берется найти его там. Именно в Англии вы увидитесь с ним, гражданка. Раскиньте на него сети и постарайтесь заманить во Францию, в точности как своими чарами заставили гражданина Тальена повиноваться любому вашему капризу в Бордо. Как только этот человек падет жертвой влечения к прелестной Терезе Кабаррюс, ей стоит лишь поманить его, и он последует за ней, как это сделали гражданин Тальен, Бертран Монкриф и другие. Только заманите Алого Первоцвета в Париж, а остальное — уж наше дело.

Пока его юный приверженец держал речь, Робеспьер принял обычную, подчеркнуто отчужденную позу: голова опущена, руки сложены на груди. Он, похоже, дремал. Когда Сен-Жюст замолчал, Тереза немного подождала, не сводя глаз с великого человека, задумавшего столь чудовищный план. Чудовищный, потому что требовал предательства.

Тереза Кабаррюс связала судьбу с революционным правительством. Обещала выйти за Тальена, который внешне казался столько же кровожадным и безжалостным, как сам Робеспьер. Но она была женщиной. И Тереза отказалась продать Бертрана Монкрифа, чтобы потворствовать страху Тальена перед Робеспьером. Сделать человека своим любовником, а потом предать его и послать на смерть… сама мысль об этом была омерзительна!

Но она не знала, что сделает, если и ей будет угрожать смерть. Кто знает про себя, что может наверняка сказать: «Я ни при каких обстоятельствах этого не сделаю»? Обстоятельства и порыв — вот две силы, которые создают героев или трусов. Принципы, сила воли, добродетель легко подчиняются той или другой. Если они возьмут над человеком власть, тому приходится покоряться.

Но ни обстоятельства, ни благородный порыв еще не побудили Терезу стать героиней или отступить. Ее основным принципом был инстинкт самосохранения, и она пока что не слишком боялась смерти.

Услышав жестокое требование со стороны самого страшного деспота Франции, она колебалась, прямо отказать не осмеливалась. И в чисто женской манере пыталась лавировать.

Недоуменно вскинув брови, она уклончиво спросила:

— Именно этого вы хотите от меня? Чтобы я поехала в Англию?

Сен-Жюст кивнул.

— Но, — продолжала она холодно, — мне кажется, вы очень легко говорите о моем… назовем это так — флирт — с таинственным англичанином. Предположим… он не поддастся?

— Невозможно, — поспешно вставил Кутон.

— Вот как? Невозможно? Англичане известны как чопорные ханжи. И если этот человек женат… что тогда?

— Гражданка Кабаррюс недооценивает свои силы, — вкрадчиво заметил Сен-Жюст.

— Тереза, я умоляю, — жалобно попросил Тальен, чувствовавший, что этот разговор, на который он так надеялся, закончится полным крахом их планов… нет, хуже. Ибо он сознавал, что Робеспьер, чье желание отвергли, возненавидит Терезу за ее решительный отказ помочь ему.

— И что дальше? — беспечно спросила она. — Вы, гражданин Тальен, толкаете меня на эротическое приключение. Клянусь, ваша вера в меня безмерно льстит! Но подумали вы о том, что я могу влюбиться в самого Алого Первоцвета? Говорят, он молод, красив, дерзок, любит рисковать, а мне предназначено попытаться его увлечь… подобно мотыльку, танцующему вокруг пламени… Нет-нет, я слишком боюсь опалить крылышки!

— Означает ли это, — холодно спросил Робеспьер, — что вы отказываете нам в помощи, гражданка Кабаррюс?

— Совершенно верно, — бесстрастно ответила она. — Признаюсь, что ваш план меня не привлекает…

— Даже если мы гарантируем безопасность вашему любовнику Бертрану Монкрифу?

Тереза слегка вздрогнула. Губы пересохли, и она быстро провела по ним языком.

— У меня нет возлюбленного, кроме гражданина Тальена, — спокойно парировала она, положив неожиданно ставшие ледяными пальцы на стиснутые руки будущего мужа. И тут же поднялась, давая сигнал к окончанию разговора.

В душе она сознавала не хуже Тальена, что встреча закончилась провалом. Тальен, бледный как полотно, тревожно оглядывался. Робеспьер, угрюмый и молчаливый, бросил на нее угрожающий взгляд, прежде чем шагнуть к двери.

— Вы знаете, гражданка, — процедил он, — как относится народ к отступникам, отказывающимся выполнять свой долг.

— Что поделать! — усмехнулась прекрасная испанка, пожимая плечами. — Я не гражданка Франции. И даже ваш вечно правый общественный обвинитель не найдет, в чем меня обвинить.

Она снова рассмеялась, вознамерившись выглядеть веселой и беспечной.

— Подумайте, гражданин Робеспьер, как будет звучать обвинение, — издевательски продолжала она. — Гражданка Кабаррюс за отказ соблазнить таинственного англичанина, известного как Алый Первоцвет, и нежелание подлить ему любовного зелья, приготовленного матушкой Тео, несмотря на просьбу господина Робеспьера, присуждается к… Признайтесь! Признайтесь, что никто из нас не выдержал бы последовавших за этим насмешек!

В уме Терезе не откажешь: бросив слово «насмешка», она коснулась единственного слабого места в стальных доспехах тирана. Но не всегда безопасно дразнить тигра. Даже детской палочкой, даже стоя по другую сторону защитной решетки. Тальен прекрасно это знал. Он сидел как на иголках, ожидая ухода остальных, чтобы снова броситься к ногам Терезы и умолять подчиниться приказу деспота.

Но Тереза, похоже, не собиралась дать ему второй шанс. Сделав вид, будто ужасно устала, она пожелала ему спокойной ночи с такой очевидной категоричностью, что он не посмел остаться. Через несколько минут квартира опустела. Гостеприимная хозяйка проводила гостей до двери, поскольку Пепита к этому времени наверняка ушла спать. Маленькая процессия стала спускаться по лестнице. Сен-Жюст и Шовелен поддерживали паралитика, за ними следовали молчаливый, отстраненный Робеспьер и, наконец, Тальен, чей умоляющий взгляд мог растопить и каменное сердце.

Глава 11
Странные события

Теперь в убогой квартирке на улице Вильедо стало темно и тихо. Фитиль маленькой лампы с розовым абажуром был привернут, оставив только крошечное пятнышко света, не способное рассеять окружающий мрак. Ночные визитеры ушли более четверти часа назад, но прекрасная хозяйка еще не легла в постель. Мало того, почти не шевелилась с тех пор, как попрощалась с трусливым любовником. Вымученная веселость нескольких последних минут по-прежнему стыла маской на ее лице. Она едва нашла в себе силы с усталым вздохом опуститься на диван. И там и осталась, вытянув шею, прислушиваясь всем своим существом, хотя тяжелые размеренные шаги мужчин по каменной лестнице давно перестали будить эхо в коридорах. Теперь ножка в крошечной сандалии выбивала нетерпеливую дробь на вытертом ковре. Временами она бросала тревожные взгляды на старомодные часы над камином.

Пробило половину третьего. Только тогда Тереза встала и вышла в прихожую, где слабо мигала сальная свеча в оловянном настенном подсвечнике, распространяя удушливый запах. Дым спиралями поднимался к черному потолку.

Она остановилась и вопросительно глянула в темноту узкого коридора, который заканчивался кухней. Между кухней и углом прихожей, где она стояла, было еще две двери: одна вела в ее спальню, другая — в комнату Пепиты. Тереза остро осознала, что в квартире царит странная тишина. В коридоре была непроглядная тьма, если не считать узкого лучика света, пробивавшегося из-под кухонной двери.

Эта угнетающая тишина почти ужасала.

— Пепита! — окликнула Тереза хриплым испуганным голосом.

Никто не ответил. Пепита, очевидно, крепко спала. Но что сталось с Бертраном?!

Полная смутных предчувствий, терзаемая непонятным страхом, Тереза взяла свечу и на цыпочках пошла по коридору. У двери Пепиты она остановилась и прислушалась. В темных глазах плескалось недоумение, мерцающий свет свечи отбрасывал оранжевые отблески, игравшие в глубинах расширенных зрачков.

— Пепита! — снова позвала она, и звук собственного голоса почему-то испугал ее еще сильнее. Непонятно, почему и чего она боится в собственном доме, в присутствии верной горничной, спящей по другую сторону тонкой перегородки!

— Пепита!

Голос Терезы дрожал. Она попыталась открыть дверь, но та не поддалась. Почему Пепита вопреки своим привычкам заперлась? Или тоже охвачена необъяснимой паникой?

Тереза постучала в дверь, подергала за ручку, снова позвала Пепиту и, не получив ответа, обезумела от страха и привалилась к стене. Подсвечник выпал из трясущейся руки и с грохотом покатился по полу.

Тереза оказалась в полной темноте. Голова кружилась. Казалось, она вот-вот потеряет сознание.

Неизвестно, сколько времени она оставалась в таком состоянии, граничившем с параличом.

Довольно быстро бедняжка пришла в себя и в холодном поту со страхом огляделась, ибо из-за закрытой двери до нее донесся стон. Ноги до сих пор тряслись. Тереза не могла двинуться с места.

— Пепита! — снова позвала она. Собственный голос показался хриплым и приглушенным. Напрягая слух и затаив дыхание, она снова уловила подавленный стон.

Поняв, что горничная в опасности, Тереза вновь обрела некоторое самообладание, собралась с силами и принялась шарить по полу в поисках свечи. Нагнувшись, она сумела сказать отчетливым и твердым голосом:

— Держись, Пепита! Я найду свечу и вернусь. Ты не можешь отпереть дверь?

И снова никакого ответа, если не считать глухого стона.

Тереза продолжала ползать по полу. И тут произошло нечто странное. Рука наткнулась на маленький предмет, оказавшийся ключом! Она тут же вскочила и долго неуклюже тыкалась ключом в дверь, пока не отыскала скважину на ощупь. Дверь открылась. Тереза, парализованная от изумления, застыла на пороге.

Пепита сидела в кресле, откинувшись на спинку. Руки были связаны за спиной. Нижняя половина лица обмотана шалью. Лампа, стоявшая в дальнем углу комнаты, слабо освещала эту сцену. Тереза метнулась к женщине и стала развязывать веревки.

— Пепита! — вскричала она. — Во имя неба, что случилось?!

Похоже, со старушкой ничего страшного не произошло. Она даже выругалась себе под нос и казалась скорее ошеломленной, чем покалеченной. Тереза, нетерпеливая и взволнованная, была вынуждена энергично встряхнуть ее несколько раз, чтобы заставить опомниться.

— Где месье Бертран? — несколько раз повторила Тереза, прежде чем Пепита смогла ответить.

— Говоря по правде, мадам, — медленно выговорила она, — не знаю.

— То есть как это «не знаю»? — вскинулась Тереза.

— Вот так и есть, голубка моя, — ехидно ответила Пепита. — Ты спросила меня, что случилось, и я ответила «не знаю». Ты хочешь понять, что сталось с месье Бертраном? Пойди и посмотри сама. Когда я в последний раз видела его, он был на кухне и не мог шевельнуться, бедняжка!

— Но, Пепита, — настаивала Тереза, нетерпеливо притопывая ножкой, — ты должна знать, как оказалась здесь, связанная и с заткнутым ртом! Кто сделал это? Кто здесь был? Боже, храни эту женщину, из нее слова не вытянешь!

К этому времени Пепита полностью пришла в себя. С трудом встала, взяла лампу и направилась к двери, очевидно, намереваясь самолично проверить, что произошло с месье Бертраном, и ни в коей мере не разделяя беспокойства госпожи. Остановившись на пороге, она повернулась к Терезе, которая машинально двинулась за ней.

— Месье Бертран сидел на кухне. Я подложила подушку ему под голову, чтобы было удобнее. Неожиданно кто-то набросил мне на голову шаль, подхватил как пушинку, и помню только какой-то неприятный запах, от которого закружилась голова. Очнулась только, когда услышала голоса расходившихся гостей. Потом ты позвала меня, и я попыталась объяснить, что не могу слова сказать. И это все.

— Когда все это произошло, Пепита?

— Вскоре после прихода последнего гостя. Я взглянула на часы. Было около половины первого.

Тереза недоуменно нахмурилась, но ничего больше не сказала. Сейчас в темноте, в льнувших к телу одеяниях она удивительно походила на привидение. Не задумываясь, она последовала за горничной.

Кухня была пуста, но Тереза уже ничему не удивлялась. Почему-то она этого ожидала. Знала, что Бертран исчезнет. Окна кухни, как и всей квартиры, выходили на балкон с перилами кованого железа. Открыть их изнутри было легче легкого. Но именно изнутри! И не Бертран же накинул шаль на голову старушки! Значит, кто-то похитил молодого человека, кто-то крайне дерзкий и смелый. И он не пришел через балкон, потому что еще в начале вечера окно было заперто Пепитой. Нет! Неужели он прокрался через входную дверь и увел Бертрана? Быть не может! Но в таком случае каким образом проник в квартиру? Прошел сквозь стены, как лукавый дух?

Пока Пепита возилась на кухне и ворчала, Тереза стала обходить квартиру. Она была крайне озадачена. Но больше не боялась. Теперь, когда можно поговорить с Пепитой и все лампы горят, к ней быстро вернулись обычное мужество и самообладание. Она не верила в сверхъестественное. Ее рациональный трезвый ум отвергал намеки Пепиты на то, что волшебные силы унесли Бертрана в безопасное место.

Да, у нее были свои теории, загадки, предположения, выводы, которые она поспешила выбросить из головы. Взяв свечу, она отправилась осматривать квартиру. И едва вошла в спальню, тайна сразу открылась. Ставня высокой стеклянной двери взломана снаружи, стекло в одном из десятка мелких переплетов разбито, что позволило незваному гостю просунуть внутрь руку, повернуть задвижку и проникнуть в комнату. Все было сделано умно и очень ловко; осколки стекла, усеявшие ковер, не зазвенели, упав на мягкий ворс. Если бы не исчезновение Бертрана, обстоятельства позволяли бы предположить, что в квартиру проник ловкий вор.

Морщинка на лбу Терезы стала еще глубже. Подвижный рот с красиво изогнутыми губами гневно искривился. Рука, державшая подсвечник, заметно дрожала.

— Господи Боже! — ахнула вошедшая в комнату Пепита. — Неужели это возможно?

Увиденное развязало ей язык, и, принявшись убирать следы вторжения, она дала волю негодованию против наглого мошенника, который, вне всякого сомнения, попытался их ограбить и только по какой-то счастливой случайности, разгадка которой обязательно обнаружится, не сумел осуществить свою затею.

Достойная старушка положительно отказывалась связать бегство месье Бертрана с очевидной попыткой взлома.

— Мистер Бертран был намерен уйти, бедняжка! — решительно объявила она. — Ты дала ему понять, что здесь он подвергает тебя опасности, не говоря уж о том, что тебе пришлось беседовать с этой бандой убийц, которых Господь рано или поздно накажет!

Из этой реплики можно было заключить, что Пепита не вдохнула революционные идеалы с воздухом своей родной Андалусии.

Тереза Кабаррюс, страшно утомленная событиями этой ночи, как и непрестанным ворчанием служанки, наконец отослала сердито бормотавшую старушку спать.

Глава 12
Шовелен

Пепита заявила, что прежде должна уложить хозяйку, но Тереза решительно отказалась. Сон не шел.

Сначала нужно было поразмыслить над случившимся, и теперь, когда тьма и полумрак больше не пугали, она совершенно оправилась и успокоилась.

Пепита поковыляла к себе. Некоторое время она возилась у себя в комнате, и Тереза нетерпеливо прислушивалась к шаркающим шагам. Наконец все стихло. Часы старой церкви Святого Роха пробили три раза. Прошло не более получаса после ухода гостей. Но для Терезы эти полчаса показались вечностью. Кто-то посмел бросить ей вызов, пробудив гнев и убив страх.

Но что это за тайна? И была ли тайна вообще? Или Пепита была права и в дом забрался вор?

Не в силах усидеть на месте, Тереза бродила по коридору и кухне, заглядывала к себе, а потом в прихожую. В какой-то момент ей послышался шум на лестничной площадке. Сердце забилось сильнее. Это явно не бандиты, и к тому же у Пепиты очень чуткий сон.

Поэтому она смело открыла входную дверь и тихо вскрикнула, скорее от удивления, чем от страха. В позднем госте она узнала гражданина Шовелена, и в голове возникла смутная мысль о том, что его присутствие в этот момент вполне оправданно… и может быть связано с неразрешенной тайной, терзающей ее сейчас.

— Можно войти, гражданка? — прошептал Шовелен. — Знаю, сейчас глубокая ночь, но дело не терпит отлагательства.

Он уже стоял на пороге. Свеча за спиной Терезы бросала неверный свет на бледное лицо когда-то знаменитого террориста, придавая ему сходство с хищной птицей.

— Уже поздно, — уклончиво пробормотала она. — Что вам нужно?

— Кое-что случилось, — выдохнул он. — Касающееся вас. И прежде чем поговорить об этом с гражданином Робеспьером…

Услышав это имя, Тереза невольно отступила.

— Входите, — коротко велела она.

Он шагнул вперед, и она, тщательно заперев за ним дверь, повела его в гостиную, где вывернула фитиль лампы и жестом указала гостю на кресло.

— Что у вас?

Прежде чем ответить, Шовелен пошарил в кармане сюртука большим и указательным пальцами, более похожими на когти стервятника, и извлек аккуратно сложенный листок бумаги.

— Когда мы покинули ваш дом, гражданка — пришлось почти нести беднягу Кутона, — я увидел этот клочок бумаги, беспечно отброшенный ногой Сен-Жюста, переступившего порог. Кто-то, должно быть, подсунул его под дверь. Но я всегда обращаю внимание на подобные клочки. Сколько их прошло через мои руки, и иногда они содержали крайне важную информацию. Пока остальные были заняты своими делами, я незаметно нагнулся и подобрал листок.

Шовелен помедлил секунду-другую и, убедившись, что целиком завладел вниманием хозяйки, монотонно продолжал:

— Хотя я был полностью уверен, что эта любовная записочка предназначалась для ваших прелестных ручек, все же посчитал, что как нашедший ее имею некоторое право знать…

— Умоляю вас, гражданин, переходите к делу, — отрезала Тереза, изнемогая от усталости и нетерпения и пытаясь скрыть беспокойство, вновь овладевшее сердцем. — Вы нашли письмо, адресованное мне; вы его прочитали. Полагаю, теперь вы хотите, чтобы я узнала его содержание. Поэтому продолжайте, гражданин, продолжайте! Сейчас три часа ночи и, поверьте, мне не до светских бесед!

Вместо ответа Шовелен медленно развернул письмо и стал читать:

— «Бертран Монкриф — молодой глупец, но он слишком хорош, чтобы стать игрушкой свирепой черной пантеры, как бы прекрасна она ни была. Поэтому я забираю его в Англию, где в объятиях так долго страдавшей и верной возлюбленной он вскоре забудет то преходящее безумие, которое едва не привело его на гильотину и сделало орудием эгоистичных капризов Терезы Кабаррюс».

Тереза выслушала чтение короткой загадочной записки без малейшего проявления эмоций или удивления. Теперь, когда Шовелен закончил чтение и со странной сухой улыбкой передал ей листок, она взяла его и молча перечитала. Лицо оставалось абсолютно спокойным, если не считать слегка поднятых бровей и зловещего прищура глаз, что делало ее удивительно похожей на змею.

— Вы, конечно, знаете, гражданка, — сказал Шовелен немного погодя, — кто автор этого… я бы сказал, наглого послания?

Она кивнула.

— Человек, — мирно продолжал он, — известный под именем Алого Первоцвета. Дерзкий авантюрист-англичанин, тот, кого гражданин Робеспьер просил вас завлечь в расставленную нами сеть.

Тереза по-прежнему молчала. И смотрела не на Шовелена, а на клочок бумаги, который вертела в пальцах.

— Совсем недавно в этой комнате вы отказались протянуть нам руку помощи, — не унимался Шовелен.

Тереза опять не ответила. Разгладила таинственное послание, тщательно сложила вчетверо и спрятала на груди. Шовелен терпеливо выжидал. Он привык ждать, и терпение было неотъемлемой частью его характера. Как и оппортунизм.

Тереза сидела на любимом диванчике, подавшись вперед и зажав ладони между коленями. Голова была наклонена, так что лицо оставалось в тени. Часы на каминной полке за ее спиной тикали с настойчивой монотонностью. Где-то в отдалении пробило четверть четвертого. Шовелен поднялся.

— Думаю, мы поняли друг друга, гражданка, — спокойно констатировал он и, довольно вздохнув, добавил: — Уже поздно. В какой час я буду иметь честь встретиться с вами наедине?

— В три дня, — глухо, словно во сне, ответила она. — В это время гражданин Тальен всегда заседает в Конвенте, и больше я никого не приму.

— Я буду в три, — коротко ответил Шовелен.

Тереза не шевельнулась. Шовелен с низким поклоном направился к порогу. Вскоре внизу хлопнула дверь, возвещая о его уходе.

Только потом Тереза ушла к себе.

Глава 13
Гостиница «Приют рыбака»

В то время как вся Европа находилась в смятении из-за кровавого политического переворота, потрясшего основы Франции, этот маленький уголок Англии почти не видел перемен. Гостиница «Приют рыбака» стояла на своем месте, как в последние два века и задолго до того, как троны пошатнулись и прославленные головы пали на эшафотах. Дубовые потолочные, черные от времени балки, огромный очаг, столы и скамьи с высокими спинками казались немыми свидетелями доброго порядка и традиций, как и блестящие оловянные кружки, пенящийся эль, сверкающая, подобно золоту, медь. Все это яснее слов доказывало прочность процветания и спокойной, размеренной жизни.

Мистрис Салли Уайт, как ее теперь называли, по-прежнему твердой, не знающей милосердия рукой правила кухней. Тяжесть этой самой руки, если верить сплетням, частенько испытывал на себе ее муж, мастер Гарри Уайт. Она, как и раньше, царила в хозяйстве отца и побуждала молодых судомоек пошевеливаться и выполнять работу в срок — если не резкими словами, то оплеухами. Но «Приют рыбака» не мог бы существовать без нее. Медные кастрюли не сверкали бы так, а домашний эль не был бы таким вкусным. По крайней мере так казалось верным завсегдатаям мастера Джеллибэнда. Это сильные загорелые руки мистрис Салли отмеряли нужное количество эля с шапкой белой пены определенной высоты. Не ниже и не выше принятого!

— Эй, Салли! Послушай, Салли! Долго мне ждать этого пива? Салли, ломоть твоего домашнего хлеба и сыру, да поскорее!

В этот прекрасный майский день года 1794-го от Рождества Христова крики доносились из длинной, с низкими потолками столовой «Приюта рыбака».

Салли Уайт в изящном муслиновом чепце и юбке, аккуратно приподнятой над точеными щиколотками, порхала из комнаты в комнату, из кухни и снова на кухню, как благожелательная, хотя не слишком хрупкая фея, раздавая подзатыльники и наставления, жаркая, пыхтящая, взволнованная.

Тем временем хозяин, мастер Джеллибэнд, возможно, за эти два года чуть более погрузневший, с чуть откровеннее проглянувшей лысиной, стоял у очага, где, несмотря на теплый солнечный день, пылал огонь, и громко излагал свои взгляды на политическую ситуацию в Европе с самоуверенностью, порожденной полным невежеством и истинно британским пренебрежением к чужеземцам. Мастер Джеллибэнд имел твердое мнение по поводу «этих мясников, прикончивших не только свору «иностранцев», но и короля с королевой, а также всех лордов и леди, которым Англия наконец решила показать что почем».

— И заметьте, мистер Эмпсид, — продолжал он, — как раз вовремя. Будь по-моему, я давно бы преподал им урок! Взорвал бы их прекрасный Париж к чертям собачьим и увез бы бедняжку королеву до того, как эти подлые злодеи отсекли ее хорошенькую головку.

Мистер Хемпсед, сидя в своем почетном углу у очага, не был готов с этим согласиться.

— Я не вмешиваюсь в чужие дела, — проговорил он дрожащим фальцетом, очевидно, желая перебить поток излияний мастера Джеллибэнда. — Как сказано в Писании…

— Держи подальше грязные лапы от моей талии! — пронзительно завопила мистрис Салли Уайт, и звук пощечины разнесся по всему залу, прервав цитату из Писания.

— Салли, Салли! — счел нужным укоризненно воскликнуть мастер Джеллибэнд, которому не нравилось, когда с посетителями обращались подобным образом.

— И что, отец? — парировала Салли, взмахнув каштановыми локонами. — Занимайтесь-ка лучше своей политикой, оставьте в покое мистера Эмпсида с его Писанием и позвольте мне самой разбираться с наглыми олухами! Погоди только! — добавила она, пустив последнюю стрелу в незадачливого ухажера. Если мой Гарри поймает тебя за подобными штучками, наваляет тумаков!

— Салли, — укорил мастер Джеллибэнд, на этот раз еще строже. — Не забудь про милорда Гастингса! Готов его обед?

Напоминание так ошеломило Салли, что она тут же забыла об оскорблении и даже не услышала саркастического смешка, сопровождавшего упоминание имени мужа. Взволнованно вскрикнув, она тут же выскочила из комнаты.

Мистер Хемпсед, не обращая внимания на выразительную сцену, продолжал говорить:

— Я не из тех, кто вмешивается в чужие дела. Сказано в Писании: «Не води дружбу с бесплодным созданием тьмы. Тот, кто совершит грех, — дьявол есмь, и дьявол грешил от начала времен».

В подтверждение своих слов он торжественно кивнул.

Но мастера Джеллибэнда было не так легко переспорить. И уж конечно, не сбить с толку никакими цитатами!

— Что же мистер Эмпсид, — раз вы считаете возможным брать сторону этих гнусных убийц-отступников…

— Я, мастер Джеллибэнд? — запротестовал мистер Хемпсед с энергией, которую позволял его визгливый фальцет. — Я не за них, не за детей мрака…

— За них или не за них… — продолжал мастер Джеллибэнд, ничуть не сбитый с толку. — Слишком многие твердят «пусть себе убивают», но я говорю, что подобные разговоры не к лицу истинным англичанам, ибо только мы, истинные англичане, можем показать иностранцам, что можно делать, а чего нельзя. У нас есть корабли, деньги и солдаты. Мы можем запросто их побить и научить уважать закон! И позвольте сказать вам, мистер Эмпсид, что я готов защищать свое мнение перед любым человеком, который со мной не согласен!

На этот раз мистеру Хемпседу было нечего возразить. Правда, очередная цитата из Писания уже трепетала на его тонких дрожащих губах, но в этот момент никто не обращал на него внимания: все взгляды были устремлены на мастера Джеллибэнда, наслаждавшегося плодами победы. Подобный возвышенный патриотизм вкупе с поразительным знанием политической обстановки не мог не произвести впечатления на посетителей «Приюта рыбака».

Да и кто более достоин выразить свое мнение о последних событиях, как не хозяин популярной гостиницы, видевший столько дам и джентльменов, прибывающих в Англию с другого берега Ла-Манша, бежавших от ужасов жизни в родной стране? Большинство из них останавливались в «Приюте рыбака» по пути в Лондон или Бат! И хотя мастер Джеллибэнд не знал ни слова по-французски — «никакой иностранной тарабарщины, благодарю вас», — тем не менее все эти годы он общался с благородными людьми и аристократами и многое узнал о тамошней жизни, как и насчет намерений мистера Питта положить конец этому кошмару.

Не успел разговор хозяина с посетителями принять более мирный характер, как с улицы послышались конский топот, звяканье упряжи, крики, смех и суматоха, возвещавшие о прибытии гостей, которым позволялось шуметь сколько угодно.

Мастер Джеллибэнд метнулся к двери и, желая подтолкнуть Салли к решительным действиям, громко крикнул, что лорд Гастингс наконец-то прибыл.

Трое молодых дворян-красавцев в дорожном платье привели под гостеприимную крышу «Приюта рыбака» целую компанию незнакомых людей — трех дам и двух мужчин. Все они шли пешком от внутренней гавани, где виднелись тонкие мачты изящной шхуны, недавно прибывшей в порт и сейчас покачивающейся на фоне голубого неба. Трое из четверых матросов шхуны несли багаж, который и сложили в холле гостиницы, после чего коснулись пальцами челок в ответ на учтивые улыбки и кивки молодых леди.

— Сюда, милорд, — жизнерадостно приветствовал мастер Джеллибэнд. — Все готово. Прошу сюда. Эй, Салли!

Салли, возбужденная, краснеющая, спотыкаясь и вытирая руки о передник, выбежала из кухни.

— Поскольку мистера Уайта нигде не видно, — весело объявил лорд Гастингс, дерзко обнимая гибкую талию мистрис Салли, — я должен сорвать поцелуй с ваших прелестных уст!

— И я тоже, клянусь Богом! — поддакнул лорд Тони, чмокнув мистрис Салли в щечку с ямочками.

— К вашим услугам, милорд, к вашим услугам, — смеясь, повторял мастер Джеллибэнд, но тут же добавил уже серьезнее: — А теперь, Салли, проводи дам в голубую комнату, пока их милости выпьют по кружечке. Сюда, джентльмены, сюда.

Чужеземцы продолжали стоять, широко раскрытыми, озадаченными глазами оглядывая незнакомую обстановку, столь непохожую на ту, какую они ожидали увидеть в туманной Англии. Да и настроение хозяев было далеко от того обреченного уныния, которое последнее время сменило беспечную веселость их соотечественников. Крыльцо и узкий холл гостиницы, казалось, бурлили энергией и энтузиазмом. Все говорили одновременно, все были веселы, все знали друг друга. Оглушительный смех сотрясал старые балки, черные и блестящие от времени. Обстановка казалась такой уютной, такой счастливой! Уважение, выказываемое молодым аристократам и им, чужеземцам, матросами и хозяином гостиницы, было таким искренним и сердечным, без малейшего намека на пресмыкательство, что эти пятеро, оставившие позади, в своей стране, столько классовой ненависти, вражды и жестокости, почувствовали, как невольно сжались сердца, как подступили к глазам горючие слезы, слезы радости и одновременно сожаления.

Лорд Гастингс, самый младший и веселый из вновь прибывших англичан, повел обоих французов к столовой, говоря на искаженном французском слова ободрения, предназначенные для утешения чужеземцев.

Лорд Энтони Дьюгерст и сэр Эндрю Фоукс, немного более серьезные и сдержанные, однако такие же счастливые и взволнованные успехом опасного предприятия и перспективой встречи с женами, немного задержались в холле, чтобы поговорить с принесшими багаж матросами.

— Вы знаете, где сэр Перси? — спросил лорд Тони одного из матросов.

— Нет, милорд, если не считать того, что он сошел на берег рано утром. Ее милость ждала его на пристани. Сэр Перси сбежал по сходням и крикнул нам: «Передайте его светлостям, что я встречусь с ними в “Приюте”». А потом они ушли, и мы больше их не видели.

— Это было очень давно, — вздохнул сэр Эндрю Фоукс, но тут же улыбнулся. Он тоже предвкушал встречу со своей прелестной Сюзанной. Когда же и они вместе уйдут в страну счастья?

— Было шесть утра, когда сэр Перси велел спустить шлюпку, — продолжал матрос. — Мы тут же вернулись обратно, но «Мечте» пришлось долго ждать своей очереди, чтобы пришвартоваться.

Сэр Эндрю кивнул.

— Не знаешь, отданы ли шкиперу дальнейшие приказания?

— Не могу знать, сэр, — ответил матрос. — Но мы всегда должны быть в полной готовности. Никому не известно, когда сэр Перси пожелает вновь поднять паруса.

Молодые люди ничего не сказали, и вскоре матросы ушли. Лорд Тони и сэр Эндрю обменялись понимающими улыбками, прекрасно представляя, как их любимый начальник, неутомимый, словно только что выпущенный на каникулы мальчишка, подстегиваемый радостью победы над смертельной опасностью, которой он в очередной раз избежал, сжимает в объятиях обожаемую жену и уходит с ней бог знает куда, наслаждаясь любовью и счастьем в те короткие часы, когда безграничное мужество и неистощимая энергия уступают место более сентиментальной стороне его сложной натуры.

Слишком нетерпеливый, чтобы ожидать, пока шхуна войдет в порт, он на рассвете добрался до берега в шлюпке, и его прекрасная Маргарита, повинуясь посланию, переданному таинственными, никому, кроме Перси, не известными средствами, была готова принять мужа, забыть в убежище его рук дни неотвязной мучительной тревоги и жестокого страха за любимого, через которые она вынуждена проходить снова и снова.

Ни лорд Тони, ни сэр Эндрю Фоукс, самые преданные и верные сподвижники Алого Первоцвета, не завидовали нескольким лишним часам блаженства, дарованным их предводителю, в то время как сами были вынуждены заботиться о людях, недавно спасенных от страшной смерти. Они знали, что через день-другой, а может, и через несколько часов Блейкни вырвется из объятий красавицы жены, забудет о комфорте и роскоши своего идеального дома, о почитании друзей, удовольствиях богатства и света, чтобы, возможно, погрузиться в грязь и мерзость какого-нибудь нищенского парижского уголка, где он встречается с невинными страдальцами, бедными жертвами террора безжалостной Революции. Возможно, через несколько часов он снова рискнет жизнью, чтобы спасти несчастного беглеца, мужчину, женщину или ребенка от гибели, которая грозила им от бесчеловечных монстров, не знающих ни жалости, ни милосердия.

А для девятнадцати членов Лиги было делом чести по очереди сопровождать своего предводителя в самую гущу опасности. Они яростно добивались этой привилегии, заслуженной всеми и даруемой наиболее доверенным. Каждая экспедиция во Францию заканчивалась небольшим периодом отдыха в родной Англии с женами и друзьями, в радости, веселье и роскоши. Сэр Эндрю Фоукс, лорд Энтони Дьюгерст и лорд Гастингс были в составе экспедиции, которая благополучно привезла в Англию мадам де Серваль, ее троих детей и Бертрана Монкрифа после приключений особенно опасных, на редкость погибельных. Но через несколько часов они, в объятиях родных рук, сумеют забыть все опасности приключений и помнить только о вечной любви, отринут все находящееся вне семейного круга, если не считать преданности председателю Лиги и верности делу.

Глава 14
Изгнанники

Превосходный обед, поданный мистрис Салли и ее помощницами, маленькими девочками, привел всех в хорошее расположение духа. Мадам де Серваль, бледная, хрупкая, с мягким тихим голосом и глазами, приобретшими жалкое, неопределенное выражение, соизволила даже улыбнуться, согретая радушным приемом и весельем, наполнявшим этот счастливый уголок Божьей земли.

Войны и слухи о войнах достигали этих мест только отдаленным эхом великих событий в огромном внешнем мире, хотя не один отважный сын Дувра погиб в неудачных экспедициях герцога Йоркского в Голландию или в одной из бесчисленных морских битв неподалеку от западного побережья Франции.

Жозефина и Жак де Серваль, грезивший о венце мученика и получивший суровое потрясение во время братского ужина на улице Сент-Оноре, сначала, со всем упрямством юности, впали в необъяснимую тоску, пока шутки мастера Гарри Уайта, мужа хорошенькой Салли, ревнующего, как молодой петушок, к каждому джентльмену, посмевшему взглянуть на его пухленькую женушку, не вызвали улыбок на их губах. Комические попытки лорда Гастингса говорить на французском, смешные ошибки, которые он делал, завершили остальное, и вскоре высокие галльские голоса весело перебивали более мягкие англо-саксонские.

Даже Регина де Серваль улыбнулась, когда лорд Гастингс на ломаном языке спросил, не хочет ли она, чтобы погасили очаг, поскольку в комнате становится нестерпимо жарко.

Единственным, кто так и не сумел стряхнуть оцепенение, был Бертран Монкриф. Он сидел рядом с Региной, молчаливый, угрюмый, и в глазах плескалось что-то похожее на тупую неприязнь. Время от времени, когда он казался особенно мрачным или отказывался есть, ее маленькая рука прокрадывалась под столом к его ладони и сжимала ее с почти материнской теплотой.

Когда веселый обед был закончен и мастер Джеллибэнд обходил стол с бутылкой прекрасного контрабандного французского бренди, к которому с удовольствием прикладывались молодые джентльмены, за дверями гостиницы послышался шум. Мастер Гарри Уайт вышел взглянуть, в чем дело.

Но похоже, ничего не случилось. Уайт почти сразу же вернулся и объяснил, что это пришли матросы с барка «Анджела» и принесли молодого француза, который был скорее мертв, чем жив. Оказалось, что команда барка подобрала его недалеко от французских вод. Бедняга лежал в шлюпке, умирая от ужаса и обезвоживания. Поскольку он говорил только по-французски, матросы принесли его в «Приют рыбака», подумав, что, может, кто-то из господ сумеет разобрать его речь.

Англичане мгновенно оказались в своей стихии. Умирающий парнишка, француз, найденный в шлюпке… Все говорило об одной из тех трагедий, в которых Лига Алого Первоцвета принимала участие.

— Пусть парнишку отнесут в гостиную, Джеллибэнд, — скомандовал сэр Эндрю. — Там развели огонь?

— Да-да, сэр Эндрю. До пятнадцатого мая мы всегда разводим там огонь.

— В таком случае несите его туда. Сначала, старина, дайте ему глоток контрабандного бренди, а потом немного вина и еды. После этого мы постараемся узнать о нем побольше.

