Annotation

Героиня романа Шарлотты Джей "Кости мертвецов" приезжает на острова Папуа, чтобы найти убийц своего мужа. На ее долю выпадает множество труднейших испытаний, но героиня с честью их преодолевает и раскрывает тайну страшного преступления. Роман Эллис Питерс "Смерть и "Радостная женщина" - о юном герое, который с риском для жизни пытается найти факты для оправдания любимой девушки, обвиненной в убийстве.

Содержание:

Шарлотта Джей. Кости мертвецов

Эллис Питерс. Смерть и «Радостная женщина»

Шарлотта Джей, Эллис Питерс

Шарлотта Джей

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Эллис Питерс

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

notes

1

2

Шарлотта Джей, Эллис Питерс
Кости мертвецов. Смерть и «Радостная женщина»

Шарлотта Джей
Кости мертвецов

I

В известной песенке о юноше говорится, что у него в кармане луна. А в кармане Альфреда Джоба было две. Два полумесяца. Серпы ведьм. Мистер Джоб любовно поглаживал их кончиками пальцев, шагая по причалу к городу.

В такое утро разве что провидец мог думать о страхе и смерти. Маленький островной городок Марапаи сверкал в лучах ясного тихоокеанского солнца. Юго-восточный ветер присмирел на два месяца, предшествовавших смене сезонов, и теперь лишь слегка колебал серые макушки казуарий и выгоревшие зеленые занавески на террасах бунгало. Тростниковые юбки бились об икры девушек-папуасок, и поверхность гавани была испещрена клинышками рыбацких лодок.

Но хотя этим утром Марапаи казался беззаботным и радостным, было в нем что-то зловещее. Страх и смерть нередко захаживали сюда. Местные старики помнили времена, когда это было обычным делом, и не особенно удивлялись, когда Марапаи вновь являл свой прежний, жестокий и пугающий, нрав. Этого можно было ожидать, потому что, несмотря на свою беспечность, он все же был городом дикарей. Условиям, на которых белые люди пришли сюда, чтобы приручить эту дикую землю, следовали не всегда. Теперь что-то от белых людей (к несчастью, поговаривали некоторые) было и в молодых папуасах, которые бежали от деревенской жизни, носили рубахи и шорты, наигрывали народные мелодии на гитаре и ночь напролет дулись в карты.

Но, похоже, здесь действовали и другие, злые и своевольные, силы. Часто случалось так, что в проигрыше оказывался белый человек.

Он вдруг ловил себя на том, что перенимает вкусы и черты, о которых ничего не знал. Внутри восставала и брала верх скрытая натура. Люди, которые были знакомы с ним на юге, едва узнали бы его, потому что он инстинктивно понимал тщетность следования правилам поведения, заложенным в краях, где цветы маленькие и тусклые, птицы неприметные, а моря холодные. Некоторые находили здесь сносную замену прежней жизни, а некоторые теряли рассудок.

Конечно, происшедшее (все началось в то утро мистера Джоба и его полумесяцев) не очень поразило жителей Марапаи. Все соглашались, что это кошмарно, чудовищно, ужасно. Но все же могли поверить и понять, потому что всегда ожидали чего-то подобного от страны, в которой жили. Южане же, когда узнали правду — или часть правды, которую им позволили узнать, — отнеслись к ней с недоверием. Они не желали признавать случившееся. И отчасти были правы. Такое могло произойти только здесь.

Альфред Джоб находил в Марапаи особую прелесть. Он только что провел четыре месяца в джунглях, и этот примитивный маленький городок с пятнадцатью сотнями белых казался ему большим городом. Сиднеем, Лондоном, Нью-Йорком — цивилизацией. Здесь были холодное пиво и кино, и белые женщины, и он приветствовал его со всем пылом своей животной натуры. Старый добрый Марапаи! Старый добрый Марапаи! Но кино, женщины и пиво подождут. У него есть дело поважнее.

Он дошел до конца причала, остановился и окинул взглядом таможенные склады. Белых видно не было. Посреди дороги стоял без дела полицейский, да в тени одного из домиков сидели на корточках полдюжины местных жителей. Один из них расчесывал огромную копну волос длинным зубчатым гребнем.

Джоб окликнул полицейского:

— Эй! Ты! Ты, черный ублюдок! Иди сюда, кому говорят!

Парень не был черным, он был смуглым, с красивым малайского типа лицом. Он нерешительно двинулся вперед.

Что за сброд эти проклятые, никчемные дикари! Человека убьют, ограбят, а они будут стоять и пялиться. Джоб подавил гнев. Туземцы вызывали у него инстинктивное желание ударить. Он родился слишком поздно и принадлежал к менее сдержанному поколению. Теперь появился закон, запрещающий бить туземцев. Дело принимало скандальный оборот. Но он должен держать себя в руках, сказал он себе. Следует разыгрывать свои карты осторожно. У него не должно быть неприятностей в Марапаи.

— Государственное управление. Дом-бумага. Где он сейчас? Все там же? — «Дом-бумага» — так называли управление местные жители, но папуас либо не понял, либо на него напала немота. Он таращил глаза и казался сбитым с толку.

Джоб обругал его и угрюмо зашагал мимо таможенных сараев. Он не был в Марапаи со времен войны и то здесь, то там замечал следы разрухи. Разбомбленные дома еще не снесли, а пристань была завалена грудами ржавого хлама. Потом он вспомнил, что все государственные конторы сгорели, что, по его мнению, было и к лучшему. Он надеялся, что сгорели и его документы.

Вокруг было все так же много папуасов, но уже более цивилизованных. Мужчины были одеты в цветные ситцевые рами или в шорты и рубахи; только женщины до сих пор носили традиционные травяные юбки. Их было даже больше, чем обычно, целые толпы. Жаль, мало их убили. Несправедливо, что должны умирать хорошие белые парни, чтобы здесь потом шатались эти никчемные ниггеры.

Он пошел по портовой дороге, ведущей из города к другому краю гавани, где до войны находились конторы. Было логично предположить, что их заново отстроили на прежнем месте. Дорога спускалась к пляжу, где на песок были вытащены полдюжины лодок. Чувствовался запах горелой копры. Джоб потянул носом воздух и сплюнул, потом попробовал остановить джип, но тот прогромыхал мимо. Через несколько минут рядом с ним притормозила машина, из нее высунулся белый полицейский и спросил:

— Подбросить?

Мистер Джоб невольно отпрянул. Он чувствовал себя пойманным, разоблаченным здесь, посреди дороги, где нет ни дома, ни дерева, чтобы спрятаться. Его рука потянулась к сокровищу в кармане. Потом он расправил плечи, просиял и шагнул вперед.

— Это дорога к администрации?

— Да, могу подвезти.

Джоб сел, и джип тронулся.

— Разрослось местечко, — сказал он, оглядываясь вокруг. — Не был здесь со времен войны. Расширилось. И кишит туземцами. — Он высунулся было из окна, чтобы сплюнуть, но передумал.

— Наоборот, — возразил младший инспектор. — Население уменьшается.

— Да ну? — Он засвистел и зазвенел содержимым кармана. Настроение поднялось. Ты слышишь, друг мой? Ты думаешь, это деньги, но это не так. Вот бы ты удивился, если бы узнал, что здесь! Думает, это деньги, тупой легавый. Думает, связка ключей.

— Этот парень, Найал, — сказал он. — Мне нужно встретиться с этим малым. Какой он?

— Начальник управления?

— Да. Что за тип? Можно с ним иметь дело?

— Он на хорошем счету, — коротко ответил младший инспектор.

Они уже покинули город и ехали вдоль кромки воды. За поворотом показались белые постройки, разбросанные среди кокосовых пальм.

— Это все новое правительство понастроило? — спросил Джоб, указывая в ту сторону.

— Точно.

Он засмеялся.

— Бог мой! Смотри-ка. Можно подумать, они заправляют Австралией, а не несколькими тысчонками грязных ниггеров. — Он оборвал смех и начал злиться. Он всегда злился при мысли об образовании и больницах для туземцев, о восстановлении туземных поселений и прочих нелепых планах, разоривших страну и пустивших на ветер деньги налогоплательщиков. Мистер Джоб не был налогоплательщиком, но очень заботился о деньгах налогоплательщиков.

Младший инспектор посмотрел на него пронизывающим взглядом.

— А раньше я вас нигде не видел?

Мистер Джоб улыбнулся сияющей улыбкой. Его аккуратное, по-детски круглое лицо было воплощением любезности, а глаза так глубоко сидели под косматыми бровями, что лишь немногие могли разглядеть в них мстительный, алчный огонек.

— Что-то не припомню. Но здесь такое возможно, правда? Все время трешься среди людей. Людей, которых ты и знать не хочешь. Ха! Ха!

Хочешь покопаться в грязном белье, а? Что ж, до добра это тебя не доведет. У меня, видишь ли, разговорчик к начальнику управления. Начистоту, на равных.

Младший инспектор высадил его в начале дороги, ведущей к правительственным зданиям, и Джоб пошел среди деревьев, насвистывая и раздумывая о мистере Найале, начальнике инспекции, и о том, как он удивится. Дорога, по которой он шагал, вела на площадь, окруженную государственными учреждениями. Кокосовые пальмы сменились деревьями, роняющими розовые, белые, кремовые и лимонно-желтые цветы на ровные жестяные крыши. Куда бы ни падал взгляд, повсюду между постройками пробивались цветы и зеленая листва, словно маки, взошедшие на поле брани.

Управление располагалось в здании на противоположной стороне площади. Оно было деревянное с железной кровлей. Штат администрации со времен войны увеличился более чем вдвое, и чиновникам приходилось тесниться в этих временных постройках. Эти здания лишь из благодушия называли «временными», хотя многие уже покрылись плесневелой патиной древности.

Мистеру Джобу, которому не было назначено, велели подождать, и он ждал около часа, сидя на деревянном стуле в приемной. Он не возражал; он привык и, к тому же, ему надо было о многом подумать. Время от времени он улыбался самому себе, потому что никто на него не смотрел и вообще не обращал внимания. Он думал о том, как бы они вели себя, если бы знали, и его улыбка делалась еще шире. Вот он сидит среди них, тихо, как мышка, и никто не знает, никто даже не догадывается. Длинный худощавый парень с ясными голубыми глазами мельком взглянул на него и ни разу больше не посмотрел. Два секретаря-папуаса трещали на пишущих машинках. Им вообще было безразлично. Тупицы, прирожденные тупицы. Это слово он услышал от судьи, и оно ему нравилось. Потом он начал злиться, размышляя о врожденной тупости туземцев и огромной заработной плате, которую они получали, стуча на машинках в конторах и разоряя страну.

Из кабинета вышла молодая девушка с короткими белокурыми волосами и сказала:

— Проходите, пожалуйста.

Джоб встал и последовал за ней. Гнев его улетучился так же быстро, как и возник. Гнев был бичом Джоба от рождения. Он выплескивался наружу словно гейзер. Не понимая, что делает, Джоб распалялся, а спустя мгновение в смятении смотрел на дело рук своих, недоумевая, что могло вывести его из себя.

Прямо перед ним подпрыгивали светлые кудри машинистки. Позабыв о папуасах и их огромных заработках, он начал бороться с желанием протянуть руку и погладить эту кудрявую головку. Ему нравились вьющиеся волосы.

Начальник занимал южное крыло здания, которое отделялось от остальных помещений картонной стеной. Он сидел за большим плетеным столом напротив карты территории.

Джоб стоял в дверях, разглядывая его. Он был проницательным человеком, да иначе и быть не могло. Проницательность была неизбежным результатом его беспорядочного образа жизни. Но насчет Тревора Найала ничего нельзя было сказать наверняка. У него было волевое, добродушное лицо и внимательные глаза, но он был излишне опрятен. Хоть ставь манекеном в витрину сиднейского магазина. На рубашке и белых брюках ни единого пятнышка или морщинки. Он не снимал пиджака и галстука, что казалось нелепым. Мистер Джоб относился к чистоплотности настороженно. Она была одним из признаков образованности. А ведь всем известно, что образование делает человека нечестным.

Нечестным, точно, по большому счету. Никто не возражает против мелкого обмана. Но он всегда чувствовал, что такие чистенькие люди, как этот, норовят укрыться за своим наутюженным лоском, который производит впечатление, и потом смотришь только на костюм, а не на человека.

Но Джоб был готов простить Тревору Найалу этот недостаток.

— Мое имя Джоб, мистер Найал. Альфред Джоб, — проговорил он самым любезным тоном. — Только что вернулся из Каирипи. — Каирипи был одной из государственных баз на побережье в пятистах километрах к западу от Марапаи.

Найал ничего не ответил.

Джоб стал еще любезнее. Он взял шутливый тон.

— Наверное, вы решили, что я приехал покупать землю, а? Выращивать копру на побережье, а? В сотне километров к востоку от Каирипи есть старая заброшенная плантация. Орехи гниют на земле. Ну и пусть гниют. Мне этого не надо.

— И что же вам надо? — спросил Найал. — Говорите. Я не могу уделить вам весь день.

Джоб медленно обернулся и пододвинул стул. Он был доволен собой. Значит, не можешь уделить мне весь день. Значит, хочешь поболтать с кем-то поважнее меня. Что ж, здесь нет никого важнее меня. Погоди!

Он устроился на краешке стула, достал из кармана два полумесяца и положил их на середину стола. Они были пятнадцати сантиметров длиной — плоские, тоненькие молодые луны, с отверстиями, просверленными в рожках. Они были сделаны из золота и украшены грубым узором, нацарапанным острым инструментом.

Лицо начальника ничего не выражало. Джоб усмехнулся про себя. Он решил, что мистер Найал ему нравится.

Найал протянул руку, взял золотые украшения и взвесил их на ладони.

— Что это такое? Шейные украшения?

Джоб кивнул и подался вперед. Маленькая игра окончена. Теперь можно перейти к делу.

— Да, их носят на шее на шнурке. Как перламутровые раковины. Я едва не упал, когда увидел их. Никогда не видел ничего подобного.

— А им и нет ничего подобного, — сказал Найал. — В Папуа не умеют обрабатывать металлы, по крайней мере мы так считаем. Это люди каменного века. Они еще не дошли до металлургии!

Образование, решил мистер Джоб.

— Здесь есть золото, мистер Найал, — начал он. — И я знаю где.

— Где?

Джоб опустил глаза, хотя такие предосторожности были излишни.

— В долине Бава.

— Вы хотите заявить на него свои права?

Джоб кивнул и хлопнул ладонями по коленям.

— Вот именно, — проговорил он. — Вот к этому я и клоню, мистер Найал. — В животе неприятно заурчало, и он поднялся на ноги. — Эй! В чем дело? Я не сделал ничего противозаконного. Это моя находка. Все справедливо и честно. Я пришел к вам. Это закон. Я не нарушаю закон.

Найал протянул руку к телефону. Другой рукой он сделал Джобу знак сесть.

— Не волнуйтесь. Вы все сделали совершенно правильно. Но, насколько я понимаю, это касается другого отдела.

— Другой отдел, — повторил Джоб. Даже то, что он пришел в один отдел, противоречило принципам. Еще один чертов отдел! Они споются и начнут звонить друг другу и писать письма, а он тем временем будет околачиваться здесь без дела. — Какой еще отдел?

— Отдел культурного развития, — холодно пояснил Найал. — Возможно, эти шейные украшения имели какое-нибудь обрядовое значение. Мы должны это выяснить, прежде чем утвердим ваши права.

— Культурного развития. — Лицо Джоба побагровело. Только невероятным усилием воли ему удалось взять себя в руки. Найал не виноват. Он лишь выполняет свою работу. Он должен делать то, что ему говорят. Это все австралийские власти. Это они разорили страну со своим обучением туземцев и прочим вздором. Культурное развитие было последней каплей. Культура — это церкви, и музыка, и театры. Любой дурак это знает. А они говорят о туземной культуре! Грязные черномазые. И голые, только листок да веревка. Австралийцам-то хорошо. Они загнали своих туземцев в пустыню и бросили их там или убили. А теперь говорят нам, что делать. Туземная культура!

Найал спросил человека по имени Дэвид Уорвик.

— Ты можешь зайти прямо сейчас? — сказал он.

После паузы Джоб услышал приглушенный голос:

— Зачем?

— Думаю… — проговорил Найал, — …это не телефонный разговор.

— Что это за тип — Уорвик? — спросил Джоб, когда Найал положил трубку. Уорвик… Уорвик… Имя крутилось у него в голове, но он никак не мог поставить его на место.

— Разве вы не слышали о нем? Он антрополог.

— О, — выдохнул Джоб. Ему следовало бы знать. С антропологов-то и началась вся эта заваруха.

Найал ждал, а Джоб боролся с яростью. Через пять минут дверь распахнулась и вошел Уорвик. Это был широкоплечий, плотный человек сорока девяти лет. Он провел в территориях почти всю жизнь и, как многие «территорианцы», выглядел моложе своих лет. Местный климат пришелся ему по душе. Он был сильным, деятельным, наблюдательным. Его имя Джобу ничего не говорило, но Уорвик был одним из аристократов острова. Он родился в Марапаи, чем могли похвастаться лишь очень немногие из старшего поколения переселенцев, а аристократами здесь считались не те, в чьих жилах текла голубая кровь или кто занимался благородным делом, но те, кто дольше всех прожил в этих краях. Этим, однако, его достоинства не ограничивались. На его счету было полдюжины книг, и он имел репутацию ученого человека и практика. В глазах той крохотной частички человечества, которая хоть сколько-нибудь интересовалась этим первобытным островом, он был настоящей знаменитостью.

Даже Джоб, не знавший его имени, тотчас же узнал его. Сердце его дрогнуло. Какое невезение. Какое ужасное невезение.

Уорвик на него и не взглянул. Он дошел до середины комнаты и остановился, глядя на Найала. Казалось, ему было неловко. Он неуверенно проговорил:

— Ну, Тревор…

— Это, — сказал Найал, неопределенно махнув рукой, — мистер Джоб.

Джоб смело выступил вперед с протянутой рукой. Невезение, ладно, но теперь оставалось рассчитывать только на собственную наглость. Все еще оставался шанс, что этот парень не узнает его.

Уорвик смотрел прямо на него, но, похоже, вовсе его не видел. Он казался поникшим и встревоженным.

— Он только что вернулся из Каирипи, — отрывисто произнес Найал. — Он был в верховьях реки Бава. Еще не сказал, где именно. И он принес с собой это.

Уорвик взял с ладони Найала два золотых полумесяца. Тень беспокойства исчезла с его лица. Он перевернул полумесяцы, внимательно осмотрел их и сказал:

— Весьма интересно.

— Мистер Джоб тоже находит это интересным, — с легкой улыбкой сказал Найал.

Уорвик поднял взгляд на Альфреда Джоба.

Тот затаил дыхание. Ему показалось, что он увидел мелькнувшее в глазах Уорвика воспоминание.

— Полагаю, так оно и есть, — проговорил он.

— Что ж, давайте, мистер Джоб. Послушаем ваш рассказ. Боюсь, вам придется сообщить нам, где вы взяли эти вещицы. — Найал заметно оживился.

Джоб надеялся, что ему не придется выкладывать эту историю, но понял, что отвертеться не удастся. Он расправил плечи и подошел к карте. Пальцем провел по линии побережья к западу от Марапаи, а затем в глубь суши, вдоль реки Бава.

— Вот река, — начал он. — Бава. Здесь, на берегу, Каирипи. Патрульная зона заканчивается в Майоле. Туда можно добраться на лодке. Районный комиссар из Каирипи выезжает туда каждые полгода. Вот здесь Эола, пять километров к западу по реке. — Он ткнул пальцем в карту.

— Эола, — повторил Найал.

— За границами патрулируемой территории, — заметил Уорвик.

— Эола, — еще раз многозначительно проговорил Джоб. — Я осматривал те места. Я взял лодку, хотел наловить немного жемчуга севернее, вверх по реке. Плыл на лодке по реке Бава и в одной из деревень наткнулся на эти украшения. Мне сказали, что они были сделаны не здесь, и так я вышел на Эолу.

Он остановился. Двое мужчин молчали, их глаза напряженно всматривались в его лицо. Он продолжал:

— Эола — это речная деревушка. Знаете, это когда… двадцать — тридцать тростниковых хижин на берегу реки. Посередине большие длинные дома для мужчин, женщин туда не пускают, знаете ли. Где они проделывают свои фокусы-покусы. Милый дикий народец. Всего полдюжины из них видели раньше белого человека. Один из них бывал в Каирипи. Некоторые товары они привозят из Майолы. Двое были одеты в хлопковые рами, да еще у них было несколько банок мясных консервов.

— Все они враждебно настроены? — спросил Уорвик.

Джоб заколебался. Это была тема, которой ему не хотелось бы касаться. Ребят из правительства всегда волнует, враждебны туземцы или нет. Даже не разрешают брать с собой ружье. Только дурак отправится без ружья в джунгли, но оно может испугать бедненьких паршивых туземцев.

— Немного нервничали поначалу, — уклончиво ответил он. — Это в порядке вещей. Не привыкли к белым людям. Но все же скоро освоились со мной. Можно сказать, я им даже понравился.

— А золото? — поинтересовался Найал.

— В деревне его куча, — сказал Джоб, понизив голос до шепота. — Кое-кто из стариков носит эти вещицы на шее, как перламутровые раковины. По-моему, это расплющенные самородки. И у них припрятано еще много самородков, а один кусок, который они особо оберегают, потянет на несколько тысяч. А в округе, наверное, и еще есть.

— Вы осмотрели место, когда были там? — спросил Уорвик.

Джоб покачал головой. На это он не решился.

— Почему они дорожат им? — проговорил Найал, повернувшись к антропологу. — Оно не может иметь для них никакой практической ценности, а эти вещицы такой грубой работы, что и взглянуть не на что. Перламутровая раковина и то красивее.

Уорвик пожал плечами.

— Можно найти сотню причин, трудно сказать, как все это начинается. Взять, например, те две скалы посреди бухты. Они тоже считаются священными, или считались раньше. О них есть целая легенда. Где-то там кроется что-то волшебное. Где они хранят золото?

— В длинном доме или как его там. Большая хижина посреди деревни, где собираются все мужчины, пляшут, едят, завывают и вытворяют бог знает что.

— В длинном доме! — воскликнул Уорвик. — Господи, но как вы-то туда попали? Мне пришлось прожить в деревне три месяца, прежде чем мне дали хотя бы посмотреть на него.

Джоб беспокойно засопел. Он не был готов к таким вопросам. Ему очень хорошо было известно о табу, наложенном на длинные дома, и как раз там-то и начались все неприятности.

— Ну, когда я в первый раз попал туда, — сказал он, — я увидел у нескольких стариков на шее похожие украшения и спросил, есть ли у них еще. Был там один старый перец, который бывал в Каирипи и говорил немного на полицейском жаргоне, так что мы более-менее поняли друг друга. Сначала они все увиливали и ничего не говорили, но я их уломал. У меня с собой было кое-что на продажу, и я им роздал, чтобы умаслить. Потом однажды он привел меня в длинный дом и показал мне, что они там прячут. В большой тайне. Было очень опасно. Этот большой самородок — кажется, очень лакомый кусочек — был спрятан под листьями и перьями.

— Они объяснили, почему дорожат им? — спросил Уорвик.

— Кажется, они думают, что этот кусок похож на крокодила. Он необработан. Они не трогали его. Но сходство и впрямь есть.

— Может, это родовой тотем? — предположил Найал.

— Возможно, — сказал Уорвик. — Что-то в этом роде. Наверное, все началось с крокодила. Может быть, его нашел колдун и сотворил с ним какое-нибудь волшебство, а потом постепенно все стали верить, что сам металл — золото — обладает некой силой. — Он повернулся к Джобу. — Вы пытались что-нибудь вынести оттуда?

Джоб воспрянул духом. Все шло хорошо. Этот Уорвик не узнал его. И они заинтересовались, даже загорелись. Пришла пора открыть карты. Дело того стоило.

— Я пытался выменять золото на свой товар, но у них ничего не было. Старик дал мне эти украшения за табак! Но когда остальные узнали об этом, они слегка разволновались, и мне пришлось удрать. Один из них пустил в меня стрелу.

Джоб выставил на обозрение тыльную сторону руки. Тонкую, почти женскую кожу пересекал небольшой красный шрам.

Он сразу же понял, что дал маху. Уорвик посмотрел на него, слегка прищурив глаза, потом переглянулся с Найалом. На минуту наступила полная тишина, слышалось только сопение Джоба. Затем Уорвик осторожно положил два золотых полумесяца на стол.

— Мы обговорим все это, мистер Джоб, и позже дадим вам знать. Но… — он помолчал, — …не хочу вселять в вас надежду.

Найал кивнул и ничего не сказал.

Переводя взгляд с одного на другою, Джоб заметил легкую тень удовлетворения на их лицах.

— Вот как? А в чем дело? — громко сказал он.

Уорвик не смотрел на него. Голос его звучал мягко и устало.

— Из сказанного вами, мистер Джоб, ясно, что это золото представляет особую ценность для жителей Эолы. То, что они хранят его в длинном доме, означает, что оно имеет для них обрядовое, самое что ни на есть священное значение. Они не продали его вам, они его вам не подарили. — Он умолк и пожал плечами. — То, что вы цените его по другой причине, не дает вам права на него.

Джоб побагровел. Слова застряли у него в горле. На мгновение страх возможной потери золота отошел на второй план. Он взбесился, услышав, как этот белый человек рассуждает о правах туземцев.

Уорвик посмотрел на него пронизывающим взглядом. На этот раз в глазах его читалось любопытство. Он вспоминает, решил Джоб. Все всплывет. Он переменил тон, улыбнулся и проговорил медоточивым голосом:

— Кажется, мы не всегда поднимали такой переполох из-за того, что ценят эти туземцы.

Уорвик не сводил с него глаз.

— Верно, — сказал он. — Но это все в прошлом. Теперь нет эксплуатации; по крайней мере, мы делаем все, чтобы воспрепятствовать ей. Но есть еще кое-что. Если бы вы нашли золото в пределах патрулируемой зоны, мы могли бы дать вам другой ответ. Но эти люди не имеют с нами культурного контакта. Они не знают наших законов. Ты забираешь у них золото, они пускают в тебя стрелы. Дело может закончиться кровопролитием.

— Они торгуют с нами, — возразил Джоб, продолжая улыбаться. — Они выменивают наши товары в Каирипи. Им очень нравятся наши мясные консервы.

— Несколько банок консервов едва ли можно назвать культурным контактом, — холодно проговорил Уорвик.

— Я думал, что государство поощряет частное предпринимательство, — взревел Джоб.

Найал поднялся и строго произнес:

— Администрация также защищает папуасов, доверчивые племена отдаленных районов.

— Защищает! — повторил Джоб, пораженный его словами. — Защищает! Что ж, мистер Найал, я пришел сюда по-хорошему. Поговорить честно и открыто.

Найал взглянул на часы.

— Приходите сегодня в три, к тому времени мы уже все обдумаем. Как знать… — Он сделал неопределенный жест. — А тем временем хочу надеяться, что вы никому ничего не расскажете. Нам не нужны слухи.

— Не такой уж я дурак, — сказал Джоб. Бросив злой взгляд на Уорвика и уважительно поклонившись Найалу, он вышел из кабинета.

Подождав, пока стихнут его шаги, Уорвик сказал:

— Ты не можешь отпустить его, Тревор.

Найал отвернулся.

— Почему?

— Ну, помимо тех очевидных причин, которые я пытался изложить мистеру Джобу, есть еще и он сам.

— Я заметил, что он тебе не понравился.

— Он вообще не должен быть здесь, — сказал Уорвик. — Его хотели выслать, но тут началась война, а с нею и проволочки. Он дважды сидел за решеткой — в Равауле, еще до войны, — один раз за то, что едва не убил парня, колотил его по голове веслом и чуть не забил до смерти; а в другой раз его судили за то, что он торговал спиртным в местной деревушке. Он очень опасный тип, может доставить крупные неприятности, и не один он такой. Они ненавидят туземцев, эксплуатируют их и прививают им дурные привычки. Таких даже близко нельзя подпускать к странам вроде Папуа.

— Похоже, ты много о нем знаешь. Я думал, все судебные протоколы в Равауле пропали во время войны.

— Пропали, верно. Ему не повезло, что он нарвался на меня. Я давал против него показания. Наверное, он и в Эоле натворил дел. Он бы никогда не явился к нам, если бы не крайняя нужда. Думаю, туземцы устроили на него охоту, и он так струхнул, что вернулся. Он решил попытать счастья и заручиться поддержкой администрации, а может быть, рассчитывает и на помощь районного комиссара и ребят из полиции. Зачем еще ему являться сюда и заниматься всей этой волокитой?

— Что ж, — сказал Найал. — Наверное, так оно и есть.

Уорвик взял шляпу.

— Мне надо возвращаться. — Он посмотрел на дверь, потом снова на Найала, будто бы ждал разрешения идти.

Найал сказал:

— У меня такое чувство, что он этого так не оставит.

В три часа пополудни Уорвик сидел за своим столом и писал письмо жене. Сквозь открытые жалюзи кабинета он посматривал на длинный плац в кольце кокосовых пальм. Письмо, на которое он отвечал, трепетало на ветру, и он придавил страницу обточенным камнем.

«Любимая моя, — писал он. — Сегодня утром получил твое письмо. Не нужно было увольнять сиделку твоего отца, не спросив меня. Он больной человек и не может знать, что для него лучше. В таких делах тебе следует советоваться со мной. Теперь забот у тебя прибавится. Я очень зол на тебя. Нет, не зол — как я могу на тебя злиться? Но мне не нравится, что ты берешь на себя слишком много работы. Когда ты приедешь сюда, тебе не о чем будет беспокоиться…»

Перо его запнулось, и он с надеждой взглянул на снимок в рамке на столе. По какой-то необъяснимой причине ему всегда было трудно писать жене. Со снимка смотрела женщина чуть старше двадцати лет, в широких брюках и рубашке с открытым вырезом; она сидела, скрестив ноги, на лужайке со щенком спаниеля на коленях. Она улыбалась. Они поженились всего два месяца назад, во время его последнего приезда в Австралию, но жена не могла оставить своего отца.

Зазвонил телефон. Он стоял на столе сзади. Уорвик повернулся и посмотрел через плечо. В другом конце комнаты сидел помощник, человек на пятнадцать лет моложе Уорвика. Он запрокинул голову и, взгромоздив ноги на стол, обрывал цветки с ветки франгипани и нанизывал их на ниточку. Телефон зазвонил снова, помощник не шелохнулся и даже не посмотрел в ту сторону.

Перегнувшись через стол, Уорвик поднял трубку, и едва слышный голос произнес:

— Здравствуйте, мистера Уорвика, пожалуйста.

Он крепко сжал губы. Что-то нужно делать. Неприятно, конечно, но мириться с этим нельзя.

— Добрый день. Уорвик слушает.

— Это ты, Дэвид? — Это был Тревор Найал. Что на этот раз? — подумал Уорвик. Потом вспомнил о Джобе. — Мне показалось, что нужно позвонить тебе и предупредить, — продолжал Найал. — Думаю, наш друг может нанести тебе визит. Настроение у него неважное.

— Да? — Уорвик почти не слушал. Его взгляд был все еще прикован к ветке франгипани и смуглым, ловким пальцам, нанизывавшим цветки на нитку. Они были тонкие, длинные, гладкие. Ему никогда не нравились руки туземцев.

— Похоже, он считает, что это твоих рук дело, — сообщил Найал. — Он не стал меня слушать. Говорит, я славный малый и со мной можно поладить. Он полагает, это ты воткнул ему нож в спину.

— Должно быть, он меня узнал, — ответил Уорвик, переключившись на разговор.

— Полагаю, что да. Сдается мне, сейчас он набирается в кабаке, а потом явится и выложит все, что о тебе думает.

— Спасибо, — поблагодарил Уорвик и повесил трубку. Он обернулся, Джоб не очень беспокоил его, а вот цветы — да.

— В чем дело, Тони? Нечем заняться? — Гирлянда упала на стол. Руки скрестились на груди.

— Куча дел, но это — самое безобидное. Так по крайней мере мне не придется ни за что отвечать. Когда наши темнокожие братья потребуют от нас извинений и объяснений, я смогу с чистой совестью сказать: «Я вам ничего не сделал, я только играл с цветами…»

Юноша не вызывал неприязни у Уорвика. Наверное, он был слишком умен для территории, а здесь нельзя быть слишком умным. Он был чересчур проницателен и видел не только хорошее, но и неизбежное зло, сопутствующее всему, что бы ни делалось здесь. Но его нужно было встряхнуть. Очень уж неохотно он исполнял распоряжения.

— Мы все знаем, как это трудно. Мы все совершаем ошибки. Ты очень нервный, Тони. Нужно держать себя в руках, — сказал Уорвик.

— Я не нервный. Я нормальный. Невротики — это те, кто счастлив, удачлив и безмятежен.

Уорвик раздраженно отвернулся. Наверное, он думает, что это я. Он никогда не вникал в сложности папуасов, берег нервы. Это самоубийство — принимать все близко к сердцу. Он взял ручку и написал — не потому, что это было интересно его жене, но чтобы выплеснуть гнев: «Прервался… переговорил с моим трудновоспитуемым помощником. Если бы не поджимали дела, я бы от него избавился. У него нервическая, ревнивая натура, и ему не нравится делать то, что ему велят…»

В 3.45 он еще не закончил письмо. В конторе никого не было, и он сидел один. Остальные служащие разошлись по домам, за исключением одного из клерков, появившегося в дверях. Серева был высок и хорошо сложен. Родился он в окрестной деревушке и одно время прислуживал в доме Уорвика. Уорвик к нему привязался, научил его говорить и писать по-английски и после войны взял в свой отдел. Он был образован — если можно так сказать о папуасах, — но не поддался поверхностной европеизации, и в нем не было того слепого преклонения перед всем импортным. Он не презирал обычаи своей деревни и предпочитал вместо шорт и рубах носить рами.

Он сказал тихим, приглушенным голосом:

— Мистер Уорвик, там вас хочет видеть один господин.

В следующее мгновение позади него появился мистер Джоб и, выбросив вперед руку, с силой оттолкнул Сереву.

— Прочь с дороги, мерзкий дикарь!

Сбитый с ног туземец поднялся с пола.

— Если бы у Серевы был мстительный характер, — тихо заметил Уорвик, — вы попали бы под суд. Ты в порядке, Серева?

Парень кивнул.

— Да, таубада. — Не взглянув на Джоба, он тихо покинул комнату.

— Вы разве не знаете, что бить папуасов запрещено законом? — спросил Уорвик.

Джоб, казалось, струхнул.

— Я не бил его. Только толкнул его по-дружески. — Раскрасневшийся и смущенный, он стоял посреди комнаты.

— Жаль, что так получилось с золотом, — сказал Уорвик. — Вам не повезло, но так уж вышло.

— Не повезло! — взорвался Джоб. — Мне чертовски не повезло, мистер Уорвик, и я этого не потерплю. Этот малый, Найал, он то, что надо. Все бы было хорошо, если бы не вы. — Он улыбнулся и развел руками. — Я спрашиваю вас, мистер Уорвик, это справедливо? Тыкать человека носом в его промахи. Вытаскивать на свет божий прошлое, когда человек хочет стать честным?

— Это не имеет к делу никакого отношения, — сказал Уорвик. — Вы не понимаете, с чем связываетесь. Забрать у этого народа его золото — значит подрубить под корень всю его культуру, а мы этого не сделаем, пока не будем в состоянии заменить ее тем, что сочтем лучшим. Вы с таким же успехом можете просить разрешения выкрасть из церкви распятия.

Мистер Джоб, который верил в Бога и вечные муки, был глубоко потрясен.

— Должен сказать, мистер Уорвик, — громко заявил он, — что так говорить — не по-христиански.

— Извините, мистер Джоб, — резко ответил Уорвик, — но именно так мы смотрим на это дело. Вы не можете получить золото. Оно принадлежит жителям Эолы.

— Туземцы! Вы печетесь о них, только когда это вам на руку. — Заискивающая мина исчезла с его лица. В глубоко посаженных глазах вспыхнул дикий огонек. Он подался к Уорвику и грохнул кулаком по столу. — Я не потерплю этого! — прокричал он.

— В самом деле? И что же вы намереваетесь предпринять?

— Думаете, я недостаточно хорош для вас, вы, грязный сноб! Я вас достану, мистер чертов Уорвик. Что же до него, он поможет мне. — Он махнул рукой на пустое кресло, на ручке которого все еще висела гирлянда. — Вы не Господь всемогущий в этом городе, мистер Уорвик. Довольно людей, которым вы не нравитесь. Достаточно было провести полчаса в баре, чтобы выяснить это. Вы в долгах по самую шею. И ваш напарник здесь — первый, кто плюнет вам в лицо.

— Вы угрожаете мне? — тихо проговорил Уорвик.

Руки Джоба опустились. Минуту он раздумывал, не нанес ли Уорвику оскорбление. Стоит еще раз оступиться, и его вышвырнут с островов, и тогда уж, наверное, придется зарабатывать на жизнь. Эта мысль его отрезвила. Он посмотрел на Уорвика взглядом, который должен был выражать сожаление, и сказал:

— Я только хочу, чтобы соблюдались мои права, мистер Уорвик. Я хочу, чтобы со мной играли честно. Я пришел сюда открыто. Это нелегко для человека, который стремится забыть свое прошлое. И мне кажется, вы что-то недоговариваете, когда заявляете, что, если пойти и взять золото, будет беда. Мне не следовало показывать вам шрам. Вот что выходит, когда хочешь быть честным.

— В общем-то, — сказал Уорвик, — я подумывал о том, чтобы отправиться туда и осмотреться.

Джоб шагнул вперед.

— Вы и я?

— Нет. Вы будете ждать моего возвращения тут. Я возьму инспектора. Помимо золота, мне хотелось бы взглянуть на этих людей. С точки зрения материальной культуры, это что-то из ряда вон выходящее.

Джоб поморщился.

— Если они не особенно дорожат своим золотом и согласятся поделиться им, тогда вам разрешат этим воспользоваться. Если не сейчас, то, может быть, позже. Если же нет, вам придется забыть обо всей этой истории.

II

Мужчина и женщина, сидевшие в хвосте самолета, прильнули к иллюминатору и посмотрели вниз. На их лицах промелькнуло одинаковое выражение нетерпеливого ожидания.

Самолет пролетал над побережьем. Они видели рифы — длинные пурпурные пятна под водой — и ленты блестящей бирюзы, обвивающие песчаные отмели островов. Прямо из моря поднимались холмы, одни голые, другие в пятнах перелесков, а ближе к вершинам и вовсе поросшие лесом. Впереди виднелась гряда облаков.

Женщина, Стелла Уорвик, откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и скомкала подол платья с напряженным волнением человека, который думает, что его никто не видит, или же ему плевать. Папуа тронул ее с первого взгляда. Решив, что ей нехорошо, стюардесса двинулась к ней, но остановилась, когда пассажирка открыла глаза. Теперь Стелла смотрела прямо перед собой, и нетерпение на ее лице сменилось решимостью. Потом она наклонилась к иллюминатору и взглянула вниз.

До сих пор она не испытывала особого интереса к стране, в которую ее так быстро нес самолет. Этот полет казался сном. У нее не было ни фотографий людей, ни снимков мест, над которыми они пролетали. Она не выходила посмотреть на два северных австралийских города, где они совершали посадку, но оставалась в здании аэропорта, и ее тревожила одна мысль: как бы не отстать от самолета, — страх, преследовавший Стеллу, когда она путешествовала одна. Теперь впервые она испытала смутное волнение. Прямо под ней лежала чужая земля, и Стелла уже настроила себя против нее.

Самолет летел над побережьем, а затем, миновав устье реки и кучку маленьких островков, повернул в глубь суши, прямо к окутанным облаками вершинам гор. Загорелась лампочка, сообщавшая пассажирам, что пора пристегнуть ремни. Стелле казалось, что вдалеке слева, у подножия холмов, она видит хижины.

— Это Марапаи? — спросила она стюардессу, которая шла мимо кресел, предлагая пассажирам ячменный сахар.