Он лично присмотрел за тем, чтобы приказы были выполнены. Джеллибэнд, как обычно, передоверил задание дочери, и мистрис Салли, преисполненная сочувствия, проворно поддержала и почти внесла юношу, который едва мог стоять, в маленькую гостиную, где полыхал приветливый огонь, усадила в кресло у камина, и мастер Джеллибэнд лично влил в горло бедняги полстакана бренди. Это немного оживило умирающего. Он оглядел присутствующих огромными испуганными глазами.

— Святая Матерь Божия, — тихо прошептал он. — Где я?

— Не важно, мальчик мой, — ответил сэр Эндрю, чье знание французского было намного обширнее, чем у его товарищей. — Ты среди друзей. Этого достаточно. Поешь и выпей немного. Позже поговорим.

Все это время он пристально разглядывал юношу. Постоянно имея дело с несчастьями и страданиями, работая под началом самого бескорыстного, самого понимающего человека, он стал на удивление проницательным. Даже на первый взгляд парнишка был не совсем обычным. Говорил мягко, очень правильно, кожа тонкая, не загрубевшая, лицо ослепительно красивое, руки и ноги в грубых ботинках были маленькими и изящными, как у женщины. Сэр Эндрю был почти убежден, что если стащить с головы парнишки вязаную шапку, на плечи спадет густая волна длинных волос.

Однако все эти факты только добавляли таинственности. Сэр Эндрю Фоукс с бесконечным тактом, рожденным добротой, оставил юношу одного за едой и присоединился к друзьям.

Глава 15
Гнездышко

Никто, если не считать самых близких людей, не знал о гнездышке, где сэр Перси Блейкни и его жена скрывали свое счастье в тех случаях, когда неутомимый Алый Первоцвет мог провести в Англии несколько часов, и не могло быть речи о поездке в их чудесный дом в Ричмонде.

Этот домик, всего лишь дощатый, увитый плющом коттедж, находился в полутора милях от Дувра, недалеко от большой дороги, и стоял на холме. Вокруг был разбит небольшой садик, полыхающий в мае яркими красками нарциссов и колокольчиков, а в июне — роз. Двое верных слуг, муж и жена, присматривали за домиком, содержа его в порядке и создавая уют в течение того времени, когда ее милость, устав от модного света или ожидая появления сэра Перси приезжала из Лондона на день-другой, чтобы помечтать о неуловимом и преходящем счастье, которого так жаждала ее душа, хотя ее разум уже смирился с неизбежным.

Несколько дней назад еженедельный курьер из Франции привез сообщение от сэра Перси вместе с обещанием, что он заключит ее в объятия уже первого мая. Маргарита немедленно приехала в увитый плющом домик, зная, что, несмотря на непреодолимые для других препятствия, Перси сдержит слово.

Она вышла из дома на рассвете, чтобы ждать мужа на пристани, и едва майское солнышко, которое сегодня поднялось во всем своем великолепии, словно для того, чтобы увенчать их короткое счастье теплом и сиянием, рассеяло утренний туман, ее нетерпеливый взор заметил маленький белый ялик, отваливший от борта «Мечты», оставив грациозное судно ожидать прилива перед тем, как войти в порт.

С этого момента в их жизни было одно только счастье, блаженство и покой. При виде мужа в широком пальто с пелериной, добавлявшем, казалось, лишние дюймы к его и без того немалому росту, слезы застлали глаза Маргариты. Он с торжествующим криком широко раскинул руки перед тем, как прыгнуть на берег. Его голос, лицо, сила рук, пылкость объятий…

Но это блаженство слегка омрачали мысли о кратковременности свидания.

Только сегодня Маргарита не станет думать о расставании. Не сейчас, когда с деревьев слышится жизнерадостный щебет птиц, когда в воздухе разливаются ароматы цветов и трав, а на каштанах появились розовые свечки. Не сейчас, когда она идет по узкой тропинке между кустами цветущего терновника и рука Перси обвивает ее талию, а в ушах звучит любимый голос и раздается веселый смех.

После завтрака, состоявшего из горячего вкусного молока, домашнего хлеба и свежесбитого масла, последовал долгий, восхитительно интимный разговор о любви, о желаниях, долге и отважных деяниях. У Блейкни не было тайн от жены, а то, что он ей не рассказывал, она легко угадывала сама. Но именно от членов Лиги она узнавала о его героизме и бескорыстии, о всех опасных приключениях, через которые муж проходил с неизменной отвагой и мужеством.

— Видела бы ты меня в обличье бродяги-астматика, — рассказывал он с заразительным смехом. — И слышала бы ты этот кашель! Могу признаться, что горжусь этим кашлем. Бедный старый Рато сам бы не сумел изобразить его лучше, а он настоящий астматик.

Он продемонстрировал ей свое искусство, но она не позволила ему продолжать. Кашель был слишком надсадным и вызывал в воображении видения, которые она не хотела бы помнить.

— Рато был настоящей находкой, — продолжал он уже серьезнее, — потому что он на три четверти кретин и послушен, как собака. Как только эти дьяволы брали мой след, раз — и появлялся истинный Рато, а твой покорный слуга исчезал там, где его никто не мог бы найти.

— Дай Бог, чтобы никогда не нашли, — вырвалось у нее.

— Не найдут, дорогая, ни за что, — заверил он с беспечной убежденностью. — Теперь они окончательно запутались в различиях между Рато — возчиком угля, таинственным Алым Первоцветом и несговорчивым английским лордом. Уверяю тебя, что путаница между Алым Первоцветом, который сначала находился в приемной матушки Тео в тот судьбоносный день, а потом на братском ужине на улице Сент-Оноре, и истинным Рато, который спал у матушки Тео в вечер ужина, была так велика, что эти преступные негодяи не верили своим глазам и ушам, и мы улизнули так же легко, как кролики из порванной сети.

Он искренне смеялся над опасным приключением, когда в облике Рато предстал перед разъяренной толпой и почти со сверхчеловеческой дерзостью и хитростью увлек мадам де Серваль и ее детей в заброшенный дом, одно из тайных обиталищ Лиги. Там он разыграл сожжение несчастных, бросив в жаровню узлы с тряпьем, чтобы дать время своим храбрым помощникам увезти спасенных из дома через потайной ход.

Потом последовал рассказ о Бертране Монкрифе, которого в полубессознательном состоянии вывели из квартиры Терезы Кабаррюс, пока сам Робеспьер беседовал с ней в соседней комнате, не подозревая о том, что его и заклятого врага разделяет всего десяток шагов.

— Как эта женщина должна тебя ненавидеть! — пробормотала Маргарита с легкой дрожью тревоги, которую она постаралась скрыть. — Есть вещи, которые женщины, подобные Кабаррюс, не прощают. Не важно, безразличен ей Монкриф или нет, ее тщеславие будет сильно страдать, и она никогда не простит тебя за то, что ты вырвал его из ее когтей.

Он рассмеялся:

— Боже, дорогая, если бы мы обращали внимание на всех тех, кто нас ненавидит, всю жизнь проводили бы в размышлениях, как нам поступить. Действовать просто не осталось бы времени. И все, о чем мне хочется думать, — это твоя красота, твои глаза, аромат волос, восхитительный вкус твоего поцелуя.

День по-прежнему был великолепным, но несколько часов спустя тени деревьев протянулись через ведущую к холму узкую дорожку. Вечер окутал уютное гнездышко синим покрывалом. Сэр Перси и Маргарита сидели в глубоком оконном проеме крохотной гостиной. Он широко распахнул ставни, и супруги рука об руку наблюдали, как последний луч золотистого света еще медлит на западе. В деревьях птицы допевали свои песни, словно желая хозяевам спокойной ночи.

Это был один из тех идеальных весенних вечеров, достаточно редких на севере Англии, когда каждый звук ясно и резко доносится сквозь царящее вокруг спокойствие. Воздух, мягкий и слегка влажный, напоен ароматом диких нарциссов и лесных фиалок. В подобные вечера счастье кажется здесь не к месту, а природа, чья красота, к сожалению, так жестоко недолга, навевает нежную меланхолию.

Муж сказал что-то жене, тихое и ласковое, убаюкавшее обоих, и после этого природа окончательно застыла, а Маргарита, подавив тихий всхлип, положила голову на грудь мужа. Оба дремали, когда откуда-то издалека донесся хриплый голос, нарушивший мир и покой. Сначала супруги не расслышали, что он кричит. Потребовалось немного времени, чтобы в сознание Маргариты проник назойливый шум. Она подняла голову и прислушалась. Сэр Перси был так погружен в размышления о женщине, которую боготворил, что, наверное, лишь землетрясение вернуло бы его к реальности. Но Маргарита шевельнулась, встала на колени и настойчиво прошептала:

— Слушай!

На этот раз мужчине ответила женщина, вызывающим тоном, в котором, однако, проскальзывали уничижительно-жалкие нотки:

— Теперь ты ничего не сможешь мне сделать! Я в Англии!

Маргарита высунулась в окно и попыталась всмотреться в темноту, быстро сгущавшуюся над дорожкой. Голоса доносились оттуда, сначала мужской, потом женский. Оба говорили по-французски. Перепуганная женщина умоляла. Мужчина повелительно и резко отвечал. Теперь слова доносились более отчетливо, и Маргарита с трудом подавила рвущийся с губ крик. Она узнала голос!

— Шовелен! — пробормотала она.

— Да, в Англии, гражданка, — сухо продолжал зловещий голос. — Но у правосудия длинные руки. И помните, вы не первая, кто пытался — безуспешно, позвольте вам сказать, — избежать наказания, связавшись с врагами Франции. Где бы вы ни скрывались, я способен вас найти. Разве я не отыскал вас здесь и сейчас? А вы пробыли в Дувре всего несколько часов!

— Не смейте дотрагиваться до меня! — вскрикнула женщина с мужеством отчаяния.

Мужчина рассмеялся:

— Вы действительно такая простушка, что верите в нечто подобное?

Саркастическая реплика сопровождалась минутой-другой молчания, но тут снова раздался женский крик. Сэр Перси мгновенно вскочил и выбежал из дома. Маргарита последовала за ним на крыльцо, откуда спуск, иногда прерываемый каменными ступеньками, вел к воротам и на дорожку.

Ближе к воротам лежал кто-то одинокий и скорчившийся. Сэр Перси увидел ярдах в пятидесяти, у поворота, быстро шагавшего прочь, вернее, почти бежавшего мужчину. Первым порывом сэра Перси было погнаться за неизвестным, но лежавший протянул к нему руки и с таким отчаянием вцепился в полы сюртука, что сэр Перси замер.

— Ради Бога, не покидайте меня! — сдавленно вскрикнул незнакомец. Наверное, было бы бесчеловечным не ответить на призыв. Поэтому сэр Перси нагнулся, поднял лежавшего и отнес в дом. Здесь он положил ношу на сиденье-подоконник, где всего несколько минут назад был погружен в мысли о ресницах Маргариты, и с обычным добродушием заметил:

— Остальные заботы я возлагаю на тебя, дорогая. Мой французский слишком плох, чтобы разбираться с этой историей.

Маргарита поняла намек. Сэр Перси, блестяще владевший французским, никогда не говорил на нем в Англии, чтобы не возбуждать подозрений подосланных врагов и шпионов.

Лежавший на сиденье-подоконнике человек, больше похожий на неопрятный узел, слегка приподнялся. И оказался юношей в грубой рыбацкой одежде, с плотно сидевшей на голове шапкой. Но руки были тонки, как у женщины, а лицо отличалось изысканной красотой.

Маргарита молча сняла с него шапку, и иссиня-черные волосы густой массой рассыпались по плечам.

— Я так и думал, — спокойно заметил сэр Перси. Перепуганная незнакомка вскочила и разрыдалась.

— О Боже, Боже! Святая дева, защити меня! — молила она.

Им оставалось только ждать.

Наконец первый пароксизм страха и ужаса прошел. Незнакомка с легкой сухой улыбкой взяла протянутый леди Блейкни платок и стала вытирать глаза. И только потом взглянула на приютивших ее добрых самаритян.

— Знаю, я нежеланная гостья, — по-детски дрожащими губами выговорила она. — Но если бы вы только представили…

Теперь она села прямее, судорожно скручивая платок.

— Несколько английских джентльменов были добры ко мне… там, в городе, — уже спокойнее продолжала она. — Дали мне еду и приют и оставили одну отдыхать. Но мне стало душно в маленькой комнате. Я слышала, как остальные разговаривают и смеются, а вечер был так прекрасен! Поэтому я вышла на улицу… хотела подышать свежим воздухом… но вокруг все было мирно и чудесно… разительно не похоже на…

Она вздрогнула и, кажется, собралась снова заплакать. Но Маргарита мягко спросила:

— Так вы продолжили прогулку и нашли дорожку?

— Совершенно верно, — кивнула женщина. — Я не заметила, что людей становилось все меньше. Но внезапно осознала, что меня преследуют, и побежала. Господи, как я бежала! Не знаю почему! Только чувствовала, что меня преследует что-то жуткое!

Расширенные от страха зрачки зияли непроглядной тьмой. Взгляд был устремлен на Маргариту и ни разу не обратился к сэру Перси, стоявшему чуть поодаль. Судя по виду, рассказ его ничуть не тронул.

Незнакомка снова вздрогнула: лицо от страха казалось серым, а губы бескровными. Маргарита погладила ее по трясущимся рукам.

— Хорошо, что вы нашли дорогу сюда, — мягко заметила она.

— Я увидела свет, — объяснила женщина. — И думаю, меня вел инстинкт, призывающий найти убежище. Но тут я споткнулась о камень и упала. Попыталась подняться, но у меня не хватило времени. В следующий момент мне на плечо легла чья-то рука, и голос… о, этот голос, которого я смертельно боюсь, назвал меня по имени.

— Голос гражданина Шовелена? — просто спросила Маргарита.

Женщина быстро вскинула голову.

— Вы знаете… — пробормотала она.

— Я знаю этот голос.

— Но вы знаете его? — настаивала незнакомка.

— Знаю, — кивнула Маргарита. — Я была вашей соотечественницей. До замужества меня звали Маргарита Сен-Жюст.

— Сен-Жюст?

— Мы с братом кузены молодого депутата, друга Робеспьера.

— Помоги вам Господь, — пробормотала женщина.

— Он уже помог, приведя нас обоих в Англию. Мой брат женился, а я теперь леди Блейкни. Вы тоже будете счастливы и в безопасности.

— Счастлива? — вырвалось у женщины вместе с жалобным всхлипом. — В безопасности? Мой Бог, если бы я только могла в это поверить!

— Но чего вам бояться? Шовелен может иметь некоторую призрачную власть во Франции. Здесь он таковой не пользуется.

— Он ненавидит меня, — пробормотала незнакомка. — О, как он меня ненавидит!

— Почему?

Незнакомка ответила не сразу. Ее глаза, темные как ночь, испытующе смотрели в самую душу Маргариты, читая мысли, скрытые безмятежным выражением лица.

— Все началось так глупо… — порывисто продолжала она. — Бог мой, как глупо!

Она неожиданно сжала руки Маргариты и с детским энтузиазмом воскликнула:

— Вы слышали об Алом Первоцвете, не так ли?

— Слышала, — кивнула Маргарита.

— И тоже считаете его самым красивым, самым храбрым, самым лучшим в мире человеком?

— Считаю, — спокойно улыбнулась Маргарита.

— Но во Франции его ненавидят как врага республики. Он против жестокой бойни, преследования невинных, спасает их и помогает чем может! Поэтому они его и ненавидят. Естественно.

— Естественно!

— Но я всегда восхищалась им, — продолжала женщина, сверкая черными бриллиантами глаз. — Всегда-всегда! С тех пор, как услышала, что он спас графа де Турнея, и Жюльетту Марни, и Эстер Венсан, и… и множество других. О, я знаю все! Потому что знакома с Шовеленом и кое с кем в Комитете общественного спасения и попыталась выудить кое-какие сведения об Алом Первоцвете. Стоит ли удивляться, что я восхищалась и боготворила его всей душой. Я готова жизнь отдать, чтобы помочь ему! Он был путеводной звездой в моей унылой жизни! Моим героем и королем!

Она помедлила, глядя перед собой, словно представляла героя своих грез. Щеки пылали, а изумительные волосы окутали плечи собольей мантией, обрамляя идеальный овал лица и подчеркивая белизну шеи. Перед Маргаритой сидело воистину прекрасное создание. И та, одна из прелестнейших женщин своего времени, преисполнилась искренним восхищением незнакомкой и ее, казалось бы, искренним энтузиазмом.

— И вот, — заключила женщина, возвращаясь к болезненным реалиям нынешней жизни, — теперь вы, возможно, понимаете причину ненависти Шовелена.

Она содрогнулась. Свет в глазах потух, словно унеся румянец.

— Должно быть, вы были довольно неосмотрительны, — с улыбкой заметила Маргарита.

— Полагаю, вы правы. А Шовелен так мстителен! Ненавидит Алого Первоцвета. Из нескольких слов, глупых неосторожных слов, он сумел состряпать дело. Меня предупредил друг. Мое имя уже внесено в списки Фукье-Тенвиля. Знаете, что это означает? Допрос! Арест! Приговор! Гильотина. О мой Бог! А ведь я не сделала ничего… ничего! Я сбежала из Парижа! Влиятельный друг сумел это устроить. Меня сопровождал верный слуга. Мы добрались до Булони. Не знаю, как и каким образом. Я была так слаба, так больна, так несчастна, что, казалось, умирала. Просто позволила Франсуа, своему слуге, увезти меня куда пожелает. Но у нас не было ни паспортов, ни бумаг, ничего! А Шовелен шел по нашему следу. Приходилось скрываться в амбарах, сараях, свинарниках… где угодно. Наконец мы добрались до Булони. К счастью, у меня было немного денег, и мы смогли уговорить рыбака продать нам лодку. Маленькую весельную шлюпку. Нам было очень страшно, но на кону стояли две жизни, его и моя. Маленькая лодка в огромном страшном море! К счастью, погода была прекрасной, и Франсуа усадил меня в лодку. Помню только, как берега Франции все отдалялись и отдалялись. Я была такой измученной… возможно, и задремала. Но что-то внезапно разбудило меня. Я услышала крик. Точно знаю, что услышала крик, а потом всплеск… жуткий всплеск… Я промокла насквозь… Одно весло еще торчало в уключине, второго не было. И Франсуа исчез. Я оказалась совсем одна.

Она говорила резко, отрывисто, словно каждое слово причиняло боль. И почти все время смотрела на руки, конвульсивно дергавшиеся и уже скрутившие влажный платок в шарик. Время от времени она посматривала не столько на Маргариту, сколько на сэра Перси. Ее полные слез глаза смотрели то умоляюще, то вызывающе. Сэр Перси, казалось, сочувствовал ей и не спускал с нее глаз с выражением спокойного, добродушного интереса, словно не совсем понимал сказанное. Маргарита, как всегда, была полна нежности и участия.

— Как ужасно вы, должно быть, страдали, — мягко произнесла она. — Но что случилось потом?

— О, не знаю! Не знаю, — снова заплакала бедняжка. — Я была слишком ошеломлена, поражена страхом и ужасом, чтобы сильно страдать. Лодка дрейфовала по волнам. Ночь была прекрасной и спокойной, на меня смотрела огромная луна. Помните луну прошлой ночью?

Маргарита кивнула.

— Но после того ужасного крика и всплеска у меня все спуталось в голове. Полагаю, мой бедный Франсуа заснул или лишился чувств… и упал в воду. Больше я его не видела. И ничего не помню, пока не очнулась на палубе корабля в кругу матросов, которые оказались такими добрыми…

Они вынесли меня на берег, положили в теплой комнате, где какие-то английские джентльмены сжалились надо мной. И… и… но остальное я уже рассказала.

Она откинулась на подушки, словно устав говорить. Руки казались совсем холодными, почти посиневшими, и Маргарита поднялась и закрыла окно.

— Как вы добры и заботливы! — воскликнула незнакомка и с усталым вздохом добавила: — Но больше я не могу злоупотреблять вашим гостеприимством. Уже поздно, и мне нужно идти.

Она с явной неохотой поднялась.

— Гостиница, где я была, она ведь недалеко?

— Но вы не можете идти одна! — воскликнула Маргарита. — Вы даже не знаете дороги!

— Нет… но, может, ваш слуга согласится проводить меня хотя бы до города? Потом я спрошу, куда идти. Больше я не боюсь!

— Значит, вы говорите по-английски, мадам?

— О да! Мой отец был дипломатом. Однажды он работал в Англии четыре года. Я немного знаю английский. Ничего не забыла.

— Мы, разумеется, пошлем с вами слугу. Вы, должно быть, имеете в виду «Приют рыбака», поскольку именно там нашли английских джентльменов.

— Может, мадам позволит мне ее проводить? — вмешался сэр Перси, впервые с начала рассказа незнакомки.

Та взглянула на него с полузастенчивой, полублагодарной улыбкой.

— Вы, милорд? О нет! Мне неудобно!

Щеки ее вновь налились краской, особенно когда она оглядела свой малопривлекательный наряд.

— Я и забыла! — слезливо пробормотала она. — Франсуа заставил меня надеть это, когда мы покидали Париж.

— В таком случае я одолжу вам свой плащ на сегодняшний вечер, — предложила Маргарита. — Но не стесняйтесь вашего костюма, мадам. На нашем побережье люди привыкли видеть несчастных беженцев в самых причудливых одеждах. Завтра мы найдем вам что-нибудь для поездки в Лондон.

— В Лондон? — оживилась незнакомка. — Да! Я хотела бы поехать в Лондон.

— О, это очень просто. Мадам де Серваль с сыном, двумя дочерьми и еще одним человеком завтра едут туда в экипаже. Уверена, что вы сможете к ним присоединиться. Тогда вы не будете одиноки. У вас есть деньги, мадам? — спросила практичная Маргарита.

— О да. И достаточно, по крайней мере на первое время… в кошельке под… под одеждой. Я сумела накопить немного и ничего не истратила. Я независима, — заключила она с благодарной улыбкой. — И как только найду мужа…

— Вашего мужа?! — воскликнула Маргарита.

— Месье маркиза де Фонтене, — просто ответила незнакомка. — Возможно, вы его знаете. Видели его в Лондоне… нет?

— Насколько мне известно… нет, — покачала головой Маргарита.

— Он оставил меня два года назад… бежал, бросил… эмигрировал в Англию, а я осталась одна в целом мире. Он спасся, скрывшись из Франции, но я… тогда я не могла ехать с ним, и…

Казалось, она вот-вот разразится слезами. Но она взяла себя в руки и продолжала уже спокойнее:

— Видите ли, это моя идея — найти когда-нибудь мужа. Теперь жестокая судьба вынудила меня бежать из Франции, вот я и решила ехать в Лондон и отыскать старых друзей, которые, возможно, приведут меня к месье де Фонтене. Я по-прежнему его люблю, хотя он был так жесток. И думаю… надеюсь, он не совсем меня забыл.

— Это было бы невозможно, — мягко заверила Маргарита. — Но в Лондоне у меня друзья, которые принимают многих эмигрантов. Посмотрим, что мы сможем сделать. Думаю, будет несложно найти месье де Фонтене.

— Вы ангел, миледи! — воскликнула незнакомка и, взяв руку Маргариты, смиренно поднесла к губам. Снова промокнула глаза, взяла шапку и поспешно спрятала под ней богатство волос, после чего повернулась к сэру Перси.

— Я готова, милорд. И без того злоупотребила вашим гостеприимством. Но я не настолько храбра, чтобы отказаться от вашего эскорта. Миледи, простите меня. Я буду идти быстро, очень быстро, чтобы милорд поскорее к вам вернулся.

Она завернулась в плащ, принесенный одним из слуг, и вышла из дома в сопровождении сэра Перси. Маргарита постояла на крыльце, прислушиваясь к шагам и недоуменно хмурясь. Взгляд сделался тревожным. Каким-то образом короткая встреча с этой странной и прекрасной женщиной наполнила ее душу смутным предчувствием беды, которое она тщетно пыталась побороть. В ее сердце не было никаких подозрений в отношении этой женщины, но она, Маргарита, всегда такая участливая, так хорошо понимавшая злоключения несчастных, готовая сочувствовать делу, которому сэр Перси посвятил жизнь, сейчас оставалась холодной и равнодушной. История мадам де Фонтене слегка, совсем немного отличалась своими мрачными подробностями бесконечного унижения и несчастий от сотни подобных историй, рассказанных за последние три года. Она всегда была готова понять, утешить и помочь. Но на этот раз чувствовала себя так, словно наткнулась на раненую или больную рептилию, нечто слабое, беспомощное и все же не стоящее сострадания.

Однако Маргарита Блейкни была не из тех, кто позволяет подобным мыслям иссушить колодец их милосердия. Отважный сэр Перси никогда не задавался вопросом, достоин ли объект его бескорыстного самопожертвования или не достоин. Поэтому Маргарита, решительно вздохнув, выругала себя за трусость и отступничество, вытерла слезы и вошла в дом.

Глава 16
Любитель забав

Первые пять минут сэр Перси Блейкни и мадам де Фонтене молча шли рядом.

— Вы неразговорчивы, милорд, — сказала она наконец.

— Я думаю, — коротко ответил он.

— О чем?

— Какая великая актриса пропала в прелестной Терезе Кабаррюс.

— Прошу прощения, милорд, мадам де Фонтене, — сухо поправила она.

— Боюсь, это одно и то же. Правда, завтра вы вполне можете стать мадам Тальен, ибо Тереза Кабаррюс развелась со своим ничтожным маркизом, как только Конвент дал на это позволение.

— Похоже, вы неплохо информированы, милорд.

— Почти как вы, мадам, — довольно рассмеялся он.

— Значит, вы не поверили моей истории?

— Ни единому слову!

— Странно, — удивилась она, — потому что каждое слово — правда.

— Чертовски странно, — согласился он.

— Разумеется, я рассказала не все! — воскликнула она с неожиданной яростью. — Не могла! Миледи не поймет! Она стала… как это лучше сказать… настоящей англичанкой. Маргарита Сен-Жюст поняла бы. Леди Блейкни — нет.

— Чего именно не поймет леди Блейкни?

— Ну… насчет Бертрана Монкрифа!

— Вот как?

— Вы вообразили, будто я ранила бедного мальчика, причинила ему зло? Ведь это вы увезли его от меня! Вы… Алый Первоцвет… Видите, я все знаю! Все! Шовелен сказал мне…

— И галантно привел вас к моей двери, — рассмеялся он. — Потом вы разыграли жертву ворчливого негодяя, который жестоко вас преследует. Превосходный спектакль. Позвольте предложить вам мои искренние поздравления!

Она ничего не ответила. Но, помолчав, резко спросила:

— Вообразили, будто я здесь, чтобы шпионить за вами?

— О, как можно! Чтобы прелестная Кабаррюс одарила своим вниманием столь недостойный объект!

— Это вы сейчас, милорд, предпочли играть роль, — парировала она. — Но давайте заключим перемирие, и вы объясните, что намерены делать.

Сэр Перси не ответил. Молчание действовало ей на нервы, поэтому она неприязненно бросила:

— Конечно, выдадите меня полиции. И поскольку у меня нет документов…

Сэр Перси привычным укоризненным жестом поднял руку.

— О, почему вы считаете, что я способен на столь нерыцарственный поступок?

— Нерыцарственный? — устало вздохнула она. — Полагаю, в Англии это назовут актом патриотизма или самосохранения: все равно что бороться с врагом или обличить шпиона.

Она замолчала, но ответа так и не дождалась и с внезапной страстью выпалила:

— Значит, все-таки меня предадут! Продадут злейшему врагу. О, что дурного я вам сделала, и почему вы меня преследуете?

— Вас? Прошу прощения, мадам. Но мой слабый мозг не в силах осознать, о чем вы толкуете.

— Это не шутки, милорд. Позвольте мне объяснить. Похоже, у нас с вами разные цели.

Она остановилась, и он был вынужден сделать то же самое. Они добрались почти до конца узкой дорожки. Еще несколько ярдов, и они окажутся на большой дороге. Вдали сияли огни Дувра и гавани. Позади дорожка, поросшая по обеим сторонам старыми вязами самых фантастических форм, казалась темной и таинственной. Но на том месте, где стояли они, луна ярко освещала широкую дорогу, березовую рощицу слева, крохотный коттедж с черепичной крышей у подножия холма и далее — живописную громаду Дуврского замка, с церковью и башней. Каждый заборчик, каждый сучок в зарослях боярышника был четко очерчен и ясно виден в холодном беспощадном свете. Тереза, божественно стройная и высокая, грациозная, несмотря на грубую мужскую одежду, отважно встала посреди дорожки. Глаза, темные и сияющие, были устремлены на человека, которого ей предстояло покорить.

— Этот мальчик, — мягко продолжала она, — Бертран Монкриф — всего лишь юный глупец. Но мне он нравился, и я видела пропасть, в которую ведет его собственное безрассудство. Между нами не было ничего, кроме дружбы, но я знала, что рано или поздно его шея окажется в петле. И потом, что могла для него сделать смазливая подружка? В то время как у меня были деньги, друзья, влияние… И повторяю, мне нравился мальчик. Мне было жаль его. Потом в ту ночь… разразилась катастрофа. На одном из этих ужинов, которые свирепые звери предпочитают именовать братскими, Бертран как последний дурень принялся оскорблять Робеспьера, идола Франции. Перед собравшейся толпой! Да они были готовы его разорвать! Не знаю, что случилось, меня не было там, но он прибежал ко мне в полночь, растрепанный, в порванной одежде и в ужасном состоянии. Дала ему убежище. Позаботилась о нем. Да-да, именно так, хотя в тот момент ко мне пришли Робеспьер и его друзья и я рисковала жизнью каждую минуту, пока Бертран был под моей крышей! Шовелен что-то заподозрил. О, я это знала. Его ужасные, бесцветные, глубоко посаженные глазки, казалось, пытались проникнуть мне в душу! И тут вам пришло в голову умыкнуть Бертрана! Я этого не знала, зато знал Шовелен. Он видел, видел, говорю я вам! Потому что не сидел на месте, а под тем или иным предлогом то и дело выходил из комнаты. Потом, когда остальные ушли, он вернулся, обвинил меня в том, что я дала приют не только Бертрану, но и самому Алому Первоцвету, что я связалась с английскими шпионами и договорилась с ними увезти моего любовника из дома. С этими словами он ушел. Не угрожая. Вы знаете его не хуже меня. Бросаться угрозами не в его стиле. Но по его взгляду я поняла, что обречена. К счастью, у меня был Франсуа. Мы собрали кое-какие вещи и уехали. Я оставила в доме свою горничную Пепиту. Что до остального, клянусь, все было так, как я рассказала миледи. Говорите, что не верите мне? Прекрасно! И что же, вы увезете меня из этой безопасной страны, в которой я оказалась после кошмарных страданий? Отошлете назад, во Францию, в руки человека, который только и ждет, чтобы бросить меня в темницу вместе со следующей партией будущих жертв гильотины? Это в вашей власти, конечно! Мы в Англии. Вы богаты, влиятельны, сильны. Я здесь чужая, политический враг, бедна и не имею друзей. Можете делать со мной все, что хотите, конечно. Но в этом случае, милорд, моя кровь навечно запятнает ваши руки. И все хорошее, что сделано вашей Лигой во имя человечества, будет стерто этим гнусным преступлением.

Она говорила очень тихо и с душераздирающей серьезностью. И к тому же была ослепительно прекрасна. Сэр Перси Блейкни не был бы простым смертным, останься он равнодушен к таким мольбам, срывавшимся со столь прелестных уст. Сама природа была на стороне Терезы: мягкость и тишина ночи, звездное небо и лунный свет, запах диких фиалок и мокрой земли и топот крошечных неизвестных ножек в зарослях кустов. И этот человек, наделенный сверхъестественной интуицией и острым ощущением всего недостойного доверия и опасного… не мог позволить бы сердцу ожесточиться против ее просьб.

Каковы бы ни были тайные мысли сэра Блейкни, когда она замолчала, измученная рыданиями, которые тщетно пыталась подавить, он мягко сказал:

— Поверьте, дорогая леди, я вовсе не хотел обидеть вас, когда не поверил вашей истории. Столько странных вещей я видел в продолжение своей пестрой карьеры, что я могу понять, какой невероятной иногда оказывается правда и как точно она перемежается с ложью.

— Знай вы меня лучше, милорд… — начала она.

— Совершенно верно. Я не знал вас, мадам. И теперь, мне кажется, в дело вмешалась сама судьба, так что у меня никогда не будет шанса узнать вас.

— Как это? — удивилась она. Но вместо ответа сэр Перси невпопад предложил:

— Идемте дальше. Становится поздно.

Она слегка вскрикнула, словно пробудившись от сна. И легкой походкой, чувственно покачивая бедрами, пошла рядом. Некоторое время оба молчали. И уже миновали первое скопление домов и «Скороход», последнюю гостиницу за городской границей. Теперь оставалось пойти по Хай-стрит, пересечь Олд-плейс, а оттуда было уже недалеко до «Приюта рыбака».

— Вы не ответили на мой вопрос, милорд, — сказала наконец Тереза.

— Какой вопрос, мадам?

— Я спросила, каким образом вмешательство судьбы помешает нам снова встретиться.

— Но вы же сказали, что остаетесь в Англии.

— Если вы позволите.

— Не в моих силах позволять или отказывать.

— Вы… не отдадите меня полиции?

— Я в жизни не предавал женщину.

— И не выдадите меня леди Блейкни?

Сэр Перси не ответил.

— Не выдадите леди Блейкни? — настаивала она.

Так и не получив ответа, она страстно заговорила:

— Какая ей польза… или вам… оттого, что она узнает во мне, несчастной, бездомной, не имеющей родных и друзей женщине, Терезу Кабаррюс, бывшую невесту великого Тальена, а сейчас подозреваемую в связях с врагами страны во Франции, а здесь считающуюся шпионкой. Боже мой, куда мне идти! Ничего не говорите леди Блейкни, милорд! Прошу вас на коленях, не говорите! Она возненавидит меня, станет бояться и презирать. О, дайте мне шанс стать счастливой… дайте мне шанс…

Она осеклась и положила руку ему на плечо. В глазах снова сверкали слезы, губы подрагивали. Увидев это, он немного помолчал и сделал то, чего меньше всего ожидала Тереза, — откинул голову и расхохотался.

— Богом клянусь, вы умная женщина!

— Милорд! — негодующе запротестовала она.

— О, не бойтесь, красавица. Я сам любитель забав и не выдам вас.

На этот раз Тереза растерялась по-настоящему.

— Не понимаю… — пролепетала она.

— Вернемся в «Приют рыбака», — предложил он с характерной для него видимостью нелогичности. — Договорились?

— Милорд, — настаивала она, — объяснитесь!

— Тут нечего объяснять, дорогая леди. Вы просили меня… нет, едва ли не требовали не выдавать вас даже леди Блейкни. Прекрасно. Я принял вызов. Вот и все.

— Но вы никому, никому не скажете, что мадам де Фонтене и Тереза Кабаррюс — одно лицо?

— Даю слово.

Тереза едва слышно, но облегченно вздохнула.

— Вот и прекрасно, милорд. И поскольку мне позволено ехать в Лондон, надеюсь, мы там встретимся.

— Вряд ли, дорогая леди, поскольку завтра я отплываю во Францию.

На этот раз она тихо охнула, но тут же сомкнула губы, боясь, что заметит собеседник.

— Завтра, милорд?

— Да, как я имел честь сказать, завтра отплываю во Францию и предоставляю вам полную свободу действий.

Она не заметила издевки, но вдруг, словно побуждаемая внезапным порывом, решительно объявила:

— Тогда я плыву с вами.

— Уверен, что поплывете, дорогая леди, — ответил он с улыбкой. — И действительно, какая вам причина задерживаться здесь? Нашему общему другу месье Шовелену, должно быть, не терпится услышать, чем кончилась наша беседа.

Она издала крик ужаса и негодования.

— О, значит вы по-прежнему так думаете обо мне!

Он продолжал улыбаться, глядя на нее с ленивой веселостью. И ничего не сказал, но она чувствовала, что получила ответ. Со стоном боли, как раненое дитя, она резко повернулась, зарылась лицом в ладонях и зарыдала так, словно сердце вот-вот разорвется. Сэр Перси хладнокровно ждал, пока она успокоится, прежде чем мягко сказать:

— Мадам, я прошу взять себя в руки и осушить слезы. Смиренно прошу прощения, если ошибся в вас. И умоляю понять, что когда держишь в ладони человеческие жизни, когда несешь ответственность за жизнь и безопасность тех, кто тебе доверился, необходимо быть вдвойне осторожным и никому не доверять. Вы сами сказали, что это игра в жизнь и смерть, которую я и мои друзья так успешно вели последние три года. У меня проигрышные карты, и я должен быть особенно внимательным. Ибо искусный игрок должен пользоваться ошибками противника, даже не имея на руках козырей.

Но Тереза отказывалась успокоиться.

— Вы никогда не узнаете, милорд, никогда, как глубоко ранили меня, — пробормотала она сквозь слезы. — Я много месяцев мечтала увидеть самого Алого Первоцвета. Он был героем моих грез, человеком, который выделялся из эгоистичной, мстительной, трусливой толпы, был для меня олицетворением благородства и рыцарства. Я жаждала увидеть его хотя бы один раз, чтобы пожать ему руку, чтобы взглянуть в глаза… и почувствовать, что стала лучше.