— Да, мадам, — снисходительно ответила стюардесса. — Это Марапаи. Скоро пойдем на посадку. Пристегните, пожалуйста, ремни.

Стелла, сама избравшая свою судьбу и не желавшая умереть раньше времени, послушалась.

Стюардесса, которую звали Пенни Смарг, во время войны служила в австралийских ВВС и теперь, спустя семь лет, превратилась в любезную даму, чересчур чувствительную. Сердце Пенни окаменело от пережитого, но все же ее тронул вид маленьких, неловких пальчиков Стеллы, пытавшихся справиться с ремнем безопасности. Господи, что она здесь делает? — спросила она себя, наклоняясь помочь. В первый раз покинула дом, словно ребенок на своем первом празднике.

— Спасибо, — сказала Стелла, подняв на нее большие взволнованные глаза.

Пенни Смарг разочарованно отвернулась. Нет, не ребенок. Она просмотрела список пассажиров, лежавший в кармане униформы. Она нашла имя Стеллы, и в голове у нее мелькнула догадка, но тут же забылась. Эта девушка была или слишком молода, или слишком перезрела. Стюардесса предложила ячменного сахара мужчине, сидевшему в ряду напротив.

От его большого тела — не толстого, но крепко сбитого и упругого — веяло добродушием и самодовольством, какое иногда испытывает человек после обильного обеда. Он отказался от сахара, и Пенни Смарт пошла назад. Мужчина свернул газету, которую читал, затолкал ее под сиденье и осмотрелся по сторонам критическим взглядом. Как и Стелла, он казался нездешним. Глаза его пробежали по рядам кресел. Стелла оказалась последней, кто подвергся осмотру.

Она отвернулась к окну, разглядывая приближающуюся землю. Море осталось позади, и, миновав впадину между золотыми круглыми вершинами холмов, самолет начал кружиться над посадочной полосой. В одну сторону шоссе вело в Марапаи, а в другую — к огромному горному хребту, вершинами уходящему в облака, за которым начинался чуждый белому человеку мир. Бледное лицо Стеллы было спокойно. Из-за коротких взъерошенных волос у нее был такой вид, будто она только что проснулась. На самом же деле ей было одиноко и страшно. Ее, словно пар, поднимающийся от земли, окутывала прошлая жизнь. В лицо ей дохнуло будущее, к которому она стремилась, но не такое, о каком ей мечталось, не ясное и спокойное, но пугающее и тоскливое.

Она встретилась взглядом с мужчиной, сидевшим рядом. Ему будущее сулило богатство и благополучие, и он улыбнулся. Бедняжка, подумал он, ей нехорошо. Он и сам однажды страдал воздушной болезнью, и он сочувствовал ей. И какая милашка. Ему нравились вьющиеся волосы.

Она почувствовала его расположение к себе и улыбнулась. В памяти ее осталось его широкое, твердое лицо, плотное, упругое тело, мягкие волосы и маленькие глаза под кустистыми нависшими бровями.

Стелла снова повернулась к иллюминатору. Под самолетом бежала посадочная полоса. Он коснулся земли, подпрыгнул и опять опустился. Проскользив по полосе, самолет остановился у низенького здания с жестяной крышей. Через минуту подали трап, и дверь открылась.

Стелла не шевелилась. Ее не пугала мысль о неудачном приземлении, но терзал страх одиночества. Впервые в жизни ее никто не встретит, никто не возьмет багаж и не отвезет на место. Бытовые мелочи, о которых всегда заботился кто-то другой.

— Вы выходите? — Это проговорила Пенни Смарт, стоявшая у выхода и улыбавшаяся.

Землю обжигали горячие солнечные лучи. Под ногами Стелла чувствовала теплый, податливый асфальт шоссе. В ней еще не умерли, как она полагала, любопытство и умение удивляться, которые дают силы жить дальше. Позабыв о своем багаже и одиночестве, она в изумлении смотрела по сторонам.

Папуасы, коричневые, с огромными копнами черных волос, и черные, отливающие синевой, с коротко подстриженными волосами и с головами, похожими на кокосовый орех, доставали багаж из хвостового отсека самолета и грузили его на тележку. Ее соотечественники были в белом. Маленький аэропорт стоял на сваях, будто стремился оторваться от земли. Вокруг расстилался неровный ландшафт, все было таким синим, зеленым, сказочным, что захватывало дух. Огромные, завораживающие холмы были похожи на кадр из фильма. На этом фоне казалось нелепым и странным, что пассажиров встречают друзья, что увозят на досмотр багаж.

Стелла подняла свой чемодан и направилась к зданию, подальше от сияющих глаз и раскрасневшихся лиц тех, кого встречали мужья и возлюбленные. Она стояла в дверях, оглядывая зал ожидания, полный людей, разговаривающих и занимающихся своими делами. Что ей делать? Как добраться до Марапаи? Рядом всегда был кто-то, кто говорил: «Присядь, подожди, я сейчас вернусь», — узнавал расписание автобусов и оформлял документы.

Девушка за стойкой, заметив ее бледное лицо и тревожно нахмуренные брови, встретилась с ней взглядом и поманила рукой. Надо было заполнить анкету. Багаж ее выгрузили, а автобус идет в город через полчаса. Ей оставалось только ждать. Она с облегчением посмотрела по сторонам и улыбнулась белокурому приятному молодому клерку, который подошел к ней. Когда она отвернулась, клерк спросил Пенни Смарт, стоявшую тут же и раскуривавшую сигарету:

— С ней все в порядке? Вид у нее какой-то безумный.

— Все нормально, — сказала Пенни Смарт, бросая спичку на пол. Сочувствие прошло. Люди приходили, уходили, у всех свои дела, а у тебя свои. Те, у кого была хоть капля силы воли, держались. Тайны, однако, были особой статьей. Территория жила загадками, и, если их не было, она их выдумывала сама. Она с заговорщицким видом наклонилась над списком пассажиров, разложенным на столе, и ткнула длинным лакированным ногтем в имя Стеллы.

— Взгляни! Интересная фамилия, особенно в этих краях.

Клерк прочел имя вслух.

— Чепуха! Что ей здесь делать?

Стюардесса посмотрела на него и улыбнулась.

— Да, сэр. Чем могу служить?

Человек, стоявший напротив нее, похоже, не слышал. Отвернувшись, он смотрел в угол, где рядом со своим чемоданом одиноко сидела Стелла, скрестив ноги.

Через полчаса отправился автобус в Марапаи. Помимо Пенни Смарт, клерка и двух работников аэропорта, в автобусе никого не было. Мужчина, сидевший рядом с ней в самолете, исчез.

Около полутора километров дорога вилась меж невысоких холмов, поросших низенькими, кривыми камедными деревьями с плоскими морщинистыми листьями. Они были не похожи на те камедные деревья, которые знала Стелла. Казалось, они сошли с ума и раскидали листья и ветви во все стороны, без всякой логики и заботы об эстетике. Время от времени на глаза попадались папуасы, босиком шагавшие по обочине, женщины в травяных юбках ниже колен.

Стелле уже доводилось видеть туземцев, застывших на снимках в книгах по антропологии и журналах, но эти, настоящие, с широкими, плоскими ступнями, с гладкой кожей, на которой переливались разноцветные солнечные блики, были совсем не такие.

Дорога пошла вверх и повернула. Внизу тянулся берег с разбросанными возле него островками, зелеными, горбатыми, похожими на ленивых китов. Позади остались маленькие низкорослые деревья, и холмы окутала тропическая растительность — деревья с огромными зазубренными листьями, длинные, сгибающиеся стволы кокосовых пальм, обвивающие деревья лианы. Справа на равнине и на склонах небольших холмов гнездились хижины Марапаи.

Пенни Смарт, сидевшая впереди рядом с клерком, повернулась к Стелле.

— Вас куда-нибудь подбросить? — спросила она.

Стелла, поглощенная мыслями о предстоящей встрече, очнулась и посмотрела на нее рассеянным взглядом.

— Вас подвезти?

— Да, если вас не затруднит.

Достав из сумочки записную книжку, она открыла ее на последней странице и прочитала: «Номер 16, Порт-роуд».

— В общежитие? — спросила Пенни Смарт. — Вы что, работаете в администрации?

Стелла кивнула.

— Вас кто-нибудь встречает?

— Нет, — ответила Стелла. Но я не одна, сказала она себе. У меня будут друзья, будут и враги. Она задумалась о врагах, эти мысли были приятнее.

Они уже ехали по предместьям Марапаи, вдоль берега по длинной дороге, обрамленной казуариями. У кромки воды поднимались кокосовые пальмы, тоскующие о других островах, возможно, о своей родине, потому что пальмы роняли орехи в воду, а море несло их к далеким пескам. По другую сторону дороги среди зеленых деревьев и кустов с пестрой листвой ютились бунгало, здесь были и банановые пальмы с огромными, обвисшими, качавшимися на ветру листьями.

Стелла смотрела вокруг, на людей, мимо которых они проезжали, и думала, что он может оказаться любым из них (она о нем почти ничего не знала, и образ его, который она создала в своем воображении, не имел ничего общего с действительностью). Он может быть в одном из этих домов или ехать по дороге в джипе, даже не подозревая, что сегодняшний день будет не похож на остальные, думая, что ему ничего не грозит.

Они уже почти доехали до конца улицы. Водитель посигналил, и искалеченный старик, хромая, поспешно уступил дорогу автобусу.

— Чуть не раздавил этого дикаря, — проговорил водитель, захлебываясь смехом.

Через несколько минут они оказались у длинного деревянного бунгало с железной кровлей.

— Это номер 16, — сказала Пенни Смарт и открыла дверь. Водитель достал багаж Стеллы.

Она оглядела свой новый дом без особого интереса. Его не мешало бы покрасить, а то он выглядел совсем запущенным. На стенах виднелись серые пятна, будто они поросли плесенью. На одном окне была прибита полоска рифленого железа, а нижняя ступенька крыльца треснула.

Она поднялась по лестнице и повернулась помахать на прощание. Ей казалось, что никогда рядом с ней не будет никого, кроме случайных знакомцев, которые заполняют анкеты, помогают нести чемоданы и сажают ее в машины. Колеса завертелись, поднимая клубы пыли, и она снова осталась одна.

Стелла оказалась в коротком коридоре перед тремя закрытыми дверями. Убранство исчерпывалось потрепанной соломенной циновкой. Из-за двери в конце коридора доносились голоса. Как ей поступить? Постучаться? Войти? Подождать? Близкие не смогли подготовить ее к этому моменту и оставили одну, в панике прислушивающуюся к голосам за закрытой дверью.

Потом дверь открылась, и появился человек в длинном белом рами. Сквозь щель Стелла видела комнату. Там за длинными деревянными столами завтракали двадцать или тридцать девушек. Им прислуживали туземцы, босые, одетые только в белые или цветные рами. У некоторых на предплечьях были черные или желтые повязки, а в проколотых мочках ушей болтались бусинки. Посреди комнаты стояла седовласая женщина, которая, судя по всему, была здесь главной. Она то и дело вертела головой, наблюдая за слугами.

Стелла в нерешительности остановилась у стены. Сидевшие ближе к ней девушки ели холодное мясо с разогретым консервированным горошком, который им явно не нравился. Ни одна из них не заметила ее. В конце концов Стелла подошла к женщине в центре комнаты.

— Извините, — мягко проговорила она, — у меня здесь комната.

Женщина не смотрела на нее. Ее прищуренные глаза под тонкими веками скользили по комнате, выискивая недостатки.

— Здесь нет свободных комнат, — сказала она.

— Я приехала сегодня, — объяснила Стелла. — Самолетом. Я буду работать в администрации. У меня письмо.

— Здесь нет свободных комнат, — отчеканила женщина. — Уж мне-то это известно. Я здесь главная. — Теперь она взглянула на Стеллу. Она говорила так прямо, ее слова звучали так убедительно, что Стелла не стала возражать.

— И что же мне делать? — Потеря комнаты казалась ей катастрофой. У Стеллы было только письмо, где говорилось, что для нее готова комната, есть где преклонить голову. Теперь же голову преклонить было негде.

Женщина сказала:

— Конечно, я знаю, вас перевели сюда. Теперь вас поселят в замке Уорвика.

— Что? — переспросила Стелла, вздрогнув.

— В замке Уорвика, — осторожно повторила женщина. Она заметно нервничала. — Вашу комнату отдали кому-то другому, а вас поселили там.

— Но почему он называется замком Уорвика? — спросила Стелла.

Женщина обвела взглядом комнату. Видимо, положение требовало ее вмешательства.

— Потому что там жил некто по имени Уорвик.

— Я не пойду туда! — испуганно вскрикнула Стелла. — Я не пойду туда! В письме говорится, что меня поселили здесь.

— Некоторые люди, — сказала женщина, очевидно, привыкшая к таким вещам, — ждут эту комнату месяцами. Почему она должна достаться вам, если вы только что приехали? Вам понравится в замке Уорвика.

— Вы не можете заставить меня, — воскликнула Стелла. — У меня письмо, в котором говорится, что я должна жить здесь.

— Ваше письмо, — жестко проговорила женщина, теряя терпение, — было написано в Австралии. А вы в Папуа, и здесь все иначе. Кто-то занял вашу комнату. Вам повезло, что вам есть где жить. Ваш дом по крайней мере деревянный. Есть люди, которые живут в бараках местной полиции на другом конце города. Как же вам рассчитывать на эту комнату?

Она не была злой, но она устала от жалоб, которые не могла удовлетворить, а климат расшатал ее нервы.

На мгновение Стелле показалось, что ей не следует настаивать. Она была выбита из седла первым же ударом.

Потом в ней постепенно начало шевелиться пробужденное отчаянием любопытство, этот двигатель жизни. Какая она, Папуа? Она видела снимки из альбома, но как обманчивы бывают фотографии. Было в этой стране, в ее красках, деревьях, сияющем воздухе, в этих красивых людях с шелковистой кожей нечто такое, чего не могли передать ни фотографии, ни слова.

— Когда этот дом перешел к государству? — тихо спросила Стелла.

— Всего несколько недель назад, когда умер его владелец. Он открыт уже две недели. Дойдете до развилки у отеля и свернете направо, по холму. Там спросите у кого-нибудь, не заблудитесь. — Женщина повернулась к одному из слуг, проходившему мимо со стопкой тарелок.

Но Стелла уже поборола свой страх и, обрадовавшись этому, решила идти до конца.

— А какая там у меня будет комната?

— Господи, — сказала женщина, поворачиваясь к ней, — откуда мне знать? Там увидите.

— У меня с собой багаж. — Эта женщина, за несколько минут дважды произнесшая «замок Уорвика», прогнала смутную тревогу, не оставлявшую ее последние два месяца, и Стелла боялась расстаться с ней.

— Оставьте его на веранде. Когда закончится завтрак, я пришлю с ним одного из слуг. — И она пошла прочь, спеша отделаться от этой девушки, поразившей ее своей глупостью и странностями. Им следует быть поразборчивей, подумала она, уже двадцатый раз на неделе они присылают сюда девушек. Здесь нужны крепкие женщины с головой на плечах, сильные женщины, способные перенести местный климат и быт, и со здоровыми нервами, чтобы терпеть здешних мужчин. А не такие, как это бледное, хрупкое, изнеженное создание.

Стелла поднялась по ступеням своего будущего дома. Он стоял поодаль от дороги, на склоне, по которому каскадом раскинулся сад, лестница была длинная и крутая. Слева и справа от лестницы росли странные деревья с плоскими верхушками, похожие на деревья с японских рисунков, с ярко-красными цветами и длинными черными прошлогодними стручками.

Было очень жарко, и Стелла, медленно ступая в тени тонких ветвей, вдруг поняла, что устала. Яркие солнечные лучи, разливающиеся под ее ногами, слепили глаза, и она чувствовала себя совсем разбитой и полусонной. Она почти равнодушно шла к этому дому. Она поднималась все выше, и сад вокруг становился все пышнее, ухоженнее, в основном здесь были деревья с красными цветами и еще какие-то с круглыми, гладкими ветвями и гроздьями белых пахучих цветков.

Время от времени она останавливалась и смотрела вокруг, скорее для того, чтобы собраться с силами, нежели любуясь садом. Когда она поднялась выше, над зелеными шапками деревьев показались выбеленные жестяные крыши города, причал, где был пришвартован большой пароход, и прямо внизу — задний двор отеля, заваленный желтыми бутылками, сверкающими на солнце словно капли смолы среди ржавого хлама, обломков железа, деталей разбитых машин и проволоки.

Когда Стелла подошла к двери, все это исчезло, и ее глазам открылся вид на все побережье, до самого горизонта, где различались смутные очертания островов и полуостровов. Легкий ветерок, игравший в листве, осушил выступивший пот. Она преодолела лестницу и заглянула в открытую дверь. На голом полу плясали перистые тени ветвей. В конце коридора появился черно-белый пятнистый кот и, распушив хвост, направился к ней.

Сначала она открыла дверь справа, но комната была занята. На кровати и креслах было разбросано грязное белье. Кровать была не заправлена, а на столе стояли пепельницы с окурками, бутылка джина и два пустых стакана. Она толкнула дверь напротив. Комната пустовала. Она была маленькая и светлая, в ней стояла кровать, покрытая выцветшим голубым хлопчатобумажным пледом, один угол отгораживала занавеска с цветами. Комод, резной деревянный журнальный столик и плетеная тростниковая циновка. Здесь не было окон, но верхняя часть стены веранды откидывалась наподобие фрамуги и удерживалась длинным деревянным колышком. Над проемом была прибита грубая сетка.

Стелла, совершенно опустошенная и обессиленная, подошла к кровати. Из-под матраса выскочил громадный таракан и побежал через комнату. Она легла на кровать; казалось, от усталости она разваливается на части. В углу на потолке застыла маленькая серая ящерица. Стелла уснула, радуясь, что хотя бы эта тварь немного скрашивает ее беспросветное одиночество.

III

Стелла проснулась от звука шаркающих шагов и голосов на веранде. Она не осознавала, где находится, и какое-то время не могла понять, что творится. В комнате, где она лежала, пылало розовое зарево. Серая ящерица на потолке тоже порозовела, будто отблеск лучей. Три папуаса вносили на веранду ее багаж. Она поднялась, оправила платье и вышла им навстречу. Маленький смуглый человек со шляпной картонкой в руках что-то сказал ей на незнакомом языке.

В саду на деревьях полыхали факелы цветов, на теле папуаса, словно отблески костра, сияли красноватые блики. Небо угнетало яркостью красок. Стелле захотелось спрятаться в доме от пугающего ее сада. Она была так подавлена увиденным, что позабыла про свое одиночество.

Она указала на свою комнату, и трое парней внесли багаж, потом по одному спустились с лестницы на дорогу, шлепая по ступеням желтыми пятками. Их тела раскачивались из стороны в сторону, красноватые зайчики перепрыгивали с плеча на плечо. Слуга, заговоривший с ней, ушел последним, и, когда они дошли до окраины сада, он протянул тонкую, темную, словно змея, руку и сорвал цветок. Стелла смотрела им вслед, и в душе ее зашевелилась смутная тревога, но, чувствуя, что она несет с собой новый приступ душевной тоски, она повернулась к саду спиной и вошла в дом.

Дверь напротив распахнулась, и на пороге появилась молодая женщина, она подняла руки, потянулась и зевнула. Женщина была высокая, темнокожая, лет двадцати девяти. На ней был черный халат, расшитый алыми драконами. Один рукав был разорван, на плечи спадали густые не расчесанные волосы. Вид у нее был довольно неряшливый, но, может быть, такое впечатление создавалось при взгляде на комнату за ее спиной, где все так же оставалась не заправленной кровать, на столе стояли немытые стаканы и пепельницы с окурками, а со спинок кресел свисало заношенное белье. Но при взгляде на ее лицо Стелла тотчас же почувствовала, что в ней нет ничего от неряшливого и убогого духа комнаты и что ее грязные парчовые шлепанцы и потертое великолепие алых чудищ не были признаком испорченной натуры. Стелле она показалась красивой. На лице ее читалось спокойное достоинство. В продолговатых, с тяжелыми ресницами глазах, казалось, навеки поселилась безмятежная нежность.

— Вы только что приехали? — спросила женщина ровным глубоким голосом.

Стелла кивнула.

Женщина сверкнула глазами и сказала:

— Значит, они послали вас сюда. Вы должны были поселиться в доме номер шестнадцать.

— Да, — подтвердила Стелла. — Но кто-то занял мою комнату.

— Здесь не то что там. — Она отвернулась и открыла дверь пошире, чтобы взглянуть на электрический чайник на полу. — Здесь крысы, это место так и кишит ими. Все разваливается. Им следовало бы залатать домик, прежде чем селить нас сюда. Может, он и годится для какого-нибудь чокнутого антропа. Их здесь множество, селятся где попало. Да, с жильем здесь туго. Нам еще повезло, что мы не оказались в палатке.

— Чокнутого антропа? — переспросила Стелла. Она выжидающе смотрела на женщину.

— Входите, я заварю чай. — Она прошла в комнату, и Стелла, тронутая ее добрым взглядом, последовала за ней. — Парень, который раньше был здесь хозяином, — она убрала одежду с кресел и бросила ее на кровать, — Дэвид Уорвик. Я ничего о нем не слышала, но меня он и не интересует.

С полки за занавеской она сняла две чашки, бутылку молока, чайник и коробку с печеньем и расставила все это среди пепельниц, стаканов и бутылки джина.

— Он покончил с собой, — сказала она, глядя на закипающий чайник.

Стелла тоже взглянула на чайник и ничего не ответила. Впервые с тех пор, как покинула Австралию, она чувствовала себя спокойно. Она забыла о пестром, как попугай, небе и о руке, потянувшейся сорвать цветок. Ощущение враждебности оставило ее, и она почувствовала себя дома.

— Почему? — тихо спросила она.

— Долги. Посмотрите вокруг, все разваливается на глазах. Довоенные дома сразу узнаешь — они большие, просторные, с верандами. А после войны нас распихали по коробкам, в которых живут люди там, где снежные зимы. Полагают, что так оно цивилизованнее.

— А у него и вправду были долги?

— Недавно выяснилось, что огромные. Он занимал деньги у друзей. Но он был знаменитостью — знаете, что-то вроде национального героя, — и некоторые долги ему прощали, и он выходил сухим из воды. Наверное, он не умел обращаться с деньгами. Просто они его не волновали…

— Я не понимаю, — сказала Стелла, — как человек, не заботящийся о деньгах, мог покончить с собой, потому что их у него не оказалось.

Женщина выловила из чайника клок волос и протянула чашку Стелле.

— Я совершенно согласна с вами.

— Вы хотите сказать, что не верите, будто бы это самоубийство?

— Из-за денег? Нет. — Она говорила с легким акцентом. — И еще многие не верят в это. Это просто так говорится — ну, чтобы только что-нибудь сказать.

— Тогда из-за чего?

Женщина помешала чай. Веки ее были опущены, лицо омрачилось.

— Кажется, некоторым не нужен повод, — проговорила она. — Достаточно пожить здесь.

— Но этого не достаточно! — с чувством воскликнула Стелла.

Женщина продолжала мешать чай.

— Некоторые здесь не приживаются, — сказала она. — Нужно быть толстокожим. — Она подняла глаза, в которых светилась томная улыбка. — Как я. Я никогда ни на что не жалуюсь. Много солнца. Я люблю солнце, и купаться люблю. Мне нравится гулять целыми днями. У некоторых же сдают нервы.

— Только не у него! — воскликнула Стелла. — Он прожил здесь много лет.

— Нет. — Женщина отпила глоток. Если она и была удивлена осведомленностью Стеллы, то не подала виду. — Может быть, и нет.

— Но если люди не верят — я имею в виду долги, — тогда почему они ничего не делают? — Стелла подалась вперед. Чашка задребезжала на блюдце. Она поставила ее и сцепила дрожащие руки.

— А что они могут сделать? — Женщина подмигнула Стелле из-за поднимающейся струйки пара. — Что не пьете чай?

— Но ведь если они не верят, то им нужно докопаться до правды.

— Он умер, мы в его доме. Кому нужна эта правда, да и что будет, если она откроется? Что дальше? — Она отставила чашку и начала соскребать лак с ногтя большого пальца. — Всю жизнь я прожила среди людей, которые хотели знать правду — обо мне, о самих себе, обо всем. Я не забиваю себе этим голову.

Блестящие глаза Стеллы были прикованы к лицу сидящей перед ней женщины.

— Истина и справедливость — это главное в жизни.

— Думаете? — Женщина рассматривала кусочек розового лака на ладони. Последние пять лет своей жизни она прожила среди сильных, или старающихся быть сильными, людей, и неавстралийская горячность Стеллы не тревожила ее. — А я думаю, что это не так уж много значит. Когда я вообще думаю, — добавила она, — что бывает нечасто, как мне говорят. Я мещанка. Я против знаний и истины. И уж точно против справедливости. Если бы все было по справедливости, многим хорошим людям не поздоровилось бы.

Стелла взяла чашку. Руки ее перестали трястись.

— Где его нашли?

— Он был в этом доме, один, если не считать гекконов.

— Гекконов?

— Эти малютки. — Она указала на потолок, где, распластав ножки, застыли две ящерки. — Не бойтесь их. Они безобидные. Есть поговорка, что, если у человека нет в доме геккона, ему нельзя доверять. — Она окинула Стеллу быстрым изучающим взглядом. — Кстати, меня зовут Сильвия Харди.

— Я Стелла Уорвик, — сказала Стелла, не глядя на нее. Она поставила на стол пустую чашку.

— Еще чаю? — спросила Сильвия, потянувшись за чашкой.

— Нет, спасибо. — Стелла встала и посмотрела на дверь, но ей не хотелось уходить. Ее отчаяние передалось и этой маленькой неубранной комнате, и ее хозяйке. — Вы знаете человека по имени Тревор Найал?

— Да, его все знают. Он из местных сливок общества.

— Вы знаете, где он живет?

— На холме. Где живут все большие люди. Пойдете по дороге по склону. Третий дом сверху.

Стелла направилась к двери.

— Не опаздывайте к обеду. Он полседьмого, а сейчас уже пять, — сказала Сильвия. — Он ваш друг?

Стелла покачала головой.

— Не совсем. — Ей показалось, что она заметила в глазах Сильвии недоверчивую усмешку. — Мне сказали, он может мне помочь.

— Наверняка он тепло вас встретит, — заметила Сильвия. — Это в его духе.

Стелла поднималась по крутому склону, вдоль дороги в пышных садах тонули дома. Некоторые внешне были похожи на только что оставленный ею дом — бунгало с верандами и откидывающимися, словно бока картонной коробки, стенами. Другие больше походили на австралийские жилые здания, квадратные, с забранными сетками окнами. Повсюду цвели деревья с черными стручками и перистыми листьями. Грозди цветов украшали пышные волосы двух папуасок, попавшихся ей навстречу у подножия холма. Она поднималась все выше, и внизу постепенно разворачивался вид на побережье, но Стелла не оборачивалась. В ней опять проснулось беспокойство, и она шагала быстро, не глядя по сторонам. Мимо проехал грузовик, прошла женщина в белом ситцевом платье, с теннисной ракеткой в руке. Она посмотрела на Стеллу, но не улыбнулась.

Скоро подъем стал еще круче, дорога сузилась. Деревья редели, впереди показались три дома, последний из которых стоял на самой вершине холма. Дом был новый, из свежеспиленного дерева и казался грудой розовых костяшек домино. Стелла остановилась у лестничного пролета и посмотрела вверх.

Окна в доме, о котором говорила Сильвия, были закрыты жалюзи — солнце било прямо в окна веранды, — и казалось, он не замечает или не желает замечать ее присутствия.

Она пошла вверх по лестнице. От быстрого подъема и от сознания того, что она сделала первый шаг, сердце колотилось, захватывало дух.

У Стеллы еще не сложилось определенного впечатления об этой загадочной чужой стране с ее огромными листьями и полыхающими цветами, и ей с трудом верилось, что она здесь. Сад не повиновался известным ей законам природы. Солнце скрылось за холмом, но краски стали лишь ярче и насыщеннее. Казалось, еще немного, и кусты с красными и желтыми листьями вспыхнут костром. Вид лозы абрикосовой бугенвилии, вьющейся по веранде, причинил Стелле боль, словно разбередил еще не зажившую рану.

Ей подумалось, что эта земля вышла за все рамки красоты и буйства красок, превратилась в какой-то ад. Стелла была из тех людей, у которых тропики сразу вызывают сильное ответное чувство. В сложившихся обстоятельствах восхищение казалось неуместным: оно означало бы, что ее горе не так уж велико. Но все же эта страна нашла отклик в ее сердце, и, как многие, кто боится собственных неукротимых страстей, Стелла решила, что в ней таится зло. И эти цветы вокруг нее взросли на крови, не иначе.

На полпути к дому она увидела спускающегося навстречу ей человека. Наверное, это был слуга, потому что на нем не было украшений и повязки на руке, только чистая, белая, от талии до лодыжек, рами с вышитой впереди буквой «Н». Его стриженые волосы торчали, словно чертополох…

Она заговорила с ним, не ожидая, что ее поймут.

— Мистер Найал дома?

Он отступил в сторону, но ничего не сказал. Его глаза, черные, бархатные, казавшиеся сгустками темной жижи, спокойно изучали ее. Потом лицо его озарила улыбка. Он сделал свободный, изящный жест рукой и махнул в сторону дома.

— Мистер Найал — да, синабада.

Стелла пошла к дому. Ад остался позади, она вступила в привычный мир домов, комнат и террас и забеспокоилась. Правильно ли она поступает? Может быть, нужно было сначала написать или позвонить? Прилично ли сваливаться как снег на голову? Она остановилась у лестницы веранды и прислушалась.

Из дома не доносилось никаких звуков — по крайней мере, там не было гостей. Она поднялась по ступеням и заглянула в открытую дверь. Ее взгляду предстала просторная светлая комната. На самом деле это вряд ли можно было назвать комнатой: верхняя часть внешней стены была откинута наружу и держалась на подпорке, и внутрь протискивались зеленые ветви кустов. Закрывающие дверной проем длинные сетчатые занавески колыхались от ветра. Желтоватый пол укрывали ковры, а мебель была из толстого золотистого бамбука. Стелла поймала себя на мысли, что никогда не видела более красивой комнаты.

На полу в дальнем углу стоял на коленях человек и чинил вилку настольной лампы. Стелла остановилась в дверях и с любопытством разглядывала его. Он был худой, чего она никак не ожидала. При таком освещении руки его казались очень смуглыми, словно у юноши, которого она встретила по дороге сюда. У нега были длинные черные взлохмаченные волосы.

Он зажег свет, встал и, должно быть, почувствовав ее присутствие, обернулся, все еще сжимая в руке отвертку. У него было худое лицо и болезненный вид. Он напоминал не важную особу, а, скорее, человека, не придающего значения своему положению. Он был высок и хорошо сложен, но сутулился, как будто считал красивое телосложение своим недостатком, который следует скрывать. Он выглядел лет на тридцать пять, а то и моложе. Стелла ожидала увидеть человека старше, примерно одного возраста с Дэвидом Уорвиком.

— Мистер Найал! — сказала она.

— Вас плохо видно. Войдите. Вы стоите спиной к свету.

— Извините. — Она была разочарована, потому что думала, что он сразу узнает ее. Она шагнула вперед, и он пристально посмотрел на нее. Он был в очках, за которыми его глаза, и без того большие, казались огромными. У него были темно-коричневые, почти черные, веки.

— Я вас не знаю, — сказал он. — Но ваше лицо мне знакомо.

— Наверное, вы видели меня на фотографии. — Наступило одно из решающих мгновений путешествия, и она чувствовала, что эта встреча будет так же важна и для него.

Он смотрел мимо нее, словно смущаясь, и качал головой.

— Не припомню.

— Мы не знакомы, — проговорила она. — Я Стелла Уорвик. — Она ждала. Настало одно из тех мгновений, которые, как она думала, сулят счастье. Она все еще принадлежала Дэвиду Уорвику, и в этом было какое-то горькое наслаждение. В конце концов, он выбрал ее, и на ней тоже лежала печать его личности.

Человек отнесся к ее словам недоверчиво.

— Вы не можете быть его женой! — сказал он.

— Я его жена, — рассеяла его сомнения Стелла.

Он смотрел на нее, но едва на лице его начало появляться какое-то выражение, оно снова застыло. Он резко повернулся спиной. Стелла так удивилась, что не знала, как вести себя дальше.

Через минуту он опять повернулся к ней.

— Что вы здесь делаете?

— Я приехала увидеться с вами.

Он отмел ее слова, взмахнув рукой, державшей отвертку.

— Сюда, в эту страну?

Стелла чувствовала: что-то не так.

— А куда еще мне податься? — сказала она. — Здесь мой дом.

— Вы никогда здесь не были.

— У меня нет другого дома, — проговорила она. — Мой отец умер, и дом продали. Куда же мне было ехать? Все его друзья были здесь. Здесь он жил и работал.

— Да, — пробормотал он, — это так. — Но он не смотрел на нее, раздраженно окидывая взглядом комнату. — Вы австралийка, да? — спросил он. — Ведь должны же быть у вас в Австралии друзья?

Стеллу обидел его вопрос, и она едко ответила:

— У меня нет друзей.

Он снова посмотрел в сторону. С его губ сорвались тихие слова. Ей показалось, что он сказал: «О боже!»

Теперь ее голос звучал жестко, ей не хотелось раскрывать ему действительные причины своего приезда.

— Мне было не к кому и некуда идти, мне ничего не оставалось, как приехать сюда. И вы говорите, что мне здесь не место. И как же мне быть?

— Но уж здесь, — хрипло ответил он, — вам точно нельзя оставаться.

Вдруг его поведение начало представать перед ней в ином свете. Невольно она придвинулась ближе к нему, но потом одернула себя.

— Почему?

— Это неподходящее место, — неопределенно проговорил он.

— Оно проклято? — спросила Стелла. Прошло всего четыре года с тех пор, как она вышла из монастыря, куда ее отдали на воспитание, — она не была католичкой, но ее отец считал, что монастырское воспитание лучше всего подходит девочке, которая, как он надеялся, со временем превратится в нежное, смиренное и «женственное» создание. Все последние четыре года она почти полностью посвятила уходу за отцом и учебе на курсах секретарей. У нее не было ни времени, ни возможности составить полное впечатление о том, что такое зло. Зло, полагала она, это черта, которая отражается на лицах людей с дурной репутацией. Она свято верила в родительскую любовь и великодушие друзей.

— Не то чтобы, — сказал он. — Но если что и случится здесь, то только с вами.

Она снова шагнула вперед, глаза ее сверкали.

— Вы думаете? Мне было опасно приезжать сюда?

Он посмотрел на ее юное, разгоряченное лицо.

— Да, опасно и глупо.

— О господи! Но вы ведь поможете мне, правда? Мне нужна ваша помощь.

— Где вы остановились?

— В доме моего мужа.

— Вы сошли с ума! Что, ради всего святого, вы задумали?

Она понизила голос до шепота.

— Я ищу человека по имени Джоб. Вам известно, где он?

Он резко вскинул руку с отверткой.

— Я не стану помогать вам. Я ни в чем не могу вам помочь. Я не хочу иметь с вами ничего общего.

Она отвернулась. То, что он был другом ее мужа, вселяло надежду на помощь, но теперь на нее нахлынула ярость. Она ненавидела его, потому что он отказался ей помочь и еще по одной, более страшной причине. Она видела теперь в нем еще одно препятствие. Она хотела бы больше никогда не встречаться с ним. Забыть его лицо и все его слова, но, прежде чем уйти, ей хотелось больно уколоть его.

— Я считала вас его другом. Мне сказали, что я могу рассчитывать на вашу помощь. Но я вижу, вы боитесь быть впутанным в это дело и не хотите утруждать себя.

Он нахмурился.

— Я никогда не был другом вашего мужа, — проговорил он, — и я уверен, что он никогда не считал меня своим другом. Я начинаю подозревать, что вас ввели в заблуждение.

— Вы не Тревор Найал.

— Нет. — Он пошел к двери.

Стелла смотрела ему вслед, радуясь, что он не Тревор Найал. Очень больно разочароваться в человеке, которому ты заочно доверял. Но еще приятнее знать, что Дэвид не ошибался. Если бы Тревор Найал оказался лжедругом, это оскорбило бы его память.

— Кто вы? — спросила она, выходя вслед за ним на веранду. Но он уже бежал по лестнице. Она с удивлением обнаружила, что уже почти стемнело. На небе высыпали звезды, пламя кустов и деревьев померкло. Бугенвилия на веранде казалась бесцветной.

— Я отвезу вас домой, — бросил он через плечо и исчез за углом дома.

Стелла пошла за ним по тропинке к стоявшему под высоким деревом джипу.

— Я не поеду домой, — сказала она. — Мне нужно увидеться с мистером Найалом.

Он открыл дверцу и ждал, пока Стелла сядет. В глубине дома вспыхнул свет, и мужчина с беспокойством посмотрел туда. Захлопнув за ней дверцу, он обежал машину спереди и сел за руль. В движениях его было что-то тревожное, почти отчаянное, как будто он хотел поскорее отделаться от нее. Он завел мотор и выехал за ворота. Он дважды посмотрел через плечо.

— Я не поеду домой! — снова сказала Стелла. — Мне нужно к мистеру Найалу!

Человек не ответил. Она знала, что он не повезет ее к Найалу, но ей даже не пришло в голову спросить себя, зачем она вообще согласилась поехать с ним. Ею овладело странное, непривычное, но вместе с тем приятное возбуждение. Между ними, словно электрический разряд, пробежала искра враждебности.

— Разве дом мистера Найала ниже? — спросила она, когда они повернули вниз. Она знала, что он это сделает, но теперь Стелла закусила удила. Она идет верным путем. У нее появился первый враг. А поскольку в ее жизни больше не было места любви, сердце ее жаждало ненависти.

— Я не повезу вас туда, — сказал он. — Я везу вас домой.

— Я не хочу домой! — вскричала Стелла. — Мне нужен мистер Найал.

— Мне все равно. Можете делать что угодно, но туда я вас не повезу.

— Почему? — воскликнула она. — Почему вы не хотите, чтобы я встречалась с мистером Найалом? Вы боитесь, что он поможет мне? Так? Вы боитесь, что я найду мистера Джоба?

Он не ответил, его лицо ничего не выражало.

Они молчали, пока не доехали до замка Уорвика. Стелла сидела, вцепившись пальцами в подол платья, и в ее душе постепенно угасал гнев, возбуждение прошло. Мужчина перегнулся через нее и распахнул дверцу, но вылезать не стал.

Она вышла, захлопнула дверцу и посмотрела на него.

— Спасибо.

Он с любопытством взглянул на нее, но ничего не сказал.

— Я всегда подозревала тут неладное. И вы — первое тому доказательство. Но я докопаюсь до правды, — пообещала она.

— Правда! — повторил он, но в его устах это слово прозвучало как стон. Он тут же отъехал, и джип стал рывками взбираться на холм.

К обеду Стелла опоздала. Она нашла столовую, большую, просторную комнату, примыкавшую к веранде с другой стороны дома. Там стояло три стола, за которыми сидели две девушки, они разговаривали и хихикали. Все остальные уже ушли, и слуги собирали пустые тарелки.

Стелла села у веранды и стала смотреть на погружающийся в темноту город. Тем, кто привык жить в покое и достатке и вдруг утратил все это, труднее всего выносить эти вечерние часы. С темнотой меркнут краски. Утихают беспокойные звуки дня. Стелла позабыла о человеке на холме.

Когда она пообедала, уже совсем стемнело. Внизу мерцали огни города, и только вдоль горизонта протянулась бледная полоса заката. В коридоре не было света, и ей пришлось двигаться вдоль стены на ощупь. Она дошла до двери комнаты Сильвии и в нерешительности остановилась. В ее воображении возник образ этой маленькой комнатки, теплой, неубранной, пропахшей плесенью, и ей захотелось оказаться там. Она подняла было руку, чтобы постучать, но в это мгновение дверь открылась, и в коридор выскользнул мужчина; судя по всему, он очень спешил.