Любовь? Это не любовь! Скорее, преклонение перед героем, чистое, как та же любовь к звездной ночи, или весеннему утру, или закату над холмами. Я грезила об Алом Первоцвете, милорд, и из-за этих грез, перевесивших обычное благоразумие, мне пришлось бежать из дома, где мое имя очернено, а сама я осуждена. Случай привел меня к герою моей мечты, а он смотрит на меня как на гнуснейшую тварь на земле, считая шпионкой. Женщиной, которая способна лечь с мужчиной, а потом послать его на гильотину!

Ее голос, все еще страстный и пылкий, тем не менее стал немного тверже. Она наконец сумела осушить слезы. Сэр Перси безмолвно прислушивался к ее странным речам. Что он мог сказать этой красивой женщине, так бесхитростно признававшейся в любви к нему? Ситуация была из ряда вон выходящей и крайне ему не нравилась. Сейчас он многое отдал бы, чтобы это свидание поскорее закончилось. Тереза, к счастью, постепенно брала себя в руки. Вытерла глаза и через секунду по собственной воле шагнула вперед. Остаток пути до «Приюта рыбака» оба молчали. Тереза остановилась на крыльце и протянула руку сэру Перси.

— Мы, возможно, больше никогда не встретимся на этой земле, милорд, — тихо сказала она. — Мало того, я буду молиться милосердному Богу, чтобы наши дороги никогда не пересекались.

Сэр Перси добродушно рассмеялся:

— Сильно сомневаюсь, дорогая леди, что ваши молитвы будут искренними.

— Вы предпочитаете, милорд, подозревать меня, и я больше не стану оправдываться. Но одно скажу на прощание: помните сказку о мыши и льве? Непобедимому, несгибаемому Алому Первоцвету когда-нибудь может понадобиться помощь Терезы Кабаррюс. Хочу, чтобы вы были уверены, что всегда можете на нее рассчитывать.

Она протянула руку, и он взял ее, хотя его насмешливо-пронизывающий взгляд скрестился с ее серьезным. Немного помедлив, он нагнулся и поцеловал кончики ее пальцев.

— Позвольте немного перефразировать, дорогая леди. Когда-нибудь изысканная дама Тереза Кабаррюс, Эгерия Террора, невеста великого Тальена, может попросить помощи Лиги Алого Первоцвета.

— Я скорее умру, чем буду искать вашей помощи, милорд, — спокойно возразила она.

— Здесь, в Дувре, возможно, но во Франции… А ведь вы сказали, что возвращаетесь во Францию, невзирая на Шовелена, его коварные бесцветные глаза и подозрительность в отношении вас.

— Но если вы так дурно думаете обо мне, — парировала она, — почему предлагаете помощь?

— Потому что, — весело ответил он, — если не считать моего друга Шовелена, я еще никогда не встречал столь занимательного противника. И мне доставит необычайное удовольствие оказать вам услугу.

— Хотите сказать, что рискнете своей жизнью, чтобы спасти мою?

— Нет. Я не стану рисковать своей жизнью, дорогая леди, — заверил он с обычной загадочной улыбкой. — Но сделаю все — помоги мне Бог, — сделаю все, чтобы спасти вашу… если возникнет такая необходимость.

И с очередным церемонным поклоном сэр Перси распрощался, оставив ее стоять на крыльце и смотреть вслед его высокой удалявшейся фигуре, пока он не скрылся за поворотом.

Кто бы угадал ее мысли и чувства в этот момент? Никто… даже она сама. Тереза Кабаррюс встречала немало мужчин, покоряла и дурачила многих. Но впервые столкнулась с таким человеком. Сначала ей показалось, что она сумела заинтересовать его. Он казался тронутым ее судьбой, серьезным, участливым, дал слово, что никогда не выдаст ее, и ее безошибочный инстинкт, инстинкт авантюристки, твердил, что этому можно доверять. Не опасался ли он ее?

Тереза не могла сказать наверняка. У нее не было опыта общения с такими мужчинами. Он сказал, что не предаст ее, потому что любит игры… Все это крайне странно и очень таинственно.

Она еще долго стояла на крыльце. Из квадратного окна-фонаря доносились смех и болтовня. Иногда по улице с песнями и хохотом проходили веселые компании матросов и их подружек. Но здесь этот шумный мир казался далеким, словно она оставалась одна в созданном ею самой мире. Закрыв глаза и уши, отстранившись от жизни, бурлившей вокруг, она могла представить, что по-прежнему слышит веселый, ленивый, чуть тягучий голос человека, которого ей поручено наказать. Что видит высокую фигуру и смеющееся лицо, с глазами, иногда загоравшимися будто потусторонним светом, и твердыми губами, так легко раздвигавшимися в улыбке. Видит человека, который так любит игры, что поклялся не предавать ее, и, в свою очередь, игнорировал риск попасть в ловушку.

И что же?! Он отверг и оскорбил ее. Письмо, оставленное им после похищения Бертрана Монкрифа из ее квартиры, ужалило и задело ее гордость, как ничто и никогда раньше. Значит, этот человек должен быть наказан, причем таким образом, чтобы у него не оставалось сомнений, кто именно нанес удар. Однако это будет куда труднее, чем позволяла себе верить прекрасная Тереза Кабаррюс.

Глава 17
Воссоединение

Через несколько минут задумчивая Тереза появилась в узком холле «Приюта рыбака». В гостинице царило оживление по причине прибытия их милостей с компанией леди и джентльменов из Франции, и хозяева суетились, устраивая гостей на ночь. Тереза Кабаррюс в обличье молодого матроса вызывала лишь случайный интерес: беженцы всех возрастов и мастей достаточно часто встречались в этих местах, поэтому она спокойно переоделась в мужской костюм, чтобы сыграть сложную роль, изобретенную для нее Шовеленом. Конечно, кто-то задавал вопросы относительно таинственного юнги, которого оставили отдыхать и обедать в крошечной гостиной, но, узнав, что он исчез, не поблагодарив за спасение, все тут же о нем позабыли.

Путешественники из Франции, изнемогая от усталости и пережитых потрясений, давно разошлись по своим комнатам.

Молодые английские аристократы отправились либо к друзьям по соседству, либо, как сэр Эндрю Фоукс и лорд Энтони Дьюгерст, уехали еще в начале вечера, чтобы до ночи успеть добраться до Эшфорда или даже до Мейдстона и тем самым уменьшить расстояние, все еще отделявшее их от родных и любимого дома.

Из столовой по-прежнему доносились шум и смех. Тереза мельком увидела обитателей «Приюта рыбака» и самих рыбаков, игравших в карты или в кости. Хозяин тоже был тут, занятый, как обычно, оживленным разговором с наиболее почетными гостями, сидевшими у камина.

Тереза бесшумно проскользнула мимо стеклянной двери. Прямо перед ней под прямым углом шел второй коридор, куда вели две-три ступеньки. Она на цыпочках прошла туда и огляделась, пытаясь вспомнить расположение различных комнат. Слева большая перегородка отделяла коридор от маленькой гостиной, где она по прибытии нашла приют. Правый проход заканчивался кухней, откуда слышались стук посуды и пронзительные женские голоса.

Тереза поколебалась. Сначала она хотела найти мистрис Уайт и узнать, есть ли еще свободная комната, но легкий стук или движение в гостиной заставили ее повернуться. Она всмотрелась в стекло на двери. Комната была слабо освещена маленькой масляной лампой, свисавшей с потолка. Огонь все еще тлел в камине, а рядом, глядя в угли и зажав руки между коленями, сидел на низком табурете Бертран Монкриф.

Тереза с трудом подавила вопль изумления, рвавшийся из горла. На мгновение она даже подумала, что тусклый свет и ее разгоряченное воображение играют с ней фантастические фокусы. Но все же бесшумно приоткрыла дверь и вошла в комнату. Бертран не шевельнулся, очевидно, не слышал, а если бы и поднял глаза, увидел бы плохо одетого паренька, посмевшего потревожить его уединение. Пока он был погружен в мрачные размышления, Тереза потихоньку сдвинула шторы, висевшие на стеклянной перегородке, чтобы ничей любопытный глаз не увидел их встречи. И только потом тихо прошептала:

— Бертран!

Он словно пробудился ото сна, поднял голову и увидел Терезу. Провел по лбу трясущейся рукой и неожиданно осознал, что она действительно здесь, рядом с ним, во плоти. Хриплый крик вырвался из горла, и в следующий момент он уже стоял на коленях у ее ног, спрятав лицо в складках ее плаща.

Все его тревоги, печаль и даже удивление утонули в радости видеть ее. Он плакал как дитя, повторяя ее имя, и покрывал поцелуями колени, руки, ноги в грубых сапогах. Она стояла неподвижно, глядя на него сверху вниз, позволяя себя целовать, губы ее слегка кривились в неопределенной усмешке, но глаза торжествующе сверкали.

Наконец он поднялся, и Тереза позволила подвести себя к креслу перед камином. Она села, а он снова встал перед ней на колени, обняв за талию и положив голову ей на грудь. Впервые в жизни он был так безоглядно счастлив. Перед ним была не прежняя властная Тереза, нетерпеливая и надменная, а иногда и жестокая, как в тот последний вечер, когда он думал, что больше никогда ее не увидит. Сейчас она была такая, какой впервые прибыла в Париж из Бордо, с репутацией идеалистки и необычайно умной женщины, красавицы, покорившей его великодушием и снисходительностью.

Она потребовала подробно рассказать каждую деталь его побега из Франции под защитой Лиги Алого Первоцвета. Но он и сам не знал, кто его спаситель. И очень мало помнил о той кошмарной ночи, после страшных событий на улице Сент-Оноре, когда искал убежища в ее квартире и понял, что, как настоящий преступник и эгоистичный осел, подверг опасности ее жизнь.

Он решился уйти, как только сможет стоять. И если понадобится, сдаться в ближайшем отделении Комитета общественного спасения. Но, пребывая в почти бессознательном состоянии, ощутил, что с ним в комнате кто-то есть. У него не было ни времени, ни сил подняться и оглядеться, но тут на него накинули мешок, подняли с кресла и унесли. Он так и не знает, кто это был.

После этого случилось очень многое, и все это время он был как во сне. Лежа на соломе в какой-нибудь хижине, он пытался заснуть, терзаемый мыслями о Терезе: в безопасности ли она? По ночам они останавливались и отдыхали, днем мчались во весь опор. Он чувствовал себя марионеткой, которой управляли другие, но Регина постоянно была рядом. Делала все возможное, чтобы утешить его, пыталась скоротать бесконечные часы в экипаже или бесчисленных укрытиях, держала за руку и говорила о будущем — счастливом будущем в Англии, когда у них появится свой дом, свободный от ужасов последних двух лет, где они смогут забыть жестокое прошлое. Мирный и счастливый! Боже! Можно подумать, что для него существует счастье или покой вдали от женщины, которую он боготворит!

Пока он говорил, Тереза молчала. Время от времени она гладила его волосы и лоб прохладной нежной рукой. Потом задала пару вопросов, но в основном о личности его спасителя. Видел ли его Бертран? И вообще видел ли кого-то из английских джентльменов, организовавших его побег? О да! Бертран видел троих из четверых молодых аристократов, сопровождавших беженцев от самого Парижа. Расстались они только здесь, в этой гостинице, несколько часов назад. Один из них дал ему денег, чтобы помочь добраться до Лондона. Они были очень добры и совершенно бескорыстны. Мадам де Серваль, Регина и остальные были невыразимо им благодарны и так счастливы! Жозефина и Жак совершенно забыли о долге перед страной, обнаружив, что снова вместе и в полной безопасности.

— Но сам Алый Первоцвет? — настаивала Тереза, скрывая нетерпение под нежным участием. — Ты встречался с ним?

— Нет! Я его в глаза не видел, хотя, несомненно, это он вытащил меня, беспомощного и больного, из вашей квартиры. Остальные, говоря о нем, называли его шефом. Похоже, они глубоко его уважают. Он, должно быть, храбр и отважен. Регина, ее мать и младшие дети боготворят его. И неудивительно, если учесть, что он сделал для них на братском ужине.

— И что же он сделал? — осведомилась Тереза.

Бертран рассказал все, что знал сам от Регины. Инвалид-возчик, ссора, появление Робеспьера на сцене, крики, толпа… Устрашающий гигант, который утащил их в пустой дом и оставил на попечение других, почти таких же храбрых, как он сам. Потом переодевание, долгая прогулка по улицам, смертельный страх разоблачения у городских ворот и побег в тележке с грязным бельем. Настоящие чудеса смелости и хитрости. Неудивительно, что имя Алого Первоцвета так почитают!

— Я буду стоять перед ним на коленях и целовать руки за то, что он привел вас в мои объятия, — бурно ликовал Бертран.

Она держала его за плечи на расстоянии вытянутой руки и смотрела в глаза… вопрошающе, с легкой издевкой.

— Привел в ваши объятия, Бертран? — медленно повторила она. — О чем вы?

— Вы здесь, в безопасности, благодаря Лиге Алого Первоцвета.

Она рассмеялась. Жестко. Безрадостно.

— Да. Благодаря его Лиге. Но не так, как вы себе представляете, Бертран.

— То есть?

— После того, мой друг, как он утащил вас из моего дома, он оставил анонимное обличительное письмо в ближайшем участке, обвинив меня в укрывательстве изменника Монкрифа. И в том, что мы сговорились убить Робеспьера, когда последний был у меня в доме.

— Не может быть! — в ужасе воскликнул Бертран.

— Главный комиссар участка, — продолжала она, не отводя от него глаз, — предупредил меня, рискуя собственной жизнью. Мне удалось бежать с помощью верного слуги, сначала из Парижа, потом из страны. Я претерпела ужасающие страдания, но все же сумела купить лодку. Мой слуга утонул, а меня подобрало случайное судно, и вот я, едва живая, оказалась в этой гостинице.

Она откинулась на спинку кресла и разрыдалась. Бертран, онемев от ужаса, попытался ее успокоить, точно так же как она успокаивала его несколько минут назад, когда он потерял голову от страданий и пережитых кошмаров. Постепенно она успокоилась настолько, что слегка улыбнулась.

— Видите, Бертран, ваш благородный Алый Первоцвет так же безжалостен в ненависти, как бескорыстен в любви.

— Но почему? — взорвался молодой человек. — Почему?!

— Почему он ненавидит меня? — уточнила она с несчастным вздохом. — Кто знает, друг мой! Конечно, ему неизвестно, что последнее время, с тех пор как я обрела уважение гражданина Тальена, моя жизнь посвящена заступничеству за невинных жертв нашей революции. Полагаю, он принимает меня за друга безжалостных террористов, которых не выносит. Он забыл, что я сделала в Бордо, как рисковала там своей жизнью, и делала то же самое в Париже, ежедневно, ради тех, кому он покровительствовал. Возможно, между нами существует недопонимание, — добавила она с нежным смирением. — Но его неприязнь могла стоить мне жизни.

Бертран сжал ее в объятиях, притянул к себе, словно желая защитить собственным телом от любой напасти. Она склонила голову ему на грудь: настоящая женщина, а не недосягаемое божество. И он упивался этой слабостью. Минуты летели на крыльях счастья, и время было забыто в бесконечной радости.

Тереза первая очнулась от счастливых, уносящих в мир забвения грез и посмотрела на часы. Почти десять. Смущенная, трогательная, она вскочила на ноги.

— Вы погубите мою репутацию, Бертран! — упрекнула она с улыбкой, — а ведь мы на чужой земле!

Она сказала, что попросит дочь хозяина найти ей комнату, потому что очень устала. А что намерен делать он?

— Проведу ночь в этой комнате, если позволит хозяин! Здесь меня ждут такие счастливые сны! Эти стены отразят ваш идеальный облик, и ваше дорогое лицо будет улыбаться мне, как только я закрою глаза и засну.

Она с трудом увернулась от его настойчивых рук и сумела освободиться и уйти, только пообещав прийти через несколько минут и рассказать, какую комнату ей отвели.

Но ему почему-то стало невыносимо грустно, когда он смотрел вслед удалявшейся фигурке, такой гибкой и изящной даже в грубой мужской одежде и тяжелом плаще.

Бертран глубоко вздохнул. Эта комнатка, в которой он сейчас находился, стала для него настоящим храмом, с тех пор как его удостоила посещением его богиня. Он был измучен сильнее, чем ему казалось. Она обещала прийти и пожелать спокойной ночи… через несколько минут… Но минуты словно налились свинцовой тяжестью, а он был полумертв от утомления.

Бертран бросился на жесткий неудобный диван, набитый конским волосом, где надеялся провести ночь, если позволит хозяин… Она не задержится… всего несколько минут… совсем недолго…

Он закрыл глаза, потому что веки отяжелели… он, конечно, услышит ее шаги…

Глава 18
Ночь и утро

Тереза немного подождала, пока не убедилась, что Бертран не смотрит ей вслед, после чего закрыла дверь и осторожно зашагала к входной двери. Она была закрыта на засов. Тереза открыла дверь и всмотрелась в темноту. На крыльце никого не было, но на причале все еще болтали и пели люди. Тереза уже собиралась спуститься с крыльца, когда знакомый голос тихо окликнул:

— Гражданка Кабаррюс!

Из темноты выступил мужчина в темной одежде, высоких сапогах и шляпе с конусообразной тульей.

— Не здесь! — яростно прошептала Тереза. — На причале. Подождите меня там, Шовелен. Я скоро приду. Мне многое нужно вам рассказать.

Он молча повиновался. Она немного подождала на крыльце, наблюдая, как фигура в темном плаще движется к причалу. Луна была ослепительно яркой. Гавань и все море сверкали, как усеянные бриллиантами листы серебра. Откуда-то доносился бой часов замка. Уже десять!

Прохожих почти не осталось, если не считать случайных влюбленных парочек, шепчущих друг другу нежную бессмыслицу, или возвращавшихся на корабли матросов. Эти загораживали дорогу, вопили и во все горло орали непристойные песни. Редкие уличные торговцы брели домой после неудачного дня. Один из этих бедняг, калека с деревянной ногой, согнувшийся едва не до земли под тяжестью товара, на секунду остановился у крыльца и с жалобным криком протянул руку Терезе.

— Будьте добреньки, сэр, купите что-нибудь у несчастного старика, которому нечем заплатить за хлеб!

Старик выглядел таким жалким и убогим: немытые космы лохматил ветер, покрытое потом лицо блестело в лунном свете, как раскрашенный металл.

— Купите хоть что-то, добрый сэр, — продолжал он высоким горловым голосом. — Дома больная жена и бедные маленькие внуки…

Тереза, немного испуганная и вовсе не склонная к милосердию в столь поздний час, поспешно отвернулась и вошла в дом под яростные проклятия бродяги:

— Пусть сатана и все войско его…

Она закрыла дверь перед его носом и поспешила убежать. Похожий на мертвеца старый бродяга и его предсказания несчастий заставили ее вздрогнуть от внезапного озноба.

Немного отдышавшись, Тереза с предельной осторожностью заглянула в комнату, где оставила Бертрана. Тот лежал на диване и крепко спал.

На столе у окна стояла старая чернильница с пером и валялись листки бумаги. Тереза бесшумно как мышка скользнула к столу и поспешно набросала несколько строчек. Бертран не пошевелился.

Она тщательно сложила записку, ловко сунула в пальцы Бертрана. Потом так же бесшумно, как пришла, вышла из комнаты, пробежала по коридору и снова оказалась на крыльце, запыхавшаяся, но довольная.

Бертран ее не потревожил. И никто ничего не заметил.

Тереза задержалась на крыльце ровно настолько, чтобы отдышаться, после чего не колеблясь быстро направилась к причалу.

И не заметила, что из тени выступила фигура старого калеки. Посмотрев вслед удалявшейся Терезе, он сбросил свой груз, выпрямился и довольно потянулся. После столь удивительной метаморфозы он тихо хмыкнул, отстегнул деревянную ногу, отшвырнул туда, где лежал уже ненужный узел, и, повернувшись спиной к гавани и морю, быстро зашагал по Хай-стрит.

Бертран проснулся на рассвете. Серенький свет уже проникал через незавешенные окна. Он замерз и с трудом разогнулся. Где он? Как сюда попал? Он спал… здесь, в этой комнате… они с Терезой встретились… она положила голову ему на грудь, чтобы утешить… Потом пообещала вернуться… и он… как дурак… заснул…

Бертран, окончательно придя в себя, вскочил и вдруг заметил, что из пальцев выпал листок бумаги. Ему показалось, что он все еще спит. Листок лежал на посыпанном песком полу у его ног и выглядел странно призрачным, зловещим.

Бертран дрожащей рукой поднял бумагу.

В комнате с каждой минутой становилось светлее. Из окон открывался вид на гавань и море. Солнце еще не совсем поднялось, поэтому воздух был довольно прохладен. И для Бертрана этот лишенный красок рассвет, таинственное спокойствие земли перед тем, как солнце разбудит ее ласковым прикосновением своих лучей, казались невыносимо унылыми и тоскливыми. Он открыл окно. Внизу служанки скребли каменные ступеньки крыльца, рыбачьи суда в гавани готовились к выходу в море, изящная яхта, привезшая сюда его и друзей, величественно скользила прочь, как прекрасный лебедь с распростертыми крыльями.

Стараясь сдержать нервную дрожь и не дать воли дурным предчувствиям, Бертран наконец заставил себя развернуть послание и прочитать строки, начертанные изящной женской ручкой. После этого со вздохом бесконечного желания и пылкой страсти прижал записку к губам. Ее послала Тереза. Увидев его спящим, она вложила записку ему в руку. Удивительно, что он не проснулся, когда она нагнулась над ним и, возможно, коснулась губами лба.

«Добрая душа, — говорилось в послании, — сжалилась надо мной. В гостинице для меня не нашлось комнаты, и она предложила переночевать в ее коттедже неподалеку. Не знаю точно, где он находится. Я договорилась с владельцем гостиницы, чтобы он позволил вам остаться в той маленькой комнате, где мы нашли друг друга и где стены будут шептать вам обо мне. Доброй ночи, возлюбленный! Завтра вы уедете в Лондон вместе с де Сервалями. Я последую туда позже. Так будет лучше. В Лондоне вы найдете меня в доме мадам де Нефшато, приятельницы моего отца, которая живет в номере пятьдесят четыре на Сохо-сквер. Она предлагала мне гостеприимство еще в те дни, когда я думала, что приеду в Лондон ради удовольствия. Думаю, она примет меня и сейчас, нищую изгнанницу. Приезжайте ко мне туда. До тех пор сердце мое будет жить воспоминанием о вашем поцелуе.

Тереза».

Время от времени Бертран прижимал листок к губам. Даже в самых безумных мечтах он не надеялся на такое. Даже в первые дни безоглядной влюбленности не испытывал подобного блаженства.

Письмо он спрятал на груди, потому что был безмерно счастлив и ощущал, будто парит в воздухе. Море, окружающий пейзаж больше не выглядели серыми и унылыми. Это Англия, земля свободы, земля, где он вновь обрел любимую. Ах, таинственный Алый Первоцвет, горящий жаждой мести против Терезы за грехи, которых она не совершала, на самом деле оказал Бертрану и ей бесценную услугу. В Париже Тереза, окруженная могущественными поклонниками, казалась такой же далекой, как звезды. Но здесь она была бедной и одинокой, бездомной беженкой, как и он сам, и поэтому инстинктивно обратилась к верному возлюбленному, который с радостью умрет ради ее счастья.

Бертран просто не мог оставаться в комнате. Он жаждал открытых пространств, моря, гор, чистого воздуха, которым сейчас дышит она.

Схватив шляпу, он вышел из дома. Судомойка, занятая своим делом, улыбнулась ему, но он пробежал мимо, крича от радости. Он ни разу не подумал о Регине, о ее нежном, любящем, тосковавшем по нему и его любви сердце. Она была прошлым, унылым, жалким прошлым, в котором он погибал от одиночества, не зная, какой удивительной может быть жизнь. Каким золотым — будущее. Каким розовым может быть дальний горизонт.

К тому времени как он добрался до гавани, солнце поднялось во всем своем великолепии. На фоне ярко-голубого неба на утреннем ветерке мягко покачивался грациозный силуэт шхуны. Поднятые паруса поблескивали, как распростертые золотистые крылья. Бертран проводил суденышко взглядом, думая об Алом Первоцвете и страшной мести, которую тот вершил против его возлюбленной. Ярость, овладевшая его душой, на миг затмила красоту утра и великолепие неба.

Жестом, характерным для его крови и расы, он поднял кулак и погрозил удалявшейся шхуне.

Глава 19
Встреча

Для Маргариты этот прекрасный майский день, как и множество других, таких же счастливых и чудесных, закончился слишком быстро. И думать об этих блаженных часах означало лелеять печаль, тревогу, страстную неприязнь в сочетании с таким же страстным восприятием неизбежного. Близкие подруги часто гадали, как удается Маргарите Блейкни выносить напряжение этих постоянных прощаний. Каждый раз, когда она на рассвете обнимала человека, которого боготворит, чувствуя, что, возможно, в последний раз смотрит в эти дорогие, лениво смеющиеся глаза, ей казалось, что на земле нет человека несчастнее, чем она.

Но потом приходилось выносить эти жуткие полчаса, пока она стояла на причале — и его поцелуи все еще горели у нее на губах, веках, шее — и наблюдала, как крошечная точка исчезает на горизонте, оставляя ее одинокой и покинутой.

А потом… долгие часы и дни, пока он был далеко, а ей полагалось улыбаться, смеяться и делать вид, будто она ничего не знает о муже, если не считать того, что он светский мотылек, любимец салонов, щеголь, не отличающийся большим умом, чьи частые отсутствия объяснялись охотой на оленей в Шотландии или рыбалкой на Твиде… всем, что могло бы пустить пыль в глаза модной толпе, неотъемлемой частью которой были супруги Блейкни.

— Сэра Перси сегодня нет с вами, леди Блейкни?

— Со мной? Боже, конечно, нет! Я не видела его целых три недели.

— Ах он бесстыдник!

Люди заговаривали с ней, задавали вопросы, бросали намеки и делали предположения. Несколько месяцев назад общество пришло в ужасное волнение, потому что прекрасная леди Блейкни, законодательница мод в городе, воспылала безумной страстью к — нет, вы никогда не поверите! — к собственному мужу! Она бывала с ним везде: на раутах и пикниках, в своей оперной ложе и на Пэлл-Мэлл. Это казалось положительно неприличным! Сэр Перси был любимцем общества, и его остроты, бессмысленный смех, ленивые, дерзкие, восхитительные манеры и безупречная одежда обеспечивали ему успех в любом салоне, который он предпочел посетить. Его королевское высочество неизменно пребывал в прекрасном настроении, если сэр Перси был рядом. Так что монополизировать его со стороны жены было дерзко, неестественно, неприлично, ненормально! Некоторые люди относили это за счет эксцентричности, присущей иностранцам, другие — за счет хитрости леди Блейкни, пытавшейся дурачить не слишком умного лорда и тем самым прикрыть некую интригу или тайного любовника, о котором в обществе еще не прознали.

К счастью для чувств высшего света, эта странная привязанность долго не продолжалась. В прошлом году она была на пике, но с тех пор значительно поблекла. В последнее время сэра Перси почти не бывало дома, и его появления в Блейкни-Мэноре, прекрасном фамильном доме в Ричмонде, были нечасты и коротки. Он, очевидно, устал играть вторую скрипку при своей прелестной жене или был раздражен ее едким остроумием, которое она постоянно оттачивала за его счет, и сожительство этих двух лидеров модного мира, по мнению всех знакомых, приняло более пристойное течение.

Когда леди Блейкни бывала в Ричмонде, Лондоне или Бате, сэр Перси стрелял, удил, прогуливался на яхте… все, как следует быть. Когда же он появлялся в обществе, улыбающийся, элегантный, изящный, леди Блейкни едва его замечала, за исключением тех случаев, когда делала мишенью своего язвительного язычка.

Одному Богу известно, чего стоило Маргарите играть роль светской пустышки. Личность одного из величайших героев своего времени была скорее известна злейшим врагам. Не друзьям. Поэтому Маргарита улыбалась, шутила, флиртовала, тогда как сердце ныло, а разум иногда немел от тяжести тревог. Конечно, друзья поддерживали ее: великолепная маленькая компания героев, входивших в Лигу Алого Первоцвета: сэр Эндрю Фоукс и его хорошенькая жена, лорд Энтони Дьюгерст со своей леди, в чьих огромных черных глазах все еще плескались отголоски трагедии, омрачившей первый месяц ее счастливой супружеской жизни; милорд Гастингс и сэр Ивен Круш, молодой сквайр Холт и другие.

Что же касается принца Уэльского, умные люди считали, что его королевское высочество догадывается о том, кто скрывается под маской Алого Первоцвета. Во всяком случае, совершенно точно известно, что его такт и осмотрительность не однажды спасали в ситуациях, которые могли бы оказаться весьма неприятными для Маргариты.

Но во всех этих друзьях, в их разговорах, счастливом смехе, веселье и неизменном мужестве Маргарита черпала столь необходимое утешение. У нее было столько общего с леди Фоукс и леди Энтони Дьюгерст. Она всегда могла поговорить с теми членами Лиги, которые оказывались в Англии, всегда могла выслушать различные детали очередного опасного приключения, которое пришлось пережить ее любимому и остальным.

С ней также всегда были воспоминания о коротких днях в Дувре или Ричмонде, когда ее любящее сердце знало ослепительное счастье, какое дается лишь избранным и является следствием идеальной любви, чистого альтруизма, полного понимания и безграничного сочувствия. Ее тоскующая душа питалась этими воспоминаниями, и только поэтому она находила силы выносить разлуку, тревоги и тоску.

О мадам де Фонтене — под таким именем Маргарита ее знала — она почти не думала. И понятия не имела, уехала ли та в Лондон и нашла ли мужа. Это ей было ни к чему. Непонятная антипатия, которую она почувствовала в первую ночь своего знакомства с прелестной испанкой, все еще заставляла ее держаться от нее подальше. Сэр Перси, верный своему слову, не выдал истинного имени Терезы Кабаррюс, но в своей привычной беспечной манере обронил несколько слов предостережения, еще более усиливших подозрения Маргариты и укрепивших решение по возможности избегать мадам де Фонтене. И поскольку последняя не нуждалась в денежной или другой материальной помощи, у Маргариты не было причин возобновлять знакомство. Впрочем, со стороны Терезы тоже не было подобных поползновений.

Но как-то на прогулке в Ричмонд-парке Маргарита лицом к лицу столкнулась с Терезой. Прекрасный июльский день клонился к концу и выдался относительно счастливым для Маргариты, потому что сегодня из Франции приехал курьер с письмом от мужа, в котором заверялось, что он жив и здоров, и содержался намек на возможность повторения их счастливой встречи в Дувре.

Получив такое послание, Маргарита почувствовала себя не в силах выполнять свои светские обязанности в Лондоне. Да, собственно говоря, ничего особенно важного не требовало там ее присутствия. Его королевское высочество был в Брайтоне, опера и раут у леди Порталес могли обойтись без нее. Вечер обещал быть невыразимо прекрасным, тем более что редко приходилось наблюдать столь великолепный закат, а в воздухе разливался сладостный аромат цветов.

После ужина Маргарита поддалась искушению прогуляться одной. Набросила на голову шаль и вышла на террасу. Бархатные газоны, тенистые тропинки и бордюры из цветущих роз простирались насколько хватало глаз. За ними возвышалась каменная, увитая плющом стена, в которую были врезаны ворота кованого железа, ведущие прямо в парк.

Вечерние тени уже протянулись по земле, и сад был окутан тонкой вуалью таинственной меланхолии, верного спутника идеальной красоты. В высоких вязах высвистывал свою вечернюю песню черный дрозд. Ночь была полна сладостных ароматов роз, гелиотропа, липы, резеды и особенно душистого табака, росшего прямо под террасой. В такой вечер приятно прогуляться в парке, подальше от равнодушного, грубого, жестокого мира, остаться наедине с природой, всегда готовой утешить и ободрить.

Маргарита легко ступала по дорожкам и вскоре достигла монументальных ворот, за которыми развертывалось зеленое уединение парка. Ворота были закрыты на засов. Она прошла внутрь и выбрала поросшую деревьями с обеих сторон тропу, следуя по которой достигла пруда. И тут на ее пути выросла мадам де Фонтене, в льнувшем к телу платье из прозрачного черного шелка, выгодно оттенявшего белизну кожи и ярко-алые губы. На плечах лежала тонкая шаль, которая вместе с сшитым по последней моде платьем с высокой талией удивительно дополняла ее чувственную грацию. На ней не было ни драгоценностей, ни украшений. Только на груди краснела великолепная роза.

Появление этой красавицы, уныло бредущей по краю воды, показалось Маргарите, с ее сверхчувствительной интуицией, предвестием зла. Ее первым порывом было убежать, пока мадам де Фонтене не заметила ее присутствия, но она тут же выругала себя за ребяческую трусость и осталась на месте, ожидая, пока мадам де Фонтене подойдет ближе.

Тереза подняла глаза и, в свою очередь, оглядела Маргариту. Ничуть не удивившись, она радостно вскрикнула и протянула руки мадам Блейкни.

— Миледи! Наконец-то я вижу вас! Я часто задавалась вопросом, почему мы никогда не встречаемся.

Маргарита сжала ее руки и приветствовала как можно теплее. Мало того, держалась так, что казалась обрадованной и сочувствующей.

Мадам де Фонтене была немногословна. Она нашла убежище во французском монастыре в Туикнеме, мать-настоятельница которого была близкой подругой ее матери в более счастливые прежние дни. Она мало выезжала и не показывалась в обществе. Зато любила прогуливаться в этом чудесном парке. Сестры рассказывали, что прекрасный дом леди Блейкни находится поблизости. Она хотела навестить леди Блейкни, но не посмела и надеялась на случайную встречу, которой до сей поры не произошло. Только сегодня…

Она любезно расспросила о лорде и, оказывается, слышала, что тот сейчас в Брайтоне, в обществе своего друга — будущего монарха. Своего мужа мадам де Фонтене так и не нашла: должно быть, он живет под вымышленным именем и, разумеется, в очень стесненных условиях. Правда, Тереза ничего не знала наверняка и отдала бы все, чтобы узнать.

Потом она спросила леди Блейкни, известно ли что-то о де Сервалях.

— Они интересуют меня, поскольку я кое-что слышала о них в Париже и узнала, что мы прибыли в Англию в один день, хоть и при различных обстоятельствах. Но мы не смогли поехать в Лондон вместе, как вы любезно предложили, мадам, потому что на следующий день я тяжело заболела. Обо мне позаботился добрый друг в Дувре. Но я запомнила их имена и часто гадала, встретимся ли снова.

Да, Маргарита время от времени встречалась с де Сервалями. Они сняли маленький коттедж недалеко отсюда, но за городской чертой. Одна из дочерей, Регина, работает у известной модистки в Ричмонде. Вторая сестра, Жозефина, и мальчик Жак трудятся в конторе нотариуса. Все это очень тяжело и скучно для таких детей, но они обладают поразительным мужеством, и хотя много не зарабатывают, им хватает на жизнь.

Мадам де Фонтене выслушала ее с искренним интересом. Она надеялась, что свадьба Регины с любимым человеком внесет луч истинного счастья в их трудную жизнь.

— Я тоже на это надеюсь, — подчеркнула леди Блейкни.

— Миледи видела молодого человека — жениха Регины?

— О да, раз-другой. Но он целыми днями занят, как видно. Очень мрачен и вовсе не проявляет жениховского пыла. Жаль. Регина такая милая девушка и заслуживает счастья.

— У нас много общих горестей, — с вымученной улыбкой пробормотала мадам де Фонтене. — Так много несчастий. Нам следовало бы стать друзьями.

Она неожиданно вздрогнула.

— Погода необычайно холодна для июля. Ах, как мне не хватает жаркого солнца Франции!

Она поплотнее закуталась в тонкую шаль и объяснила, что всегда была слаба здоровьем. Дитя юга, что поделаешь. Она была почти убеждена, что английский климат ее убьет. В любом случае глупо стоять тут на таком холоде.

Они распрощалась, и Тереза, грациозно склонив голову, направилась по узкой тропинке между деревьями. Маргарита долго смотрела вслед удалявшейся фигуре, пока густые заросли не скрыли ее из виду.

Глава 20
Отъезд

Утреннее солнце было еще ярче, чем вчера. Маргарита приветствовала его счастливым вздохом. Еще один полный оборот стрелки немного приблизил ее к тому времени, когда она увидит мужа. Следующий курьер, возможно, принесет послание, в котором будет назван тот самый день, когда она снова бросится в объятия любимого и сможет провести с ним несколько коротких часов, имеющих вкус рая…

Вскоре после завтрака она велела подать экипаж, намереваясь ехать в Лондон, навестить леди Фоукс и передать сэру Эндрю записку, вложенную в адресованное ей письмо. В ожидании экипажа она вышла в сад, утопающий в расцветших розах, голубых дельфиниумах и гелиотропах, звенящий оглушающим хором черных дроздов, щебетом ласточек и призывным зовом кукушек. Этот сад был полон воспоминаний о человеке, которого она боготворила. В каждой птичьей трели, казалось, говорилось о нем, в каждом порыве ветерка звучало эхо его голоса, ароматы тимьяна и резеды приносили вкус его поцелуя…

Но тут до нее донесся шум поспешных шагов по гравийной дорожке. Повернувшись, она увидела молодого человека, которого сначала не узнала. Тот, задыхаясь, бежал к ней. Он был без шляпы, в смятой сорочке, со сбившимся набок воротничком. При виде ее он громко и облегченно вскрикнул:

— Леди Блейкни! Слава Богу! Слава Богу!

Она только сейчас узнала его. Бертран Монкриф!

Он упал на колени и вцепился в подол ее платья. Похоже, он был совершенно выбит из равновесия, и Маргарита тщетно пыталась добиться от него связных речей. Он тупо повторял единственную фразу:

— Вы мне поможете? Поможете?

— Разумеется, если смогу, месье Монкриф, — мягко ответила Маргарита. — Попытайтесь взять себя в руки и расскажите, что случилось.

Она уговорила его встать и подвела к садовой скамье. Села сама, но он остался стоять. Взгляд по-прежнему был испуганным. Он то и дело нервно приглаживал непокорные волнистые волосы. Но очевидно, старался овладеть собой и немного погодя, видя, что Маргарита ждет с бесконечным терпением, объяснил уже более связно:

— Ваши слуги сказали, миледи, что вы в саду. Я не мог ждать, пока они вас позовут, поэтому и побежал вас искать. Надеюсь, вы простите меня? Мне не следовало так грубо являться без предупреждения.

— Разумеется, прощу, — улыбнулась Маргарита, — если только скажете, что случилось.

Немного помедлив, он громко выкрикнул:

— Регина уехала!

Маргарита недоуменно нахмурилась.

— Уехала? Куда?

— Она уехала в Дувр вместе с Жаком.

— Жаком? — непонимающе повторила она.

— Своим братом. Вы его знаете?

Маргарита кивнула.

— Сорвиголова, бесшабашный мальчишка, — продолжал Монкриф, стараясь говорить спокойно. — Он и его сестра Жозефина вбили себе в головы, что им предназначено освободить Францию от анархии бессмысленного кровопролития.

— По-моему, вы тоже придерживаетесь такого мнения, месье Монкриф, — с улыбкой вставила Маргарита.

— О, я отрезвел, стал благоразумным, когда понял, насколько все это бесполезно. Мы все обязаны жизнями благородному Алому Первоцвету. И теперь эти жизни принадлежат ему. По крайней мере так считали мы с Региной. Я был занят делом. Она тяжко трудилась… о, но вы знаете! — вздохнул он.

— Да, я знаю ваши обстоятельства. Но вы пришли не за этим, насколько я понимаю. К делу, прошу вас!

— Последнее время Жак был очень возбужден, словно в лихорадке. Мы не понимали, что с ним! Он ни с кем не желал разговаривать. Мадам де Серваль была вне себя от тревоги. Она боготворит мальчишку. Он ее единственный сын. Но Жак ни с кем не откровенничал. Правда, каждый день ходил на работу. Прошлой ночью он не вернулся домой. Мадам Серваль получила записку, в которой говорилось, что какой-то лондонский друг уговорил Жака пойти в театр, а потом переночевать у него. Мадам Серваль ничуть не встревожилась. Наоборот, обрадовалась, что Жак немного отвлечется от мрачных мыслей. Но Регина, похоже, расстроилась. Ночью она вошла в комнату Жака и нашла какие-то бумаги… письма, свидетельствующие о том, что мальчик уже на пути в Дувр и собирается сесть на судно, идущее во Францию.

— Бог мой! — невольно воскликнула Маргарита, — какая невероятная глупость!

— Да, но это еще не самое худшее! Есть кое-что еще более глупое.

Теми же порывистыми движениями, какие характеризовали все его поведение, он вытащил из кармана помятое засаленное письмо.

— Сегодня утром она прислала это. Поэтому я и пришел к вам.

— Вы говорите о Регине? — уточнила Маргарита, взяв письмо.

— Да. Должно быть, она принесла его сама… в мою квартиру… на рассвете. Не знаю, что делать… к кому обратиться. Слепой инстинкт привел меня сюда. У меня нет других друзей…

Все это время Маргарита, не слушая его, разбирала почерк Регины.

«Мой Бертран! Жак едет во Францию. Ничто не может его удержать. Он твердит, что это его долг. Думаю, он безумен, и его поступок убьет матушку. Поэтому я еду с ним. Возможно, в Дувре мои слезы и уговоры возымеют действие. Если же он будет упорствовать, я по крайней мере смогу приглядеть за ним и постараюсь удержать от самоубийственных поступков. Через час мы уезжаем экипажем до Дувра. Прощайте, любимый, и простите за то, что доставила вам столько тревог. Но я чувствую, что Жак нуждается во мне больше, чем вы».

После подписи Регины шло еще несколько строчек:

«Я предупредила маму, что хозяйка посылает меня в провинцию с платьями для богатой клиентки и что Жак взял несколько дней отпуска на работе и едет со мной, поскольку я уверена, что деревенский воздух будет ему полезен. Матушка будет удивлена и, конечно, обижена тем, что Жак с ней не попрощался. Но лучше, если она не узнает всей правды сразу. Если мы не вернемся в Дувр через неделю, придется вам осторожно сообщить ей новости».

Пока Маргарита читала письмо, Бертран опустился на скамью и закрыл лицо руками. Он выглядел таким несчастным и одиноким, что она почувствовала укол раскаяния за то, что все это время сомневалась в его любви к Регине. Она почти с нежностью положила руку ему на плечо.

— Но почему вы пришли ко мне? Что я могу сделать?

— Дайте мне совет, миледи! Я так беспомощен! У меня нет друзей. Когда я получил письмо, сначала никак не мог собраться с мыслями. Видите ли, Регина и Жак уехали только сегодня утром, лондонским дилижансом, задолго до того, как я прочитал ее послание. Я подумал, вы скажете мне, что делать, как перехватить их. Регина любит меня, о, она меня любит! Бросившись к ее ногам, я сумею вернуть любимую! Ведь они меченые, эти двое! Стоит им ступить на парижские улицы, их узнают, арестуют, и… о Господи, помилуй нас всех!

— Вы думаете, что сможете убедить Регину, месье Монкриф?

— Совершенно уверен, — кивнул тот. — А вы, миледи? Регина так почитает вас!

— Но что делать с мальчиком… Жаком?

— Он всего лишь ребенок и поддался порыву. Я всегда имел над ним огромную власть. Жак не подумал о матери, но если бы подумал…

Маргарита поспешно поднялась.

— Хорошо. Мы едем вместе и посмотрим, что можно будет сделать с этими упрямцами.

Бертран ахнул от удивления. Лицо озарилось надеждой. Он смотрел на прекрасную женщину, как молящийся на божество.

— Вы, миледи? — пробормотал он. — Вы… действительно… хотите мне помочь?

Маргарита улыбнулась:

— Разумеется. Я прикажу подать экипаж. Мы поедем немедленно. Сменим лошадей в Мейдстоне и легко доберемся до Дувра к вечеру, до прибытия дилижанса. В любом случае я знаю в Дувре всех влиятельных лиц. Мы легко найдем беглецов.

— Вы ангел, миледи, — пробормотал Бертран, не знающий, как еще выразить свою благодарность.

— Вы готовы ехать? — осведомилась Маргарита, мягко прерывая поток восхвалений.

Он, конечно, был без шляпы, и одежда в беспорядке, но подобные пустяки в этот момент ничего не значили. Слуги Маргариты привыкли к внезапным приездам и отъездам своей госпожи в Дувр, Бат и неизвестно куда; часто решения принимались в последнюю минуту.

Вскоре экипаж уже стоял у ворот. Горничные упаковали немногочисленные вещи, Маргарита сменила модное платье на дорожный костюм, и менее чем через полчаса после появления Бертрана Монкрифа в доме они уже сидели в экипаже. Кучер щелкнул кнутом, форейтор прыгнул в седло, слуги выстроились на крыльце, провожая взглядами карету, которая вскоре исчезла за поворотом в облаке пыли.

Бертран Монкриф, расстроенный, погруженный в собственные мысли, почти все время молчал. Маргарита, которой всегда было о чем подумать, тоже не слишком стремилась завести разговор. Ей было очень жаль молодого человека, который, по-видимому, терзался раскаянием. Его отношение к невесте и членам ее семьи, должно быть, до некоторой степени стало причиной случившегося. Холодность и отчуждение с его стороны дали толчок желанию Регины излить на кого-то любовь и жажду самопожертвования. Видимо, именно поэтому она решила помочь младшему брату. Маргарита жалела молодого глупца с экзальтированным темпераментом, горевшего жаждой саморазрушения, бесплодной и бессмысленной. Но благородная душа Маргариты терзалась жалостью к Регине де Серваль, девушке, которой, казалось, самой судьбой были предназначены печаль и разочарования, хотя природа и одарила ее чрезвычайно добрым сердцем, правда при этом лишив способности привлекать к себе внимание и любовь. Она боготворила Бертрана Монкрифа, преклонялась перед матерью, братом, сестрой. Каждый из них полагался на нее, нес к ней беды и трудности, но им никогда не приходило в голову ответить ей тем же, дать что-то взамен — любовь, заботу, нежность…

Маргарита размышляла о людях, для которых ее муж сделал так много. Она любила их, как многих других, ведь мужу пришлось ради спасенных им людей преодолевать множество опасностей. Их жизни были дороги ей, потому что ради них он рисковал своей… бесценной. Кроме того, у нее промелькнула мысль, что если два молодых глупца осуществят свой безумный замысел и сумеют вернуться в Париж, благородному Алому Первоцвету вновь придется рисковать жизнью, чтобы спасти их от последствий собственной глупости.

На ленч и короткий отдых они остановились в Фарнингеме и добрались до Мейдстона к трем пополудни. Здесь слуги леди Блейкни ее покинули, и далее им предстояло ехать на почтовых лошадях до Ашфорда, где они снова сменили лошадей. Теперь дилижанс был всего в девяти-десяти милях впереди их собственного, и можно было полностью надеяться, что они к ночи доберутся до Дувра и встретят дилижанс там.

Все улаживалось. После того как экипаж выехал из Ашфорда, Бертран, казалось, обрел утешение и мужество. И начал говорить долго и серьезно: о себе, своих планах и проектах, о любви к Регине, которую просто не умел выразить словами.

Его голос был монотонным и очень ровным, убаюкивая Маргариту. Стук колес, духота, покачивание экипажа навевали дремоту. Немного погодя Маргарита ощутила странный аромат, сладкий, пьянящий, от которого расслабилась еще больше. Голос Бертрана продолжал звучать словно издалека, как будто проникая через толстую пыльную вуаль. Маргарита закрыла глаза. Сладкий хмельной запах стал более отчетливым, более настойчивым и так и бил в ноздри. Она откинула голову на сиденье, уже не в силах разобрать слов. Теперь голос Монкрифа звучал жужжанием пчел…

И тут она внезапно очнулась, как раз вовремя, чтобы ощутить тяжесть железной руки, зажимавшей ей рот, и увидеть совсем близко бледное как смерть, искаженное не столько яростью, сколько страхом лицо Бертрана. У нее не хватило времени закричать. Ноги и руки налились свинцом, и сопротивляться не было сил. В следующий момент она поняла, что лицо ее быстро и туго обмотали шерстяным шарфом, едва позволявшим дышать, а руки и ноги связали веревками.

Это жестокое нападение было таким быстрым и неожиданным, что сначала показалось Маргарите сонным кошмаром. Она была в полусознании и почти удушена толстыми складками шарфа и назойливым приторным запахом, от которого клонило ко сну.

Однако способности соображать она не потеряла. Бертран Монкриф — гнусный предатель с черным сердцем, который осуществил этот подлый план, и Маргарита была слишком ошеломлена, чтобы предполагать, зачем и для какой цели. Она знала одно: он тут. Это он стягивал веревками ее запястья. Обматывал шарфом голову.

Немного погодя она почувствовала, как он перегнулся через нее и, открыв окно, крикнул кучеру:

— Ее милость лишилась чувств! Поезжайте скорее, пока не увидите белый дом справа от дороги, тот, что с зелеными ставнями и высоким тисом у ворот.

Она не услышала ни ответа кучера, ни треска кнута. Поняла только, что кони мчатся во весь опор, словно земля горит под копытами. Прошло несколько минут — целая вечность. Потом мерзкий приторный запах снова ударил в ноздри. Ужасающее головокружение овладело ею.

И больше она ничего не помнила…

Глава 21
Воспоминания

Когда Маргарита Блейкни пришла наконец в себя, солнце уже клонилось к закату. Она была в экипаже. Чужом экипаже. Одна. Рот заткнут, запястья и щиколотки связаны, так что она не могла ни двигаться, ни говорить. Беспомощное бревно, увозимое… куда? И кем?

Бертрана рядом не было. В переднее окно экипажа она разглядела неясные силуэты двух мужчин, сидевших на козлах. Еще один скакал рядом. Четверка лошадей была запряжена в легкий экипаж, летевший в юго-западном направлении. Сумерки быстро сгущались.

Маргарита видела слишком много жестокостей и варварства, слишком много ненависти, горевшей между обеими вражескими странами, слишком много горечи и злобы, питаемой некоторыми людьми к ее мужу и, следовательно, к ней, чтобы сразу понять, откуда ей нанесен удар. Что-то в очертаниях спины человека, сидевшего перед ней, что-то в покрое пальто было слишком знакомым, чтобы оставить хотя бы тень сомнения. Это не обычный разбойник, не дерзкое похищение с целью получить выкуп! Это дело рук врагов ее мужа, которые снова пытаются добраться до него, на этот раз через жену.

И орудием был Бертран Монкриф. Откуда эта ненависть, побудившая его поднять руку на того человека, которому он обязан жизнью?! Но Маргарита еще окончательно не пришла в себя и не могла связно мыслить. Он исчез и, возможно, навеки унес тайну своего предательства.

Связанная и беспомощная, Маргарита думала об одном: каким образом злодеи, взявшие ее заложницей, могут использовать ее как ставку в игре на жизнь и честь Алого Первоцвета? Однажды в Булони они уже захватили ее, но он вышел из борьбы без потерь и с победой.

Маргарита вынудила себя думать о том времени, когда его враги наполнили до краев чашу унижения и кошмара, которая была предназначена для него и поднесена ее руками, о его ловкости, хитрости, сообразительности, которые помогли ему опрокинуть эту чашу до того, как она коснулась его губ. Ее злоключения тогда в Булони были не менее ужасны, не менее безнадежны. В то время она тоже была узницей, во власти людей, чьи мысли, чувства и желания были посвящены одному — уничтожению Алого Первоцвета. И несчастная обездвиженная женщина обретала мрачное удовольствие, припоминая множество моментов, когда смелый и благородный рыцарь сумел полностью перехитрить своих врагов и выйти победителем.

Высадка произошла где-то на побережье, вблизи Берчингтона. Когда поздно ночью экипаж остановился и ветерок, пахнувший солью, обжег горящие щеки и пересохшие губы Маргариты, она изо всех сил пыталась определить, где находится.

Ее вытащили из экипажа и немедленно набросили на лицо шаль, так что она почти ничего не видела. Теперь ее вели исключительно инстинкты. Даже лежа в экипаже, она смогла примерно определить направление. Вся эта часть страны была хорошо ей знакома. Маргарита так часто ездила с сэром Перси либо в Дувр, либо в какие-то уединенные местечки на побережье, где он садился на корабль, идущий неизвестно куда, что даже ослепленная слезами и будучи в полубессознательном состоянии, она сумела запомнить различные повороты и проселочные дороги, по которым несся экипаж.

Берчингтон был одним из любимых мест контрабандного братства, с бесчисленными бухтами и пещерами, вымытыми морем в меловых скалах, словно в подарок отбросам общества. Похоже, негодяи, державшие ее в своей власти, не случайно привезли ее сюда. В какой-то момент она полностью уверилась в том, что увидела краем глаза квадратную башню старой минстерской церкви, проплывшую мимо окна экипажа, и что после этого лошади взлетели на холм между Минстером и Аколлом.

Наконец экипаж остановился в уединенном месте. День, начавшийся солнечным сиянием и теплом, закончился дождливым пасмурным вечером. Мелкая морось скоро насквозь промочила одежду Маргариты и шаль у нее на голове, сделав жизнь окончательно невыносимой. Тем не менее она могла узнать каждую веху пути, по которому ее несли.

Вскоре она уже лежала на днище маленькой лодки, ощущая, как невыносимо ноет все тело, особенно затекшие ноги. Влажные веревки врезались в кожу, она ослабела от холода и голода, голова и руки горели, а в ушах звучали монотонный скрип уключин и шум волн, бьющихся о борта.

Ее вытащили из лодки и понесли, насколько она могла судить, вверх по трапу, а потом вниз, и уложили на жесткие доски. Когда шаль размотали, она оказалась в темноте. Только тоненький лучик света проникал откуда-то из щели ближе к полу. Запах смолы и несвежей еды вызывал тошноту. Но к тому времени она достигла той степени физического и умственного утомления, когда даже острые телесные страдания значат очень мало и вполне переносимы, потому что почти не ощущаются.

И наконец она почувствовала знакомое движение, услышала звон якорных цепей, и ее надеждам был нанесен последний удар. С каждой минутой судно уносило ее все дальше от Англии и дома, что делало ее положение все более невыносимым и ужасным.

Не стоит и предполагать, что Маргарита Блейкни потеряла силу духа или отвагу. Но она была настолько беспомощна, что инстинкт самосохранения вынудил ее оставаться неподвижной и бездеятельной и не сопротивляться одолевшим ее силам. Сейчас, посреди Ла-Манша, окруженная злодеями, в чьи лапы попала, она ничего не могла сделать… разве что беречь свое достоинство молча и покорно.

На рассвете ее высадили на берег, недалеко от Булони. Теперь уже никто не боялся, что она позовет на помощь: ей даже развязали руки и ноги, как только уложили в лодку, которая и доставила ее до берега. Но несмотря на затекшие конечности и безумную усталость, она проигнорировала протянутую руку и выбралась из лодки самостоятельно.

Лица вокруг были незнакомые: четверо или пятеро мужчин, угрюмых и молчаливых, вели ее по скалам и камням, а потом вдоль побережья, к маленькой деревушке Вимере́, которую она хорошо знала. Побережье в этот час было пустынным, только однажды они встретились с компанией пышнотелых молодых женщин, тащивших на плечах сети с уловом креветок. Женщины широко раскрытыми глазами уставились на маленький отряд и женщину в мокрой порванной одежде с растрепанными золотистыми волосами, храбро старавшуюся не упасть и окруженную пятью грубыми типами в засаленной одежде и коротких дырявых панталонах.

При виде этих женщин Маргариту на мгновение одолел безумный порыв бежать, умолять о содействии во имя их возлюбленных и мужей, броситься к их ногам и заклинать о помощи. Должны же они, женщины, возыметь сострадание к своей сестре!

Но порыв так же быстро прошел, как и появился: он был всего лишь соломинкой, которая создает утопающему иллюзию спасения!

Женщины прошли мимо, смеясь и болтая. Одна из них запела «Марсельезу», и Маргарита поняла, что все призывы о помощи будут напрасны.

Позже, в жалкой маленькой гостинице на окраине Вимере́, ей наконец дали поесть. Пища, хоть грубая и невкусная, все же немного подкрепила ее силы, в которых она так нуждалась.

Остаток пути протекал без происшествий. Из неосторожных слов одного из негодяев она поняла, что ее везут в Париж. Но мужчины по большей части молчали. И обращались с ней неплохо. Без грубости и жестокости. Экипаж, в котором она сидела, был просторен и довольно удобен, хотя с порванными подушками спинок и заплесневелой кожей сидений. К счастью, здесь она была одна, как и во время остановок в придорожных гостиницах, где ей позволялось поесть и отдохнуть. Бесконечно тянувшиеся две ночи она тоже проводила в одиночестве. Когда мужчины по очереди добывали еду или спиртное в каких-то невидимых в темноте домах, Маргарита тщетно пыталась заснуть и забыться. Одна она была и следующий долгий день, пока частые летние дожди тяжелыми каплями били в окна экипажа и знакомые вехи на пути в Париж мелькали, подобно зловещим призракам, мимо ее тоскующих глаз.

До Парижа они добрались на рассвете третьего дня. Семьдесят два часа, тяжелых, как свинец, протекли с того момента, когда она уселась в экипаж во дворе своего дома в Ричмонде, окруженная своими слугами. Уселась рядом с предателем Монкрифом. Боже, какой груз скорби и тревоги пал на ее плечи. Но и он казался пушинкой в сравнении с мучительными мыслями о любимом, все еще не знавшем о ее ужасной участи и об интригах, которые сплели подлые негодяи, вознамерившиеся отомстить Алому Первоцвету.

Глава 22
Ожидание

Маргариту наконец поселили в маленькой, хорошо меблированной квартирке, в доме, который находился, похоже, где-то в дальнем парижском квартале.

Квартирка состояла из трех комнат: спальни, гостиной и туалетной. Мебель была простая, но новая. Постель чистая и удобная. На полу лежал ковер, на стенах висели картины. Имелись также два кресла, а в шкафу даже стояли книги. Старуха с кислым лицом, но услужливая и внимательная делала все, что могла, для бедной уставшей женщины. Она принесла теплого молока и домашнего хлеба и объяснила, что масла просто не достать, а сахара они не видели много недель.

Маргарита, измученная и голодная, с аппетитом подкрепилась, но сейчас больше всего нуждалась в отдыхе. Поэтому, следуя ворчливому приглашению старухи, она разделась и с благодарным вздохом вытянулась на простынях. Тревога на несколько часов уступила место ощущению комфорта, и Маргарита, с именем любимого на устах, заснула, как дитя.

Проснулась она уже к вечеру. На стуле рядом с кроватью лежало чистое белье, чулки, стояли вычищенные туфли и висело платье: настоящая роскошь, при виде которой этот молчаливый и одинокий дом показался ей даже уютным и приветливым. Маргарита встала и оделась. Белье оказалось тонким, очевидно, принадлежавшим женщине со вкусом и деньгами. Собственно говоря, все в этой крохотной туалетной комнате: расческа, ручное зеркальце, мыло, душистая вода — позволяло предположить, что все это принесено сюда отнюдь не простолюдинкой.

Немного погодя угрюмая служанка принесла хлеб и тарелку тушеных овощей.

По мере того как шло время, ситуация становилась все более загадочной. Ощущение теплой сухой одежды и сытной еды позволило Маргарет собраться с мыслями и прояснило ум. Открыв окно, она выглянула наружу и отметила, что находится в задней части дома с видом на неухоженную грязную местность, застроенную мастерскими, складами и лесопилками. Она также определила, что смотрит в направлении северо-запада и что ее временное жилище — на верхнем этаже стоящего в отдалении дома, который, судя по определенным, смутно знакомым меткам, расположен где-то недалеко от ворот Сент-Антуан, а следовательно, почти рядом с Бастилией и Арсеналом.

Мысли лихорадочно метались. Где она? Почему с ней так хорошо обращаются? Это противоречило тактике, обычно применяемой врагами Алого Первоцвета. Она не в тюрьме. Ее не морят голодом. Ей не угрожают. Ее не унижают.

День близился к концу, а она так и не встретилась с кем-нибудь из злодеев, которые, очевидно, используют Маргариту в качестве приманки для ее мужа.

Но хотя она, Маргарита Блейкни, не в тюрьме, все же остается узницей. В этом она убедилась в первые же пять минут пребывания в квартире. Она могла переходить из комнаты в комнату, но и только. Входная дверь была крепко заперта, и когда старуха входила в квартиру с подносом еды, Маргарита заметила за порогом несколько человек в мундирах Национальной гвардии.

Да, она узница! Могла открыть окна квартиры и вдыхать мягкий влажный воздух пустыря, но внешняя стена дома была абсолютно гладкой, так что спуститься по ней невозможно.

Следующие сутки она была предоставлена собственным мыслям и не видела никого, кроме старухи служанки. Неопределенность ситуации скоро начала действовать на нервы. Еще утром она была спокойна. Но по мере того как тянулся день, одиночество, таинственность, тишина все больше лишали ее самообладания. Вскоре она уже смотрела на служанку как на тюремную надзирательницу и, оставаясь одна, постоянно напрягала слух, чтобы подслушать, о чем переговариваются стоящие за дверью мужчины.

Во вторую ночь она почти не могла уснуть.

Через двадцать четыре часа ей нанес визит гражданин Шовелен.

Она постоянно ожидала либо его, либо записки от него. Когда он явился, Маргарите понадобилось все ее мужество, чтобы не позволить ему увидеть, как подействовало на нее его присутствие. Омерзение, брезгливость — вот каковы были ее первые ощущения. Но омерзение было сильнее, потому что он был одет с безупречной тщательностью и подражал манерам и повадкам общества, которое давно его отвергло. Перед ней стоял не грубый, невежественный террорист, не демагог-революционер, который без разбора уничтожает касту, всегда презиравшую и игнорировавшую его. Шовелен скорее напоминал разорившегося, сломленного джентльмена, с которым жестоко обошлась фортуна, и теперь он стремится отомстить тем надменным людям, по вине коих стал парией.

Шовелен начал с того, что стал участливо расспрашивать о здоровье, выразил надежду, что путешествие не слишком ее утомило, смиренно просил прощения за причиненные неудобства, заверил, что решение было принято не им. Все эти банальности произносились ровным, бесстрастным голосом. Наконец Маргарита, раздраженная донельзя и с натянутыми до предела нервами, коротко велела ему переходить к делу.

— Я уже перешел к делу, дорогая леди, — вкрадчиво возразил он. — Моя задача в том, чтобы вам было удобно и не нашлось причин жаловаться, пока вы пребываете под этой крышей.

— И сколько мне придется оставаться здесь узницей?

— Пока сэр Перси, в свою очередь, не почтит этот дом своим присутствием, — пояснил он.

Маргарита ответила не сразу. И сидела молча, устремив на него отчужденный, безразличный взор. Он терпеливо ожидал, пока она заговорит, не спуская с нее настороженных глаз.

— Понимаю, — обронила она наконец.

— Я был совершенно уверен, дорогая леди, что вы поймете, — откровенно заявил он. — Видите ли, время героизма прошло. Признаюсь, что героизм совершенно бесполезен против несравненного хладнокровия тонкой натуры Робеспьера. Поэтому мы сбросили наш пыл, как мантию. Теперь мы совершенно спокойны, абсолютно невозмутимы и вполне готовы ждать. Прекрасная леди Блейкни — гость под нашей крышей. Но рано или поздно самый галантный из мужей захочет увидеть жену. Рано или поздно он узнает, что она больше не в Англии. И тогда его несравненный ум станет неустанно трудиться над решением загадки. И опять же, рано или поздно он, возможно, с нашей помощью, обнаружит, что она здесь. И тогда придет. Я прав?

Конечно, он был прав. Рано или поздно Перси проведает, где она, и тогда придет. Придет, несмотря на многочисленные расставленные на него ловушки, несмотря на раскинутые сети, несмотря на оскал смерти, смотрящей ему в лицо.

Леди Блейкни ничего не ответила Шовелену, и тогда он не выдержал и голосом, дрожащим от ярости и жажды мести, стал ей угрожать. Но она поняла, что у них нет каких-то определенных планов. Только ждать появления Алого Первоцвета. А ей, беспомощной узнице, остается есть, пить и спать. Она — приманка, и неизвестно, когда ей ждать сокрушительного удара, который будет означать сотню смертей для нее, если пострадает обожаемый муж!

Шовелен наконец удалился. Причем она даже не заметила, когда он ушел. Еще совсем недавно он сидел перед ней на стуле и, откровенно насмехаясь, уверял, что ее муж скоро придет.

Маргарита зажмурилась, но лицо Шовелена по-прежнему маячило перед ней, с устремленным на нее издевательским взглядом.

По мере того как шло время и вечерние тени погружали комнату во мрак, ей вдруг почудилось, что на стуле по-прежнему сидит его тощая фигура с узкими плечами и тонкими ногами в туго натянутых чулках. Все слабые шумы вокруг — случайный скрип мебели, мужские шаги за дверью, шорох листьев на вечернем ветерке — сливались в пронзительный человеческий голос, монотонно повторявший: «Тогда он придет. Разве я не прав?»

Глава 23
Мыши и люди

По возвращении из Англии Тереза Кабаррюс немедленно отправилась посоветоваться со старой колдуньей на улицу Ла-Планшетт. Что двигало прекрасной испанкой помимо амбиций? Конечно, раскаяние! В Терезе не было ничего от закоренелого преступника. Она всего лишь была избалованной женщиной, над которой поиздевались. Которую отвергли. И теперь она жаждала мести. Алый Первоцвет оказался совершенно равнодушен к ее чарам, и, подстрекаемая Шовеленом, который использовал ее в собственных интересах, она присоединилась к жестокому заговору, целью которого было уничтожение группы английских шпионов, врагов Франции. Первым этапом было наглое похищение леди Блейкни и ее заточение в качестве приманки. Теперь поимка Алого Первоцвета оставалась всего лишь вопросом времени.

Жестокие, гнусные люди!

Тереза, с головой бросившаяся в это постыдное предприятие, всего несколько дней спустя многое отдала бы, чтобы исправить причиненное зло. Но ей еще предстояло узнать, что она, как орудие Комитета общественного спасения, и прежде всего Шовелена, его самого бессовестного и подлого агента, не может надеяться снова стать свободной от этого задания, пока оно не будет выполнено. Только смерть могла бы ее освободить. Но угрызения совести Терезы были не таковы, чтобы довести ее до акта самопожертвования. Маргарита Блейкни ее пленница, и, узнав об этом, английский лорд непременно придет в дом, где заперта его жена. И Тереза, осуществившая все это, постаралась подавить раскаяние и продолжала делать грязную работу для Шовелена. Мало того, она пожелала определить, какие выгоды ей это даст.

Первое: она осуществит свою месть! Алый Первоцвет, попав в ловушку, наверняка пожалеет о своем вмешательстве в любовные дела Терезы! Терезе абсолютно безразличен Монкриф, и она крайне благодарна английскому лорду, увезшему ее жалкого любовника из Франции. Вот только неосторожное письмо Алого Первоцвета ранило тщеславие прекрасной испанки, и до сих пор память о нанесенном ударе не померкла. Тереза ведь не знала, что письмо было подложным, сочиненным и написанным Шовеленом, чтобы побудить ее отомстить. Но сильнее мыслей о мести было желание Терезы осуществить планы на будущее. Она начала мечтать о благодарности Робеспьера, о своем триумфе над теми, кому вот уже в течение двух лет не удалось покончить с английскими шпионами. Она уже видела свое имя, начертанное крупными буквами в свитке Славы, представляла тирана своим покорным рабом и… и много еще чего…

Ибо теперь инструмент ее мести Бертран больше не понадобится. В награду за гнусное похищение леди Блейкни ему было позволено последовать за своим божеством как лакею, включенному в ее эскорт. Несчастный, разочарованный, уже отвергнутый, он вернулся с ней в Париж, где возобновил жизнь, полную унижений и презираемого Терезой пылкого поклонения, сломившего его дух и искалечившего характер.

Не успев шагнуть на землю родины, Бертран понял, что был в руках Терезы не более чем мягким воском, который она лепила по своему желанию, а теперь выбросила как ненужное бремя. Конечно, ее амбиции не позволяли ей связать свою судьбу с неизвестным и нищим любовником, ведь она была невестой восходящей звезды, гражданина Тальена!

Итак, одно из самых больших желаний Терезы почти исполнилось: Алый Первоцвет все равно что пойман, и когда это произойдет, она позаботится о том, чтобы он узнал, откуда нанесен удар.

Что же касается ее будущего, тут перспективы были более сомнительны. Она еще не покорила Робеспьера настолько, чтобы тот пал жертвой и сложил к ее ногам свою власть и влияние, а гражданин Тальен, предложивший ей руку и свое имя, постоянно пытался обуздать ее честолюбие и затруднял свое собственное продвижение самой жалкой трусостью.

Хотя она жаждала подтолкнуть его к решительным действиям, захватить верховную власть до того, как Робеспьер и его друзья бесповоротно утвердятся на самом верху, Тальен трясся от страха, считая, что при попытке действовать он и его возлюбленная лишатся голов.

— Пока жив Робеспьер, — страстно спорила Тереза, — ни один человек не может считать себя в безопасности! Каждый его соперник рано или поздно становится жертвой. Сен-Жюст и Кутон мечтают о его диктатуре. Когда-нибудь им это удастся, и тогда смерть любому, кто когда-либо посмел выступить против Робеспьера.

— Следовательно, мудрее всего будет не противостоять ему, — возражал осторожный Тальен. — Время придет…

— Никогда! — горячо воскликнула она. — Пока вы строите планы, спорите и размышляете, Робеспьер действует или подписывает ваш смертный приговор.

— Робеспьер — идол народа! Он способен одним словом склонить на свою сторону Конвент! Его красноречие приведет на гильотину армию врагов!

— Робеспьер! — презрительно бросила Тереза. — Вы считаете, что этим все сказано? Что Франция, человечество, народ, верховная власть — все заключено в одном человеке? Но, друг мой, послушайте меня. Робеспьер — всего лишь имя, фетиш, манекен, поставленный на пьедестал! Кем? Всеми вами — Конвентом, клубами, комитетами. И пьедестал этот выстроен на том эфемерном фундаменте, который вы называете народом и который рассыплется под его ногами, как только люди поймут, что ноги эти менее прочны, чем глина. Уверяю, всего один толчок сильным пальцем, и он разобьется на множество мелких осколков! А на его место можете подняться вы, на высоты, которых он достиг так легко.

Но хотя Тальена временами увлекал ее пыл, в конце он всегда качал головой и проповедовал благоразумие, а также заверял, что время еще не пришло. Тереза, властная и нетерпеливая, несколько раз намекала на разрыв.

— Я не смогу любить слабого мужчину, — твердила она, обдумывая планы, в которых мечтала перенести свою благосклонность на другого, более достойного.

«Робеспьер не подведет меня, не то что этот трус», — размышляла она, пока Тальен, ослепленный и покорный, прощался с ней у двери матушки Тео, которой Тереза поверяла свои насущные проблемы.

Ореол, окружавший вначале пророчества колдуньи, сильно потускнел с тех пор, как шестьдесят два ее клиента пали жертвами гильотины по обвинению в заговоре с целью свержения Республики. Враги Робеспьера, слишком трусливые, чтобы атаковать его в Конвенте или клубах, решили проникнуть в тайну сеансов на улицу Ла-Планшетт, чтобы подорвать его популярность в первом и власть во вторых.

В логово колдуньи были внедрены шпионы. Имена наиболее частых ее посетителей стали известны, и вскоре были произведены поголовные аресты, за которыми последовали неизбежные смертные приговоры. Имени Робеспьера не прозвучало, но имена приспешников, объявивших его «Посланником Всевышнего», «Утренней звездой» и «Благодетелем человечества», были произнесены с трибуны Конвента и отравленными стрелами летели в самого тирана.

Но Робеспьер был слишком осторожен, чтобы действовать открыто. Враги пытались втянуть его в дискуссию, вынудить встать на защиту своих почитателей и тем самым признать связь с ними, но он оставался благоразумно молчалив и с безжалостной жестокостью принес их в жертву во имя собственной безопасности. Он ни разу не возвысил голос, не пошевелил пальцем в их защиту, и пока он, кровожадный деспот, упорно оставался на воздвигнутом им самим троне, те, кто считал его вторым после Бога, погибали на эшафоте.

Матушка Тео по какой-то необъяснимой причине избежала массовых казней, но теперь у нее почти не осталось клиентов. Робеспьер больше не смел посещать ее даже переодетым. Дом на улице Ла-Планшетт стал предметом особого внимания агентов Комитета общественного спасения, и колдунья была вынуждена пресмыкаться перед этими же агентами, оказывая им многочисленные услуги, а сама вела весьма жалкое существование.

Однако для тех, кто презирал людское мнение, а вместе с этим и опасности, сеансы матушки Тео ни в малейшей степени не потеряли своей привлекательности. Ничего не изменилось: все та же разделенная занавесом комната, душный, тяжелый от благовоний воздух, песнопения, разноцветное пламя, послушницы, более похожие на призраков. Задрапированная в серое одеяние колдунья все еще наводила чары и призывала силы света и тьмы помочь ей предсказать будущее. Послушницы пели и изгибали тела в странных позах, маленький негр ухмылялся, втайне считая происходящее обманом и шарлатанством.

Тереза, сидевшая на возвышении и вдыхавшая пьянящие пары восточных благовоний, застилавшие глаза и туманившие разум, упивалась медовыми словами и льстивыми пророчествами старухи.

— Имя твое будет самым великим в стране. Перед тобой склонятся самые могущественные троны! По твоему слову будут слетать головы и рушиться стены! — объявила матушка Тео замогильным голосом, глядя в хрустальный шар.

— Как перед женой гражданина Тальена? — почтительно осведомилась Тереза.

— Этого духи не сказали, — покачала головой колдунья. — Что им имя? Я вижу корону славы, и твоя голова окружена золотым светом, а у ног лежит что-то, когда-то бывшее алым, а теперь ставшее красным и раздавленным.

— Что это означает? — пробормотала Тереза.

— Этого тебе знать не нужно, — наставительно сказала сивилла. — Разговаривай с духами, растворись в их объятиях, узнай от них великие истины, и будущее станет тебе ясным.

С этими загадочными словами она собрала складки одеяния и, восклицая: «Эвое! Эвое! Саммаель! Замиель! Эвое!» — выплыла из комнаты, важная и непроницаемая, возможно, предоставив своей сбитой с толку клиентке в одиночестве размышлять над загадочным пророчеством.

Но едва матушка Тео закрыла за собой дверь, как ее поведение мгновенно изменилось, а яркий свет дня, похоже, избавил ее от всех ведьминских повадок. Она вдруг превратилась в обыкновенную уродливую старуху, морщинистую, с крючковатым носом, в убогом одеянии, сером от времени и грязи, и со скрюченными пальцами, похожими на когти хищной птицы.