Стелла, чуть не столкнувшись с ним, не разглядела его лица. Она почувствовала, как человек вздрогнул. Со сдавленным возгласом он отступил, едва не упав, и захлопнул дверь прямо у нее перед носом.

IV

Филипп Вашингтон прислонился к двери, придерживая ее.

— В чем дело? — спросила Сильвия своим певучим голосом. Она сидела на кровати, укутав ноги зеленой шифоновой юбкой, бывшей в моде несколько лет назад, с тех пор перешитой, но все равно выглядевшей поношенной. В оборке проели дыру тараканы, и она рассеянно скребла ее ногтем.

— Там туземец! — быстро проговорил Филипп чистым, высоким, дрожащим от волнения голосом. — Скребется в дверь.

— Не глупи, — сказала Сильвия. — Это девушка из комнаты напротив. Я слышала, как она хлопнула дверью.

— Говорю тебе, это туземец! Думаешь, я слепой? — Но он немного успокоился, и его слова прозвучали резко не потому, что он был уверен в своей правоте, просто Филипп не любил, когда ему возражали, особенно Сильвия. — Я чую их за версту. Тебе надо быть поосторожнее с местными. Тебе наплевать, что они могут изнасиловать, бродишь без дела целыми днями, сверкаешь ногами.

— Это место «застраховано», — мягко проговорила Сильвия. Она знала, что, когда Филипп нервничает или расстроен, он всегда отыгрывается на первом, кто попался под руку. А сейчас он волновался, это было видно. К нему вернулся румянец, но нервы все еще были напряжены. Он не стал выходить за дверь, но потянулся трясущейся рукой за бутылкой джина. Когда он бывал спокоен, это был красивый мужчина с тонкими, правильными чертами лица и светло-серыми глазами. Высокий, стройный, грациозный, в среде своих более крепких приятелем он считался неженкой. Но в этом была виновата не только его внешность. Он интересовался жизнью туземцев, особенно их искусством, а это, по мнению большинства белых мужчин Марапаи, было странно и даже неприлично.

Он опустился в кресло, с которого Сильвия убрала почти все свои вещи, налил немного джина и дрожащими руками поднес стакан к губам.

— Ты просто комок нервов, — с нежностью проговорила Сильвия. — Тебе нужно идти.

— Ради бога, перестань твердить, что мне нужно идти! — взорвался он. — Конечно, мне нужно идти. И дураку понятно. Говорю тебе, я не могу выйти. — Он поставил стакан, опрокинув все еще не вычищенную пепельницу. — В самом деле, Сильвия, — холодно продолжал он, — ты неряха. Живешь как свинья. Не понимаю, как ты можешь терпеть весь этот хлам.

— Я прибирала, — возразила Сильвия. — А ты можешь не приходить сюда. Не понимаю, зачем ты явился. Ты клялся, что ноги твоей не будет в этом доме.

Вашингтон откинулся на спинку кресла и закурил сигарету.

Конечно, это никакой не туземец, всего лишь девчонка с белым лицом. Теперь это было ясно. А туземец — голый, темнокожий, с выбеленным для ритуального танца лицом — был, в чем Сильвия оказалась права, лишь плодом его воображения, порождением взвинченных нервов, случайной игры света и тени. И все же, — он влил в себя стакан почти не разбавленного джина, — существуют ли в этой проклятой стране границы воображения? Чем дольше здесь живешь, тем хуже понимаешь, где кончается реальность и начинается мир призраков. Этот темнокожий с раскрашенным лицом мог за многие километры перенести сюда свой образ из джунглей — и человеку, наделенному воображением, это не показалось бы странным. Вашингтон провел рукой по волосам.

В этом доме, вспомнил он, застрелился Дэвид Уорвик. Руки его снова затряслись. О боже! Не надо было приходить сюда. Бедный Уорвик! Теперь, наверное, пришла моя очередь.

— А что касается девушки, — сказала Сильвия, — это странная малютка, словно цыпленок, только что вылупившийся из яйца. А самое странное — ее имя. Угадай, как ее зовут.

Он нетерпеливо взмахнул рукой.

— Уорвик, — сказала Сильвия. — Стелла Уорвик. Может быть, у нашего привидения была дочь?

— Он женился за несколько месяцев до смерти, — проговорил Вашингтон. — Это распространенная фамилия.

— Она ходила к твоему дорогому другу.

— Моему? — Казалось, он был заинтересован.

— К Тревору Найалу, — сказала Сильвия с легкой усмешкой.

Вашингтон не ответил. Полгода назад освободилось место секретаря Найала в управлении. Вашингтон попытался устроиться туда, но его кандидатуру отклонили и взяли на эту должность человека постарше, с юга. С тех пор Вашингтон вбил себе в голову, будто Найал пользовался идеями своих подчиненных, но держал их в черном теле, потому что боялся конкуренции. Вашингтон больше не интересовался этой работой. Он решил, что бесполезно работать, когда на тебя сверху давит чья-то власть.

В тропиках все разлагается так же быстро, как и растет. За ночь шляпа или ботинки могут покрыться плесенью; тело разлагается всего за несколько часов, а за несколько недель может погибнуть личность. Все говорили, что в последние месяцы Вашингтон превратился в развалину. Он и сам чувствовал что-то вроде внутреннего разрушения. Но ему все же хватало сил исправно исполнять свою работу и не получать выговоров, потому что он не только ненавидел Найала, но и боялся его.

— И это, — заметила Сильвия, — еще подозрительнее.

Ее попытка связать девушку из комнаты напротив с Дэвидом Уорвиком обеспокоила его. Это обстоятельство могло сделать и без того затруднительное положение вовсе невыносимым. Он сказал со злостью:

— У Найала миллион знакомых. Делает что-то для людей, оказывает пустячные, незначительные услуги, чтобы все чувствовали себя обязанными ему… Такой уж он тип. А Уорвик… это распространенное имя.

— Я бы не сказала.

— Женщины, — едко проговорил Вашингтон, — всегда делают из мухи слона. Стоит двоим людям вместе пообедать, как их тут же укладывают в постель. Цепляются ко всем как банный лист.

Сильвия подалась вперед и наполнила его стакан. Окончив школу в Сиднее, она работала фото-моделью и привыкла к проявлениям несдержанности. Она считала, что артистическая натура должна быть загадочной, необъяснимой, непредсказуемой. Ею следовало восхищаться и уважать — она не раз слышала это. Она же, считая себя самой обыкновенной, никогда не пыталась пыжиться. Большую часть своей жизни она вращалась среди людей, которые увлекались или воображали, что увлекались живописью, музыкой, поэзией, но им не удалось пробудить в ней интерес к искусству. Она знала весь их жаргон, но не заразилась их пылом. Она полагала, что с этим нужно родиться, нужно прийти в этот мир с печатью губ Аполлона на челе. Этим творческим людям, наделенным воображением, все поклонялись, им прощались любые недостатки, им дозволялось все. Последние семь лет жизни она посвятила этим людям. Она жила с тремя художниками, которые видели в ней образ своей любимой, умершей или предательски вышедшей замуж во второй раз матери. Наконец, когда ее оставил последний из них, она в отчаянии уехала в края, где, как ей говорили, мужчины сделаны из другого теста, чтобы здесь увлечься еще одной творческой личностью — Филиппом Вашингтоном.

Конечно, он не был творцом в прямом смысле этого слова. Его творческие достижения ограничивались небольшими витиеватыми поэмами, туманный смысл которых Сильвия, пугавшаяся изобилия папуасских названий, была не в состоянии постичь. Однако в них было нечто свежее, идеи и восторженное исступление. Не балет, но туземные пляски, не Пикассо, но пестрые маски, не континентальные блюда, но странные, экзотические, неудобоваримые сочетания таро и картофеля. Здесь присутствовали и прежние, узнаваемые черты, словно призраки былых ее любовников, просвечивающие на фоне причудливых форм, навеянных двенадцатью годами жизни в тропиках: бурные, но скоротечные чувства, точный, живой, безжалостный язык, истерические взлеты и глубины радости и отчаяния.

— Вот, — с нежностью в голосе сказала она, — выпей еще. — Когда он был навеселе, то казался спокойнее, а потому, думала Сильвия, чувствовал себя счастливее. Оттаяв, он погладил ее по руке.

— Моя маленькая неряха.

— Думаю, этот дом так действует на тебя, — мягко проговорила она. — Наверное, тебе не нужно было приходить сюда. Только сильные женщины вроде меня могут спать рядом с мертвецом.

Ее слова понравились ему. Он гордился своей впечатлительностью, хотя в последнее время она тревожила его.

— Куда мне еще идти? — надулся он. — Несмотря на твою глупость, ты единственная родная мне душа в этом ужасном городе.

Сильвия улыбнулась и закрыла глаза. Постоянные обиды не ожесточили ее, и почти каждое сказанное им слово отдавалось в ее душе болью. Но на лице не отражалось ни тени страдания.

— До сих пор тебе нравилось таскаться по чужим домам, — заметила она.

— Здесь все рушится, — с горечью проговорил он. — Дом так и кишит тараканами. Я не смогу здесь спать. Они топчутся на голове, будто слоны. А Реи такой дурень, что не может даже заварить чай.

— Говорила я тебе, ты еще пожалеешь, что уволил тех двух туземцев, — сказала Сильвия. — По крайней мере, тот грязный старый черт, что повыше, хорошо стряпал.

— А я не жалею, — по-детски заупрямился он. — Нечего меня утешать. Только дураки жалеют. Я — никогда!

Он не хотел обидеть ее. Он считал ее неспособной на сильное чувство, неспособной понять и половины его слов. Просто ему нужно было кому-то изливать душу. Но теперь, глядя в безмятежное лицо Сильвии, он позавидовал ее трезвому, простому взгляду на жизнь. Он встал, опустился у ее ног на пол и зарылся носом в подол ее юбки. Сильвия погладила его по голове и улыбнулась. Она уже почти не обращала внимания на его вспышки раздражения, потому что они всегда завершались вот так.

Она напоминала Вашингтону не мать, а сестру, которая была на десять лет старше и заботилась о нем все его детство и юность. Эта прямая, самоотверженная хромая женщина жила в Мельбурне и занималась «художественной» керамикой.

Он мечтал жить с ней в доме на холме по соседству с самыми видными государственными служащими. Презирая успех, он вместе с тем стремился к успеху и хотел прославиться на весь мир. Но за семь лет экстравагантной жизни на маленькую зарплату он ни на шаг не приблизился к своей цели. У него не было денег на строительство собственного дома, а государство не предоставляло ему жилья. С жильем было трудно, а первыми в списке ожидающих заселения стояли имена людей с высоким заработком. В жилищном отделе ему говорили, что у него в конце концов есть крыша над головой, пусть даже там полно тараканов и гекконов, а пол изъеден паршивыми белыми муравьями. Ему еще повезло. Большинство холостяков живет в невыразимо более кошмарных условиях и едва не сходит с ума от вечного шума и неудобств.

Несколько лет он был почти всем доволен. Он любил тропики и свой дом до тех пор, пока он не начал разваливаться на части. Обычно он держал двух слуг-папуасов, а временами и целых пять, и все они относились к нему дружелюбно и даже по-настоящему привязывались к нему. Он был беден, но это его забавляло. Всегда оставалась надежда на продвижение по службе, а значит, и на получение дома. Полгода назад эта надежда испарилась. Доходное место в управлении отдали кому-то другому. Дом его — совсем развалина. Одежда вся заштопана, магазины требуют оплаты счетов. А его сестра все так же занимается керамикой и в письмах уже не спрашивает брата, как продвигаются дела с домом. Наверное, государство не может предоставить жилье, и, уж конечно, сам он не сумеет построить себе дом. Людям стало трудно с ним общаться, и все решили, что, в конце концов, он не такой уж занятный собеседник. Если бы Вашингтону предложили работу на юге, он бы с радостью согласился.

И вот, словно испуганный щенок, он зарылся носом в складки юбки Сильвии. Она гладила его по голове.

— Я не могу спать, — глухо прозвучал его голос. — Если б я смог заснуть. Я не спал уже несколько недель.

— Тебе нужно что-нибудь принимать, — посоветовала Сильвия.

— Всю ночь вокруг бродят люди. Я знаю. Я слышу их шаги. Вчера ночью кто-то забрался в мой дом.

— Ерунда, — пробормотала Сильвия, гладя его по голове.

— Говорю тебе, там кто-то был, — настаивал он. — Я лежал с закрытыми глазами — не спал, я не сплю последнее время. Это был туземец, я почувствовал его запах. Я видел его.

— Наверное, это был Реи, — предположила Сильвия.

— Я спрашивал его, он говорит, что не приходил. И вообще, ты что, думаешь, я бы не узнал Реи?

— Ну, может быть, он солгал, а? Может, ему показалось, что ты хочешь его в чем-то обвинить. Может, он искал там сигарету или что-то еще.

— Это был не Реи! — Он почти кричал. — Это мог быть кто-нибудь из проклятых керемов, но хрен редьки не слаще. — Он не верил в то, что это мог быть кто-нибудь из керемов, но ничего больше сказать не осмелился. Он даже был убежден, что это не туземец. Был ли это человек? Или просто полоса лунного света? И только размышляя об этом, Филипп укрепился в своих подозрениях. И запах был не таким, как его запах. Он почуял его так же явственно, как и полчаса назад в коридоре. Этот запах запомнился ему навсегда. Этот запах он носил с собой повсюду. Казалось, что он будет преследовать его до конца жизни.

— Зачем им это могло понадобиться? — спокойно спросила Сильвия.

Филипп нервно рассмеялся.

— Хотят вернуть свое, ведь я вышвырнул их на улицу. Наверное, захотелось пурри-пурри или чего-то еще.

— Колдовство! — Она вскинула брови и улыбнулась. — Чепуха. Сдается мне, ты все это выдумал. — Предвидя еще один взрыв, она потянулась за единственным известным ей лекарством и налила ему еще джина.

— Вот, выпей, милый. Ты нервничаешь. Ты не высыпаешься.

— Как я могу выспаться, — жалобно проговорил он, — если всю ночь вокруг дома ошиваются эти туземцы.

Но джин оказал свое действие, и Филипп начал успокаиваться. Его рука принялась ласкать бедра Сильвии. Она любит его, милая, глупая Сильвия. И сестра его любит. И даже Реи был предан ему, хотя он плохо готовил и не умел отгонять собак. Скоро он купит землю и построит собственный дом, и пусть они катятся ко всем чертям. Плевать на Тревора Найала, потому что у него будет свой дом, и люди будут уважать его и приходить к нему на обед, и дивиться его гостеприимству. Он знал, как по-особому подать пау-пау. Он выпишет сюда китайского повара — иммиграционная служба, если не скупиться, не будет препятствовать. Он уже составлял меню для первого званого обеда и список гостей. Тревора Найала, решил он, среди приглашенных не будет.

Когда он ушел от Сильвии, часы показывали 11.30. Джип стоял у обочины дороги, но Реи нигде не было видно. Вашингтон немного неуверенно держался на ногах, но голова была ясная. Он посмотрел по сторонам и свистнул. В домах на холме все еще горел свет, откуда-то сверху доносились голоса папуасов, но на дороге никого не было.

Ветер стих, и только легкий бриз шелестел в листве казуарий. До него доносился аромат франгипани. Он остановился, наслаждаясь прохладой ночи. Потом вспомнил о Реи и нетерпеливо посигналил.

Тьма впереди расступилась, и на дороге появилась расплывчатая фигура, нерешительно движущаяся к нему. Это был полицейский. Вашингтон разглядел блеснувшую в темноте пряжку на ремне.

— Уходите! — с раздражением проговорил он, снова посигналил, сел на переднее сиденье и закурил. По склону холма к нему спускалась маленькая белая точка. Это был Реи в развевающемся белом рами. Он задыхался. Видно было, что он хорошо покутил. Он жевал арек, в волосах его торчал цветок гибискуса, а на шее красовалось одно из новых кухонных полотенец Вашингтона. Под мышкой он сжимал гитару, украшенную полосками цветной бумаги.

— Где ты был?

— Дом прислуги, — ответил Реи, широко улыбаясь.

— Какой прислуги?

Реи неопределенно махнул рукой в сторону холма.

— Прислуги какого таубады? — снова спросил Вашингтон. Ощущение благополучия, передавшееся ему от Сильвии, уже улетучивалось. Он вдруг начал подозревать Реи, хотя и сам не знал в чем. Чем он занимался? С кем он говорил? Он боялся… сам не знал чего…

Реи не ответил. Улыбка померкла. На лице застыло глупое и равнодушное выражение, но глаза, казалось, округлились, и в них появился блеск. Вашингтон, умевший читать по его лицу, понял, что слуга волнуется и сейчас что-нибудь скажет.

— Там были какие-нибудь странные люди, плохие люди? — спросил он более мягко.

— Нет, таубада. — Не поймешь, что прячется в этих сверкающих глазах, глядевших прямо в глаза хозяина.

— Хорошо. Садись и поехали домой. — Наверняка они играли в карты. Ясно, что им не нравится, когда их об этом расспрашивают. Когда Реи завел мотор и джип поехал в гору, Вашингтон, надеясь успокоить взвинченного слугу, попросил:

— Спой мне, Реи. Что за песню ты играл там?

— Я не петь, таубада.

— Почему?

— Голова болеть, — сказал Реи, продолжая жевать.

Вашингтон отвернулся. Они ехали вдоль пристани. У причала было пришвартовано грузовое судно. На палубе все еще горели огни, расплывающиеся и сливающиеся на воде. Сегодня на пристани было пусто. Только одинокий туземец сидел на корточках на краю причала, его черная лохматая голова темным, похожим на цветок силуэтом выделялась на фоне неба.

Даже Реи изменился, подумал Вашингтон. Он всегда был дураком, но хотя бы веселым. Всегда был всем доволен. Приводил к себе в домик друзей, играл на гитаре и пел до хрипоты — местные песни, колыбельные самоанские пляски, которым выучился я у первых полинезийских миссионеров.

Но теперь он пел лишь для своих земляков, заставляя Вашингтона чувствовать себя здесь чужим. Он стал тихим и угрюмым, что было совсем не в его характере. В нем появилось что-то детское и загадочное. Иногда Вашингтону казалось, что Реи таится от него.

Все они, думал Вашингтон, и Реи в том числе, против него. А ведь он был им другом. Они приходили к нему со своими бедами, просили кусок старого одеяла для паруса, железа, чтобы залатать крышу, ржавый нож, просили написать письмо другу. Он произносил речи на их свадьбах. А теперь к нему больше никто не приходил, и некому теперь было спеть для него. Остался один Реи, напускавший на себя таинственный вид и, против обыкновения, исправно исполнявший свою работу. У него было такое чувство, будто вся их темнокожая раса что-то разнюхала про него и теперь не доверяла ему, остерегалась его, что ли, а может, дело в чем-то другом. Он подавил нервную дрожь.

Дорога вилась у кромки воды. Отлив оголил несколько метров покрытого галькой пляжа; на отмели при свете фонарей полдюжины туземцев удили рыбу. Дорога пошла мимо длинного ряда домов к холмам. Впереди виднелся незаселенный склон холма, через гребень которого пролегала единственная дорога. Снова поворот, и они остановились у полуразвалившихся железных сараев, где раньше находился армейский склад.

— Света нет, — заметил Вашингтон, выходя из машины и вглядываясь сквозь кроны кокосовых пальм. — Я же сказал тебе не тушить свет.

— Света нет, — повторил Реи, и они вместе стали всматриваться в черное размытое пятно на холме, где стоял дом Вашингтона.

— Ну, иди туда, зажжешь свет, и возвращайся с моим фонарем.

Реи, который любил темноту не больше чем Вашингтон, закатил глаза.

— Ступай! Поторопись! Я не собираюсь стоять здесь всю ночь!

Реи выбрался из джипа и медленно пошел по тропинке. Темнота поглотила его голову, плечи, руки, ноги, только белое рами порхало во мраке, словно ночная бабочка. Он запел.

Почему он запел? — подумал Филипп. Чтобы отогнать злых духов? Какого духа он боится? Или он почему-то чувствовал, что в этой ветхой маленькой хижине неспокойно?

Белая бабочка исчезла, но все еще слышался голос Реи. Вашингтон закурил. Среди сараев что-то двигалось. Скрипнула дверь, и на землю с лязгом свалился кусок жести.