Едва она вошла в комнату, как мужчина, стоявший у окна и смотревший вниз, быстро повернулся к ней.

— Вы довольны? — спросила она.

— Судя по тому, что я слышал, — да, хотя пророчествам следовало быть яснее.

Карга пожала худыми плечами и кивнула в сторону своего логова.

— О! Испанка прекрасно все понимает! Почти ни о чем не спрашивает меня или духов, но они говорят ей о чем-то алом. Не беспокоитесь, гражданин Шовелен, что она, лелея свои безграничные амбиции, забудет о своем долге по отношению к вам?

— Нет, — спокойно заверил Шовелен, — не забудет. Кабаррюс не глупа. Она прекрасно знает, что когда гражданин государства призван работать на его благо, он уже никогда не получит свободу. Дело нужно довести до конца.

— О, не бойтесь за Кабаррюс, гражданин, — сухо парировала сивилла. — Она вас не подведет. Ее тщеславие безмерно. Она считает, что англичанин оскорбил ее, подсунув под дверь эту дерзкую записку, и не оставит его в покое, пока не отомстит.

— Верно, — кивнул Шовелен. — Она меня не подведет. Да и ты тоже, гражданка.

— Я? — тихо засмеялась старуха. — Разве это возможно? Вы обещали мне десять тысяч ливров в тот день, когда Алый Первоцвет будет пойман.

— И гильотину, — мрачно бросил Шовелен, — если ты позволишь сбежать женщине, что живет наверху.

— Знаю, — процедила старуха. — Но если она сбежит, то не из-за моего попустительства.

— На службе у государства, — усмехнулся Шовелен, — даже беспечность становится преступлением.

Катрин Тео немного помолчала, сжав зубы, после чего тихо заверила:

— Она не сбежит. Не тревожьтесь, гражданин Шовелен.

— Храброе заявление! А теперь расскажите, что сталось с возчиком угля Рато?

— Он приходит и уходит. Вы велели мне его поощрять.

— Совершенно верно.

— Я даю ему снадобья от кашля. Он стоит одной ногой в могиле.

— Уж лучше бы обеими! — яростно прошипел Шовелен. — Этот человек — вечная помеха моим планам! Было бы куда умнее послать его на гильотину еще в апреле!

— Все было в ваших руках, — процедила матушка Тео. — Комитет хотел отправить его на эшафот! Его вина доказана! Помочь этому негодяю Алому Первоцвету сбежать… подумать только, неужели этого не достаточно?

— Мы не смогли доказать, что он помогал английским шпионам! — мрачно признался Шовелен. — И Фукье-Тенвиль отказался его забрать. Заявил, что это обозлит чернь, поскольку Рато — неотъемлемая часть этой черни. Похоже, нам нельзя восстанавливать людей против себя.

— Поэтому Рато вышел из тюрьмы свободным человеком, в то время как моих клиентов потащили на гильотину, а меня оставили без всяких средств и лишили права честно зарабатывать себе на хлеб! — тяжко вздохнула матушка Тео.

— Честно?! — воскликнул Шовелен с саркастическим смешком, но, видя, что старуха вот-вот выйдет из себя, поспешно добавил: — Расскажи мне о Рато. Он часто приходит сюда?

— Да, очень часто. Должно быть, и сейчас сидит в моей приемной. Он явился, как только вышел из тюрьмы, и с тех пор не дает мне покоя. Вообразил, что я могу излечить его от астмы, и хорошо мне платит.

— Хорошо платит? Этот голодный оборванец?!

— Рато не голодает. И перетаскал мне много английского золота.

— Но не в последнее время?

— Не позже чем вчера.

Шовелен грязно выругался.

— Так он до сих пор связан с проклятым англичанином!

Матушка Тео снова пожала плечами.

— Кто знает, который из них англичанин, а который — астматик Рато? — с усмешкой заметила она.

И тут случилось нечто до того странное, что Шовелен опять разразился ужасными проклятиями, а матушка Тео, чьи колени подогнулись, а на лбу выступил пот, была вынуждена схватиться за край стола, чтобы не упасть.

— Будь оно все проклято! — хрипло пробормотал он напоследок, — пока старуха, потрясенная тем суеверным ужасом, который так любила пробуждать в других, могла только смотреть на него и молча трясти головой.

И все же ничего тревожного не произошло. Просто откуда-то донесся заразительный беспечный смех. Откуда? Возможно, из соседней комнаты или с лестничной площадки за приемной матушки Тео. Смех был слегка приглушен стеной, он не мог бы испугать и ребенка.

Смеялся мужчина. Вероятно, один из клиентов матушки Тео, решивший в компании друга скоротать бесконечное ожидание в очереди. Ну разумеется, так и есть! Шовелен, проклинавший теперь уже себя за трусость, провел трясущейся рукой по лбу. Неприятная улыбка изогнула его тонкие губы.

— Похоже, один твоих посетителей в хорошем настроении, — обронил он с деланным безразличием.

— Но в приемной сейчас никого нет, — удивилась старуха. — Только Рато… а у него не хватает дыхания, чтобы смеяться…

Но Шовелен уже не слушал ее. И, пробормотав что-то неразборчивое, повернулся и почти выбежал из комнаты.

Глава 24
По приказу государства

Приемная, широкая и длинная, тянулась вдоль всей квартиры матушки Тео. Логово колдуньи и комната, где она беседовала с Шовеленом, выходили прямо в нее с одной стороны, а две жилые комнаты — с другой. На одном конце приемной было два окна, обычно плотно закрытых ставнями, на другом — входная дверь, ведущая на площадку и лестницу.

Приемная была пуста. Серые грязные стены и истертые скамьи словно издевались над Шовеленом. Матушка Тео, все еще дрожавшая от страха, следовала за ним по пятам. Он резко приказал ей уйти. Ее бормотание раздражало его, очевидный ужас перед чем-то неведомым неприятно действовал на нервы. Он упрекал себя за трусость и проклинал единственного в мире человека, имевшего власть довести его до такого состояния.

— Это, конечно, галлюцинация, — процедил он. — У меня в мозгу отпечатались смех, голос, выражения этого дьявола!

Он уже хотел подойти к входной двери и выглянуть на площадку, когда услышал, что его зовут. В проеме двери, ведущей в святилище колдуньи, стояла Тереза Кабаррюс, придерживая портьеру тонкой рукой.

— Гражданин Шовелен! Я ждала вас!

— А я, гражданка, — пробурчал он, — совсем о вас забыл.

— Матушка Тео оставила меня одну общаться с духами, — пояснила она.

— Вот как? — ехидно хмыкнул он. — И для чего же, позвольте спросить?

— Чтобы помочь вам, гражданин Шовелен, если моя помощь вам понадобится.

— Вот как? — рявкнул он и выругался. — Что ж, мне понадобятся любые руки, которые поднимутся против моего врага. Я нуждаюсь в вас, гражданка, в старой ведьме, в возчике Рато, в каждом патриоте, который будет следить за этим домом, куда мы привели единственную приманку, способную заманить золотую рыбку в наши сети!

— Разве я не доказала свою готовность, гражданин? — с улыбкой спросила Тереза. — Считаете, что это так приятно — отказаться от своей привычной жизни, своего салона, беспечного существования и стать вашей рабыней?

— Рабыней, которая вскоре своим величием превзойдет королеву, — подхватил он.

— Ах, если бы я так считала… — вздохнула она.

— Я уверен в этом так же твердо, как в том, что жив. Вам не нужен Тальен, гражданка. Он слишком ничтожен, слишком труслив. Но бросьте Алого Первоцвета на колени у колесницы Робеспьера, и даже корона Бурбонов будет вашей, если попросите!

— Это мне известно, гражданин, — сухо ответила она, — иначе меня бы здесь не было.

— Все козырные карты в наших руках, — увлеченно продолжал он. — Леди Блейкни у нас, и пока мы станем ее удерживать, английский шпион непременно придет за ней. Люди капитана Бойе стерегут ее дверь день и ночь, и их усердие подогревается обещанием щедрой награды. Но по опыту я знаю, что чертов Алый Первоцвет никогда не бывает так опасен, как в те моменты, когда мы уверены, что он у нас в руках. Его великолепные актерские способности — наше величайшее несчастье. Глаза смертного не способны увидеть его истинное лицо за маскировкой! Поэтому, гражданка, я потащил вас в Англию, поэтому столкнул лицом к лицу с ним и сказал вам: «Вот он, этот человек». С тех пор с вашей помощью мы нашли для него приманку. Я целиком доверяю вашему уму, вашим инстинктам. Теперь вы мой соратник и мой помощник, в каком бы обличье ни предстал перед вами Алый Первоцвет. А он предстанет, иначе просто не будет дерзким и наглым авантюристом, каким он мне известен, — чувствую, что вы по крайней мере его узнаете.

— Думаю, вы правы, — выдохнула она.

— И не считайте, что я не ценю жертв, которые вы приносите: тревога, необходимость постоянно следить за приманкой. Вы благородно согласились на все. Но помимо всего, именно вам предназначено передать Алого Первоцвета в наши руки.

— Надеюсь, это будет скоро, — устало вздохнула Тереза.

— Скоро, — твердо заверил он. — Я смею в этом поклясться! А пока что, гражданка, во имя вашего будущего и во имя Франции заклинаю вас внимательно следить за пленницей. Наблюдайте и слушайте! Подумайте о том, как высоки ставки! Поставьте Алого Первоцвета на колени, гражданка, и Робеспьер будет вашим рабом, а не жертвой страха перед англичанином. Робеспьер боится Алого Первоцвета! Его терзает суеверная убежденность в том, что английский шпион станет причиной его падения. Все мы видели, как он ведет себя в последнее время. Он больше не посещает комитеты. Больше не ходит в клубы. Сторонится друзей, и его взгляд исподтишка постоянно старается проникнуть за некую воображаемую маскировку, под которой он попеременно боится и надеется обнаружить своего смертельного врага. Он страшится покушений, нападений из-за угла. В каждом рядовом члене Конвента, поднимающемся по ступенькам трибуны, он опасается найти Алого Первоцвета под новой, непроницаемой маской! Ах, гражданка! Какое бы влияние на Робеспьера вы получили, если бы благодаря вашей помощи его страхи могли утонуть в крови мерзкого англичанина!

— Ну кто бы мог подумать такое, — неожиданно раздался насмешливый голос. — Клянусь, дорогой Шовелен, сегодня вы еще красноречивее обычного!

Как и услышанный ранее смех, голос, казалось, исходил из ниоткуда, приглушенный облаками благовоний матушки Тео или толщиной дверей и гардин. Странный. И все же человеческий.

— Клянусь Сатаной, это невыносимо! — воскликнул Шовелен и, не обращая внимания на тихий вскрик Терезы, едва не потерявшей сознания от ужаса, бросился к входной двери. Она была закрыта на засов. Он рывком распахнул ее и выскочил на площадку.

Отсюда узкая каменная лестница, сырая и мрачная, крутой спиралью вела как наверх, так и вниз. В доме было только два этажа. Он возвышался над давно заброшенными кладовыми, куда с улицы вели большие двойные двери.

Единственным источником света на лестнице было маленькое, прорезанное в крыше оконце, с грязными, вероятно, никогда не мытыми стеклами, так что ступеньки выше первого этажа были погружены в почти полную тьму. Шовелен на секунду поколебался. Хотя он не был трусом, все же не хотелось спускаться по темной лестнице, где, возможно, ждал в засаде враг.

Но нерешительность длилась не более секунды. В следующую минуту он пожал плечами, подумав: «Ба! Убийство в темноте? Не в стиле англичанина!»

В нескольких ярдах от того места, где он стоял, по другую сторону двери находился сухой ров, окружавший Арсенал. Оттуда по первому зову выскочат человек десять или больше — его волкодавы, которым он полностью доверял. Они сделают свою работу быстро и надежно… если только он сумеет добраться до двери и позвать на помощь. И хотя этот проклятый Первоцвет ловок и неуловим, все же и его можно поймать!

Шовелен сбежал вниз, всмотрелся в полумрак и увидел крошечный огонечек, метавшийся в разные стороны. Постепенно Шовелену удалось различить, что это высокая сальная свеча, которую держит чья-то грязная рука. Свет выхватил лохматую голову, увенчанную красным колпаком, и широкую спину под драной голубой фуфайкой. Шовелен услышал топот тяжелых сапог по камням, и наконец до него донесся гулкий, захлебывающийся кашель. Свет тут же исчез, сменившись непроницаемой тьмой. Но почти мгновенно две узкие полоски света очертили входную дверь. Что-то побудило Шовелена крикнуть:

— Это ты, гражданин Рато?

Конечно, это было глупостью. И в следующий момент ему ответили. С неподражаемой издевкой голос, который он так хорошо знал, жизнерадостно откликнулся:

— К вашим услугам, месье Шамбертен! Что я могу для вас сделать?

Шовелен выругался, отбросив всяческую сдержанность, и ринулся вниз так быстро, как позволяли дрожащие ноги. Не добежав трех ступеней до низа, он приостановился, словно обратившись в камень, хотя любоваться особенно было нечем: все тот же огонек, та же немытая лапа, державшая свечу, лохматая голова в засаленном красном колпаке… Фигура неизвестного выглядела неестественно огромной, и мерцающий свет отбрасывал причудливые тени на его лицо и шею, придавая гротескную величину носу и подбородку.

Шовелен вскрикнул и, как разъяренный бык, бросился на идущего. Тот, временно обездвиженный приступом кашля, от неожиданности упал, уронив свечу и по-прежнему жалобно кашляя. Правда, одновременно пытался дать волю своим чувствам, хрипя проклятия.

Шовелен, смутно пораженный собственной силой, а может, как раз слабостью противника, надавил коленом на грудь последнего, схватил его за горло, заглушив ругательства и кашель, сменившийся мучительными стонами.

— Значит, к моим услугам, благородный Первоцвет? — хрипло пробормотал Шовелен, чувствуя, что скромные запасы сил иссякают, как струйка воды из дырявого бочонка. — Что вы можете сделать для меня? Погодите, пока не окажетесь связанным и с заткнутым ртом, тогда вам будет не до мерзких проделок!

Его жертва издала последний конвульсивный стон и теперь лежала с раскинутыми руками без движения на каменном полу. Шовелен ослабил хватку. Он действительно обессилел, буквально купался в поту и дрожал крупной дрожью. Но он торжествовал! Его злейший враг, увлеченный собственными проделками, переоценил свою огромную силу! Этот притворный приступ кашля лишил его сил свободно дышать, а неожиданное нападение доделало все остальное. Шовелен победил могучего англичанина своей находчивостью и предусмотрительностью.

Перед ним лежал Алый Первоцвет, ухитрившийся принять обличье Рато, беспомощный и сломленный хитростью человека, которого не раз обманывал. Над которым не раз издевался. Но теперь всем интригам, унижениями и разочарованиям пришел конец. Он, Шовелен, свободен, и вся честь поимки Алого Первоцвета принадлежит ему.

Голова сильно закружилась в предчувствии славы. Он поднялся, но потерял равновесие и едва не упал. Тьма сгустилась вокруг него. Только два узких лучика света проникали сквозь неплотно прилегавшую к раме дверь. И кое-как озаряли заброшенную кладовую: с одной стороны ряд пустых бочонков, с другой — груда мусора. Посередине все еще лежала неподвижно гигантская фигура, облаченная в лохмотья. Шовелен бросился на свет, к двери, повозился с засовом и, открыв его, почти вывалился наружу.

Улица Ла-Планшетт, как обычно, была пустынной. Только через секунду-другую Шовелен заметил прохожего и во всю глотку позвал на помощь. Прохожего он немедленно отрядил к Арсеналу:

— Во имя Республики! — торжественно объявил он.

Но крики уже привлекли внимание часовых. Вскоре с полдюжины членов Национальной гвардии уже мчались по улице. Они мигом оказались рядом с Шовеленом, который хоть и по-прежнему задыхался, но своим обычным категорическим, не терпящим возражений тоном дал им поспешные наставления.

— Внутри на земле лежит человек. Схватите его и свяжите покрепче.

Мужчины распахнули двойные двери. В кладовую ворвался свет. Человек, еще недавно лежавший на полу, пытался встать, но мешал очередной приступ кашля. Кто-то, узнав его, рассмеялся:

— Да ведь это старина Рато!

Остальные дружно подняли его за руки. Он был беспомощен, как дитя, а лицо налилось нездоровым фиолетовым румянцем.

— Он сейчас умрет, — бросил другой, равнодушно пожав плечами.

Но на самом деле они по-своему жалели его. Он был одним из них. В старине Рато не было ни капли голубой крови!

Они прислонили его к бочонку, и он так и остался сидеть. Приступ постепенно проходил. Теперь у него хватало дыхания, чтобы ругаться. Подняв голову, он встретился глазами с взглядом гражданина Шовелена, устремленным на него.

— Будь ты проклят, собака, — начал он, но не успел договорить: его, ослабевшего от кашля, одолело головокружение. Кроме того, Шовелен едва не задушил его, напав в темноте и швырнув на землю.

Мужчины, окружившие пленника, ежились при виде гражданина Шовелена, в эту секунду удивительно походившего на смерть. Щеки и губы бескровны, волосы стоят дыбом, глаза почти бесцветны. Трясущаяся рука с пальцами-когтями вытянута вперед, словно он старается отогнать некий кошмарный призрак.

Состояние, подобное трансу, владевший им страх и ощущение полнейшего бессилия продолжались всего несколько секунд. Сами мужчины были перепуганы. Не в силах понять, что случилось, они посчитали, что гражданин Шовелен, которого все знали в лицо, неожиданно потерял разум или попал во власть дьявола. Старина Рато был самым безобидным на свете человеком и не мог бы испугать и ребенка!

К счастью, напряжение ослабело, прежде чем кем-то из них овладела паника. Шовелен взял себя в руки могучим усилием воли, на которое способны только сильные натуры. Нетерпеливо проведя рукой по лбу, он отмахнулся, словно пытаясь отогнать демона ужаса, им овладевшего. И продолжал всматриваться в Рато пристально, изучающе… И тут, словно его вдруг осенило, он спросил ближайшего к нему гвардейца:

— Сержант Шазо… он тоже в Арсенале?

— Да, гражданин!

— Немедленно приведите его сюда.

Гвардеец повиновался. Следующие минут десять прошли в молчании. Рато, измученный, все еще не пришедший в себя, невнятно бормотал ругательства. Он по-прежнему сидел, прислонившись к бочонку, и тревожно следил за каждым движением Шовелена. Последний метался по каменному полу, как разъяренный тигр в клетке. Время от времени он останавливался, чтобы взглянуть в сторону Арсенала или осмотреть темные углы кладовой и разбросать ногой очередную груду мусора.

Наконец он довольно вздохнул. Солдат вернулся вместе с товарищем, тяжеловесным, на вид очень сильным коротышкой.

— Сержант Шазо! — резко воскликнул Шовелен.

— Явился по вашему приказанию, гражданин, — ответил сержант и по знаку Шовелена проследовал в дальний угол комнаты.

— Слушайте меня внимательно! — властно объявил Шовелен. — Только нагнитесь ко мне. Не желаю, чтобы эти дурни нас подслушивали!

Убедившись, что они с сержантом достаточно далеко от остальных, он показал на Рато и быстро объяснил:

— Отведите этого болвана в кавалерийские бараки. Найдите ветеринара. Скажите ему…

Он осекся, словно не в состоянии продолжать. Губы тряслись, лицо было пепельно-серым. Шазо, ничего не понимая, терпеливо выжидал.

— Этот олух, — уже спокойнее продолжал Шовелен, — связан с шайкой опасных английских шпионов. Особенно с одним, высоким, мастером всяческих трюков, который использует Рато в качестве двойника. Возможно, вы слышали…

Шазо кивнул.

— Знаю, гражданин, — мрачно ответил он. — Братский ужин на улице Сент-Оноре. Приятели говорили, что никто не смог отличить Рато — возчика угля, от Рато-англичанина.

— Именно! — сухо обронил Шовелен, уже успевший взять себя в руки. — Поэтому я хочу знать наверняка. Ветеринар, поняли? Он клеймит кавалерийских лошадей. Пусть поставит тавро на руке этого олуха. Одну букву. Вечную метку.

Шазо невольно ахнул.

— Но, гражданин… — начал он.

— Что еще? — рявкнул Шовелен. — На службе у Республики не может быть «но».

— Знаю, — пристыженно пробормотал Шазо, — но все это так странно…

— В Париже каждый день случаются вещи куда более странные, друг мой, — процедил Шовелен. — Мы клеймим коней как собственность государства; почему же не людей? Придет время, когда Республика может потребовать клеймения каждого ее гражданина по приказу государства — в знак полной лояльности.

— Не мне спорить с вами, гражданин, — пробормотал Шазо, беззаботно пожав плечами. — Если прикажете мне отвести Рато к ветеринару в кавалерийские бараки и заклеймить как скотину, почему бы…

— Не как скотину, гражданин, — перебил Шовелен. — Прежде всего вы вольете в гражданина Рато бутылку лучшей водки за счет правительства, а когда он будет беспробудно пьян, приложите клеймо к его левой руке. Одну букву. Да пьяный бродяга ничего не почувствует!

— Как прикажете, гражданин, — безразлично пробормотал Шазо. — Я тут ни при чем и делаю, как мне велят.

— Как всякий хороший солдат, гражданин Шазо, — заключил Шовелен. — И я знаю, что могу доверять вашей скромности.

— О, что касается этого…

— Само собой ясно, что иначе никак нельзя. Пока что, друг мой, берите болвана и объясните все ветеринару.

Он вынул из кармана вощеную дощечку для письма и, нацарапав несколько слов, подписался с тем элегантным росчерком, который позволял определить его почерк на множестве тайных приказов, исходивших от Комитета общественного спасения в течение двух лет его существования.

Шазо взял письменный приказ и сунул в карман, после чего повернулся и отдал команду своим людям. Те снова подняли на ноги беспомощного Рато. Он охотно пошел с ними. И вообще был готов на все, лишь бы поскорее отсюда убраться, подальше от этого тощего дьявола, с осунувшимся лицом и пронизывающим взглядом бесцветных глаз. Поэтому он безропотно позволил себя увести.

Шовелен смотрел вслед маленькому отряду: шестеро мужчин, астматик и замыкающий сержант перешли на другую сторону улицы Ла-Планшетт и направились к кавалерийским баракам в квартале Бастилии.

Довольно кивнув, Шовелен тщательно закрыл двойные двери и, снова оказавшись в темноте, на ощупь добрался до лестницы и поднялся этажом выше.

Оказавшись на площадке первого этажа, он уже хотел толкнуть дверь, ведущую в квартиру матушки Тео, но дверь открылась сама, словно под напором невидимой руки, и голос с издевательской интонацией откуда-то из-за спины учтиво предложил:

— Позвольте мне, месье Шамбертен?

Глава 25
Четыре дня

Шовелен так и не мог вспомнить, что произошло в следующие четыре секунды. То ли он по собственной воле ступил в приемную Катрин Тео, то ли невидимая рука втолкнула его… неизвестно. Но пришел он в себя, когда уже сидел на скамье, прислонившись к стене, а перед ним, глядя на него лениво и насмешливо, спокойный, красивый, безупречно одетый, стоял его злейший враг, сэр Перси Блейкни.

Приемная была до чрезвычайности мрачной. Кто-то уже успел зажечь в люстре сальные свечи, бросавшие дрожащий свет на сырые голые стены, каменный пол и занавешенные окна. Тонкие спирали смрадного дыма поднимались к закопченному потолку.

Терезы нигде не было видно. Шовелен огляделся, делая отчаянные усилия сохранить самообладание и надеясь на никогда не покидавшее его мужество. Он отнюдь не был трусом, не боялся смерти или насилия от рук человека, которому причинил немало зла и которого с ненавистью преследовал. Нет! Он не боялся смерти от рук Алого Первоцвета! Пуще всего он опасался насмешки. Унижения. Этих замыслов, дерзких, авантюрных, казалось бы, невыполнимых, которые, как он знал, уже зреют в голове врага, за этим гладким лбом, насмешливыми глазами, имевшими силу раздражать его, доводя до грани безумия.

Наглый авантюрист! Ничем не лучше шпиона, несмотря на аристократический вид и презрительную мину! Этот бесстыжий англичанин был единственным человеком в мире, который посмел помериться силами с ним, Шовеленом, унизил его до положения ничтожества, окруженного всеобщим презрением, сделал посмешищем в глазах тех, над кем он хотел властвовать, и в этот момент, когда ему снова пришлось встретиться глазами с вызывающим взором англичанина, он чувствовал себя словно на дуэли, со шпагой в руках, и опасался того самого смятения, которое нападало на него в присутствии врага, парализуя его конечности и лишая мозг способности мыслить.

Он не мог понять, почему Тереза Кабаррюс его покинула. Пусть она женщина, но если считается его помощницей, ее присутствие дало бы ему моральную поддержку.

— Вы ищете мадам де Фонтене, дорогой месье? — весело спросил сэр Перси, словно разгадав его мысли. — Леди… о, леди… они добавляют очарования, я бы сказал, пикантности в самые скучные беседы. Увы, мадам де Фонтене сбежала при первых же звуках моего голоса! Теперь она нашла убежище в логове старой колдуньи, где вопрошает духов, как лучше выбраться отсюда, учитывая, что теперь дверь заперта. Чертовски неудобно, если дверь заперта, когда хорошенькая женщина жаждет оказаться по другую сторону. Что вы думаете об этом, месье Шамбертен?

— Думаю, сэр Перси, — ухитрился ответить Шовелен, призывая на помощь всю храбрость и сообразительность и сгорая при этом от унижения, думаю о другой красивой женщине, сидящей в комнате над нашими головами. Она тоже была бы очень рада оказаться по другую сторону запертой двери.

— Ваши мысли, — со смехом парировал сэр Перси, — всегда так оригинальны, мой дорогой месье Шамбертен! Как ни странно, мои направлены на одну цель, весьма логичную, как вы сами признаете: вытрясти дух из вашего тщедушного тела, раздавить, как крысу.

— Осторожнее, сэр Перси, осторожнее, — ответил Шовелен, прекрасно изображая спокойствие. — Пусть я, по-вашему, жалкая крыса, но даже если буду лежать бездыханным и изуродованным на этом каменном полу, леди Блейкни по-прежнему останется нашей пленницей.

— А вы по-прежнему будете носить на редкость отвратительно скроенные панталоны, самые мерзкие из всех, какие я только имел несчастье видеть! — невозмутимо парировал сэр Перси. — Господи помилуй, неужели вы гильотинировали всех приличных парижских портных?

— Предпочитаете держаться дерзко и непочтительно, сэр Перси? — сухо откликнулся Шовелен. — Но хотя последние несколько лет вы играли роль безмозглого щеголя, я понял, что за внешним легкомыслием кроется вполне здравый и немалый ум.

— О, дорогой месье, вы мне льстите! — жизнерадостно воскликнул сэр Перси. — Клянусь, в прошлый раз вы не были обо мне столь высокого мнения! Это было в Нанте. Помните?

— Там, как и везде, вы ухитрились обвести меня вокруг пальца, сэр Перси.

— Нет-нет, — запротестовал тот, — не обвести. Заставить вас выглядеть чертовым дурнем!

— Называйте это так, если хотите, сэр, — кивнул Шовелен, равнодушно пожав плечами. — Удача много раз была на вашей стороне. Вынужден признаться, что в прошлом вы немало посмеялись над нами и, вне всякого сомнения, находитесь под впечатлением, что и на этот раз вам удастся то же самое.

— О, я свято верю впечатлениям, дорогой месье. И теперь у меня такое ощущение, что ваша чарующая особа навсегда запечатлелась в моей памяти.

— Сэр Перси Блейкни считает хорошую память одним из своих великих достижений. Поскольку в их число входит дух авантюризма и благородство, то это неизбежно заведет вас в сеть, с таким трудом раскинутую на вас. Леди Блейкни…

— Не смейте произносить это имя! — бросил сэр Перси. — Иначе, уверяю вас, через минуту вы будете мертвы!

— Значит, я недостоин произносить ее имя, — с притворным смирением произнес Шовелен. — Тем не менее, сэр Перси, именно вокруг этой достойной персоны парки сплетут свою пряжу в ближайшие несколько дней. Вы можете убить меня, конечно. В этот момент я целиком в вашей власти. Но прежде чем вы осуществите столь гибельное предприятие, не позволите ли объяснить ситуацию более связно?

— Боже, именно для этого я сюда и пришел, — расхохотался сэр Перси. — Неужели воображаете, будто я искал вашего милого общества ради одного лишь удовольствия смотреть в ваше дружелюбное лицо?

— Я всего лишь хотел открыть, какой опасности вы подвергнете леди Блейкни, если расправитесь со мной! Помните, это вы искали встречи. Не я!

— Вы, как всегда, правы, дорогой месье, и я больше не стану перебивать вас. Умоляю, продолжайте.

— Позвольте мне выразиться прямо. В этот момент в комнате над вашей головой находится десяток национальных гвардейцев. Каждый отправится на эшафот, если позволит пленнице сбежать. Каждый получит награду в десять тысяч ливров в тот день, когда они захватят Алого Первоцвета. Хороший стимул для бдительности, не так ли? Но это еще не все, — спокойно продолжал Шовелен, заметив, что сэр Перси притих. — Гвардейцами командует капитан Бойе, а он знает, что каждый день в определенный час, в семь вечера, я прихожу к нему и расспрашиваю о состоянии здоровья пленницы. Если — слушайте меня внимательно, сэр Перси, — если я не появлюсь в назначенное время, ему приказано пристрелить женщину на месте…

Последнее слово он прохрипел: сэр Перси уже держал его за горло и тряс, как трясут пойманную крысу.

— Негодяй, — зловеще прошипел он, приблизив лицо к лицу врага. Теперь в обычно веселых глазах горел огонь нескрываемого гнева. — Вы подлый и наглый негодяй! Клянусь небом!..

Внезапно его хватка ослабла, лицо изменилось, словно невидимая рука стерла с него свирепую маску ярости и ненависти. Глаза под тяжелыми веками мгновенно смягчились, сжатые губы раздвинулись в издевательской улыбке. Отпустив шею Шовелена, он отступил, и тот, задыхаясь и хрипя, тяжело привалился к стене. Он пытался успокоиться, но колени тряслись. Сэр Перси выпрямился, с самым невозмутимым видом отряхнул изящные руки, словно от пыли, и с мягким, добродушным сарказмом произнес:

— Поправьте галстук! Выглядите омерзительно!

Он подтащил скамью вперед, уселся на край верхом и с поразительным хладнокровием вертел в руках подзорную трубу, пока Шовелен машинально одергивал одежду.

— Так-то лучше, — одобрил сэр Перси. — Теперь этот бант на затылке… немного вправо… манжеты… Вы, дорогой месье Шамбертен, снова выглядите достаточно прилично, само воплощение элегантности и рассудительности.

— Сэр Перси! — злобно прорычал Шовелен.

— Умоляю, примите мои извинения, — с безупречной учтивостью ответил сэр Перси. — Я едва не вспылил, что в Англии считается чертовски дурным тоном. Больше этого не повторится. Умоляю, продолжайте. Так интересно, чертовски интересно! Кажется, вы говорили о хладнокровном убийстве женщины!

— О нет, не хладнокровном. Моя кровь пылает при мысли о справедливой мести!

— Простите! Моя ошибка! Итак, вы говорите…

— Это вы напали на нас! Вы вечно суете нос в чужие дела, вы и ваша проклятая шайка! Мы защищаемся как можем, используя любое оружие, которое только окажется под рукой.

— Такое, как убийство, насилие, похищение и, главное, привычка носить панталоны, покрой которых и святого бы вывел из себя.

— Но и вы пользуетесь тем же оружием. И если бы прекратили вмешиваться в дела Франции, когда впервые избежали наказания за свои махинации, не попали бы в такой переплет, куда вас завели собственные интриги! Оставь вы нас в покое, мы давно забыли бы о вас!

— Какая бы это была жалость, мой дорогой месье Шамбертен! — серьезно заявил Блейкни. — Не хотелось бы, чтобы вы обо мне забыли. Поверьте, за эти два года я так наслаждался жизнью и не отказался бы от этих удовольствий даже ради того, чтобы видеть, как вы и ваши друзья хоть раз в жизни примут ванну или станут носить приличные пряжки на туфлях.

— В следующие несколько дней вам придется не раз насладиться этими удовольствиями, сэр Перси, — сухо пообещал Шовелен.

— Что?! — воскликнул сэр Перси. — Комитет общественного спасения в полном составе примет ванну? Или Революционный трибунал? Который из двух?

Но Шовелен твердо решил не терять терпения. Он настолько не выносил этого человека, что не чувствовал к нему ни гнева, ни неприязни. Только холодную, расчетливую ненависть.

— Для меня удовольствие состоит в том, чтобы употребить всю силу своего ума против неизбежного, — холодно пояснил он.

— Вот как? — жизнерадостно осведомился сэр Перси. — Неизбежное всегда было для меня хорошим вызовом.

— Боюсь, не в этот раз, сэр Перси.

— Так вы действительно считаете, что скоро… — Он красноречиво провел ребром ладони по своей шее.

— Самое большее, через несколько дней, — подтвердил Шовелен.

Сэр Перси встал.

— Вы правы, друг мой, совершенно правы. Проволочки всегда опасны. Если хотите лишить меня головы, делайте это быстро. Лично меня проволочки всегда утомляли до слез.

Он широко зевнул и потянулся.

— Что-то я и в самом деле чертовски устал. Не считаете, что этот разговор длился достаточно долго?

— Не я его затеял, сэр Перси.

— О да, это моя вина, абсолютно моя. Но, черт возьми, старина, я должен был сказать, что покрой ваших панталон невыносимо плох.

— А я со своей стороны сделаю все, чтобы закончить наше дельце как можно скорее.

— Имеете в виду… — Сэр Перси снова провел ребром ладони по горлу и содрогнулся. — Брр! Понятия не имел, что вы так чертовски спешите.

— Мы ждем вашей капитуляции, сэр Перси. Леди Блейкни не может долго находиться в неизвестности. Скажем, через три дня…

— Сойдемся на четырех, месье Шамбертен, и я вечный ваш должник!

— В таком случае через четыре дня, — саркастически ответил Шовелен. — Видите, насколько я сговорчив! Четыре дня, говорите? Прекрасно, мы продержим пленницу в комнате наверху еще четыре дня. А потом…

Он не договорил, пораженный дьявольской мыслью, неожиданно пришедшей в голову, внезапным вдохновением, несомненно, подсказанным нечистым духом. Сейчас он смотрел прямо в лицо врага. И хотя сознавал его силу, больше не боялся. Теперь самое главное — не увидеть, как самая легкая тень подозрения притушит издевательский свет в этих насмешливых глазах, как дрожь пройдет по тонкой руке, обрамленной бесценными мехельнскими кружевами.

На несколько секунд в комнате воцарилось полное молчание, прерываемое только учащенным дыханием человека, казавшегося задетым этой ситуацией. И не сэр Перси Блейкни был этим человеком. Он оставался недвижим: подзорная труба в руке, добродушная улыбка на губах.

Где-то вдалеке церковные часы пробили час. Только тогда Шовелен облек свой злодейский план в слова.

— Четыре дня, — медленно выговорил он, — мы будем держать пленницу в комнате наверху. Капитану Бойе будет отдан приказ пристрелить ее на пятый.

И снова воцарилось молчание. На этот раз не больше чем на секунду. Только далеко, у реки Стикс, где не существует времени, злые духи и лукавые демоны взвыли, восторгаясь адской подлостью человека.

Пока Шовелен ожидал ответа врага на это чудовищное заявление, казалось, все вокруг замерло в ожидании. Сверху доносились тяжелые шаги. И неожиданно по приемной пронесся искренний веселый смех.

— Вы действительно самый дурно одетый человек из всех, кого я знал, мой дорогой месье Шамбертен, — добродушно заметил сэр Перси. — Вы просто должны позволить мне дать вам адрес прекрасного портного, которого я нашел в Латинском квартале. Ни один порядочный человек не пойдет на гильотину в таком жилете, какой носите вы! Что же до ваших башмаков…

Он снова зевнул.

— Но вы должны извинить меня! Вчера я поздно вернулся из театра и не успел выспаться. Поэтому должен сейчас уйти. Желаю всех благ.

— Разумеется, сэр Перси, — довольно кивнул Шовелен. — Пока что вы остаетесь на свободе, потому что я один и безоружен, а кроме того, у этого дома толстые стены и мой голос не услышат наверху. К тому же вы настолько ловки, что, вне всякого сомнения, ускользнете от меня до того, как капитан Бойе и его люди придут на помощь. Да, сэр Перси, в эту минуту вы свободный человек. И вольны уйти отсюда живым и невредимым… Но даже сейчас вы не настолько свободны, как считаете. Можете презирать меня, обливать пренебрежением, оттачивать остроумие на мой счет, но не свободны вышибить из меня дух, тряхнуть меня как крысу. И сказать почему? Потому, что теперь знаете: не явись я в назначенный срок к капитану Бойе, он без всяких угрызений совести пустит пулю в пленницу.

На это заявление Блейкни откинул голову и заразительно рассмеялся.

— Вы просто бесценны, дорогой месье Шамбертен! — весело воскликнул он. — Но все-таки нужно следить за своим галстуком! Он опять сбился набок, в процессе пылкой речи, разумеется. Позвольте предложить вам булавку.

И он с неподражаемым дружелюбием вынул булавку из собственного галстука и протянул Шовелену, который, не в силах сдержаться, вскочил.

— Сэр Перси! — прорычал он.