— Черт бы его побрал! — громко выругался Филипп. Ему снова стало не по себе, в ветвях пау-пау зашевелилась летучая лисица, и он резко вздрогнул. Листья шуршали, словно бумага, из листвы выпорхнула летучая мышь, тяжелыми крыльями рассекая воздух. Кожа Филиппа начала покрываться мурашками. Он посмотрел на тропинку. Что делает этот паршивец? Он громко засигналил, и тут же в окне вспыхнул свет. В дверях мелькнула фигура Реи, и вниз по холму пополз огонек фонаря. Длинный, узкий луч вырвал из темноты участок тропинки. Филипп услышал крик Реи:

— Ой! Ой!

В луче света пробежала тощая черная собака. Вашингтон ахнул и в гневе сжал кулаки. Минуту он сидел неподвижно, потом распахнул дверцу джипа и выбрался на дорогу.

— Держи собаку! — закричал он. — Свети на нее!

Луч фонаря метался вверх-вниз, но собака уже почти скрылась за сараями. Вашингтон нагнулся, набрал пригоршню камней и злобно швырнул их в собаку. Послышался стук камней о жесть и приглушенный визг. Собака, обезумев, бросилась к нему. Он пнул ногой пустоту, но это был, скорее, жест злобы, потому что собака пробежала в нескольких метрах от него. Он грубо выругался и бросил в нее еще один камень, на этот раз хорошо прицелившись. В голове его мелькали жестокие картины. Вот он давит ногой череп собаки, или острый камень впивается ей в глаз. Он услышал визг. И собака убежала.

К нему медленно шел Реи.

— Где она была? — спросил Филипп. Он не кричал, говорил спокойно и мягко, чтобы не испугать Реи.

— Под дом, таубада.

— Под домом! — Несмотря на все усилия, голос его возвысился. — Что она там делала?

— Ничего, таубада. Каикаи.

— Ела? И что же она ела?

— Кость, таубада.

— Кость! Какую кость?

Реи отвел глаза.

— Ничего, таубада. Каикаи таубады. Большой, длинный каикаи таубады. Она взять он длинный сковородки.

Страх покинул Вашингтона, оставив ощущение тошноты и слабости.

— А-а! — Он вспомнил, что за задней дверью на сковороде лежала кость, и начал подниматься на холм.

Он проснулся в три утра. Было тихо и зябко. Рассвет еще не наступил, но небо за окном посветлело в ожидании солнца. К небу, словно руки, протянулись ветви пау-пау. На потолке над головой бледно мигали, будто в такт стуку крошечных сердечек, три светлячка. Какое-то время он лежал спокойно, посматривая на светлячков и листья деревьев, как в те далекие времена, когда ему нечего было бояться. Потом вспомнил, где он, и почувствовал, как голое тело под одеялом напряглось. Он откинул сетку. Тревожные, широко раскрытые глаза тщательно осмотрели комнату. В эти предрассветные часы многое выглядело странным и необычным. На плаще, висевшем на гвозде у двери, не было заметно ни одной складки, и он напоминал сгорбившегося человека. Но этот призрак уже не пугал его так, как вчера, когда Филипп заговорил с ним и навел на него фонарик. На этот раз взгляд его скользнул дальше по стене. Вот клыки кабана, сверкающие бесплотной ухмылкой. Три выбеленные известью бутыли на полке, словно голые человеческие черепа. В шелесте занавески ему слышалось сухое шушуканье скопища крыс. Если бы не это шуршание да тихий перестук бамбуковых варганов, связкой висевших на стене напротив, было бы совсем тихо.

Он увидел это, когда перевел взгляд на дверь. Оно стояло в проеме, заслоняя собой склон холма, банановые пальмы, угол домика прислуга. Над головой существа виднелись несколько бледных звезд. Это был человек. Маленький человек, туземец. Это был не Реи и не слуга, потому что на нем не было рами. Едва Вашингтон увидел его, как тут же почувствовал запах, который наполнил комнату. Запах немытого, неухоженного тела туземца. Не терпкий сладковатый запах людей с побережья, мывшихся и купавшихся в море, но удушливое зловоние жителей джунглей, втиравших в кожу свиное сало.

Его охватила паника. Протянув руку, он сжал пальцами первый попавшийся под руку предмет, которым оказалась полупустая бутылка рома, стоявшая на столике у кровати, и швырнул его в открытую дверь. Бутылка ударилась о косяк и скатилась по ступеням на землю. Тень исчезла. Казалось, человек просто растворился в воздухе, и там, где он стоял, появились усеянное звездами небо, склон холма, длинные плоские листья банановых пальм. Было тихо, слышался только звук капель, это из бутылки сочился ром. Да еще стук варганов и сухое, хриплое шуршание занавески.

Всхлипывая от страха, Вашингтон лежал на кровати, словно прикованный к ней.

V

Наутро, в половине девятого, на столе Вашингтона зазвонил телефон. Он подождал немного, потом поднял трубку и сердито проговорил:

— Ты что-то поздно.

— Извини, милый, — сказала Сильвия, которая каждое утро звонила ему ровно в 8.15. — Я только что пришла. Ходила в управление присмотреть за бедным ягненочком. К вам сейчас никто не заглядывал?

Наступила пауза, Филипп огляделся по сторонам.

— Только одна девушка.

— Худенькая такая, с короткими волосами, вид испуганный?

— Я бы не сказал, что испуганный. Она разговаривает с Финчем.

— Это с ней ты столкнулся вчера ночью, — сказала Сильвия. — Необыкновенное создание. Она только что прибыла, и сегодня утром ей нужно было доложиться начальству. Но она боялась идти одна, и мне пришлось сопровождать ее. — Потом, не без удовольствия в голосе, добавила: — Она не дочь Уорвика, она его жена.

Вашингтон не ответил, и она продолжала:

— Как ты думаешь, что она здесь делает? Странно все это, правда? Она такая молоденькая. Мне ее жаль, но все же лучше бы ее здесь не было. Она такая неуравновешенная, от нее меня бросает в дрожь. У меня такое странное чувство, что она…

— Откуда ты знаешь, кто она? — спросил Вашингтон. Он отвернулся от телефона, и его голос звучал словно издалека.

— Знаю. С ее слов. И она будет работать в вашем управлении. Она хотела устроиться в управление культурного развития, где работал ее муж, но секретарь Найала в отъезде, и ее направили к вам в помощь. Она расстроилась, что ее не взяли в КР, но услышала о Найале… Алло! Алло! Ты слушаешь?

— Да, слушаю. Мне нужно идти.

— Ты даже не сказал, как ты. С тобой все в порядке?

— Дело дрянь. Сдается мне, у меня начинается лихорадка. Прошлой ночью совсем не спал.

— Милый, тебе нужно быть дома, в постели.

— Может быть, и пойду домой. Я уже думал об этом.

— Я забегу к тебе, приготовлю поесть. Бедный мой… Филипп!

Но он повесил трубку.

Тревор Найал появился в управлении в десять. Стелла, сидевшая в его кабинете в дальнем крыле здания, услышала за дверью приветствия.

— Доброе утро, мистер Найал. — Доброе утро, доброе утро.

Она ждала, глядя на стоявшую перед ней пишущую машинку. Но он все не появлялся. С большого, пустого стола в углу слетел в воздух листок бумаги и опустился на пол. Она не подняла его, но осталась сидеть, взволнованно комкая подол платья.

Дверь распахнулась, и по всему зданию пронеслась волна ветра. Бумага вспорхнула и исчезла за окном. На стол шлепнулся скоросшиватель, опрокинулась банка из-под повидла, на пол полилась вода и посыпались цветы.

Вошедший прикрыл за собой дверь и нагнулся, чтобы поднять с пола банку. Ему это далось нелегко: он был высок, плотного сложения, и, когда выпрямился, на лице его блестели капельки пота. У него было миловидное лицо. Густые седые волосы стального оттенка, темная желтоватая кожа, но глаза — блестящие и молодые. Вокруг него распространялась аура не то чтобы доброжелательности, а, скорее, удовлетворения. Глядя на него, можно было подумать, что он доволен жизнью, что его никогда не била судьба и ему удавалось прокладывать себе дорогу, не поступаясь ни нравственными принципами, ни чувствами.

Стелла никогда не видела его фотографий, но лицо показалось ей знакомым. Возможно, потому, что именно таким она его себе и представляла. Он взглянул на нее, улыбнулся и сказал:

— Доброе утро.

У него была обаятельная улыбка. Не всякий, подумала Стелла, тотчас же чувствуя расположение, станет улыбаться секретарше. Ей вспомнился человек в доме на холме, который не улыбался.

— Я подниму, — сказала она.

— Спасибо, а то мне это в тягость. — У него был звучный и приятный голос. Стелла нагнулась, чтобы собрать рассыпавшиеся цветы, и заволновалась. Ее уже заразили исходящие от него энергия и оптимизм. Он поможет ей.

— Должно быть, вы мой новый секретарь, — проговорил он.

Она выпрямилась.

— Я Стелла Уорвик.

Он поднял на нее глаза, прикрытые тяжелыми темными веками. Сплетенные руки его разжались и легли на стол ладонями вверх.

— Нет, — мягко произнес он и покачал головой. — Бедная девочка. Что вы здесь делаете? — Он встал и взял ее за руки.

На глаза Стеллы навернулись слезы. Она была счастлива. У нее появился друг. Он будет заботиться о ней, советовать, что и как делать.

— Что вы здесь делаете? — повторил он, все еще держа ее за руки.

— Я приехала увидеться с вами. Мне нужна ваша помощь. — Она подняла на него широко раскрытые, по-детски доверчивые глаза, пробуждавшие пылкую нежность в сердцах ее отца и мужа.

— Конечно, я помогу вам. Сделаю все, что в моих силах.

— Я приехала узнать, почему был убит мой муж.

Он не испугался и не вздрогнул, но твердо посмотрел в ее большие горящие глаза. Потом он пододвинул стул и заставил ее сесть. Он подошел к двери, открыл ее, выглянул в коридор, плотно прикрыл дверь и вернулся. Остановился напротив Стеллы, посмотрел на нее в упор и медленно покачал головой.

— Стелла, — сказал он, — ваш муж не был убит. Он покончил с собой.

— Нет, вы ошибаетесь, мистер Найал. Его убили.

— Не думайте, что я удивлен вашим предположением, — сказал он с улыбкой. — Вас пугает мысль о самоубийстве, да? Вы считаете это недостойным, а Дэвид не был недостойным человеком.

Чувствуя, что его слова не отвечают ее мыслям, Стелла попыталась прервать его, но он сделал предупреждающий жест и продолжал тем мягким, наставительным тоном, которым с ней обычно говорили люди и напомнившим ей мужа:

— И это не выдумки. Это правда.

Он ударил кулаком по ладони.

— Вам это будет трудно понять. Тут не Австралия, Стелла. Люди здесь ведут себя совсем по-другому. Мы все немного сумасшедшие.

Она мрачно смотрела на него. Ей подумалось, что никогда в жизни она не встречала более нормального и уравновешенного человека.

— Говорят, что у Дэвида были долги, — начала она. — Я знаю, что он был расточителен и едва ли что-нибудь оставил после смерти. Но долги… — Она помолчала. — Его не заботили деньги.

Он снисходительно покачал головой.

— Как у вас все просто. Он играл в карты. Занимал у друзей большие суммы.

— Я не вижу причины, — не сдавалась Стелла. — Почему вы думаете, что он покончил с собой?

— Если вы поживете здесь месяц-другой, — сказал Найал, — то поймете почему. — Теперь он говорил медленно, подчеркивая каждое слово движением руки. — Эти места сводят с ума, Стелла. Буквально сводят с ума. Перед нами стоит неразрешимая задача. — Отвернувшись, он принялся ходить по кабинету, будто обращаясь к широкой аудитории. — Это молодая, дикая, невозделанная земля, где живет один из самых примитивных народов в мире. Понимаете ли вы, что это значит? Мы должны не только привить им наши законы и религию, но за несколько лет перенести их через века в наше время. И до сих пор все, что мы предпринимали, не приносило плодов. В этом не всегда были виноваты мы! Задача слишком масштабна. И зачастую эта страна притягивает искателей наживы. Они очень мешают нам. — Он посмотрел Стелле в лицо. — Те, Стелла, кто принимает все это близко к сердцу, за последние несколько лет утратили душевное здоровье. Представьте, что эта страна — маленький ребенок, из которого мы хотим вырастить достойного человека. Такие люди, как Дэвид, мечтают об умном, сильном молодом человеке, обладающем всеми нашими знаниями и избегающем наших дурных наклонностей. И что же вышло? Дрянной, подлый, никудышный юнец, которому еще далеко до взрослого человека, но который уже испорчен. Больной, нездоровый подросток и, к тому же, недовольный жизнью. Это ужасно.

Стелла не понимала.

— Вы хотите сказать, что игра и долги не имеют никакого отношения к смерти Дэвида?

— Мало ли причин уйти из жизни? — Тревор достал сигарету из серебряного портсигара, — особенно здесь. Иногда это пьянство, иногда азартные игры, а иногда и просто общее моральное разложение. — Он помолчал. — Мне невыразимо жаль, что вам в голову пришла эта мысль. Поверьте мне, лучше оставить все как есть. Вы только навредите репутации Дэвида. — Его лицо прояснилось, и он улыбнулся ей. — Вы должны навестить нас, и мы покажем вам остров. Здесь полно развлечений, парусный спорт, гольф… Кто знает, может быть, вы встретите здесь кого-нибудь, вы молоды… — благодушно закончил Найал.

Стелла с трудом сдерживала гнев.

— Это неправда, — заявила она. — То, что вы говорите о Дэвиде.

Тревор Найал слегка нахмурился. Уголки его губ опустились.

— Видите ли, Дэвид написал моему отцу.

— О чем? — резко спросил он.

— Он знал, что его собираются убить, и написал об этом моему отцу. Возможно, даже назвал имя убийцы.

Найал изменился в лице. Он поджал губы, взгляд утратил мягкость.

В душе Стеллы вновь вспыхнула надежда. Теперь-то он поможет мне, решила она.

— Что вы имеете в виду? Вы видели это письмо?

— Только часть.

— Ваш отец сказал вам, что в нем?

— Нет, — ответила она, — он не мог мне сказать.

Целых три недели Стелла не получала писем от мужа. Последний раз он написал ей за день до отъезда в Эолу и предупредил, что некоторое время от него может не быть никаких известий. Почтальон, как и все почтальоны провинциальных городов, проявлял пылкий интерес к доставляемой им корреспонденции и редко воздерживался от высказываний о верности мужей и прелестях разлуки. Его так беспокоило отсутствие писем, что Стелле пришлось рассказать ему о поездке мужа. Однажды утром, около десяти часов, она вернулась из магазина, что в конце улицы, и встретила почтальона, завершающего свой объезд. Он только что постучал в двери соседнего дома. Увидев Стеллу, слез с велосипеда и с улыбкой сообщил:

— Он вернулся, миссис Уорвик.

— Мне письмо?

— Не вам, вашему отцу.

Стелла бегом поднялась по лестнице. Оправившись после болезни, по утрам отец сидел в комнате в восточном крыле дома, куда заглядывало утреннее солнце. Она распахнула дверь.

— Ты прочитал письмо, папа? Как он? Он вернулся?

Кресло отца было повернуто высокой спинкой к двери. В камине горел огонь, потому что, хотя на дворе была весна и со сливовых деревьев за окном уже начали осыпаться цветки, стоял холод, а к утру даже подмораживало. Комната была залита солнечными лучами, но тишина насторожила Стеллу. Языки пламени в утреннем свете казались тусклыми.

— Папа.

Его рука пошевелилась и вяло упала с подлокотника кресла. Стелла вошла в комнату и остановилась перед отцом. Она подумала было, что он спит, но он смотрел в огонь. Сначала Стелла не обратила внимания на сероватый оттенок его кожи и ввалившиеся щеки. Она взглянула на столик возле кресла, где лежал конверт с зеленой маркой авиапочты, надписанный знакомым почерком. Но конверт был пуст.

— Папа, Дэвид… — Она посмотрела на отца. Его глаза были устремлены на огонь. Позабыв о письме, она увидела затаенный страх на его лице. Ей почудилось, что взгляд его будет вечно прикован к камину.

— Папа, что случилось?

— Мне нехорошо.

Она в отчаянии посмотрела по сторонам, чувствуя растерянность и страх.

— Что я могу сделать?

Не отрывая глаз от огня, он поднял руку. Стелла наклонилась к нему, и пальцы отца погладили ее по лицу, неуверенно, словно пальчики грудного ребенка.

— Это ты, Стелла?

Он не поворачивал головы.

— Моя бедная девочка, — проговорил он. — Ты осталась одна. Убийство! Убийство! — Из глаз его потекли слезы, а пальцы впились в локон ее волос и рванули голову дочери вниз.

Стелла пыталась освободиться, но пальцы сжались намертво. В этот последний, отчаянный порыв он вложил все свои силы. И, когда она резко отдернула голову, рука его все еще продолжала сжимать вырванные волосы.

Телефон стоял на подоконнике рядом с камином. Отец сидел, глядя на огонь широко открытыми, немигающими глазами; рука его, сжимающая волосы, Медленно сползла на колено. Рот вытянулся в тонкую искривленную линию. Одна половина его лица подергивалась, а другая застыла в пугающей неподвижности. Стелла не могла смотреть на него. Челюсть его отвисла, и губы вновь сомкнулись, на этот раз навсегда.

VI

Тревор Найал подошел к окну и сквозь открытые жалюзи уставился на ослепительный солнечный свет. Стелла ждала.

— Мне известно все о золоте, об Эоле, о Джобе. В письмах он мне все рассказал. И как Джоб угрожал ему…

— Угрожал ему! — Найал обернулся.

— Он говорил, что Дэвид стоит у него на пути, что он доберется до золота несмотря ни на что…

— Дэвиду не следовало посвящать вас в это. Дело не подлежало огласке. Если все государственные служащие будут доверяться своим женам!..

Она сжалась под его укоризненным взглядом.

— Я знаю. Он просил меня никому об этом не рассказывать. Но я должна найти Джоба. Как вы не понимаете? Это он убил Дэвида. Другого объяснения нет. Наверное, он пришел к нему, когда тот вернулся. Дэвид был напуган и написал моему отцу… — Взволнованный голос ее окреп. — Я должна найти Джоба! — Ее охватил трепет — такое случается, когда говоришь о любимом человеке.

— Пожалуйста, — предупредил он, — говорите потише.

Дрожащий голос ее сорвался на истошный крик:

— Мне все равно, если кто-нибудь услышит!

— Вы должны. Вы и не подозреваете, сколько вреда можете принести.

— Извините, — смущенно проговорила она.

Найал взглянул на ее руки, терзающие подол платья.

— Все в порядке, — сказал он.

— Я должна отыскать его, — мягко, но с чувством сказала Стелла. — Если я откажусь от этого, я умру. — Она вздрогнула, вспомнив вечерние сумерки, несущие с собой пустоту.

— Бедное дитя, — проговорил он, с нежностью глядя на нее. — Вы затеяли большую игру. Знаете, что я вам скажу? Мистер Джоб покинул территорию. Сразу после смерти Дэвида.

Стелла во все глаза смотрела на него. Ее знобило.

— Ему сообщили о решении Дэвида, — сказал Найал, снова принимаясь расхаживать взад-вперед. — Об отказе. Похоже, Джоб это предвидел. Через несколько дней он исчез, отправился в Сидней.

— Он мог вернуться, — возразила Стелла. — Он мог выждать там, пока уляжется шумиха, а потом вернуться. Может быть, он сейчас здесь. Возможно, в Эоле! — Она сжала кулаки. Кровь снова прилила к щекам.

— Зачем ему убивать Дэвида? — спросил Найал.

— Я не знаю, — воскликнула она. — Вероятно, хотел отомстить или просто вышел из себя. А может быть, потому, что никто, кроме Дэвида, не знал, где Эола, и он мог тайком пойти и забрать золото. И даже заявить свои права на него и получить разрешение. У Дэвида был помощник… — Найал строго взглянул на нее, и она запнулась, но потом, расценив его взгляд как поощрение, продолжала: — Не исключено, что они с Джобом заключили сделку. Этот помощник ненавидел Дэвида. Дэвид писал, что он завидует ему. Джоб мог вернуться. Сюда можно попасть только двумя способами. Мы можем проверить, вернулся ли он, наведя справки в аэропорту и расспросив моряков.

— Стелла, — прервал ее Найал. — Всего два слова, сказанные в бреду умирающим человеком, и вы уже так далеко заходите! Возвращайтесь в Австралию. Здесь вредный, нездоровый климат! Это безумие. Что хорошего это вам даст?

— Я не жду ничего хорошего, — сказала она. — Я ожидаю худшего.

Он увидел на ее лице выражение решимости.

— Что ж, хорошо. — Он улыбнулся и потрепал ее по плечу. — Вы приняли решение. Теперь мы не можем бросить вас одну, правда? Я ваш друг. Я обязан помочь.

Стелла с благодарностью посмотрела на него, возбуждение прошло. Она почувствовала себя уставшей и очень юной.

— Я скажу вам, что мы сделаем, — продолжал он. — Мы поедем в порт и авиакомпанию и узнаем, вернулся ли мистер Джоб. Если да, то я помогу вам его найти. Если же нет, вы забудете об убийстве и постараетесь не горевать так о Дэвиде. Вы согласны?

Она взглянула на протянутую им руку. Ее не совсем устраивали условия сделки, но она уже обессилела, а Найал в этот миг был так похож на Дэвида, говорил с ней совсем как Дэвид. Она пожала ему руку.

— Да, я согласна, — проговорила она. — Если его здесь нет, я вас больше не побеспокою.

Он взял шляпу.

— Сначала отправимся в авиакомпанию.

Контора авиакомпании ютилась в небольшом здании на главной улице, рядом с гостиницей. Найал остановил машину рядом с автобусом, доставившим пассажиров из аэропорта, и им пришлось ждать несколько минут, пока выгрузят багаж и транзитные пассажиры войдут в гостиницу.

— Здесь есть магазинчик, — сказал Найал, указывая на приземистое здание справа. — Не такой уж плохой для этой дыры. Видите тех ребят? Они с побережья. Никогда не нанимайте их.

По обочине по направлению к ним шли трое высоких, худощавых молодых людей. На них были красные рами, а вокруг шеи — ожерелья из собачьих зубов и тонкие, туго переплетенные нитки цветного бисера, свисавшие до пояса и раскачивавшиеся из стороны в сторону при ходьбе. В нестриженых волосах красовались цветы. Туземцы не улыбались, не смотрели по сторонам, но с вызывающим высокомерием шли вперед.

— Самые отвратительные люди на территории, — сказал Найал. — Крадут что попало. Им нельзя доверять. Если вам понадобится прислуга, лучше посоветуйтесь с моей женой. Мы позаботимся о вас, все вам здесь покажем.

— Мне безразлична эта страна, — отказалась Стелла. — Я приехала сюда, только чтобы найти Джоба.

Он улыбнулся и потрепал ее по колену.

— Конечно, конечно. Сейчас узнаем, вернулся ли он. Подождите меня здесь. — Он вылез из машины и захлопнул за собой дверцу. — Пойду спрошу. — Он снова улыбнулся ей, повернулся и перешел на другую сторону улицы. Женщина папуаска с цветными бумажными бантиками в волосах уступила ему дорогу.

Стелла подождала, пока он поднимется по лестнице, вылезла из машины и последовала за ним. Она стала в дверях и осмотрелась. Юноша в белой униформе взвешивал багаж. Рядом с ним присела на краешек стола стюардесса. Она курила и красила ногти. Увидела Стеллу и пыталась перехватить ее взгляд. Но Стелла, прислонившись к дверному косяку, во все глаза смотрела на широкую белую спину Тревора Найала и молилась. Только бы он оказался здесь. Только бы он вернулся! Если же его нет… Лучше об этом не думать. Тогда все насмарку.

Тревор Найал подался вперед. Стелла услышала его приглушенный голос, и девушка за конторкой начала листать толстый регистрационный журнал.

— Кажется, я где-то видела это имя…

Найал тяжело навалился на конторку. Стелла видела склоненную курчавую головку девушки. Та медленно переворачивала страницы, затем подняла голову и оправила воротничок белой униформы. Она не ищет его имя, в отчаянии подумала Стелла. Она заботится лишь о своей униформе и о своем внешнем виде, волнуется, не помялся ли воротник. Имя есть в списке, а она его не видит.

Девушка подняла глаза на Найала и лучезарно улыбнулась.

— Да, вот оно. Он прилетел вчера. Боюсь, он не оставил адреса.

Стелла повернулась и вышла на улицу.

Спустя минуту из конторы вышел улыбающийся Тревор Найал и направился к ней.

— Ну, моя дорогая, теперь вы видите…

— Он здесь! — Она обратила к нему сияющее лицо.

Улыбка исчезла.

— Я же просил вас остаться здесь, присмотреть за машиной. У меня в чемоданчике важные бумаги. Их могли украсть… — Он огляделся.

— Извините, я не поняла. — На радостях она не замечала его неудовольствия. — Я была права. Он здесь, он отправится в Эолу. Мы должны найти его, прежде чем он уйдет!

Найал казался расстроенным. Он растерянно озирался вокруг. Стелла решила, что теперь он не так внушителен и миловиден, как раньше, и ей подумалось, что его внешний вид полностью зависит от внутреннего состояния, от сознания своей неизменной правоты.

— Он летел вместе со мной, — мягко проговорила Стелла, — но я его не помню. Я провела рядом с ним двенадцать часов. Но я не помню лица пассажиров. — Она повернулась к нему. — Как он выглядит? Опишите его.

— Я тоже не помню, — сказал Найал. Он смотрел в конец улицы, где в сточной канаве сидел на корточках голый ребенок, играя с бумажной шапкой. — Что ж, полагаю, нам придется найти его.

Он посмотрел на нее очень пристальным взглядом.

— Вы понимаете? — спросил он. — Если это дело всплывет, и меня, и управление ждут неприятности. Меня могут вышвырнуть на улицу. — Он тревожно посмотрел вверх, будто прося помощи у небес. — Вы не знаете, что в этой стране значит слово «золото»… Вам нужно быть осторожнее.

— Понимаю, — проговорила Стелла, покоряясь его силе.

— Лучше предоставьте все это мне, — сказал он. — Я найду вашего мистера Джоба. А вам лучше не высовываться.

Она хотела заняться поисками Джоба сама, но ей и в голову не пришло ослушаться Найала. Теперь, когда она лишилась мужа и отца, он был ее единственной опорой.

— Сейчас вам лучше вернуться в контору и пообедать, — сказал он. — Ступайте, поешьте, а вечером я познакомлю вас с Джанет. Нет, не сегодня, сегодня у меня дела. Завтра.

Стелла поблагодарила его.

— С кем Дэвид отправился в Эолу? — спросила она. — Он ведь пошел не один.

Найал отвернулся и растерянно взглянул на ребенка в канаве. Немного помолчав, он сказал:

— Он пошел один.

— Но он написал, что возьмет с собой кого нибудь, кто знает папуасов.

— Разве что Сереву, который повсюду следовал за ним. Хороший парень. — Найал задумался. — Да, помнится, он хотел взять с собой кого-нибудь, но потом решил не брать. Чем меньше народу будет знать, тем лучше…

VII

Работа в Марапаи заканчивалась в 3.30. Солнце все еще припекало, но жара уже начинала спадать, и белые государственные служащие шли на пляж, на площадки для гольфа, на теннисные корты или лежали в мрачном раздумье дома, спрашивая себя, зачем им понадобилось уезжать из Австралии.

Выйдя из здания управления, Стелла зашагала по тропинке через площадь. Она прошла мимо группы полицейских, салютующих австралийскому флагу, и оказалась перед низкой каменной оградой и рядом корявых деревьев, за которыми, как ей сказали, располагался отдел культурного развития.

Справа от нее, возле полицейской казармы — длинного зеленого здания с соломенной крышей, — играли в мяч несколько папуасов, крича и заливаясь смехом. Подоткнув рами под пояс наподобие набедренной повязки, они пинали мяч босыми ногами.

После жаркого дня конторы закрывались до следующего утра, но жалюзи оставались открытыми, дабы хоть чуть-чуть проветрить помещения. Некоторые служащие еще работали. Из кабинетов доносился стук пишущих машинок. Папуасы наводили порядок, выметая прямо на улицу песок и пыль.

Отдел культурного развития был еще открыт, жалюзи были подняты, и в комнаты врывался теплый ветерок, приносивший с собой пыль и запах цветов франгипани, растущих на площади. Над зданием склонялись казуарии, шурша мохнатой листвой по железной крыше.

Остановившись в дверях, Стелла окинула взглядом кабинет, где работал ее муж. Здесь все было немного иначе, чем в управлении. Двухметровые стены, разделяющие помещение, делали его похожим на коровник. Это была обычная контора: столы, стулья, пишущие машинки и шкафы с папками. На стене висела карта мира с обведенной красным Британской империей, а рядом — причудливый продолговатый контур Папуа и Новой Гвинеи. На одном из шкафов стоял писанный маслом портрет туземца в головном уборе из перьев, а на противоположной стене висел другой рисунок, выполненный, очевидно, детской рукой. На столе среди папок и проволочных корзин стояли полдюжины банок мясных консервов, круглая желтая бутыль со штопором из клыка кабана, три маленькие деревянные фигурки и человеческий череп. В одном из маленьких кабинетов кто-то печатал на машинке.

Она заглянула в первый отсек, но там никого не было; на столе прибрано, жалюзи опущены. Второй тоже пустовал. Третий и запахом, и видом напоминал музейное хранилище. В углах стояли связки копий и стрел; под столами и на шкафу Стелла увидела топорики, маски и барабаны; на большом грязном столе лежали круглые, гладкие камни, которыми, вероятно, придавливали разлетавшиеся от сквозняка листы бумаги.

За маленьким столом в углу сидел папуас. Он закончил печатать и теперь изучал хрестоматию для детей младшего школьного возраста.

Он отличался от других папуасов, которых видела Стелла. На нем были шорты цвета хаки и рубашка, и Стелла почувствовала себя непринужденно, словно попала в привычное место. Волосы его были зачесаны на косой пробор и подстрижены как у белых людей, только один густой локон был длиннее других и выдавался вперед, словно кокарда. Кожа светло-бронзового оттенка, красивое лицо. Оно было не похоже ни на плоские черты мекео, ни на носатое, семитского типа лицо одного темнокожего туземца, попавшегося ей на глаза в городе. Папуас напоминал, скорее, жителя южной Европы. Вот только запястья были тонковаты, а темные пальцы слишком длинны. На нем были сандалии и часы, он курил сигарету. Едва увидев Стеллу, он вскочил на ноги.

— Добрый день, — сказал он. — Вам нужен мистер Найал?

Его вопрос показался ей странным, потому что Тревор Найал в это время играл в гольф. Хлопая глазами, Стелла озадаченно смотрела на туземца.

— Его нет, — продолжал тот. — Я здесь один.

— Я пришла не к нему. — Она оглядела комнату. — Может быть, вы сумеете мне помочь.

— Присядете? — Он пододвинул стул, приглашая ее сесть, и отступил на шаг.

Стелла села. Никто не говорил ей, как вести себя с папуасами, но, по крайней мере, она не нервничала. Она спросила себя, почему он не садится, а продолжает почтительно стоять перед ней.

— Давно вы здесь?

— Давно. Я работаю в государственных учреждениях с детства.

Она не испытывала неловкости, а он чувствовал себя стесненно. Он говорил с ней как вежливый мальчик со взрослым.

— Как вас зовут?

— Хитоло, синабада.

Она впервые слышала это имя.

— Возможно… — начала она.

— Я проработал здесь дольше всех, — сказал он и широко улыбнулся, потому что ей наверняка было приятно это слышать.

— Возможно, вы знали моего мужа, мистера Уорвика.

— Да. — Хитоло улыбнулся еще шире. — Я хорошо его знал. Я служил под его началом и повсюду сопровождал его. Это был замечательный человек. Он был на моей свадьбе — мы венчались в церкви, моя жена была в белом платье и фате, — сидел во главе стола и произнес речь. — Он помолчал, а потом радостно заявил: — Мы ели сэндвичи!

При этих словах она почувствовала, насколько он отличается от белых людей, и взглянула на его руки, выдающие расовую принадлежность.

— Я жена мистера Уорвика, — сказала она. Кажется, папуас еще этого не понял.

— Очень приятно. Рад нашему знакомству. — Продолжая улыбаться, он протянул ей руку.

Она пожала странные влажные пальцы.

— Может быть, вы скажете мне, где я могу найти человека по имени Серева?

Он не ответил, продолжая с улыбкой смотреть на нее. Стелла вглядывалась в лицо папуаса, и ей показалось, что, хотя губы его улыбались, на душе стало погано. Глаза Хитоло утратили всякое выражение; с таким же успехом она могла смотреть на человеческий череп. Уголки губ опустились, черты застыли. Он резко повернул голову, и она увидела его профиль. Хитоло смотрел куда-то назад.

Стелла не могла понять, что означает этот жест. Может быть, он отвернулся, думая, что она его ударит, или же ему вдруг стало неприятно смотреть на ее лицо.

— Вы знаете его? — Неподвижность Хитоло насторожила ее. Потом из приемной раздался голос:

— Хитоло! С кем это ты разговариваешь?

Хитоло не отвечал. Он боялся шелохнуться. В коридоре послышались шаги, и из-за перегородки появился человек, с которым Стелла надеялась никогда не встречаться, человек, которого она приняла вчера за Тревора Найала.

Хитоло зашевелился. Он повернул голову, моргнул, и на лице его появилось спокойное, выжидающее выражение.

— О чем вы говорите с этим парнем?

Стелла с вызовом встретила враждебный взгляд. Вновь столкнувшись с этим человеком, она испытала необычное возбуждение. Она ненавидела его той же сладостной ненавистью, какой ненавидела Джоба. Она смотрела прямо в его опоясанные темными кругами глаза, увеличенные стеклами очков, и сердце ее колотилось. Со смешанным чувством гнева и омерзения она приготовилась защищаться.

— Я спрашивала его, где найти Сереву, — сказала она.

Какое-то время он молчал. Потом сказал:

— Серева умер. — Его голос звучал сухо и равнодушно.

— Умер! — прошептала она. Те, кто потерял близкого человека, воспринимают любую смерть, даже смерть незнакомца, как нечто личное, некий отголосок собственной трагедии.

— Хитоло не любит говорить об этом. Он видел, как это произошло, и, я уверен, он потрясен. Они были братьями.

Она посмотрела на Хитоло, который казался совершенно спокойным. Но теперь ей стало ясно, что этот жест — вскинутая и повернутая в профиль голова — был знаком горя.

— Когда это случилось?

— Зачем вам это знать?

Стелла удивленно смотрела на него.

Он пожал плечами, взял со стола камень и взвесил его на ладони, глядя на него, будто на кристалл.

— Полагаю, вы все равно узнаете об этом и раздуете из мухи слона. Он умер в поле на глазах у вашего мужа.

— В поле?

— Здесь так говорят, это значит не дома. Ваш муж отправился в долину Бава. Серева, как всегда, его сопровождал и умер на обратном пути, прежде чем они добрались до базы в Каирипи.

Стелла почувствовала, что она на верном пути, глаза ее заблестели.

— От чего он умер?

— Трудно сказать. Там не было врача. — Он положил камень на стол и посмотрел ей в лицо. — С ним случился внезапный приступ, и через несколько часов он умер в страшных мучениях. Не думал, что вам доставит удовольствие копаться в подробностях чьей-то смерти, — тихо добавил он.

Стелла сердито сказала:

— Удовольствие! Да как можно…

— Вижу, — с горечью проговорил он, — вам это только на руку. Вы думаете, это поможет вам обнаружить причину, которой вы упрямо желаете дознаться, причину самоубийства вашего мужа. Этот факт еще больше распаляет ваше безумное воображение.

Она забыла о данном Тревору Найалу обещании и холодно заявила:

— Мой муж не покончил с собой.

Он безнадежно воздел руки к небу, потом уронил их.

— Ах! Вот, значит, как! — Он отвернулся, плечи его поникли, рука принялась слепо ощупывать стол. Глаза следили за рукой. Огладив круглые гладкие камни, пальцы потянулись к маленькому черному кокосовому ореху, покрытому белой резьбой. Он взял орех и принялся, мигая, разглядывать его, потом, будто пробуждаясь от задумчивости, перевернул другой стороной и еще с минуту пристально смотрел на него.

Стелла посмотрела на заваленный стол, перевела взгляд на шкаф с толстыми книгами по антропологии, потом взглянула на связки копий, маски, загадочные округлые камни.

— Вы были помощником Дэвида, — проговорила она. Это открытие казалось необыкновенно важным, и в голосе ее звенели ликующие нотки.

Он насмешливо улыбнулся.

— Он так меня называл?

Стелла в ярости накинулась на него:

— Теперь я знаю о вас все! Вы ненавидели его, вы завидовали ему! И вы приняли меня в штыки, потому что я его жена. Вам не нравится все, что связано с его именем.

Она хотела вывести его из себя, но он просто смотрел на нее грустным, беспомощным взглядом.

— Мне не следовало забывать, — наконец проговорил он, — что вы еще очень молоды.

Стелла в жизни не слышала более ужасных слов. Она почувствовала, что они подрывают самую основу ее веры в себя. Она ненавидела его еще больше, чем Джоба, погубившего ее мужа и разрушившего ее жизнь. Он подразумевал, что она слишком молода, чтобы любить. Она смогла лишь повторить:

— Вы ненавидели его, потому что он был удачливее вас!

— Я не ненавидел его. Я только сказал, что не был ему другом.

Стеллу раздражал его мягкий, тихий тон. Его отношение к ней изменилось. Я забыл, что вы можете заблуждаться. Вот именно это и хотят сказать, когда говорят «Мне не следовало забывать, что вы еще очень молоды».

— Все любили его! — воскликнула она.

— Некоторые — да, — ответил он, — но не вы.

Он кольнул ее в самое сердце. Она не могла вымолвить ни слова. Его лицо помутнело и расплылось, потому что на глаза навернулись слезы.

А его тихий, безжалостный голос продолжал:

— Вы идеализируете его. Если бы вы любили его, вы бы принимали его таким, каким он был. Вы ведь никогда толком не знали его, да и как могли знать? У него не было иного выбора, кроме как скрыть от вас правду о себе.

Если бы я не любила его, подумала Стелла, разве я приехала бы сюда? В чем тогда смысл того, что я делаю?

— Вы хотите избавиться от меня, — в отчаянии проговорила она… — Вы не хотите, чтобы я узнала правду. Вы что-то скрываете. Вы пошли на сделку с Джобом. Вы устроили так, чтобы он вернулся в Эолу, принес оттуда золото, а потом поделился с вами.

— Вы и сами в это не верите, — равнодушно ответил он.

— И во что же мне верить? Вы что-то знаете. Почему их убили? Что они нашли в Эоле? Дэвида убили, Сереву тоже. Они отправились в Эолу и были убиты, прежде чем успели рассказать об увиденном там. — Она запнулась. — И Хитоло был там. — Она обернулась, но Хитоло исчез.

Он покачал головой.

— Но вы же сами сказали. Вы мне сказали, что Хитоло видел, как умирает его брат. Вы лжете так грубо, что даже я могу поймать вас на слове. Вы сказали, что он был там.

— Он не ходил в деревню. Только Серева и Уорвик. И больше с ними никого не было. Никого. Остальные ждали их возвращения.

— Я не верю вам. Хитоло сказал, что он повсюду сопровождал Дэвида. Хитоло!

— Хитоло лжет. Он просто хотел вам угодить. Он побоялся идти дальше. Он боится колдовства.

— Колдовства?

— Пурри-пурри. В Эоле полно колдунов — вада. Все были напуганы и отказались идти в деревню. И Хитоло тоже.

— Я не верю вам. Он образованный и не может верить в колдовство.

Он сухо рассмеялся, потом, снова посмотрев на маленький черный орех, погладил его подушечкой большого пальца.