Блейкни мягко, но решительно надавил ему на плечо, вынуждая сесть.

— Легче, легче, дорогой месье. Не теряйте самообладания, которым вы так славитесь. Ну вот, позвольте мне поправить вам галстук. Немного потянуть здесь, осторожно щелкнуть по узлу, и ваш галстук может считаться самым идеально повязанным во Франции.

— Ваши оскорбления не трогают меня, сэр Перси, — яростно прошипел Шовелен, безуспешно пытаясь вырваться из этих тонких сильных рук, скользивших в опасной близости от его горла.

— Вне всякого сомнения, — кивнул Блейкни, — они так же бесплодны, как ваши угрозы. Невозможно оскорбить подлеца, как и всерьез угрожать сэру Перси Блейкни.

— Тут вы правы, сэр Перси. Время угроз миновало. И поскольку вас это так забавляет…

— Забавляет, и очень, дорогой месье Шамбертен! Ну разве я могу сдержаться, видя перед собой жалкий отброс человечества, который даже не знает, как содержать в порядке галстук и прическу, или почти спокойно говорит о… так о чем вы говорили? Будьте добры, напомните.

— О заложнице, сэр Перси, которую мы будем удерживать в ожидании того счастливого дня, когда благородный и отважный Алый Первоцвет станет нашим пленником.

— О, да он уже и был когда-то пленником. Вы и тогда строили грандиозные планы его захвата.

— И нам это удалось.

— Вашими обычными методами — ложью, обманом, подлогом. Последний вы применили и на этот раз, не так ли?

— О чем вы, сэр Перси?

— Для ваших интриг понадобилась помощь прекрасной дамы. Она, похоже, не слишком стремилась вам помочь. Поэтому, когда ее совершенно неуместный любовник Бертран Монкриф был так кстати устранен с ее пути, вы подделали письмо, которое леди справедливо посчитала оскорблением. Из-за этого письма она затаила на меня немалую злобу и помогла вам в гнусном замысле, за который вы должны быть наказаны.

В продолжение разговора он слегка повысил голос, и Шовелен обернулся и бросил тревожный взгляд на дверь, за которой, вероятно, подслушивала Тереза Кабаррюс.

— Милая история, сэр Перси, — кивнул он с деланным спокойствием. Именно та, что воздает должное вашему воображению. Но это лишь одни предположения с вашей стороны.

— Что именно, дорогой месье? В чем заключаются мои предположения? Что вы подкинули мадам де Фонтене сочиненное вами письмо, которого я не писал? Да ведь я видел, как вы это сделали, — воскликнул он со смехом.

— Вы? Невозможно!

— В ближайшие несколько дней произойдут вещи, куда более невозможные. А тогда я стоял под окном мадам де Фонтене во время вашего с ней разговора. Ставни были закрыты не так плотно, как хотелось бы вам. Но зачем спорить на эту тему, дорогой месье Шамбертен, если я весьма точно описал способ, которым вы заставили прелестную избалованную особу помогать вам в этом гнусном деле?

— В самом деле, зачем спорить? — сухо парировал Шовелен. — Оставьте прошлое прошлому. Я отвечу перед своей страной, возмущенной вашими махинациями, за методы, которые я использую, чтобы их предотвратить. Мы с вами, благородный сэр, должны заботиться о будущем… вернее, о следующих четырех днях, поскольку на пятый либо Алый Первоцвет будет у нас в руках, либо леди Блейкни будет поставлена к стенке и расстреляна.

Только сейчас что-то неуловимо изменилось в поведении сэра Блейкни. Всего на несколько секунд он выпрямился во весь свой великолепный рост и с высоты сознания собственной силы оглядел маленькую скорчившуюся фигуру врага, посмевшего пригрозить смертью женщине, которую он, сэр Блейкни, боготворит. Шовелен тщетно пытался сохранить некое подобие спокойствия, встретив взгляд, в котором больше не было ничего веселого, и услышав сильный властный голос.

— И вы действительно воображаете, — медленно и отчетливо проговорил сэр Блейкни, — что способны претворить в жизнь свои мерзкие нечестивые планы? Что я… я!.. позволю осуществить их за жалкие четыре дня? Вижу, месье вы ничего не усвоили из прошлых уроков. Не поняли, что стоило вам посметь дотронуться своими грязными лапами до леди Блейкни, как вы и ваша свора убийц, которые слишком долго терроризировали эту прекрасную страну, тем самым подписали себе смертный приговор. Вы посмели помериться со мной силами, сотворив такое дьявольски гнусное деяние, что я, во имя справедливого возмездия, сотру вас с лица земли и пошлю в ад, к своре нечистых духов, которые помогали вам совершать преступления. После этого земля, благодарение Богу, будет очищена от вашего присутствия и снова заблагоухает.

Шовелен безуспешно пытался рассмеяться, пожать плечами, принять тот дерзкий вид, который так легко давался противнику. Но вне всякого сомнения, напряжение этого долгого разговора сказалось на состоянии его нервов. И хотя в душе он клял себя за трусость, все же был абсолютно не способен двинуться с места или ответить. Ноги налились свинцовой тяжестью, по спине прошел ледяной озноб. Ему и в самом деле казалось, что некая потусторонняя сила появилась в унылой сырой комнате и гигантской невидимой рукой звонит в безмолвный колокол, возвещая крах его амбициям и надеждам. Голова кружилась так, что он закрыл глаза. В горле стояла тошнота. А когда он набрался сил снова поднять веки, оказалось, что противник исчез.

Глава 26
Мечта

Шовелен еще не до конца пришел в себя, когда в комнату быстро вошла Тереза. Она показалась ему привидением, эльфом, проникшим сюда сквозь замочную скважину. Но она бросила на него полный презрения взгляд, очень женский, очень человеческий, прежде чем исчезнуть за дверью.

Очутившись на площадке, она помедлила, напрягла слух и услышала гулкие шаги, медленно удалявшиеся вниз по ступенькам. Она побежала следом и тихо окликнула:

— Милорд!

Шаги замерли.

— К вашим услугам, прекрасная дама, — ответил приятный голос.

Тереза, обладавшая не только проницательностью, но и немалым мужеством, продолжала спускаться. Она ничуть не боялась. Инстинкт подсказывал, что до сих пор ни одной женщине не приходилось опасаться этого элегантного милорда с заразительным смехом и насмешливым лицом, которого она впервые увидела в Англии.

Они столкнулись лицом к лицу на середине лестницы, и когда она, слегка задыхаясь от волнения, остановилась, он учтиво спросил:

— Вы оказали честь, окликнув меня, мадам?

— Да, милорд, — быстро прошептала она. — Я слышала каждое слово разговора между вами и гражданином Шовеленом.

— Разумеется, дорогая леди, разумеется, — улыбнулся он. — Если женщина когда-нибудь воспротивится искушению приложиться нежной раковинкой уха к замочной скважине, мир потеряет много возможностей развлечься.

— Это письмо, милорд, — нетерпеливо перебила она.

— Какое письмо, мадам?

— Это оскорбительное, адресованное мне письмо, когда вы увезли Монкрифа. Вы никогда его не писали?

— А вы действительно считаете, что писал? — парировал он.

— Нет… мне следовало догадаться… в тот момент, когда я увидела вас в Англии…

— И поняли, что я не негодяй.

— О, милорд! Почему вы не сказали мне раньше? — запротестовала она.

— Я просто не думал об этом. И если вы помните, большую часть нашей встречи вы провели в затейливом и весьма интересном описании ваших затруднений, а я покорно слушал.

— О, как я ненавижу этого человека! Как ненавижу их всех! — яростно воскликнула она.

— Разумеется, он не слишком симпатичен. Но, судя по всему, полагаю, что вы окликнули меня не с целью обсудить прекрасные качества нашего общего друга Шовелена.

— Нет-нет, милорд. Я окликнула вас потому, что…

Она помедлила, словно для того, чтобы собраться с мыслями и рассмотреть во тьме фигуру смелого авантюриста. Но видела лишь смутный силуэт. Свет падал сверху на гладко причесанные волосы, элегантно завязанный бант на шее, дорогие кружева на запястьях. Голова слегка склонена, одна рука держит шляпу, осанка больше подходит для светского салона, чем для сырой дыры, где смерть даже сейчас стоит у его локтя. Но тем не менее он был так же холоден и невозмутим, словно в этот майский вечер находился в напоенном ароматами цветов Кенте.

— Милорд, — резко бросила она, — вы говорили, что любите спорт. Это так?

— И надеюсь, всегда буду любить, дорогая леди.

— Означает ли это, — нерешительно спросила она, — означает ли это, что вы — тот человек, который ни при каких обстоятельствах не причинит женщине зло?

— Думаю, что так.

— Даже если она совершила ужасный грех по отношению к нему?

— Я не совсем понимаю, мадам, — просто ответил он. — А время идет… Вы, случайно, не имеете в виду себя?

— Да. Я глубоко ранила вас, милорд.

— Очень глубоко, — мрачно кивнул он.

— Не могли бы вы, — взмолилась она, поднимая огромные, полные слез глаза, — заставить себя поверить, что я была не чем иным, как жалким, невинным орудием?

— Леди наверху тоже невинна, мадам, — спокойно напомнил он.

— Знаю, — вздохнула Тереза. — Вы так глубоко меня ненавидите, что не стоило и просить.

Он беспечно пожал плечами.

— Ну что вы! Разве мужчина способен ненавидеть хорошенькую женщину?

— Он прощает ее, милорд, как истинный спортсмен.

— В самом деле? Вы поражаете меня, дорогая леди. Но впрочем, для простого, незатейливого британца эта несчастная страна полна сюрпризов. Итак, мое прощение что-то для вас значит?

— Все! — воскликнула она. — Я была обманута этим гнусным лжецом, который умеет играть на женском самолюбии. Я была унижена, несчастна… О, неужели вы не можете мне поверить? Я бы отдала миры, чтобы искупить вину.

В ответ раздался тихий иронический смех.

— К счастью, вы не владеете мирами, дорогая леди. Все, что у вас есть — это красота, молодость, честолюбие и жизнь. Вы поставили бы все это под удар, если бы действительно попытались искупить вину?

— Но…

— Леди Блейкни — пленница… вы ее тюремщица… ее драгоценная жизнь в опасности из-за вас.

— Милорд, — пробормотала она.

— Прекрасная дама, я от всего сердца желаю вам добра, — покачал он головой. — Поверьте, языческие боги, создавшие такую красавицу, не предназначали вас для трагедии. А если вы пойдете против желаний Шовелена, боюсь, ваша прелестная шейка пострадает. Этого нужно избежать любой ценой! Ну а теперь… вы разрешите мне удалиться? Мое положение здесь довольно шаткое, в ближайшие четыре дня я не могу позволить себе роскошь развлекать прекрасную даму, сунув тем самым голову в петлю.

Он уже хотел уйти, когда Тереза положила руку ему на плечо.

— Милорд! — снова взмолилась она.

— К вашим услугам, дорогая леди.

— Неужели я ничего не могу для вас сделать?

Он оглядел ее, и она, даже сквозь мрак, увидела его насмешливый взгляд и язвительную улыбку.

— Можете попросить леди Блейкни простить вас, — сказал он чуть более серьезно, чем обычно. — Она ангел и вполне может пойти на это.

— А если она простит?

— Она знает, что делать. Ваша задача — передать мне ее мысли.

— Нет! Я сделаю больше, милорд! Скажу, что буду молиться ночь и день за то, чтобы ее побег удался. И передам, что видела вас и что вы живы и здоровы.

— Ах, если вы говорите правду… — невольно вырвалось у него.

— Вы тоже простите меня?

— И не только, красавица! Я сделаю вас королевой Франции, но, к сожалению, без титула.

— Вы о чем?

— Только о том, что я повторю обещание, которое дал вам в тот вечер на тропинке, недалеко от Дувра. Помните?

Тереза, не отвечая, закрыла глаза, представляя тот незабываемый вечер: лунный свет, запах боярышника, крик дрозда в ветвях дерева. Тогда сэр Блейкни склонился перед ней, и в ее ушах зазвучали каждое слово и каждая интонация его насмешливого голоса. Тогда он предрек, что изысканной Терезе Кабаррюс, невесте великого Тальена, может понадобиться помощь Алого Первоцвета.

И она, рассерженная, уязвленная его холодностью, обуянная жаждой мести за оскорбление, как она считала, ей нанесенное, яростно протестовала. «Скорее я умру, чем попрошу вашей помощи, милорд!»

И теперь в этот час в этом доме, где смерть таилась в каждом углу, она все еще слышала его ответ: «Здесь, в Дувре, возможно. Но во Франции?..»

Как он был прав! Как прав! Она, которая считала себя такой сильной, такой могущественной, оказалась всего-навсего ничтожным орудием в руках человека, который без всяких угрызений совести сломает ее, если она пойдет против его воли. Раскаяние не для нее, искупление — чересчур большая роскошь. Черное уродливое пятно, грех предательства по отношению к этому великолепному человеку и невинной женщине, грех убийства, навсегда заклеймит ее душу. Даже сейчас, каждую минуту, которую она удерживает его в этом доме, она подвергает опасности его жизнь. И все же потребность поговорить с ним, услышать слова прощения была неодолима. Она то хотела, чтобы он ушел, то решала, что готова пожертвовать всем, лишь бы он оставался рядом. Когда он хотел уйти, она его удержала. А теперь, когда со свойственным ему презрением к смерти он медлил, она искала нужные слова, чтобы заставить его уйти.

Он, похоже, прочел ее мысли, но оставался недвижим и молчалив, пока она стояла с закрытыми глазами, воскрешая прошлое — брошенный ему вызов и его веселый ответ.

«Хотите сказать, — спросила она тогда на прощание, — что рискнете своей жизнью, чтобы спасти мою?»

На это он с загадочной улыбкой ответил, что рисковать своей жизнью не станет, но, если придется, спасет ее собственную.

Потом сэр Перси ушел, а она осталась на крыльце старой английской гостиницы и смотрела вслед, пока он не исчез за поворотом. Уже тогда ее сердце сладко заныло, а на глазах выступили слезы сожаления о том, чему никогда не быть.

Ах, если бы ей выпало в жизни счастье встретить такого мужчину и пробудить в нем восхищение, то, которое она так презирала в других, насколько иной была бы ее жизнь!

Она почти завидовала бедной пленнице наверху, владевшей самым бесценным сокровищем, которое жизнь может предложить любой женщине, — любовью достойного человека.

Две горючие слезы медленно поползли по ее щекам.

— Почему вы так печальны, дорогая леди? — мягко спросил он.

— Ч-четыре. Четыре дня, — едва выговорила она.

— Да, через четыре дня кто-то умрет: либо я, либо свора убийц.

— А что станется со мной? — вздохнула она.

— Смотря что вы выберете.

— Вы дерзки, милорд, — ответила она уже спокойнее. — И отважны. Увы, что вы можете сделать, когда против вас — самые могущественные силы во всей Франции?

— Могу смести их с лица земли, дорогая леди. Смести с лица земли. А потом повернусь спиной к этой прекрасной земле. Больше она во мне не будет нуждаться, — пояснил он с вежливым поклоном. — Окажите мне честь проводить вас наверх. Ваш друг Шовелен уже ждет вас.

Имя мучителя вернуло Терезу к реальности. Куда ушла сладостная мечта о том, что могло быть и чего уже никогда не будет. Этот человек для нее ничто, менее чем ничто, обычный шпион, если верить ее друзьям. Даже если он и не писал того оскорбительного письма, все еще остается врагом, поднявшим руку на страну, которая ее приняла, на тех, с кем ее связала судьба. Сейчас ей стоило бы громко позвать на помощь, всполошить дом криками, чтобы этот шпион, этот враг был схвачен у нее на глазах. Но вместо этого она умирала от страха, что его тихий голос услышат наверху и Алого Первоцвета заманят в силки, расставленные теми, кто боялся его и ненавидел.

Она, казалось, яснее сэра Перси сознавала опасность и проклинала себя за глупость, побудившую ее окликнуть его. Он уже поставил ногу на ступеньку, когда Тереза, напрягая слух, услышала другие шаги наверху, мужские шаги. Посланные Шовеленом люди готовились схватить Алого Первоцвета, подогретые обещанием награды и угрозой смерти. Она почти грубо вырвала руку.

— Это безумие, милорд, — сдавленно прошептала она. — Беспечность, когда ваша жизнь в смертельной опасности, равна преступной глупости.

— О, самое интересное в жизни — это глупость. Я не пропустил бы этого момента за сказочное королевство!

Ее словно околдовали. Он положил ее руку себе на сгиб локтя. Она молча стала подниматься по ступенькам рядом с ним.

И думала только о том, что кто-то из солдат в любой момент может спуститься вниз или Шовелен, которому надоело ее ждать, выйдет на площадку. Сырой, промозглый воздух, казалось, был наполнен зловещими перешептываниями и шорохом крадущихся шагов. Тереза не смела оглянуться.

На площадке он остановился и поцеловал ей руку.

— Какая холодная! — заметил он с улыбкой.

Его рука была твердой и теплой. Само его прикосновение дало ей силы. Она подняла глаза.

— Милорд, на коленях молю вас, больше не играйте своей жизнью.

— Играть жизнью? Вот уж нисколько не думал!

— Вы должны знать, что каждая проведенная здесь секунда сопряжена с величайшей опасностью.

— Опасностью? Вот уж нисколько, дорогая леди. Теперь, когда вы стали моим другом, больше мне не грозит опасность.

В следующий момент он исчез. Только острый слух Терезы уловил звук его шагов по каменным ступенькам. Потом все стихло, и ей оставалось только гадать, не были ли эти последние минуты на темной лестнице частью ее мечты.

Глава 27
Террор или амбиции

Шовелен уже оправился от потрясения и говорил с Терезой спокойно и вполне естественно. Она так и не поняла, догадался ли он о ее встрече с сэром Перси Блейкни. Он ничего не сказал о своем разговоре с Алым Первоцветом и не спросил, подслушивала ли она.

Правда, его манеры стали более повелительными, чем прежде. В словах, обращенных к ней, звучала скрытая угроза. И непонятно было, то ли ощущение скорого триумфа придавало ему высокомерия, то ли ужас, который несет ему будущее, заставлял вести себя подобным образом.

— Бдительность, — велел он Терезе после короткого приветствия, — слежка ночью и днем, именно этого требует от вас страна, гражданка. От вашей бдительности зависят наши жизни!

— Ваши — возможно, — холодно бросила она. — Вы, кажется, забываете, что я не обязана…

— Вы? Не обязаны? — с грубым хохотом перебил он. — Не обязаны помочь поставить на колени злейшего врага страны? Не обязаны теперь, когда успех так близок?

— Вы добились моей помощи нечестными способами! Поддельным письмом и подлой ложью!

— Ба! Собираетесь уверить меня, гражданка, что в борьбе с врагами Франции не все средства оправданны? Подделка? — со страстной убежденностью продолжал он. — Почему нет? Насилие? Убийство? Да я, чтобы служить стране, готов совершить любое преступление! И загонять врагов в смертельную ловушку. Единственное непростительное преступление, гражданка, — это равнодушие! Вы? Не обязаны? Погодите! Погодите, говорю я! И если из-за вашего равнодушия или безразличия нам опять не удастся поймать этого человека, обещаю, вы предстанете перед народным трибуналом, и тогда станет известно, что, когда Франция протягивала вам руки, умоляя защитить ее от врагов, вы были глухи к ее просьбам и, пожимая изящными плечами, спокойно объявили, что ничем не обязаны этой стране.

Он помедлил, опьяненный собственным энтузиазмом, но, чувствуя, что, возможно, зашел слишком далеко или сказал достаточно, чтобы принудить ее к повиновению, добавил уже спокойнее:

— Если мы на этот раз поймаем Алого Первоцвета, гражданка, Робеспьер из моих уст узнает, что вам, и только вам, обязан триумфом над врагом, которого боится больше всего на свете. Без вас я не мог бы устроить ловушку, из которой враг больше не сбежит.

— Сбежит, и еще как! — вызывающе воскликнула она. — Алый Первоцвет слишком умен, слишком проницателен, слишком отважен, чтобы попасть в вашу ловушку.

— Берегитесь, гражданка, берегитесь! Ваше восхищение этим неуловимым героем уводит вас за границы разумного.

— Ба! Если он сбежит, винить будут вас.

— А пострадаете вы, гражданка, — грубо ответил он и с этим последним выпадом оставил ее в уверенности, что она примет во внимание его угрозы, как и обещание богатой награды.

Террор и амбиции! Смерть или благодарность Робеспьера!

Как умело играл Шовелен на нерешительности, на ограниченности ума непостоянной женщины!

У предоставленной самой себе Терезы не было иной альтернативы, чем благодарность Робеспьера, означавшая, что восхищение, которое он уже испытывал к ней, может перерасти в более сильную страсть. Диктатор Франции должен выбрать спутницу, достойную его могущества и амбиций, — друзья об этом позаботятся. Какая перспектива славы и триумфов рано или поздно откроется перед ней, какие головокружительные высоты удовлетворенного честолюбия! И какой контраст этому ждет ее в случае провала планов Шовелена!

Он грозил ей народным трибуналом, который будет судить ее за равнодушие…

Терезу передернуло. Несмотря на духоту, она дрожала от озноба. Одиночество, оторванность от людей здесь, в этом доме, где готовилась страшная трагедия, наполняли ее тоской и смятением.

Сверху доносились шаги солдат и шарканье ног матушки Тео.

Но в душе звучал иной звук, наиболее настойчивый, терзавший сердце, пока она едва не вскрикнула от боли. И этим звуком было эхо ленивого, почти бессмысленного смеха и мягкого насмешливого голоса, повторявшего: «Самое интересное в жизни — это глупость. Я не пропустил бы этого момента за сказочное королевство!»

Тереза судорожно сжала горло, чтобы заглушить всхлипы, которые против воли рвались с губ. Наконец она призвала на помощь самообладание и честолюбие. Владевшее ею сейчас настроение — не что иное, как сентиментальная чепуха, бездна, созданная сверхчувствительным сердцем, в которую она стремительно летит. Кем был для нее англичанин, если мысль о его смерти способна породить такую муку? А ведь он только посмеялся над ней, возможно, по-прежнему презирая. Да еще и возненавидел за боль, которую она ему причинила, способствуя похищению любимой женщины!

Торопясь уйти подальше от напряженной атмосферы трагедии и мистики, действующей ей на нервы, Тереза повелительно окликнула матушку Тео, и когда старуха приковыляла из своей комнаты, потребовала свой плащ и капюшон.

— Вы видели гражданина Монкрифа? — спросила Тереза перед тем, как уйти.

— Мельком. Стоял под окном дома, как всегда, когда вы, гражданка, находитесь здесь.

— Вот как, — пренебрежительно бросила красавица. — Может, матушка, вы дадите ему зелья, чтобы исцелить от несчастной любви ко мне?

— Не стоит презирать любовь мужчины, каким бы он ни был, гражданка, — назидательно ответила старуха. — Даже слепая страсть бедного бродяги может оказаться спасением.

Тереза снова оказалась на лестнице, где мечтала о красивом англичанине. Но сейчас со вздохом сбежала вниз и боязливо огляделась. Даже в этом полумраке все еще чувствовалось его присутствие, и в призрачном свете, падавшем на угол, где он стоял, словно еще виднелась его высокая прямая фигура, согнувшаяся, когда он целовал ей руку. В какой-то момент она была твердо уверена, что слышит его голос и эхо раскатистого смеха.

Но оказалось, что ждет ее только Бертран Монкриф, молчаливый, приниженный, с видом верного пса и молящим взглядом огромных глаз.

— Ты заболеешь, мой бедный Бертран, — добродушно сказала Тереза, когда он посторонился, чтобы дать ей пройти, боясь отпора, если осмелится заговорить с ней. — Уверяю, мне не грозит опасность, и твоя постоянная слежка не принесет ничего хорошего ни тебе, ни мне.

— Но я никому не опасен, — взмолился он. — Что-то подсказывает мне, что тебе, Тереза, может угрожать неизвестная опасность, откуда ты менее всего ее ожидаешь.

— Если и так, ты не сможешь ее отвратить, — пожала плечами Тереза.

Он сделал над собой отчаянное усилие сдержать страстные протесты, так и рвавшиеся с языка. Он жаждал защитить любимую от зла и обид и был бы счастлив умереть за нее. Но очевидно, не смел открыть сердце. Все, что ему оставалось, — молча проводить ее до дома на улице Вильедо. Он был благодарен и за малую милость, ни на что не жалуясь и почти счастливый тем, что она терпела его присутствие и что иногда длинные концы ее шарфа, развеваемые ветерком, задевали его щеку.

Жалкий, униженный Бертран! Ради этой женщины он отяготил душу гнуснейшим преступлением, не получив в ответ даже слова благодарности.

Глава 28
Тем временем

Шовелен, который, несмотря на множество недостатков, по-прежнему считался одним из наиболее деятельных членов Комитета общественного спасения, вот уже несколько дней не посещал заседаний. Он был слишком поглощен собственными интригами, чтобы думать о коллегах. Разработанный им план был настолько грандиозным, а в случае успеха триумф будет столь оглушительным, что он имел полное право пока что держаться в стороне. Те, кто сейчас склонен презирать его, станут самыми почтительными из его приспешников.

Ему уже было известно, что в это время политическая атмосфера в клубах и комитетах была поистине грозовой. Каждый ощущал приближение некоей катастрофы, присутствие смерти, маячившей у каждого за спиной и поджидавшей на каждом углу улицы.

Робеспьер, тиран и деспот, чье слово способно двигать горами, оставался молчаливым и непроницаемым и не посещал ни одного собрания. Исключение делалось только для Конвента, но он появлялся там ненадолго и сидел угрюмый и поглощенный собой. Все знали, что этот человек, диктатор во всем, планирует титаническую атаку на врагов. Его замаскированные угрозы, брошенные во время редких появлений на ораторской трибуне, летели в адрес даже самых известных, самых выдающихся представителей народа. Каждый стоял на пути у него, готового захватить верховную власть. Его ближайшее окружение — Кутон, Сен-Жюст и другие, — открыто обвиняемое в подготовке места диктатора для своего предводителя, почти не пыталось это отрицать. Тальен и его друзья, предчувствовавшие, какую судьбу готовит им тиран, слонялись подобно унылым призракам, не смея возвысить голос в Конвенте из страха, что первое же слово опустит меч гнева на их головы.

Комитет общественного спасения, ныне переименованный в Революционный комитет, стремился проявлениями жестокости и бесчеловечности войти в милость к потенциальному диктатору и выглядеть в глазах людей единственным чистым и неподкупным, справедливым в правосудии и неутомимым во всем, что касается безопасности Республики. Таким образом, гнусные преследования и казни продолжались как со стороны комитета, так и со стороны Робеспьера и его сообщников. Ни одна сторона не собиралась сдаваться из страха быть обвиненной в бездеятельности и попустительстве.

Шовелен по большей части держался особняком, как бы в стороне, считая, что в его руках находятся судьбы обеих партий. Единственное, что его занимало, была мысль об Алом Первоцвете и его скорой поимке. Если все пройдет, как он задумал, можно поделиться триумфом с любой партией: либо с Робеспьером и его сворой мясников, либо с Тальеном и «умеренными».

Он чувствовал себя таинственным и невидимым «богом из машины», который, когда это послужит его целям, явится в полной славе человека, сумевшего выследить и привести на гильотину самого опасного врага революционного правительства. И это деяние принесет ему любовь и поклонение всего французского народа. Он, Шовелен, презираемый, отверженный, чье имя стало синонимом Неудачи, одним словом сметет тех, кто издевался над ним, сбросит врагов с пьедестала и сам назовет правителя Франции. И все это в течение последующих четырех дней!

Из которых прошло уже два.

Эти дни в середине июля были необычайно жаркими. Казалось, сама природа соединилась с людскими страстями и рука об руку с местью, жаждой власти и жестокостью насытила жаркий душный воздух предчувствием надвигавшейся грозы.

Для Маргариты Блейкни эти дни были сплошным непрекращающимся кошмаром. Полностью отрезанная от окружающего мира, не имея новостей от мужа вот уже сорок восемь часов, она терзалась муками, давно бы сломившими более слабый и менее стойкий дух.

Два дня спустя она получила записку: всего несколько строчек, поспешно нацарапанных неизвестным почерком. Записку принесла старая служанка.

«Я видела его. Он здоров и полон надежд. Молю Бога о его и вашем спасении, но для этого должно свершиться чудо».

Письмецо без подписи было написано женской рукой.

С тех пор — ничего.

Маргарита больше не видела Шовелена, за что на коленях благодарила небо. Но каждый день в определенный час чувствовала его присутствие за дверью. Слышала его голос в прихожей: одно-два слова приказа, за которыми следовали звон оружия и перешептывание, и наконец тихие шаги Шовелена по направлению к двери. В продолжение всего этого Маргарита сидела тихо, как мышка, ощущающая присутствие кота, затаив дыхание, терзаясь агонией ожидания.

Остаток дня после посещения Шовелена висел на плечах неподъемной тяжестью. Ей не давали ни книг, ни иглы с нитками. Она не имела права говорить ни с кем, кроме старой матушки Тео, которая приносила еду и почти все время молчала. Да и кислое выражение лица отбивало всякую охоту к беседе.

Большей частью несчастная женщина оставалась наедине с собственными мыслями и страхами, которые росли день ото дня, тогда как надежды быстро таяли.

Час шел за часом с унылой монотонностью. И ни звука кругом, кроме постоянного топота часовых у двери. Каждые два часа они менялись. Свободные от дежурства играли в карты или бросали кости. Иногда до нее доносились разухабистые песни, гогот, непристойные словечки, швыряемые подобно грязным тряпкам. Жизнь вращалась вокруг ее тюремщиков и, казалось, останавливалась в стенах импровизированной камеры.

Во второй половине дня становилось невыносимо жарко, и Маргарита открывала окно и сидела, жадно втягивая воздух и глядя на далекий горизонт. Влажные руки бессильно лежали на коленях.

И тогда она начинала грезить. Ее мысли, более быстрые, чем полет ласточки, пересекали море и долетали до ее прекрасного дома в Ричмонде, где воздух был напоен ароматом роз, цветов липы, наполнен шумом речных волн, лизавших поросший мхом берег и шептавших о любви и покое. В своих грезах она видела высокую фигуру любимого, идущую к ней. Отблески заката играли на его волосах и сильных руках, всегда протянутых к невинным и слабым. Она слышала дорогой голос, зовущий ее по имени, чувствовала, как любимый ее обнимает, и едва не теряла сознание в экстазе этого идеального момента, за которым следует поцелуй.

Она витала в мечтах и воспоминаниях, пока не слышался звон часов церкви Сент-Антуан, бивших семь. Минуту-другую спустя за дверью раздавались зловещие шаги, звон оружия, взрывы жестокого смеха, и это возвращало ее с головокружительных высот иллюзорного счастья к реальности ее ужасного положения и к смертельной опасности, ожидавшей возлюбленного.

Глава 29
Конец второго дня

В начале восьмого гроза, собиравшаяся целый день, разразилась во всю силу. Бешеный ветер рвал хлипкие крыши убогого уголка великого города и взбивал грязь миниатюрными каскадами. Вскоре хлынул ливень; то и дело гремел гром, и унылое свинцовое небо раскалывали вспышки молнии.

Шовелен, как всегда, навестивший капитана Бойе, начальника стражи, не смог вернуться домой. Завернувшись в плащ, он решил переждать внизу, в кладовой, пока гроза не позволит высунуть нос из дома.

Он сгорал от нетерпения. Нервы были натянуты так, что вот-вот лопнут, и не только от непрерывной слежки, не только от одержимости идеей, но и от бесчисленных инцидентов, которые в распаленном воображении казались попытками лишить его добычи.

Он не доверял никому — ни матушке Тео, ни гвардейцам наверху, ни Терезе. Особенно Терезе. И его измученный мозг по-прежнему изобретал сложные планы. Приходилось посылать одних шпионов следить за другими, одних ищеек вынюхивать след других — возник некий безжалостный и безвыходный круг недоверия и доносов.

Более того, теперь он не доверял и себе. Ни своей интуиции, ни нюху. Его друзья, а их было очень мало, твердили, что, будь его воля, он заклеймил бы каждого парижского бродягу, как Рато, чтобы их нельзя было подкупить или уговорить поменяться внешностью с Алым Первоцветом.

В ожидании конца грозы он метался по темной кладовой, стараясь успокоить нервы. Несмотря на духоту, он дрожал и все туже заворачивался в плащ.

Дождь лил такой, что невозможно было открыть входную дверь, и кладовая погрузилась бы в непроглядную тьму, но чья-то заботливая рука поставила старый грязный фонарь на бочонок в центре помещения. Фонарь отбрасывал тусклое кольцо света. Засов на воротах, похоже, был сломан, и маленькая входная дверь непрестанно и раздражающе хлопала. Сначала Шовелен пытался придумать, как ее закрепить, потому что шум ужасно действовал на нервы, но, стараясь справиться с дверью, увидел низко согнувшегося человека, шаркавшего в направлении ворот Сент-Антуан.

Сейчас, в восемь, освещение было неверным, но, несмотря на стену дождя, стоявшую между ним и прохожим, что-то в походке, осанке, ссутуленных широких плечах, на которых болтался мешок, казалось неприятно знакомым. Руки и икры оставались голыми, на ногах были сабо, с напиханной туда соломой.

Посреди улицы он остановился и разразился лающим кашлем, мгновенно лишившим его сил. Первым порывом Шовелена было бежать к лестнице и звать на помощь. Уже на полпути к первому этажу, он глянул вниз и увидел, что мужчина вошел в кладовую. Все еще кашляя и отплевываясь, он сбросил мешок, привалился к бочонку и прижал руки к стеклянным бокам фонаря.

С того места, где стоял Шовелен, можно было разглядеть только смутные очертания мужского профиля: подбородок, заросший трехдневной щетиной, прилипшие к бледному лбу пряди волос, острые, покрытые грязью скулы, длинные руки, высовывающиеся из прикрывавших рубаху лохмотьев. Рукав обнажал букву «М», вплавленную в его плоть раскаленным клеймом.

Вид этой метки заставил Шовелена остановиться и вновь спуститься вниз.

— Гражданин Рато! — позвал он.

Тот вздрогнул, как от удара кнутом, попытался выпрямиться, но тут же свалился на пол в новом приступе кашля. Стоявший рядом с бочонком Шовелен с мрачной улыбкой оглядел этот жалкий обломок человеческой плоти, которого он так благоразумно оградил от дальнейших бед. Тусклое мерцание фонаря едва освещало длинную иссохшую руку, так что сожженная плоть выделялась на слое грязи ярко-алым пятном.

Рато казался до полусмерти перепуганным внезапным появлением человека, подвергшего его постыдному наказанию. Лицо Шовелена, освещенное снизу, в самом деле казалось устрашающим и грозным. Прошло несколько секунд, прежде чем возчик оправился настолько, чтобы подняться.

— Похоже, я напугал вас, друг мой, — сухо заметил Шовелен.

— Я… я не знал, — пробормотал Рато, с неприятным, раздавшимся в груди свистом, — что здесь кто-то есть. Я искал убежища…

— Я тоже, — кивнул Шовелен, — и не видел, как вы вошли.

— Матушка Тео позволяет мне спать здесь, — пояснил Рато. — У меня не было работы два дня… с тех самых пор…

Он с сожалением оглядел руку.

— Люди думают, что я беглый каторжник. И поскольку я всегда перебивался с хлеба на воду…

Он помедлил и бросил подобострастный взгляд на террориста, который злобно усмехнулся.

— Люди и получше вас, мой друг, в эти дни перебиваются с хлеба на воду. Бедность возвышает человека. Это богатство его позорит.

Заклейменная рука Рато невольно поднялась к волосам.

— Да, — непонимающе кивнул он, — возможно. Но хотел бы я испить этого позора!

Шовелен пожал плечами и отвернулся. Раскаты грома немного отдалились, и дождь, похоже, унимался, так что он направился к двери.

— Сегодня за мной бежали дети, — скорбно продолжал Рато. — А консьерж в моем доме выгнал меня на улицу. Меня все время спрашивают, что я такого сделал, чтобы носить клеймо преступника.

Шовелен рассмеялся.

— Говорите, что вас наказали за услуги английскому шпиону, — посоветовал он.

— Англичанин хорошо заплатил, а я очень беден, — покорно проблеял Рато. — Теперь я мог бы послужить государству, если оно тоже мне заплатит.

— И как вы ему послужите?

— Рассказав кое-что такое, что вам интересно знать.

— Что же именно?

В Шовелене мгновенно проснулся инстинкт ищейки. Слова возчика угля, хитрая ухмылка на уродливой физиономии, угодливые манеры, все предполагало наличие духа интриги, нечистых делишек, лжи и доносов, которые были дыханием жизни для этого негодяя. Он вернулся и сел на груду мусора рядом с бочонком, а когда Рато, окончательно испугавшись собственных слов, попытался ускользнуть, Шовелен повелительно его окликнул:

— Итак, гражданин Рато, что вы хотите сказать и что мне интересно знать?

Рато съежился, словно пытаясь уменьшиться в размерах и заглушить хриплый кашель.

— Вы и без того уже много сказали, — резко бросил Шовелен, — чтобы теперь придерживать язык. И вам нечего бояться. Зато вы много приобретете. Итак, говорите!

Рато наклонился и ударил кулаком по бочонку.

— На этот раз мне заплатят?

— Если скажете правду — да.

— Сколько?

— Это зависит от того, что вы скажете. А если будете молчать, я позову капитана и вас бросят в тюрьму.

Угольщик, казалось, съежился еще сильнее. Сейчас он выглядел огромной бесформенной массой. Шовелен услышал отчетливое клацанье зубов.

— Гражданин Тальен пошлет меня на гильотину, — пробормотал он.

— Какое отношение имеет ко всему этому гражданин Тальен?

— Он ухаживает за гражданкой Кабаррюс.

— Так это связано с ней?

Рато кивнул.

— Что именно? — процедил Шовелен.

— Она обманывает вас, гражданин, — выдохнул Рато и, подобно длинному толстому червю, подполз ближе к террористу.

— Каким образом?

— Она стакнулась с англичанином.

— Откуда вам знать?

— Я видел ее здесь… два дня назад… помните, гражданин, после того, как вы…

— Да-да! — нетерпеливо вскричал Шовелен.

— Сержант Шазо отвел меня в кавалерийские бараки… мне дали выпить… и я почти не помню, что было дальше. Но когда пришел в себя, рука очень болела, и, приглядевшись, я увидел эту жуткую метку… тогда я стоял недалеко от Арсенала… не знаю, как туда попал. Может, сержант Шазо притащил меня туда. Говорит, что я выл, призывая матушку Тео. У нее есть мази для подобных случаев…

— Знаю.

— Я пришел сюда. У меня с головой все еще было неладно… и рука горела огнем… Но тут я услышал голоса… на лестнице. Огляделся и увидел их… стояли на ступеньках…

Рато, опершись на одну руку, вытянул другую в направлении лестницы. Шовелен яростно стиснул его запястье.

— Кто? — выдавил он. — Кто там стоял?!

Он посмотрел в направлении, указанном возчиком, и инстинктивно уставился на ярко горевшую на руке бродяги букву «М».

— Англичанин и гражданка Кабаррюс, — едва слышно, морщась от боли, ответил Рато.

— Уверены?

— Я слышал их разговор.

— И о чем они толковали?

— Не знаю… но видел, как англичанин поцеловал руку гражданки, прежде чем распрощаться.

— Что было потом?

— Гражданка поднялась в квартиру матушки Тео, а англичанин сбежал вниз. Я едва успел спрятаться за кучей мусора. Он меня не видел.

Шовелен разочарованно выругался.

— Это все?! — воскликнул он.

— Республика мне заплатит? — тупо повторил Рато.

— Ни единого су! — рявкнул Шовелен. — И если гражданин Тальен услышит эту милую сказку…

— Я могу поклясться!

— Ба! Гражданка Кабаррюс тоже поклянется, что вы лжете. Кому поверят, ей или такому болвану, как вы?

— Нет! — помотал головой Рато. — У меня есть кое-что еще.

— Что именно?

— Вы даете слово защитить меня, если гражданин Тальен…

— Да, да, я защищу тебя… такие слизняки, как ты, недостойны гильотины!

— Видите ли, гражданин… — продолжал Рато хриплым шепотом, — если пойдете в квартиру гражданки на улице Вильедо, могу показать место, где англичанин прячет одежду и все штучки, с помощью которых изменяет внешность… а также письма, которые пишет гражданке, когда…

Он осекся, явно испугавшись выражения лица собеседника. Шовелен выпустил руку возчика и сейчас сидел неподвижно, молчаливый и угрюмый, сцепив костлявые пальцы. Мерцающий свет искажал узкое лицо, удлинял тени под носом и подбородком, бросал отблески на брови, так что бесцветные глаза, казалось, сверкали неестественным огнем. Рато едва смел пошевелиться, он лежал гигантским тюком в полной тьме вне круга света. Слышно было только его затрудненное свистящее дыхание, прерываемое болезненным кашлем.

Гром гремел уже совсем далеко, но дождь по-прежнему монотонно бил по крыше. Наконец Шовелен пробормотал:

— Если бы я думал, что она…

Но, не договорив, вскочил и приблизился к тюку лохмотьев:

— Поднимайтесь, гражданин Рато! — скомандовал он.

Астматик встал на колени. Сабо соскользнули с ног. Он пошарил по полу и дрожащими руками натянул их.

— Поднимайтесь! — прорычал Шовелен, как разъяренный тигр, и, вынув табличку и свинцовую палочку, нагнулся к свету и нацарапал несколько слов, после чего вручил табличку Рато.

— Отнесите в комиссариат на площади Карусель. Вам дадут с дюжину гвардейцев и капитана. Отправитесь в квартиру гражданки Кабаррюс на улице Вильедо. Найдете меня там. Идите!

Рато дрожащей рукой взял табличку. Очевидно, он сам ужасался тому, что наделал. Но Шовелен больше не обращал на него внимания. Он отдавал приказы, зная, что им беспрекословно подчинятся. Возчик зашел слишком далеко, чтобы пойти на попятный. Шовелену и в голову не пришло, что он может солгать. У возчика не было причин ненавидеть гражданку Кабаррюс, и прекрасная испанка стояла слишком высоко, чтобы ее коснулись ложные доносы. Террорист подождал ухода Рато, после чего поспешно поднялся наверх и позвал капитана Бойе.

— Гражданин капитан, вы помните, что завтра вечером заканчивается третий день?

— Прошу прощения, — проворчал капитан, — что-то изменилось?

— Нет.

— В таком случае, если к концу четвертого дня проклятый англичанин не сдастся, приказ остается все тем же?

— Ваш приказ таков, — громко объявил Шовелен, показывая на дверь, за которой Маргарита наверняка прислушивалась к каждому звуку. — Если английский шпион добровольно не явится сюда, вечером четвертого дня пристрелите пленницу.

— Будет сделано, гражданин, — ответил капитан Бойе и злобно усмехнулся, расслышав из-за двери приглушенный крик.

Шовелен кивнул капитану, снова спустился вниз и вышел в грозовую ночь.

Глава 30
Когда разразилась буря

К счастью, буря разразилась после того, когда основная масса зрителей была уже в театре. Представление должно было начаться в семь, и за четверть часа до этого времени граждане Парижа пришли аплодировать гражданке Вестри, гражданину Тальма и их коллегам, поставившим трагедию М.Ж. Шенье «Генрих VIII».

Театр на улице Ришелье был переполнен. Тальма и Вестри всегда были любимцами публики, особенно после их ухода из старой и реакционной «Комеди Франсез». Пьеса Шенье была крайне скучной, но публика не была расположена к критике, и в зале воцарилась взволнованная тишина, когда гражданка Вестри, в роли Анны Болейн, стала читать напыщенный монолог.

Молчанье я хранила слишком долго.
Насилья тяжкий груз надгробным камнем
Лег на душу мою…

Но ее декламация почти не была слышна за ревом бури, и только временами, когда гром стихал, шум дождя становился не слишком приятным аккомпанементом к монологу.

Вечер, однако, выдался великолепным. Не только потому, что гражданка Вестри была в прекрасной форме. Ложи и партер заполнили прославленные, известные зрители, как ни в чем не бывало прохаживавшиеся в фойе во время антракта.

Казалось, именно сегодня члены Конвента и те, кто заседал в революционных комитетах, а также наиболее выдающиеся ораторы различных клубов решили показаться на публике, веселые, беззаботные, захваченные спектаклем, и это в тот момент, когда голова каждого неплотно сидела на плечах и ни один человек не был уверен, что не застанет, придя домой, наряд национальных гвардейцев, ожидавших его, чтобы препроводить в ближайшую тюрьму.

Воистину смерть маячила везде.

Ходили слухи, что вчера на ужине в честь депутата Баррера из кармана Робеспьера выпала бумага, которую подобрал один из гостей. В бумаге содержался список из сорока имен. Чьих именно — никто точно не знал, как и причин, по которым диктатор носил бумагу с собой, но в антрактах самые незначительные жители Парижа, радовавшиеся своей незаметности, отмечали, что гражданин Тальен и его друзья казались притихшими и раболепными, а те, кто пресмыкался перед Робеспьером, вели себя наглее обычного.

В одной из лож просцениума сидела гражданка Кабаррюс, на которую были обращены все взгляды. И в самом деле, сегодня ее красота ослепляла. Одетая с почти вызывающей простотой, она привлекала внимание мужчин веселым звонким смехом и грациозными, манящими жестами обнаженных рук, игравших с миниатюрным веером.

На сердце у Терезы было необычайно легко. Внимание зрителей было приковано к ней и сидевшему рядом гражданину Тальену. Ее тщеславие было к тому же подогрето визитом Робеспьера в третьем антракте. Правда, он оставался всего несколько минут и почти все это время скрывался в глубине ложи, но все видели, как он вошел, и слышали восклицание Терезы: «Ах, гражданин Робеспьер! Какой приятный сюрприз! Не часто вы делаете театру честь своим присутствием», — слова эти разнеслись по всему залу.

Если не считать Элеоноры Дюпле, чье страстное обожание Робеспьер скорее принимал, чем отвечал таким же, он не обращал внимания на женщин. Таким образом, триумф Терезы был неоспорим. Она жаждала этого величия, видя в нем свое предназначение. Вспомнив, пророчества Шовелена и матушки Тео, она позволила грезам о знаменитом английском лорде медленно потускнеть… неохотно распростившись с ними.

Хотя в душе она неизменно и страстно молилась о их благополучном побеге, некий лукавый демон подталкивал ее под локоть, повторяя вдохновенные слова Шовелена: «Бросьте Алого Первоцвета под ноги коней колесницы Робеспьера, и корона Бурбонов будет вашей»…

И в тот самый момент, когда мысль о том, что эта великолепная голова падет под ножом гильотины и боль раскаяния и сожаления будет сжигать ее душу, она с манящей улыбкой обращалась к единственному человеку, который мог возложить корону на ее голову. Он по-прежнему был в зените славы. Сегодня, когда зрители увидели его в ложе Кабаррюс, оглушительные восторженные крики понеслись с галерки. Тереза наклонилась к нему и кокетливо прошептала:

— Вы можете сделать с этой толпой все, что угодно! Держите в повиновении народ магнетизмом вашего присутствия и голоса. Нет такой вершины, которую вы не могли бы покорить!

— Чем выше вершина, — угрюмо пробормотал он, — тем больнее падать…

— Нужно глядеть на эту вершину, а не в разверзшуюся внизу пропасть, — посоветовала она.

— Предпочитаю смотреть в прелестнейшие в Париже глаза, — ответил он, неуклюже пытаясь быть галантным, — и оставаться слепым как к вершинам, так и к пропастям.

Она с нетерпеливым вздохом притопнула маленькой изящной ножкой. Похоже, судьба на каждом повороте подсовывает ей малодушных, нерешительных мужчин! Тальен пресмыкается перед Робеспьером, Робеспьер боится Тальена. Шовелен мучается расстроенными нервами… Как сильно отличается от них спокойный, владеющий собой англичанин, с его добродушием и завораживающей самоуверенностью! А ведь он заявил, что сделает ее королевой Франции со всеми привилегиями, кроме титула! И сказал это так беспечно, так уверенно, словно пообещал ей приглашение на раут.

Когда через несколько минут Робеспьер вышел из ложи и Тереза осталась наедине со своими мыслями, ей уже не хотелось выбрасывать из головы картину, ставшую такой дорогой для нее. Высокая атлетическая фигура, ленивый прищур смеющихся глаз, узкая ладонь, выглядевшая такой твердой и сильной в водопаде дорогих кружев…

Ах, все! Конец грезам! Больше это не повторится! Он сам разбудил ее, сам бросил жребий, который должен оборвать его прекрасную жизнь, даже в тот час, когда сама любовь и удача улыбались ему губами и глазами прелестной Кабаррюс.

Судьба в обличье единственного человека, которого она могла бы любить, бросала Терезу в объятия Робеспьера.

В следующий момент ее снова грубо пробудили от грез. Дверь ложи резко распахнулась. Повернувшись, Тереза увидела Бертрана Монкрифа, без шляпы, с растрепанными волосами, в мокрой и грязной одежде, и едва успела повелительным жестом оборвать крик, сорвавшийся с его губ.

Обозленная неуместным шумом публика энергично зашикала.

Тальен вскочил.

— Что случилось? — прошептал он.

— В доме гражданки обыск! — поспешно пояснил Монкриф.

— Невозможно! — резко оборвала Тереза.

— Тише! Молчите! — неслось со всех сторон.

— Я прибежал оттуда, — бормотал Монкриф. — Сам видел… и слышал.

— Давайте выйдем, — потребовала Тереза. — Мы не можем здесь говорить.

Она вышла первой. Тальен и Монкриф последовали за ней.

К счастью, в коридоре никого не было, если не считать капельдинеров, сплетничавших в уголке. Тереза, побелевшая как полотно, но скорее обозленная, чем струсившая, потащила Монкрифа за собой в фойе. Там тоже никого не было.

— Говорите! — скомандовала она.

Бертран провел по мокрым волосам дрожащей рукой. Одежда промокла насквозь. Он дрожал от холода и устал так, что едва стоял на ногах.

— Говорите! — нетерпеливо повторила Тереза.

Тальен был почти парализован ужасом. Он ни о чем не расспрашивал молодого человека, только смотрел широко раскрытыми, полными страха глазами, словно хотел вырвать у него слова, прежде чем они слетят с губ.

— Я был на улице Вильедо, — задыхаясь, бормотал Монкриф, — когда разразилась гроза. Пришлось поискать убежища под навесом дома, напротив того, где живет гражданка. Я пробыл там довольно долго. Потом буря немного улеглась… и появились солдаты Национальной гвардии. Я видел их даже в темноте. Они прошли довольно близко от меня и говорили о гражданке Кабаррюс. Потом они перешли улицу и вломились в дом. Я видел в дверях гражданина Шовелена. Он обругал их за опоздание. Всего их семеро, капитан и шестеро солдат, да… и еще тот астматик.

— Как?! — воскликнула Тереза. — Рато?

— Что, во имя Сатаны, все это значит? — яростно прошипел Тальен.

— Они вошли в дом, — продолжал Монкриф, с трудом выговаривая слова. — Я последовал за ними на небольшом расстоянии, чтобы точно увериться, прежде чем прийти сюда предупредить вас. К счастью, я знал, где вы были. К счастью, я всегда знаю…

— Уверены, что они поднялись ко мне? — уточнила Тереза.

— Да. Я почти сразу же увидел в вашей квартире свет.

Тереза резко повернулась к Тальену.

— Мой плащ! Я оставила его в ложе.

Он попытался протестовать.

— Я иду, — твердо объявила она. — Это какая-то ужасная ошибка, за которую негодяй Шовелен поплатится жизнью. Мой плащ!

Бертран покорно вернулся в ложу и накинул на плечи Терезы плащ. Он не сомневался, что если его божество желает вернуться домой, никакие силы на земле не смогут ее удержать. Она ничуть не боялась, но на ее гнев было страшно смотреть, и горе тому, кто посмеет его вызвать! И в самом деле, Тереза, раскрасневшаяся от недавнего триумфа и столь редких, хоть и неуклюжих комплиментов Робеспьера, все еще звучавших в ушах, чувствовала, что готова на все. Готова одолеть все, даже Шовелена с его угрозами. Ей даже удалось уговорить Тальена остаться в театре и как ни в чем не бывало показаться на публике.

— На случай если слухи об этой гнусности распространятся по театру, вы должны с улыбкой их опровергнуть. Нет! Вы должны пригрозить жестоким наказанием тем, кто все это задумал.

Потом она завернулась в плащ и, взяв Бертрана за руку, поспешила к выходу.

Глава 31
Богоматерь милосердия

Тереза Кабаррюс, подобно разъяренному божеству, явившемуся святотатцам, появилась на улице Вильедо всего десять минут спустя. В квартире было полно народа: у двери — стражники, мебель перевернута, обивка вспорота, дверцы буфетов распахнуты, даже перина и белье сброшены на пол. Единственная лампа в приемной бросала свет на разгром в гостиной, вторая была укреплена на стене коридора. В спальне громко причитала и ругалась по-испански горничная Пепита, которую охранял солдат.

Посреди гостиной стоял гражданин Шовелен, внимательно изучавший какие-то бумаги. В углу примостилась нескладная фигура возчика Рато.

Тереза мгновенно обозрела трагическую картину и, гордо встряхнув головой, проплыла мимо солдат и встала перед Шовеленом, еще не успевшим заметить ее присутствие.

— У вас что-то перевернулось в мозгу, гражданин Шовелен? — холодно осведомилась она.

Он мужественно встретил ее взбешенный взгляд и иронически поклонился.

— Как мудро со стороны вашего друга рассказать о нашем визите, гражданка, — вкрадчиво начал он, с выражением, похожим на одобрение, глядя в ту сторону, где между двумя солдатами стоял Бертран Монкриф. Они не впустили его в дом и крепко держали за руки.

— Я пришла, — резко ответила Тереза, — как вестник тех, кто знает, как наказывать за подобные гадости, гражданин Шовелен.

Он снова поклонился, не скрывая улыбки.

— Я буду готов встретить их и счастлив видеть гражданку Кабаррюс. Когда они придут, мне, наверное, следует приказать им перепроводить прекрасную Эгерию в Консьержери? Или сделать это немедленно?

Тереза откинула голову и рассмеялась, но голос звучал жестко и неестественно.

— В Консьержери? Меня?!

— Даже вас, гражданка, — подтвердил Шовелен.

— На каком основании, позвольте спросить? — осведомилась она с уничтожающим сарказмом.

— По обвинению в сотрудничестве с врагами Республики.

Тереза пожала плечами.

— Вы безумны, гражданин Шовелен, — парировала она с полным хладнокровием. — Умоляю, прикажите вашим людям восстановить порядок в моей квартире и помните, что я посчитаю вас виновным в любом нанесенном мне уроне.

— Прикажете, — спросил он не менее спокойно, — положить эти письма и другие весьма интересные вещички туда, где мы их нашли?

— Письма? — хмурясь, повторила Тереза. — Какие письма?

— Эти, гражданка, — ответил он, поднимая пачку, которую держал в руках.

— Что это? Я никогда раньше их не видела!

— Тем не менее мы нашли их в вашем бюро.

Шовелен показал на маленький предмет мебели, стоявший у стены. Все ящички были выдернуты. И поскольку Тереза непонимающе смотрела на него, он с улыбкой продолжал:

— Эти письма написаны в разное время и адресованы мадам де Фонтене, урожденной Кабаррюс, нашей богоматери милосердия, как называют ее благодарные бордосцы.

— Но от кого они?

— От идеального романтического героя, известного под именем Алого Первоцвета.

— Это фальшивка, — решительно ответила она.

— Его почерк прекрасно мне знаком, и эти письма адресованы вам.

— Это фальшивка, — повторила она еще тверже. — Какой-то дьявольский трюк, который вы изобрели, чтобы погубить меня. Но поберегитесь, гражданин Шовелен, поберегитесь! Если вы вздумали помериться со мной силами, следующие несколько часов покажут, кто возьмет верх.

— Будь это состязание в силе, гражданка Кабаррюс, я уже был бы конченым человеком. Но на этот раз Франция бросила вызов изменнице! И эта изменница — Тереза Фонтене, урожденная Кабаррюс. Идет испытание силы между ней и Францией.

— Вы сошли с ума, гражданин Шовелен! Если в моей комнате найдены письма Алого Первоцвета, это вы положили их сюда!

— Эти показания вы можете дать завтра перед революционным трибуналом, гражданка, — сухо посоветовал он. — Там вы, без сомнения, объясните, каким образом гражданин Рато узнал о существовании этих писем и привел меня прямо сюда. Офицер Национальной гвардии, комиссар квартала и с полдюжины гвардейцев готовы подтвердить мои слова и добавить, что в стенном шкафу вашей комнаты мы нашли весьма интересную коллекцию, существование которой вы тоже сумеете объяснить.

Отступив, он показал на странную груду лохмотьев: рваная рубашка, потертые панталоны, грязное кепи, парик из пеньки, цветом ужасно напоминавший волосы угольщика Рато.

Тереза со страхом и недоумением все это рассматривала. Теперь она поняла, как велика опасность. Лицо и губы стали пепельными. Она прижала руку ко лбу, словно пытаясь отогнать кошмарное видение, и подавила вопль ужаса. Недоумение уступило место суеверному страху. Комната, лохмотья, лица солдат… все закружилось перед ее глазами, словно призраки завертелись вокруг в безумной сарабанде. И в центре этого адского котла была фигура Шовелена, похожего на уродливого карлика, кривляющегося и размахивающего пачкой писем, написанных на алой бумаге.

Она пыталась рассмеяться, бросить вызов Шовелену, но шею словно стиснули щипцами, и, на мгновение лишившись чувств, она пошатнулась и не упала только потому, что обеими руками оперлась на стоявший за спиной стол.

Что было дальше? Она почти не помнила. Шовелен отдал короткий приказ. Двое солдат встали справа и слева от Терезы. В этот момент по узким комнатам пронесся пронзительный крик, и Бертран Монкриф, бросившись между ней и солдатами, стал яростно драться, защищая Терезу своим телом, царапаясь и кусаясь, как дикий зверь, оберегающий свое дитя. Шум стоял оглушительный: вопли, команды, крики ярости и боли. Но тут раздался приказ «Огонь!». Треснул выстрел — и тело Бертрана Монкрифа соскользнуло на пол и осталось лежать неподвижно.

В глазах Терезы потемнело. Казалось, она смотрит в бездонный черный провал и падает, падает…

Тоненький сухой смех привел ее в чувство, возродил гордость, пробудил тщеславие. Она величаво выпрямилась в полный рост и снова напала на Шовелена, подобно неприкосновенному и разгневанному божеству.

— И по чьему слову против меня выдвинуты столь чудовищные обвинения? — процедила она.

— По слову гражданина государства, — холодно отчеканил Шовелен.

— Приведите его ко мне.

Шовелен пожал плечами и снисходительно улыбнулся, словно взрослый, готовый ублажить непослушного ребенка.

— Гражданин Рато! — позвал он.

Из соседней комнаты донеслось шарканье, хрипы и кашель, а потом и глухой стук сабо по накрытому ковром полу. Наконец в дверях появилась неуклюжая фигура в лохмотьях.

Несколько секунд Тереза молча смотрела на него, после чего звонко рассмеялась и изящной оголенной рукой показала на чумазое привидение.

— Слово этого человека против моего, — издевательски усмехнулась она. — Бродяга Рато против Терезы Кабаррюс, близкого друга самого Робеспьера! Каков сюжет для фарса!

Но тут смех ее прервался. Она обернулась к Шовелену, подобно разъяренной богине.

— Этот червяк! — воскликнула она голосом, хриплым от негодования. — Этот жалкий олух с клеймом преступника! Видимо, гражданин Шовелен, ваша злоба против меня такова, что вы не постеснялись выставить подобного свидетеля!

Но тут ее взгляд неожиданно упал на безжизненное тело Бертрана Монкрифа и расплывшееся на его сорочке жуткое алое пятно. Тереза вздрогнула от ужаса и на мгновение закрыла глаза. Голова откинулась назад, словно она сейчас лишится чувств. Но она так же быстро оправилась. В этот момент ее сила воли была несгибаема! Она с непередаваемым презрением оглядела Шовелена, подняла сползший плащ, воистину королевским жестом накинула себе на плечи и молча вышла из квартиры.

Шовелен продолжал стоять посреди комнаты. Лицо было лишено всяческого выражения, пальцы-когти по-прежнему теребили письма. Солдаты все еще стояли у тела Бертрана Монкрифа. Горничная Пепита визжала так, что ее пришлось утащить вслед за госпожой.

В дверном проеме между гостиной и соседней комнатой стоял Рато, несчастный, сильно напуганный, с угодливым выражением лица. При виде небольшой процессии он посторонился, чтобы дать пройти гвардейцам и их надменной пленнице. Тереза не удостоила его взглядом, и он, шаркая и спотыкаясь в своих грубых сабо, поплелся за солдатами вниз по лестнице.

Сильный дождь по-прежнему поливал улицы. Капитан сказал Терезе, что для нее приготовлен экипаж. Тереза приказала послать за ним. Она не будет развлекать всяческую шваль, которой вздумается пройти мимо. Капитан, вероятно, получил приказание не сердить пленницу, особенно если дело касалось безопасности последней. Поэтому он послал одного из своих людей за экипажем и велел консьержу открыть ворота.

Тереза оставалась стоять в маленьком вестибюле у подножия лестницы. Двое солдат охраняли горничную, третий маячил рядом с Терезой. Капитан, что-то нетерпеливо бормоча, мерил шагами каменный пол. Рато помедлил на ступеньках, чуть повыше того места, где стояла Тереза. На противоположной стене горела дымящая масляная лампа, бросавшая на пол круг желтоватого света.

Через несколько минут громкий топот эхом отдался от стен старого дома, и кучер остановил во дворе экипаж, запряженный парой древних изголодавшихся кляч. Капитан облегченно вздохнул и позвал пленницу. Солдат, которого посылали за экипажем, спрыгнул с козел. Горничную тоже впихнули в экипаж, и Тереза уже хотела было последовать за ней, но тут сквозняк из открытой двери взметнул плащ, коснувшийся грязных обносков жалкого бродяги. Какой-то необъяснимый порыв заставил ее поднять глаза и встретиться с ним взглядом. Тихий крик вырвался из ее горла, и Тереза инстинктивно прижала ладонь к губам, стараясь его заглушить.

— Вы! — хрипло выдохнула она.

Он поднес к губам немытый палец, но она уже пришла в себя. Вот оно: объяснение тайны этого чудовищного доноса! Англичанин отомстил за похищение жены.

— Капитан! — пронзительно крикнула она. — Берегитесь! Здесь английский шпион!

Но капитан, очевидно, не был склонен слушать бред прекрасной заключенной. Ему не терпелось покончить с этим неприятным дельцем.

— Пора, гражданка! — пробурчал он. — В путь!

— Глупец! — вскричала она, стараясь вырваться из рук солдат. — Это Алый Первоцвет! Если позволите ему…

— Алый Первоцвет? — засмеялся капитан. — Где?

— Угольщик! Рато! Это он, говорю я вам! — отчаянно вопила Тереза, когда ее бесцеремонно оторвали от земли. — Глупец! Глупец! Вы позволите ему сбежать!

— Возчик Рато?! — воскликнул капитан. — Мы уже слышали эту сказочку! Эй, гражданин Рато! Пойди сдайся гражданину Шовелену! Скажи ему, что ты и есть Алый Первоцвет! А вы, гражданка, прекратите вопить! Мне приказано доставить вас в Консьержери, а не бегать за шпионами, английскими, немецкими или голландскими. Итак, граждане солдаты…

Тереза, забыв о достоинстве, действительно визжала так, что разбудила остальных обитателей дома. Но солдаты, подчиняясь нетерпеливым приказам капитана, накинули плащ ей на голову. Таким образом обитатели унылого старого дома на улице Вильедо убедились, что когда гражданку Кабаррюс, живущую на третьем этаже, забирали в тюрьму, эта аристократка вопила и брыкалась так, как ни одна уважающая себя рыночная торговка.

Терезу усадили рядом со столь же шумливой Пепитой. Сквозь складки плаща до капитана доносились выкрики:

— Глупец! Изменник! Проклятый жалкий дурень!

Одна из жилиц второго этажа, молодая женщина, бывшая в прекрасных отношениях со всяким, кто носил мундир, перегнулась через перила балкона и весело крикнула:

— Эй, гражданин капитан! Почему эта аристо так вопит?

— Объясняет, что старина Рато — это переодетый английский шпион, и требует, чтобы мы бежали за ним.

Громкий смех был ответом на его рассказ, и когда экипаж, неуклюже раскачиваясь, двинулся со двора, его провожали громкие радостные крики.

Почти немедленно Шовелен в сопровождении солдат сбежал по ступенькам. Шум снизу наконец достиг его ушей. Сначала он тоже подумал, что прекрасная испанка забыла о своей гордости, но тут шум перекрыли две отчетливые фразы: «Алый Первоцвет! Английский шпион!»

Слова подействовали, как чары колдуньи. Это был зов из бездны, и остальной мир сразу перестал существовать в его глазах. Осталось одно, самое важное — присутствие врага.

Приказав солдатам следовать за ним, он буквально слетел по лестнице. Экипаж как раз выезжал из ворот. Двор, погруженный во мрак, был наполнен смехом и болтовней, доносившимися из всех окон и балконов. Дождь никак не унимался, и с балконов струями лилась вода.

Шовелен встал в дверях и послал одного из солдат узнать причину суматохи. Тот вернулся с отчетом о том, что аристо вопила и визжала как безумная и пыталась сбежать, послав гражданина капитана искать ветра в поле под тем предлогом, что бедный старый Рато и есть английский шпион в его обличье.

Шовелен, в свою очередь, облегченно вздохнул. Не хватало еще тратить на нее нервы! Он точно знал, что заклейменный Рато не может быть Алым Первоцветом!

Глава 32
Серый рассвет

Десять минут спустя двор и подъезд к старому дому на улице Вильедо снова погрузились во мрак и молчание. Шовелен собственными руками опечатал дверь, ведущую в квартиру гражданки Кабаррюс. В гостиной так и осталось лежать тело несчастного Монкрифа, даже не прикрытое простыней. Когда еще комиссар квартала соизволит приказать его похоронить!

Шовелен отпустил солдат и пошел своей дорогой.

Гроза постепенно утихала. К тому времени как публика повалила из театра, дождь почти прекратился. Только издалека были слышны раскаты грома. Гражданин Тальен поспешил на улицу Вильедо. Последний час стал для него настоящей пыткой, хотя здравый смысл твердил ему, что ни один человек не может быть настолько глуп, чтобы выдвинуть обвинения против Терезы Кабаррюс, его друга, Эгерии каждого влиятельного члена Конвента или клубов. И что сама она слишком добродетельна, чтобы позволить скомпрометировать себя каким-либо образом, хотя разыгравшееся воображение рисовало тошнотворные картины. Его Тереза — в руках грубой солдатни, которая тащит ее в тюрьму, и сам он не в силах узнать, что сталось с ней, пока не увидит перед этим кошмарным трибуналом, который не выносит оправдательных приговоров. И с этим страхом пришло неумолимое раскаяние. Он сам один из тех, кто помог привести в движение гигантскую машину безумных обвинений, чудовищных трибуналов и поголовных смертных приговоров, в которую теперь попадет его любимая женщина. Он, Тальен, пылкий любовник, будущий муж Терезы, помог в создании этого гнусного Революционного комитета, который с такой же легкостью и готовностью убивает не только виновных, но и невинных.

И сейчас этот человек, не считавший нужным молиться, услышав звон церковных часов, поднял затуманенные слезами глаза к священному, но оскверненному с его помощью зданию и, отыскав в своем сердце полузабытую молитву, прошептал ее у источника милосердия и всепрощения.

Гражданин Тальен свернул на улицу Вильедо, улицу, где находился дом Терезы, и поднялся по черной лестнице на этаж, где еще недавно жила его богиня. На площадке сплетничали две соседки. Одна из них узнала влиятельного депутата.

— Это гражданин Тальен, — шепнула она.

Вторая немедленно поспешила услужить влиятельному депутату:

— Они арестовали гражданку Кабаррюс, а солдаты сами не знали, куда ее везут.

Тальен больше ничего не пожелал слушать. Спотыкаясь, поднялся по ступенькам на третий этаж, к двери, которую так хорошо знал. Погладил панель дрожащими пальцами, немедленно наткнувшимися на официальные печати, безмолвно поведавшие печальную повесть.

Значит, все это не сон! Убийцы схватили Терезу и потащили в тюрьму, а завтра поставят перед гнусной пародией на трибунал, который непременно приговорит ее к казни!

Кто может сказать, какие безумные мысли о возвращении в прошлое и раскаянии истерзали мозг одного из вдохновителей кровавой революции? Какие видения былых идеалов, добрых намерений, честных целей и неустанного труда мелькали перед его внутренним взором? Эта революция долженствовала отметить возрождение человечества, дать свободу угнетенным, равенство — порабощенным, братство — всей большой семье людей! Но каковы были последствия, к чему все это привело в итоге, как не к угнетению, куда более жестокому, чем прежде, к братоубийству и высокомерию, с одной стороны, и к пресмыкательству — с другой, к постоянному страху смерти, обреченности и ужасу?

Несколько часов Тальен сидел в темноте на лестнице у двери Терезы, сжимая голову руками. Наконец серый холодный рассвет, заглянувший в крохотное окошечко наверху, нашел его по-прежнему на месте, неподвижным, как статуя.

Он так и не понял, что случилось потом. Было ли это частью сна или явью. Одно точно: его вернуло к реальности нечто непонятное. Тальен выпрямился и прислушался, прислонясь головой к стене, потому что очень устал. И вдруг услышал… или показалось, что услышал… уверенные быстрые шаги на лестнице. Навстречу поднимались два человека. Оба очень высокие. Один — настоящий гигант, казавшийся в призрачном свете неестественным и даже таинственным. Одет с изысканной элегантностью, гладкие светлые волосы стянуты на затылке атласной лентой, мягкое широкое кружево сверкало на шее и запястьях, а руки были поразительно изящными и белыми. На мужчинах были пальто с многоярусными пелеринами из тонкого сукна и высокие сапоги из тонкой кожи.

Они остановились у двери квартиры Терезы и, казалось, стали изучать печати. Далее тот, кто выше, вынул нож и перерезал бечевки, державшие печати. Мужчины спокойно вошли в квартиру.

Тальен зачарованно наблюдал. Он был так измучен, что язык — как часто бывает в сновидениях — отказывался ему повиноваться. Но все же он встал и последовал за незнакомцами. Его инстинкт представителя власти, уважение к правилам и законам, изданным коллегами, были слишком сильны, чтобы позволить ему срезать печати, но этот великан, чьи аристократические руки так легко нарушили закон, словно имел на это право. Тальену и в голову не пришло позвать на помощь, тем более что ему казалось, будто фигура великана может раствориться в воздухе как призрак.

Он осторожно ступил в маленькую прихожую. Неизвестные находились в гостиной. Один стоял на коленях перед чем-то темным. Тальен, не знавший о трагедии, которая разыгралась в квартире возлюбленной, не понимал, что делает незнакомец. Он осторожно прокрался вперед и вытянул шею. Окно в дальнем конце комнаты было открыто, и серенький свет озарил печальную сцену: перевернутую мебель, сорванные занавески, тело человека, лежащее на полу. Это перед ним склонился незнакомец.

Тальен, будучи в растревоженном сумеречном состоянии, казалось, вот-вот упадет и потеряет сознание. Колени дрожали, ледяной страх, как перед сверхъестественным, держал сердце стальной хваткой, даже волосы поднялись дыбом. Язык словно распух и не помещался во рту. Сам не зная почему, он постарался остаться незамеченным и скорчился в темноте.

Высокий мужчина провел ладонями по телу, а второй что-то спросил.

Прошло несколько секунд. Незваные гости тихо говорили о чем-то. Из нескольких долетевших до Тальена слов он понял, что они говорят на английском: этот язык был ему хорошо знаком. Великан, казалось, отдавал какие-то приказания. Второй согласно кивал. Потом первый с величайшей осторожностью поднял мертвеца.

— Позвольте помочь вам, Блейкни, — прошептал второй.

— Нет-нет, — поспешно возразил высокий. — Бедняга легче перышка. Даже лучше, что его постигла такая смерть. Несчастная любовь его убивала.

— Бедная малышка Регина, — вздохнул тот, что помоложе.

— Так лучше, — повторил его товарищ. — Мы сможем сказать ей, что он погиб как благородный человек и устроим ему христианские похороны.

Неудивительно, что Тальен чувствовал себя так, будто видит сон наяву. Эти англичане — поистине странный народ! Одному Господу известно, как они рисковали, придя сюда в такой час, в этот дом, чтобы забрать тело погибшего. Можно подумать, им неведома опасность!

Тальен затаил дыхание.

Великан переступил порог, неся безжизненное тело легко, как ребенка.

В темной комнатке он остановился и резко окликнул:

— Гражданин Тальен!

В горле Тальена застрял крик. Он считал, что остался незамеченным. Но теперь чувствовал, что чужие взгляды, пронизывая тьму, устремлены прямо на него.

Словно заколдованный, он медленно выпрямился и усилием воли заставил себя удерживаться на дрожащих ногах.

— Гражданку Кабаррюс увезли в Консьержери, — просто продолжал незнакомец. — Она должна будет предстать перед Революционным трибуналом. Вам известен неизбежный конец.

В голосе англичанина, во взгляде, в самом присутствии, казалось, таилась неуловимая магия, повергшая в прах несчастного Тальена. Тот умирал от стыда. Было нечто великолепное в этих двоих, прекрасно одетых, исполненных самообладания. Нечто очень спокойное и уверенное. Они бросали вызов самой смерти. И это поразило Тальена так, что он снова сел на оскверненный порог, подобно осиротевшему животному, которое тоскует по утерянному хозяину. Почувствовал, как стало горячо щекам, быстрыми, нервными движениями одернул сюртук и провел рукой по растрепанным волосам.

Все это время незнакомец молча за ним наблюдал и наконец тихо повторил:

— Вам известен неизбежный конец. Гражданка Кабаррюс будет осуждена…

На этот раз Тальен бесстрашно встретил взгляд незнакомца, словно волшебство силы и отваги перетекло от англичанина к нему.

— Ни за что, пока я жив! — твердо объявил он.

— Но ее приговорят завтра, — спокойно продолжал незнакомец. — А послезавтра ее ждет гильотина.

— Никогда!

— Неизбежно. Если только…

— Если только — что? — выдохнул Тальен, глядя на собеседника как на оракула.

— Тереза Кабаррюс или Робеспьер с его ордой убийц! Что вы выберете, гражданин Тальен?

— Клянусь небом!.. — взвился тот.

Но договорить ему не удалось. Незнакомец уже вышел из комнаты вместе со своей ношей. За ним порог переступил второй. Тальен остался один в опустевшей квартире, где каждый сломанный предмет мебели, каждая сорванная занавеска вопили о мести за возлюбленную.

Он ничего не произнес. Не запротестовал. Не выругался. Только, бесшумно ступая, вошел в гостиную и упал на колени перед маленьким диванчиком, на котором любила сидеть Тереза. И замер неподвижно на минуту-другую, закрыв глаза и стиснув руки. Потом наклонился еще ниже и прижался губами к месту, где обычно покоились ее изящные ножки, после чего встал, решительно вышел и осторожно закрыл за собой дверь.

Незнакомцы растворились в полумраке, и гражданин Тальен спокойно пошел в свой дом.

Глава 33
Катаклизм

Сорок имен! В списке, выпавшем из кармана Робеспьера, было сорок имен оппозиционеров, не соглашавшихся с его замыслами стать диктатором: Тальен, Баррер, Вадье, Камбон и остальные. Влиятельные люди, авторитетные члены Конвента, народные лидеры, но… оппозиционеры.

Намек был очевиден. Паника неизбежна. В ту ночь, восьмого термидора, двадцать шестого июля по старому календарю, мужчины поговаривали о побеге, постыдной капитуляции, мольбах, призывах к дружбе, человечности, пощаде… Призывы к дружбе, человечности, пощаде? Попытки воззвать к каменному истукану?

Они говорили обо всем, кроме одного — необходимости противостоять тирану, поэтому их рассуждения казались глупостью.

Противостоять тирану? О боги! Ему, кто одним словом мог поставить на колени сотни людей, заставить плясать под свою дудку, подобно укротителю хищников, щелкающему кнутом.

Поэтому они трепетали. Всю ночь беседовали и тряслись от страха те, чьи имена были в списке Робеспьера. Но Тальена, их предводителя, нигде не могли найти. Стало известно, что его невеста, прелестная Тереза Кабаррюс, арестована. И поскольку Тальен исчез, они остались без вождя. Впрочем, невелика потеря. Тальен всегда был малодушен и труслив. Вечно стремился приспособиться и выжидать.

Но сейчас такая тактика была неуместна. Ее время прошло. Значит, Робеспьер станет диктатором. Станет, несмотря на сопротивление тех сорока, чьи имена были в его списке! Он станет диктатором Франции. Сам он ничего такого не говорил, но его друзья вопили об этом с крыш домов и бормотали себе под нос, что те, кто смеет выступать против Робеспьера, — предатели родины. Что их участью должна быть смерть.

И что потом, о боги? Что будет потом?

Итак, заметьте, день выдался чудесный. Настало теплое июльское утро. И в это солнечное утро разразился самый ужасный катаклизм, какого — если не считать еще одного — давно не видел свет.

Представьте себе картину. Схватка. Суматоха. Бедлам. Водоворот всего, что было страстным и жестоким, вызывающим и отчаянным. Боже, каким отчаянным! Мужчины, которые разбрасывались жизнями, как ребенок — камешками на морском берегу, мужчины, шутившие со смертью, игравшие ею как картами. И теперь они были в отчаянии, ибо на кону стояли их жизни, и теперь они понимали, что жизнь бесценна.

Поэтому, поприветствовав своего лидера, эти сорок человек сплотились в ожидании момента, когда унижение достигнет своего апогея.

Робеспьер выходит на трибуну. Час пробил. Его речь — одна страстная, длинная, затейливая тирада, полная неопределенных обвинений против врагов Республики и народа и клятв в собственном патриотизме и бескорыстии. Постепенно он расходится, его слова пророчествуют смерть, голос становится резким, как крик совы.

Обвинения становятся вполне конкретными. Он наносит удар:

— Коррупция! Ренегатство! Измена! Умеренность! О, умеренность — наихудший порок, предательство идеалов революции. Спасение приговоренных к гильотине — это измена. Изменник, укравший у гильотины ее добычу, — это враг народа. И как же выжечь заразу предательства? Да смертью, разумеется! Смертью на гильотине! Новую власть суверенной гильотине! Смерть изменникам!

И семьсот лиц еще больше бледнеют от страха, и холодный пот ужаса выступает на семи сотнях лбов. В списке было только сорок имен, но, возможно, есть и другие списки…

Но голос Робеспьера продолжает греметь. Его слова летят в семьсот пар ушей как выстрелы. Его друзья и приспешники повторяют их, аплодируют, вопят в безумном энтузиазме. Аплодисменты эхом отдаются от стен зала.

Один из самых жалких рабов тирана заявляет, что эта великая речь должна быть напечатана и распространена в каждом городе, каждой деревне, по всей Франции как памятник истинного патриотизма ее величайшего гражданина, верного идеалам революции.

Похоже, триумф Робеспьера поднялся до высот обожествления!

И в этом общем хоре внезапно слышатся странные нотки… потом воцаряется мертвенная тишина. Высокое собрание становится похожим на орган, который вдруг перестал отзываться на движения пальцев музыканта. Что-то в атмосфере собрания меняется. Прекращаются восхваления и перешептывания, а потом наступает молчание. Гармония обрывается нотой диссонанса. Гражданин Тальен требует отложить печатание речи и отчетливо вопрошает:

— Что стало со свободой мнений в этом собрании?

Лицо его становится пепельного цвета, глаза, обведенные фиолетовыми кругами, горят ледяным обжигающим огнем. Трус превратился в храбреца, овца надела львиную шкуру.

Следует момент общего колебания. Но вопрос поставлен на голосование, и речь не будет напечатана. Пустяк, конечно, какая разница… Разве судьба Франции висит на таком тонком волоске?!

Это чепуха, безделица, и все же насколько она важна! Словно на корабле подул свежий ветерок мятежа!

Но в ту минуту еще ничего не происходит. Робеспьер, великолепный в своем презрении, сует листки с речью в карман. Он не опускается до спора. Он, хозяин Франции, не станет унижаться, дискутируя с рабами.

Поэтому он выходит из зала в окружении своих друзей.

Да, дыхание мятежа его коснулось. Но он по-прежнему железная пята, готовая раздавить назревающее восстание. Его уход — гордый, безмолвный, зловещий, в соответствии с характером и принятой в последнее время манерой держаться. Он все еще избранник народа, и большинство, населяющее улицы Парижа, готово, подобно стае озлобленных волков, отомстить за оскорбление.

Теперь картина становится еще более пикантной. И нарисована красками более живыми, более сияющими, и снова зал Конвента набит до отказа, а Тальен и его друзья, сбившиеся в фалангу, уже на посту!

Тальен здесь, бледный, решительный, огонь его ненависти подогревается тревогой за возлюбленную. В прошлую ночь, на углу темной улицы, кто-то сунул в карман его пальто клочок бумаги, записку Терезы, написанную ее кровью. Тальен так и не понял, каким образом послание оказалось у него в кармане, но несколько страстных, мучительных слов обожгли его душу и возродили мужество.

«Полицейский комиссар только что ушел. Он сказал, что завтра я предстану перед трибуналом. Значит, меня ждет гильотина. И я, которая считала тебя мужчиной…»

В опасности не только его голова и головы друзей — жизнь женщины, которую он боготворит, висит на волоске и зависит от его отваги и смелости.

На этот раз первым выходит на трибуну Сен-Жюст. А Робеспьер, само олицетворение алчной и убийственной мести, молча стоит в стороне. Он провел встречу со своими друзьями в клубе якобинцев, где оглушительные аплодисменты встречали каждое его слово и свирепая ярость бушевала против его врагов.

Значит, битва будет последней.

На гильотину всех тех, кто посмел сказать хотя бы одно слово против избранника народа. Сен-Жюст взывает к мести с трибуны Конвента, тогда как Энрио, вечно пьяный и развратный начальник муниципальной гвардии, должен силой огня и меча провозгласить правление Робеспьера на улицах Парижа. Такова картина, нарисованная в умах тирана и его прихлебателей, картина карающей смерти. Робеспьер поднимется, как феникс из огня восстания и клеветнических обвинений, еще более великий, еще более недосягаемый, чем ранее.

Но увы! Один мазок кисти — и картина меняется!

Проходит десять минут… даже меньше… и вся мировая история уже идет по другому пути. Не успевает Сен-Жюст подняться на трибуну, как Тальен вскакивает и его голос, обычно тихий и невыразительный, повышается резким крещендо, заглушая слова молодого оратора.

— Граждане! — восклицает он. — Я прошу правды. Давайте сорвем занавес, за которым скрываются истинные заговорщики и предатели!

— Да, да! Правду! Мы хотим правды, — хором откликаются не сорок, а сто голосов.

Мятеж вот-вот выльется в открытое восстание, и, возможно, уже вылился. Похоже, искра попала в пороховой погреб. Робеспьер чувствует это, видит искру. Знает, что одно движение, одно слово, один рывок в этот погреб — и искра будет затоптана железной пятой и мятеж угаснет. Он спешит к трибуне, пытается подняться, но Тальен, предвидя это, отталкивает его локтем и обращается к семистам депутатам с криком, слышным даже на улице.

— Граждане! — гремит он. — Я умолял вас сорвать занавес, за которым таится предательство. Теперь этот занавес уже сорван. Если вы не смеете нанести удар тирану, посмею я!

Он неожиданно выхватил из-за пазухи кинжал и поднял над головой.

— И я вонжу это в его сердце, если у вас не хватит мужества смести его с лица земли!

Его слова и эта сверкающая полоска стали раздувают искру в пламя. Теперь уже семьсот голосов кричат: «Долой тирана!»

Все жестикулируют, размахивают руками, и только очень немногие вопят:

— Берегитесь клинка Брута!

Остальные отвечают возгласами: «Тирания!», «Заговор!» и «Да здравствует свобода!».

В этот час в зале воцаряется хаос. Тщетно Робеспьер пытается заговорить. Бросает оскорбления, проклятия председателю, который упорно отказывает ему в праве держать речь и яростно трясет колокольчиком.

— Председатель убийц! — кричит свергаемый тиран. — Я требую дать мне слово!

Но колокольчик все звенит, и Робеспьер, которого душит ярость, буквально синеет и подносит руку к горлу.

— Кровь Дантона душит тебя! — восклицает кто-то, и эта фраза кажется последней пулей, выпущенной в поверженного врага. В следующую минуту слышен голос неизвестного депутата, произнесшего слова, бывшие на устах каждого:

— Я требую обвинительного декрета для Робеспьера.

— Обвинение! — доносится из семисот глоток. — Обвинительный декрет!

Председатель энергично звонит в колокольчик, задает вопрос, и решение принимается единогласно.

Максимилиан Робеспьер, бывший хозяин Франции, признан виновным.

Глава 34
Водоворот

Настает полдень. Пять минут спустя падший идол выведен из зала в одну из комнат комитета вместе с друзьями: Сен-Жюстом, Леба, братом Огюстеном и другими: все признаны виновными, уже выдан ордер на их арест, и всех ждет один конец — гильотина.

В пять вечера заканчивается заседание Конвента. Депутаты заслужили обед и отдых и теперь спешат по домам, рассказать близким, что произошло. Тальен летит в Консьержери узнать о Терезе. Его к ней не пускают. Он еще не диктатор, и Робеспьер, хоть и уничтоженный, все еще правит… и живет.

Но с каждого церковного шпиля доносится звон набатного колокола, и мерный барабанный бой возвещает о памятном вечере.

В городе царит невообразимая суматоха. Люди бегут неизвестно куда, вопя, размахивая пистолетами и шпагами. Энрио, начальник муниципальной гвардии, едет верхом по улицам во главе своих жандармов, подгоняя коня как одержимый, стремясь освободить Робеспьера. Женщины и дети с воплями разлетаются в стороны, церкви, так долго пустовавшие, забиты пораженными ужасом людьми, пытающимися припомнить давно забытые молитвы.

Прокламации читаются на уличных углах, ходят слухи о поголовном убийстве всех заключенных. В обычный час по булыжникам улицы Сент-Антуан дребезжат колеса телег с осужденными. Публика, смутно сознающая, что происходит нечто необычное, хотя обвинительный декрет против Робеспьера еще не стал всеобщим достоянием, громко требует их освобождения. Зеваки окружают тележки и вопят: «Свободу осужденным!»

Но Энрио во главе жандармов налетает на них, не обращая внимания на требования, и угрожает пистолетами и саблей.

— Молчать! На гильотину! — орет он, и телеги продолжают свой скорбный путь.

Тем временем на чердаке одинокого дома по улице Ла-Планшетт Маргарита Блейкни слышала лишь слабые отзвуки суматохи и хаоса.

Вчерашним днем, долгим и жарким, ей казалось, что тюремщики чем-то необычайно взволнованы. Они метались туда-сюда по площадке перед ее дверью, постоянно перешептывались, но временами до нее доносились слово или фраза, неосторожно произнесенная громче, чем обычно. Она прижалась ухом к двери, но не уловила никакого смысла в обрывках разговора. И тут неожиданно различила голос капитана стражи. Он казался раздраженным и нетерпеливым и досадовал из-за того, «что приходится пропустить все веселье». Остальные солдаты с ним соглашались. Очевидно, все много пили, потому что голоса звучали хрипло, а языки заплетались. Часто речи прерывались непристойной песней. Время от времени она слышала стук сабо и надсадный кашель, словно стоявший за дверью человек был очень болен.

Но Маргарита по-прежнему ничего не понимала, и нервы были натянуты. Она потеряла счет времени, не знала, где находится. И не могла даже думать связно. В голове все мешалось, и когда за дверью вновь послышались скользящие шаги Шовелена вместе с бряцанием оружия и словами команд, она остро ощутила присутствие неутомимого врага, устроившего засаду на ее любимого.

В этот момент он специально повысил голос, чтобы она слышала.

— Завтра четвертый день, капитан. Я могу не прийти.

— В таком случае, если англичанина не будет к семи…

Шовелен коротко сухо рассмеялся.

— Приказы остаются прежними, гражданин. Но я думаю, что англичанин явится!

Несложно было понять: его слова означают смертный приговор для нее или мужа, а скорее всего для обоих.

Сегодня она весь день просидела у открытого окна, сложив руки в молчаливой непрерывной молитве, устремив взор на горизонт, прося об одной последней ночи вместе с возлюбленным, отважно борясь с отчаянием, стремясь надеяться и верить Перси…

В этот час центром притяжения стала площадь Отель-де-Виль, точнее — городская ратуша, где находились Робеспьер и его друзья, пребывавшие пока что в полной безопасности. Тюрьмы одна за другой отказывались принимать избранника народа: коменданты и тюремщики тряслись перед лицом столь ужасного святотатства. А жандармы, которым было приказано перевести павшего тирана в место заключения, терзались теми же угрызениями совести или страхом и по его же приказу увезли его в ратушу Отель-де-Виль.

Тщетно Конвент собирается снова. Тщетно Тальен требует, чтобы изменника Робеспьера и его друзей поместили под замок, но последние редактируют прокламации, рассылают гонцов по всем направлениям, в то время как Энрио и его жандармы, вселив ужас в сердца мирных граждан, встают кольцом у городской ратуши и объявляют Робеспьера диктатором Франции.

Солнце, окутанное вуалью тумана, начинает клониться к западу. Вокруг города словно расставлены невидимые барьеры, помогающие сдерживать возбуждение толпы. За этими барьерами царит неведение. Никто не знает, что творится. Только смутный страх проникает за городские ворота и сжимает людские сердца. Стражники у этих ворот совершенно не выполняют своих обязанностей. Мало того, донимают прохожих, выпытывая новости. Время от времени с разных сторон проезжают отряды муниципальной стражи с бешеными воплями: «Робеспьер! Робеспьер! Смерть предателям! Да здравствует Робеспьер!»

Они поднимают облака пыли, безжалостно топчут конями любое оказавшееся на пути препятствие, даже если оно живое. Угрожают мирным гражданам пистолетами, бьют женщин и детей плоской стороной сабель.

Как только они проезжают, повсюду собираются взволнованные группы.

— Во имя Господа, что происходит? — переговариваются люди.

Повсюду распространяются сплетни, слухи, предположения.

— Робеспьер — нынешний диктатор Франции!

— Он приказал арестовать членов Конвента!

— И казнить всех заключенных!

— Лично меня тошнит от вечных тележек с осужденными и гильотины!

— А по мне, так лучше покончить сразу со всеми!

— Робеспьер… Робеспьер… — доносится отдаленное эхо под аккомпанемент грохота подков по булыжникам.

Новости передаются из уст в уста. Покорное стадо раздувает эти слухи, оценивая происходящее как приближающийся катаклизм, оппортунисты считают нужным придержать языки, готовые присоединиться к побеждающей партии трусы сидят в укрытиях и кричат «Робеспьер!» орде Энрио или «Тальен!», когда оказываются вблизи от Тюильри.

Здесь снова собирается Конвент, которому угрожают Энрио и его артиллерия. Но члены великой Ассамблеи остаются на посту, верные призыву председателя.

— Граждане депутаты! — восклицает он. — Настал момент умереть, но не сдаваться.

И они сидят в ожидании артиллерийской канонады и спокойно объявляют мятежников вне закона.

Тальен, тронутый таким мужеством, вместе со своими сторонниками идет, чтобы встретиться лицом к лицу с пушкарями Энрио.

— Граждане солдаты! — восклицает он, и в его голосе резонируют нотки истинной отваги. — Покрыв себя славой на полях сражений, неужели теперь вы собираетесь опозорить себя перед лицом страны?

Он презрительно тычет пальцем в сторону опухшего от пьянства, покачивающегося в седле Энрио, который, побагровев от ярости, плюется подобно старому тюленю.

— Взгляните на него, граждане солдаты! — командует Тальен. — Он пьян и сам не знает, что творит! Какой человек в здравом рассудке посмеет отдать приказ о расстреле народных депутатов?

Пушкари напуганы декретом, поставившим их вне закона. Энрио, опасаясь мятежа в случае отдачи им нового приказа стрелять, пытается увести войска обратно в Отель-де-Виль, но отнюдь не все следуют за ним.

Тальен со славой возвращается назад, в зал заседаний Конвента. Гражданин Баррас, только что назначенный командиром Национальной гвардии и всех сил, находящихся в распоряжении Конвента, берет под свое начало верные войска, способные противостоять предателю Энрио и его наглым жандармам. Последние открыто восстали против правительства, но, черт возьми, гражданин Баррас с сотнями патриотов несколькими выстрелами быстро вразумляет их.

Итак, в пять вечера, в то время когда Энрио еще раз собирает у стен Отель-де-Виль жандармов и остатки артиллерии, гражданин Баррас в сопровождении двух адъютантов отправляется набирать рекрутов. Он обходит городские ворота, желая убедиться, на каких верных солдат Национальной гвардии может положиться.

Шовелен на пути к улице Ла-Планшетт встречает Барраса у ворот Сент-Антуан, и тот взахлеб рассказывает новости.

— Почему вас не было на Ассамблее, гражданин Шовелен? — спрашивает он коллегу. — Такого великого момента ранее не было во всей истории страны. Тальен был великолепен, а Робеспьер — ничтожен! И если мы сумеем раздавить этого кровожадного монстра раз и навсегда, начнется новая эра цивилизации и свободы!

Он осекается, но тут же тяжело вздыхает:

— Но нам нужны солдаты, лояльные солдаты. Все войска, которые мы сможем собрать. У Энрио под командой вся муниципальная жандармерия, с мушкетами и пушками, и они повинуются любому приказу Робеспьера! Нам необходимы люди! Люди!

Но у Шовелена нет настроения слушать. Падение или триумф Робеспьера? Что они для него в этот час, когда занавес должен вот-вот опуститься в последнем акте его собственной ошеломляющей драме мести? Что бы ни случилось, кто бы ни остался у власти, месть принадлежит ему по праву! Английского шпиона в любом случае ждет гильотина. Он враг не чьей-то партии, а французского народа. И в этом нет сомнений. И какое имеет значение, если дикие звери Конвента вцепятся друг другу в глотки?!

Итак, Шовелен равнодушно слушает страстные тирады Барраса, и последний, озадаченный таким безразличием, хмурясь, повторяет:

— Нужно собрать все войска, какие только возможно! Под вашей командой всегда есть несколько надежных солдат. Где они сейчас?

— У них задание, — сухо отвечает Шовелен. — Наши дела не менее важны, чем склока между Тальеном и Робеспьером. Это вы озабочены, чью сторону принять!

— Прошу прощения! — взрывается Баррас.

Но Шовелен уже не обращает на него внимания. Часы на соседней церкви только что пробили шесть. Еще час — и смертельный враг окажется в его руках! У Шовелена нет и капли сомнения в том, что дерзкий авантюрист придет в одинокий дом на улицу Ла-Планшетт. При всей его ненависти к англичанам Шовелен знает, что тот не пожертвует безопасностью жены ради спасения собственной жизни.

Поэтому он поворачивается спиной, оставляя Барраса кипеть от злости и сыпать угрозами. Но, пройдя несколько шагов, спотыкается и едва не падает на сидящего на земле человека. Тот прислонился к стене и жует соломинку. Колени подняты к самому носу, красный колпак надвинут на глаза, слишком длинные руки обхватывают икры.

Нервы Шовелена натянуты до предела, и настроение не из лучших. Мужчина, застигнутый врасплох, бормочет проклятия и заходится лающим кашлем. Шовелен опускает глаза и видит алую букву «М» на вспухшей и багровой коже.

— Рато! Что ты здесь делаешь?

— Я закончил работу у матушки Тео, гражданин, — униженно бормочет тот. — И присел отдохнуть.

Шовелен пинает его носком сапога.

— Тогда иди отдыхай в другом месте, — шипит он. — Городские ворота — не приют для бродяг.

После этого акта ненужной жестокости он успокаивается и быстро проходит сквозь ворота.

Баррас, немного заинтересовавшийся этой сценой, все это время стоит рядом. Но теперь, когда угольщик плетется мимо, один из адъютантов Барраса громко замечает:

— Неприятный тип этот гражданин Шовелен, верно, друг?

— О, это вы точно, — с готовностью отвечает Рато. И с упрямой настойчивостью болтуна, которого все еще терзает обида, сует под нос гражданина Барраса руку с клеймом.

— Видите, что он со мной сделал?

Баррас хмурится.

— Так вы осужденный? Как же получилось, что вы на свободе?

— Я вовсе не осужденный, — угрюмо протестует Рато. — И я ни в чем не повинный и свободный гражданин Республики. Но вот помешал гражданину Шовелену, и почему? Он вечно полон всяких интриг…

— Вот именно, — угрюмо кивает Баррас. Но предмет недостаточно интересен, чтобы полностью его заинтересовать. У него столько важных дел!

Он уже успел кивнуть своим людям и повернулся спиной к чумазому угольщику, сотрясаемому очередным приступом кашля. Тот, не в состоянии говорить, протянул грязную руку и дернул депутата за рукав.

— Что еще? — грубо рявкает Баррас.

— Если соизволите послушать, гражданин, — хрипит Рато, — могу рассказать…

— Что?

— Вы спрашивали гражданина Шовелена, где найти солдат Республики, чтобы взять их на службу…

— Так и есть.

— Так вот, — продолжает Рато с выражением злобной хитрости, исказившей его уродливое лицо, — я все скажу.

— Ты о чем?

— Я ночую вон в том пустом складе, — с энтузиазмом продолжает Рато, показывая в том направлении, где исчезла худощавая фигура Шовелена. — Наверху живет ведьма, матушка Тео. Вы знаете ее, гражданин?

— Да-да! Думал, ее послали на гильотину, когда…

— Ее выпустили из тюрьмы, потому что она шпионит на гражданина Шовелена.

Баррас хмурится. Конечно, его это не касается, и грязный возчик вызывает в нем неприятное чувство брезгливости.

— К делу, гражданин, — коротко велит он.

— Под командой гражданина Шовелена находится около дюжины солдат, и сейчас они в этом доме, — ухмыляется Рато. — И все — национальные гвардейцы.

— Откуда ты знаешь? — резко перебивает Баррас.

— Прошу прощения, — сухо отвечает угольщик, — я чищу им сапоги.

— Где этот дом?

— На улице Ла-Планшетт. Но там есть еще один вход со стороны склада.

— За мной! — коротко командует Баррас обоим адъютантам. И идет вперед, не заботясь о том, следует ли за ним Рато. Но угольщик старательно шаркает своими сабо, едва поспевая за троицей. Он сует кулаки в карманы рваных штанов, успев показать остальным, куда идти.

Тем временем Шовелен свернул к дому матушки Тео и, не поздоровавшись со старой колдуньей, стоявшей в вестибюле, поднимается на верхний этаж, где повелительно окликает капитана Бойе.

— У нас еще есть полчаса, и меня тошнит от этого ожидания. Позвольте мне прикончить эту аристо здесь и сейчас, — говорит тот. — Мы все хотим узнать, что творится в городе, и повеселиться вместе с остальными!

— Полчаса, гражданин, — твердо напоминает Шовелен. — Вы ничего не пропустите, но уж точно потеряете свою часть десяти тысяч ливров, если пристрелите женщину и не сумеете поймать Алого Первоцвета.

— Ба! Да он и не придет! — отмахивается Бойе. — Слишком поздно! Он спасает собственную шкуру!

— Клянусь, он придет, — уверяет Шовелен, словно в ответ на собственные мысли.

Маргарита слышит каждое слово. Значит, ее ожидает смерть от рук этой отвратительной швали. Еще полчаса, и… если только…

Но мысли путаются; она не может сосредоточиться. Испугана? Нет, она не боится. Потому что уже смотрела смерти в лицо. Тогда в Булони. А есть вещи и похуже смерти. Например страх, что больше она никогда не увидит мужа… в этой жизни… Осталось всего полчаса, и он может не прийти. Она молится, чтобы он не пришел. Но если и придет, какие у него шансы? Бог мой, какие шансы?

В ее измученном мозгу мелькают воспоминания о его мужестве, хладнокровии, поразительной дерзости и удачливости. Она думает и думает… если он не придет… а если придет…

Где-то далеко церковные часы пробили полчаса… Осталось всего коротких тридцать минут…

Вечер очень душный, похоже, разразится гроза, и по городу разлито красное марево. В воздухе пахнет так, словно повсюду скопились огромные потеющие толпы. И сквозь жару, духоту, перекрывая грубый хохот собравшихся за дверью негодяев, доносится отдаленный рокот грома.

И тут Бойе, капитан этого сброда, громко восклицает:

— Позвольте мне покончить с аристо, гражданин Шовелен. Я хочу поскорее уйти.

Дверь ее комнаты неожиданно распахивается.

Окно позади Маргариты открыто, и она обеими ладонями упирается в подоконник. В лице ни кровинки, глаза сверкают, но голова гордо вскинута. Она молится. Молится из последних сил.

Распоясавшийся капитан в своем потрепанном, засаленном мундире встает на пороге. Но Шовелен тут же отталкивает его и, в свою очередь, смотрит на пленницу, невинную женщину, которую преследует с такой неустанной ненавистью. Маргарита не сжимается от страха. Ни на секунду. Смерть стоит перед ней в обличье этого человека, бесцветные глаза которого мстительно прищурены. Смерть ждет ее в обличье этих ничтожных солдат в грязных лохмотьях, которые держат в немытых руках мушкеты.

«Мужество! Только мужество! Боже, дай сил умереть с достоинством. Как хотел бы… ах, если бы он знал!»

Шовелен что-то говорит, но она не слышит. В ушах стоит звон от воплей, но она не понимает, что именно кричат мужчины, ибо все еще молится, чтобы Господь даровал ей отвагу.

Шовелен замолчал. Должно быть, это конец! Слава Богу, у нее хватило храбрости молчать и не дрогнуть.

Теперь она закрывает глаза, потому что вокруг повсюду разлит красный туман, и она чувствует, что может упасть прямо в этот туман…

Глаза Маргариты по-прежнему закрыты, но она обрела способность слышать. Снизу доносятся крики, которые с каждой секундой становятся громче. Крики и топот десятков ног, прерываемые свистящим и лающим астматическим кашлем. Потом — чей-то голос, резкий и повелительный.

— Граждане солдаты, страна в вас нуждается! Мятежники отринули ее законы! К оружию! Каждый, кто останется здесь — предатель и дезертир!

— Во имя Республики, гражданин Баррас! — властно восклицает Шовелен.

Но другой легко берет верх.

— Вот как, гражданин Шовелен? Вы смеете стоять между мной и долгом? По приказу Конвента каждый солдат должен немедленно явиться в местный комиссариат. Впрочем, может быть, вы на стороне мятежников?

Маргарита наконец открывает глаза. В широко распахнутую дверь она видит фигуру Шовелена с лицом, искаженным яростью, которой он не смеет дать волю. Рядом стоит Рато, повязанный вместо пояса трехцветным шарфом. Круглое лицо совершенно побагровело, а в правой руке он сжимает тяжелую дубинку, явно собираясь ударить противника. Эти двое, похоже, сцепились не на жизнь, а на смерть. Тут же толпятся солдаты, в дальнее окно по-прежнему вливается красноватый свет.

— Итак, граждане солдаты… — продолжает Баррас, невежливо поворачиваясь спиной к Шовелену, который, побелев как полотно, бросает последнее зловещее предостережение:

— Предупреждаю, гражданин Баррас, что, уводя этих людей с поста, вы становитесь пособником врага нашей страны и должны будете ответить за это преступление.

Он так убедителен, так тверд и исполнен столь сокрушительной злобы, что Баррас на мгновение колеблется.

— Хорошо, — восклицает он, — я уступлю вам, гражданин Шовелен. Оставлю здесь пару человек до заката. Но потом…

Секунду-другую все молчат. Тонкие губы Шовелена плотно сжаты. Но тут Баррас пожимает плечами и добавляет:

— Я пренебрегаю долгом, идя на это, и ответственность падает на вас, гражданин Шовелен. Вперед, молодцы!

И, не удостоив взглядом своего расстроенного коллегу, идет вниз, сопровождаемый капитаном Бойе и солдатами. На некоторое время воцаряется суматоха: крики солдат, звон сабель и мушкетов, хлопанье дверьми. Потом все постепенно отдаляется в направлении ворот Сент-Антуан. И вновь повисает тишина.

Шовелен стоит в дверях, спиной к комнате и Маргарите, и конвульсивно сжимает кулаки. Силуэты двух оставшихся солдат все еще видны. Они стоят по стойке смирно с мушкетами в руках. Между ними и Шовеленом маячит высокая нескладная фигура мужчины в лохмотьях, покрытых сажей и угольной пылью. Ноги сунуты в сабо, руки вытянуты по бокам, чуть повыше левого запястья краснеет уродливое клеймо, как у заключенного.

Сейчас его сотрясает приступ кашля. Шовелен коротко велит ему отойти в сторону и смотрит на часы церкви Сен-Луи. Сейчас они пробьют семь.

— Итак, граждане солдаты… — командует Шовелен.

И в ту же секунду летит спиной вперед в комнату, теряет равновесие и падает. Дверь мгновенно захлопывается, отделяя его от солдат. С другой стороны комнаты доносится скрежет. Потом — тишина.

Маргарита, затаив дыхание, не сразу понимает, что жива. Минуту назад она готовилась к смерти, и вот теперь…

Шовелен с трудом встает и с яростным криком бросается к двери. Но по инерции пролетает дальше, чем следовало бы: дверь снова открывается, и он утыкается в грудь возчика угля, чьи длинные руки обхватывают его, поднимают и несут, как охапку соломы, к ближайшему креслу.

— Вот так, дорогой месье Шамбертен, — учтиво говорит возчик. — Давайте устроим вас поудобнее.

Оцепеневшая Маргарита зачарованно наблюдает, как грязные пальцы ловко обматывают веревкой руки и ноги беспомощного врага и заглушают рычание его собственным трехцветным шарфом.

Она едва смеет верить глазам и ушам.

Этот уродливый немытый бродяга в рваных штанах, с огромными мускулистыми ручищами, заклейменный как преступник, это…

— Я должен просить прощения у вашей милости. Сейчас я омерзителен.

Ах, этот голос, дорогой, дорогой веселый голос! Возможно, немного усталый, но… звенящий смехом и одновременно по-детски пристыженный! Маргарите кажется, что это ангелы открыли для нее врата рая! Она ничего не говорит… и едва может двигаться. Все, на что она способна, — протянуть ему руки.

Но он не подходит. Зато снимает уродливый колпак и медленно опускается на одно колено.

— Ты не сомневалась, дорогая, что я приду? — шепчет он.

Она качает головой. Последние дни были кошмаром, хотя с самого начала не следовало бояться.

— Ты простишь меня? — молит он.

— Простить? За что?

— Эти дни. Я не мог прийти раньше. Ты была в безопасности. Этот злодей ждал меня.

Она вздрагивает и закрывает глаза.

— Где он?

Муж легкомысленно смеется. И тонкой, покрытой пылью рукой показывает на жалкую фигуру Шовелена.

— Взгляни на него! Ну не забавная ли фигура?

Маргарита осмеливается посмотреть на врага, привязанного к креслу, с замотанным шарфом ртом, и с отвращением отворачивается.

А через секунду она оказывается в объятиях мужа.

— Любимый, через что тебе пришлось пройти, — шепчет она, едва сдерживая рыдания.

Он смеется как школьник, благополучно вышедший сухим из воды после очередной проделки.

— Клянусь, все было несложно. Если бы не мысли о тебе, я бы искренне наслаждался этой последней стадией чудесного приключения. После того как Шовелен приказал заклеймить настоящего Рато, желая легко отличить его от меня, пришлось подкупить ветеринара, чтобы он проделал то же самое со мной. Это было несложно: за тысячу ливров он заклеймил бы собственную мать, а я предстал перед ним в роли ученого, проводящего эксперимент. Он не задавал вопросов. И с тех пор, когда Шовелен оглядывал мою руку, я едва не вопил от удовольствия, видя его довольное лицо.

Она молча прижимается губами к его заклейменной плоти.

— Ради всего святого, миледи, не волнуйтесь из-за таких пустяков! Я буду всегда любить этот шрам, напоминающий о славных временах, и еще потому, что это первая буква вашего дорогого имени.

Перси склоняется и целует подол ее платья. И только после этого вкратце рассказывает, что произошло за эти дни.

— Только рискнув жизнью прекрасной Терезы, я смог спасти твою. Никакая иная причина не могла бы подбить Тальена на открытое восстание.

Обернувшись, он смотрит на неподвижного врага, глаза которого полыхают яростью, и горько вздыхает:

— Я сожалею лишь об одном, месье Шамбертен: что после этого вечера мы больше никогда не померимся силами. Ваша проклятая революция мертва… и я рад, что не поддался искушению убить вас. А ведь мог поддаться и лишить гильотину столь ценной добычи. Победители, вне всякого сомнения, гильотинируют многих из вас, дорогой месье Шамбертен. Завтра падет Робеспьер, потом его друзья, приспешники, подражатели… и вы окажетесь среди остальных. Какая жалость! Вы так часто меня развлекали! Особенно когда велели заклеймить Рато и посчитали, что отныне его всегда можно будет узнать. Подумайте об этом, дорогой месье! Помните нашу веселую беседу в кладовой под домом и мой донос на гражданку Кабаррюс? Тогда вы смотрели на мою руку с клеймом и были весьма довольны. Но донос был, конечно, фальшивым! Это я подсунул письма и лохмотья в комнату прелестной Терезы. Но смею поклясться, она не затаит на меня зла, потому что я выполнил обещание. Завтра, когда упадет в корзину голова Робеспьера, Тальен станет величайшим во Франции человеком, а его Тереза — некоронованной королевой. Подумайте обо всем этом, дорогой месье Шамбертен! Время у вас еще есть. Кто-нибудь рано или поздно придет сюда и освободит вас и солдат, которых я оставил на площадке. Но никто не освободит вас от гильотины, когда придет время, если только я не…

Он не закончил. Остаток фразы утонул в задорном смехе.

— Интересная мысль, не считаете? Обещаю, что подумаю над этим…

На следующий день Париж обезумел от радости. Давно улицы не выглядели более веселыми, такими многолюдными. Зеваки торчали в окнах, толпились на городских крышах.

Семнадцать часов агонии неизвестности закончились, тиран был повержен. Несчастный, сломленный, искалеченный, онемевший, терзаемый и оскорбляемый всеми кому не лень. Да! Тот, кто вчера был избранником народа, посланцем высших сил, теперь сидел, вернее, лежал на телеге для смертников, с раздробленной челюстью и закрытыми глазами. Его душа уже отлетала к берегам Стикса. Его освистывали, проклинали женщины и дети, те, кто еще недавно его превозносил.

Конец настал в четыре часа дня, под торжествующие возгласы пьяной от радости публики, восклицания, отдавшиеся эхом по всей Франции. Это эхо не смолкло и по сей день.

Но Маргарита и ее муж почти ничего не слышали. Они весь день провели в покое и уединении в тихом домике на улице Ланьер, который сэр Перси считал своим укрытием, особенно в столь трудные времена. Здесь им прислуживали Рато и его мамаша, которые теперь были богаты на всю оставшуюся жизнь.

Когда над ликующим городом собрались вечерние тени, церковные колокола звонили, а пушки стреляли, тележка рыночного торговца овощами, управляемая достойным фермером и его женой, подкатила к воротам Сент-Антуан. Сидевшие в тележке не вызвали ни подозрения, ни особого интереса. Документы, казалось, были в порядке, но если бы и не были, кого это касалось в такой счастливый день, когда тирания была раздавлена и люди посмели снова стать людьми!