— Я не верю вам, — упрямо повторила она. — Вы хотите сбить меня с толку. Где Хитоло? — Она бросилась мимо него в приемную. У книжного шкафа на корточках сидел Хитоло. Он резко обернулся и встал.

— Хитоло, ты был в Эоле?

Он улыбнулся.

— Да, синабада. Я ходил туда с мистером Уорвиком.

— Прямо в деревню?

— Нет, я остался присматривать за носильщиками. Они были напуганы. Им не нравятся люди Эолы. Они всего лишь деревенские люди, и они всего боятся. В Эолу пошел Серева и, когда вернулся, умер.

— От чего же он умер? — спросила Стелла. Мягкий, тихий голос Хитоло успокоил ее, и она заговорила более сдержанно.

— На него наслали смерть люди Эолы, — сказал Хитоло. — Это плохие люди. Они испортили его еду, и он умер.

— Вот видите. — Вслед за ней в комнату вошел помощник Дэвида и стал у стены в позе проститутки. — Он считает, что вада из Эолы наслали на Сереву пурри-пурри.

— Мистер Уорвик тоже так думал, — тихо проговорил Хитоло. — Он приказал остальным не есть пищу, которую они принесли из Эолы. Он сказал, что вада испортили еду, и от этого умер Серева.

Посмотрев через плечо, Стелла мрачно спросила:

— И что же там случилось?

Человек пожал плечами. Ей уже казалось, что этот жест вошел у него в привычку. Это придавало ему равнодушный вид.

— Точно не знаю, возможно, то, о чем говорит Хитоло. Надо же было Уорвику как-то объяснить все это носильщикам. Смерть Серевы испугала их. Может быть, он умер от пищевого отравления; наверное, консервы испортились. Его смерть не имеет ничего общего с вада. Но носильщики решили, что это нурри-пурри, и Уорвику надо было сказать им что-нибудь правдоподобное. Они примитивные люди, живут на границе патрулируемой зоны. Он сказал им, что вада заколдовали пищу и, если они не будут есть ее, им ничего не грозит. Только так можно противостоять колдовству — внушить людям, что они в безопасности. Если же они вобьют себе в голову обратное, то запросто могут лечь и умереть. — Он замолчал, и взгляд его остановился на Хитоло. — Мне казалось, ты не станешь думать так о своем брате. Ты получил образование. Тебе нужно быть примером для этих примитивных людей, а не бросаться прочь, будто птица или дикий поросенок, при каждом упоминании о вада.

— Я не верю в пурри-пурри, таубада, — возразил Хитоло. — Я работаю на государство. Пурри-пурри не бывает.

Стелла направилась к двери. Спрашивать было больше не о чем, у нее были все причины уйти, но она колебалась. Хитоло снова опустился на корточки, а белый человек, не сводя с нее глаз, закурил сигарету. Она знала: там, за дверью, в ярких лучах послеполуденного солнца, ее подстерегают демоны — страх, одиночество, сознание того, что ее никто не любит, что она никому не нужна. А в этой комнате она, по крайней мере, чувствовала себя вернувшейся к жизни. Она обернулась.

— Спасибо, Хитоло, за все, что ты мне рассказал.

Хитоло снова выпрямился и одарил ее ослепительной улыбкой.

— Рад, что сумел вам помочь, синабада. Мистер Уорвик был моим боссом. И на свадьбу подарил мне портсигар.

— Мне жаль твоего брата, Хитоло. Я не говорила этого раньше, но мне правда очень его жаль.

— Когда-нибудь, — сказал Хитоло, — я вернусь в Эолу и разыщу тех вада, которые убили моего брата. Когда-нибудь я за него отомщу.

Она шагнула через порог, в глаза ей брызнул солнечный свет. Гнев испарился, Стелла чувствовала себя опустошенной. Даже гнет горя будто сняли с ее души. Никогда еще она не была настолько уверена в своем бессилии. Ее вера в собственную правоту была подорвана не только словами, все еще звучавшими в ушах, но и видом дернувшейся щеки Хитоло. Она знала: в этом было нечто такое, чего она не понимала. Стелла раздувала потухшую искру надежды с отчаянием человека, преследующего ложную цель. Я разыщу Джоба, я сама пойду в Эолу и разузнаю, что там произошло. Она смотрела прямо перед собой и не замечала высокого стройного человека, идущего по дорожке ей навстречу.

VIII

И Вашингтон, глядя на открытую дверь отдела культурного развития, тоже не заметил Стеллу. Он прошел в приемную, где все еще сидел на корточках Хитоло.

— Привет, Хитоло. Кто-нибудь есть?

Хитоло расплылся в улыбке. Туземцы любили Вашингтона, по крайней мере, до последнего времени. Он всегда, за редким исключением, обращался с ними приветливо и дружелюбно и почти никогда не позволял себе грубости в отношении папуасов, в отличие от других белых людей. Но именно эта его странность и настораживала их.

— Мистер Найал. Он в кабинете, мистер Вашингтон.

Вашингтон кивнул и пошел по коридору. Энтони Найал сидел за столом, глядя в окно и играя резным кокосовым орехом.

— Эй, привет, — поздоровался Вашингтон в своей обычной манере, которая принесла ему славу обаятельного человека. — Заняты? Я не отрываю от дел?

Он сразу увидел, что его слова неуместны, и понадеялся, что их не воспримут как насмешку. Всем было известно, что Энтони Найал никогда не бывал занят, и его невозможно было оторвать от дел. В Марапаи не видели в этом ничего особенного, но Найал принимал такое положение близко к сердцу. Даже не улыбнувшись, он отложил в сторону свой орех, выскользнул из-за стола, обошел вокруг него и сел в кресло.

Вашингтон, который пришел сюда по делу, попытался загладить свой промах замечаниями о погоде, на редкость приятной в последние дни: свежий, прохладный ветер и ни одного москита.

Энтони Найал, ничего не сказав в ответ, смотрел на него поверх очков. Под этим пристальным, тяжелым взглядом Вашингтон почувствовал себя неуютно. Он всегда недолюбливал Найала. Как и все люди, которые много говорят, Вашингтон настороженно относился к скрытности, а Найал был немногословен.

Найал прервал болтовню Вашингтона о погоде:

— Что вам угодно?

— Ну, — начал Вашингтон, пытаясь говорить непринужденным тоном, — я пришел, если можно так выразиться, с просьбой. Я хотел взять на время книгу.

— Какую? — спросил Найал, складывая руки на груди. Вашингтон старался не встречаться с ним взглядом. Он прикурил сигарету, загасил спичку и сказал:

— Уильямса, «Драму Ороколы».

— Извините, это невозможно.

— Почему же? — Он не был удивлен, но пытался разыграть негодование.

— Вы и сами знаете, — резко ответил Найал, — что эта книга, — он кивнул на шкаф, — единственный экземпляр на территории.

Вашингтону это было известно. Большая часть антропологической библиотеки, судебной документации и отчетов была уничтожена во время войны. Чиновники, ответственные за уцелевшую часть, ревностно оберегали свои немногочисленные сокровища. Книги в шкафу Найала были поистине бесценны, потому что их пропажа была бы невосполнимой утратой.

— Господи, не съем же я ее! Уж я-то умею обращаться с ценными книгами.

— Не сомневаюсь, но, боюсь, я не могу вам ее дать.

Вашингтон знал, что у Найала есть все основания для отказа, но в нем закипал гнев. Эти книги, говорил он себе, скоро истлеют на полках. И так уже, наверное, наполовину съедены тараканами, а Найал к ним даже не притрагивается, это уж точно.

— Вот так всегда! — воскликнул он, воздев очи горе. — И мы еще удивляемся, почему эта страна стоит на месте. Если вам нужен джип, идете в транспортный отдел, и там его вам не дадут, пока вы не заполните кипу розовых анкет, а к тому времени и джип уже будет не нужен. Вы идете в жилищное управление просить, чтобы поставили дверь в ванной комнате, а там вам заявляют, что план «П» не предусматривает выдачу дверей, а проект «Икс» не предусматривает наличия ванных комнат. Куда ни сунешься, везде наткнешься на глупые предписания, составленные каким-нибудь старым дурнем из Австралии, который всю жизнь прожил в своем городе и думает, что батат — это вид устриц. И в довершение всего, когда пытаешься что-то узнать о бедных, ни в чем не повинных темнокожих жертвах, которых вы медленно сводите в могилу туберкулезом и коклюшем… — Он запнулся и выругался про себя. И как эти слова сорвались у него с языка, ведь он не хотел говорить такое.

Выражение лица Энтони Найала не изменилось. На щеках, возможно, проступил легкий румянец, но взгляд его был все так же спокоен.

— Почему мы живем здесь, одному богу известно, — продолжал Вашингтон более мягким тоном. — Нам давно уже надо было сложить чемоданы и бежать из этих мест.

— Почему же вы не возьмете отпуск, Вашингтон? Что-то мешает, а?

Упоминание об отпуске, который он не мог взять, всегда выводило его из себя. Позабыв о вежливости, он запальчиво сказал:

— А почему я должен брать отпуск?

Черт бы его побрал с его нравоучениями! Я ему покажу, и его лощеному братцу тоже. Он еще будет упрашивать меня взять у него книгу. Но он сдержался.

— Можно мне хотя бы заглянуть в оглавление, под вашим присмотром, разумеется? — попросил он, бросив взгляд на книжный шкаф.

На этот раз у Найала не было причин отказать ему, но он не двинулся с места, а только сказал:

— Может быть, сумею сообщить вам то, что вы хотите узнать. Я знаком с этой книгой.

— Возможно, и сумеете. Там есть глава о…

— Вада? — перебил Найал, вгоняя Вашингтона в краску своим взглядом. — Да, есть, я знаю. Но ворожба — настолько неточная наука, что невозможно сказать, действуют ли чары вада Ороколы так же, как и чары колдунов из долины Бава. Эти два района далеко друг от друга. Но, поскольку мы ничего не знаем о долине Бава, вам стоит этим заняться.

Вашингтон рассмеялся, чтобы скрыть испуг.

— А что навело вас на мысль, будто я интересуюсь колдовством долины Бава? — спросил он и тут же пожалел об этом.

Найал не смотрел на него. Он выдвинул ящик стола и достал жестяную коробку с сигаретами.

— Случай с Уорвиком… — Он пожал плечами. — Думаю, вы интересуетесь самой крайней формой магии, магией убийства. — Глаза его смотрели куда-то вдаль, а голос напоминал бесстрастный, равнодушный тон лектора. — Существует несколько методов. Например, укалывание на расстоянии. Спрятавшийся или невидимый колдун укалывает свою жертву каким-нибудь острым орудием, что вызывает неизлечимую болезнь, и жертва умирает. Туземцы объясняют это по-разному. Некоторые утверждают, что колдун вводит в тело жертвы инородное вещество, другие говорят, будто бы он крадет душу. Есть и еще один вид магии, коллективный. Один человек устраивает засаду на жертву и подстреливает ее, потом появляются остальные, разрезают тело и извлекают душу. Затем приходят другие люди и из частей снова складывают тело, после чего жертву оживляют и отсылают домой, в деревню. Человек не помнит, что с ним произошло, но у него уже нет души, он ложится и умирает. В этом случае жертвы не знают о колдовстве загодя. Им или сообщают об этом, или они боятся, что такое может случиться, или же, если они заболевают, считается, что имела место ворожба. — Далее, в магии могут использоваться принадлежащие жертве предметы. Вам наверняка знаком этот способ: он распространен по всей территории. Сначала нужно достать что-либо, представляющее жертву: что-то, что он носил на теле, на чем сохранился его пот, например потерянная нарукавная повязка, или остатки пищи, которую он ел, или локон его волос. Потом этот предмет подвергается различным процедурам и обычно помещается в трубочку бамбука вместе с особой грязной смесью, часто экскрементами жертвы. Когда из трубочки вылетает затычка, — он сделал выразительный жест рукой, — все… конец.

— Понятно. — Вашингтон бросил окурок на пол и наступил на него каблуком. Все это ему было известно, и он знал, что Найал знает, что ему это известно. Он взял со стола один из камней и осмотрел его. — Кто такие вада? — спросил он.

— Да почти все. Есть, конечно, и знаменитые колдуны, но ворожбой может заниматься каждый, при условии, если знает заклинания, умеет изготовить амулет и нужную смесь и убедить в своих способностях остальных, причем последнее — самое важное.

— А как они защищаются? Жертвы, я имею в виду?

— Тоже магией. Кажется, есть только один способ. Если вы боитесь колдовства, вы нанимаете себе колдуна, который вас защищает.

— А мертвецы? — спросил Вашингтон, глядя на камень в руке.

— Мертвецы? Вы хотели спросить, боятся ли туземцы мертвецов?

Вашингтон засмеялся и сказал как можно непринужденнее:

— Ну, например, станут ли они бояться мести умершего колдуна?

Он напрасно старался изобразить на лице безразличие, Найал не смотрел на него. Во время всего разговора они упорно избегали встречаться глазами.

— Возможно. Они верят во все. Колдовская наука очень изменчива. Но чаще всего они, похоже, просто забывают о мертвых. Конечно, их почитают и немного побаиваются, но не так сильно, как мы. Живой колдун для них куда опаснее. А мертвый не так страшен. Представление о духе, жаждущем отмщения, больше присуще европейцам. У папуасов мстят живые, а мертвые лишаются колдовских сил. Быть может, у них не такие сложные, как у нас, понятия о виновности.

Вашингтон не улыбнулся.

— Виновность! — Он положил камень на место и взял черный орех с покрытой резьбой кожурой. — Но ведь такое возможно; об этом что-нибудь известно?

— Чтобы мертвый колдун совершал пурри-пурри? Конечно, это возможно. Возможно все, это зависит от того, во что и насколько сильно вы верите.

— Мне кажется, сами вы относитесь к этому не особенно серьезно.

— О, безусловно, иногда происходят странные вещи. Но не стоит придавать им слишком большого значения.

— Вам не кажется, что глупо, — резко проговорил Вашингтон, — так презрительно относиться к тем явлениям, свидетелями которых зачастую становимся мы сами?

Теперь Найал обратил на него взгляд своих огромных глаз.

— Глупо или нет, — сказал он, — но так оно лучше. Я знаю только, что в этой стране нужно стоять обеими ногами на земле. Люди здесь, как вам известно, ничего не делают наполовину. И в поступках, и в мыслях они не знают середины. Люди здесь не просто пьют, они настоящие алкоголики; когда они делают деньги, они сколачивают целое состояние; когда же они проигрываются, то дотла. А когда ими овладевает страсть, они сходят с ума, — он помолчал, — или кончают с собой.

Откинув голову назад, Вашингтон залился смехом.

— Вы намекаете на беднягу Уорвика. Что ж, уверяю вас, за себя-то я спокоен. Мне еще есть зачем жить. А насчет того, чтобы стоять обеими ногами на земле, тут я с вами не согласен. Эту землю погубили как раз те, кто стоял на ней обеими ногами. Здесь нужны люди с богатым воображением, а не чванливые государственные чинуши с их крючкотворством и не эти груды мышц из буша. Здесь нужны такие, которые возьмут на себя труд понять людей, разобраться в особенностях их мышления и поставить себя на их место.

— Еще несколько лет назад я согласился бы с вами, но теперь — нет. Вам никогда не понять папуасов, Вашингтон, и вы сами это знаете. Мы здесь для того, чтобы руководить и защищать, а не для того, чтобы понимать. Только дети способны понять детей, а мы уже далеко не дети. Печально, но факт. Иногда нам хотелось бы вернуться в детство, но пути назад нет. Нам уже не являются феи. Разве что пьяницам и сумасшедшим.

— Вот как! И куда вы относите меня? — запальчиво спросил Вашингтон. Его злило, что он выдал себя. И он решил уязвить собеседника в его, как он полагал, ахиллесову пяту. — Руководить и защищать! Хорошо вам говорить.

Он хотел сказать больше, но не посмел. Остальное было понятно и без слов.

— Всем известно, что за последние полгода вы и пальцем не пошевелили. Не будь вы братом Тревора, вас бы давно отсюда вышвырнули. Уорвик не стал бы держать вас здесь.

Но выражение лица Энтони Найала не изменилось.

— Вы слишком долго пробыли здесь, вам нужно развеяться, — только и сказал он.

Силы окончательно покинули Вашингтона. У него было такое чувство, будто он сказал или слишком много, или слишком мало, и, дабы исправить последнее, продолжал говорить тем слащавым, едким тоном, который оттолкнул от него большинство друзей.

— Я один из нескольких людей в этой стране, которые находят ее весьма интересной для изучения, — заявил он. — Я всегда недолюбливал здешних белых, которые привезли сюда из Австралии пивные, ипподромы и площадки для гольфа. Выходя в море, я беру каноэ, а не яхту. Мне нравятся папуасы, они пробуждают во мне интерес. Будь здесь больше людей, пытающихся понять их, вместо того чтобы навязывать им непродуманные до конца правила поведения белых, тогда мы сдвинулись бы с мертвой точки.

— Мне казалось, что вы уволили всех своих слуг, — холодно заметил Найал.

— Мне не нужны воры! — пылко вскричал Вашингтон. — Пусть лучше у меня вовсе не будет слуг, чем такие, которым я не могу доверять.

— В нем заложена большая колдовская сила, — сказал Найал, указывая на кокосовый орех в руках у Вашингтона. — Магия Ороколы. Их часто используют в округе и, может быть, в долине Бава тоже. Сами по себе они не приносят вреда, но, если знать нужные заклинания и набить их особыми травами, они могут исполнить практически все. Если повесить орех на дверь, он оградит вас от воров.

— Ваша насмешка неуместна, — ледяным тоном проговорил Вашингтон.

Найал встал.

— Что ж, в другой раз будете говорить начистоту. У нас маленький город, и все здесь на виду, особенно такой человек, как вы, пренебрегающий условностями. Здешний климат плохо действует на вас. Вы просто комок нервов. За два последних месяца вы перессорились со всеми знакомыми. Вы очень взвинчены, пора вам отсюда выбираться. Вы не хуже меня знаете, что случается с людьми в таком положении. Вам не осилить здешней жизни. Не валяйте дурака, уезжайте!

Он говорил правду, и Вашингтон не нашел возражений. Он уже не сердился. Он чувствовал себя измотанным и побежденным. Он подумал о Сильвии, и ему захотелось очутиться рядом с ней. Он выбежал из кабинета.

Когда Энтони Найал снова посмотрел на стол, маленького кокосового ореха там уже не было.

IX

Наутро Тревор Найал пришел на работу на десять минут позже Стеллы. Он пробыл там всего минут пять, собрал со стола бумаги и положил их в портфель. Потрепав Стеллу по плечу, он вежливо осведомился о ее здоровье и, пообещав вернуться к двенадцати, ушел. О Джобе он не обмолвился ни словом.

Но он не вернулся ни к двенадцати, ни после обеда, и Стелла весь день проработала одна. Только один раз, примерно без пяти двенадцать, когда она уже надела шляпку и взяла сумку, собираясь на обед, дверь кабинета открылась и вошел человек с портфелем в руке. Он остановился на пороге и спросил:

— Мистера Найала нет?

Стелла улыбнулась ему, сразу же почувствовав расположение. Под густыми нависшими бровями сияли светлые глаза. У него было красное, веселое лицо. Она не могла вспомнить, видела ли его раньше, но он смутно напоминал ей кого-то, кто был добр к ней.

— Нет, его нет, — сказала она. — Он на совещании.

— На совещании? Ха! Ха! — Человек потер руки, глаза его задорно блеснули. — Всегда-то они совещаются, эти чиновники, а? Не могут без этого. Может, если бы они поменьше говорили, побольше бы делали, а?

— Не знаю, — сказала Стелла. — Я только что приехала. — Ей показалось, что он пристально смотрит на нее, хотя определить наверняка было невозможно: его глаза прятались под кустистыми бровями табачного цвета, словно два маленьких зверька, притаившихся в кустах.

— Так, так. Только что приехали, а? И как вам здесь? Тут неплохо. Только вот туземцы, — добавил он. — Сначала все было хорошо. Эти бродяги работали. Но государство испортило их образованием. И все пошло наперекосяк. Такой милашке, как вы… и, к тому же, одинокой, нужно быть поосторожнее. Здесь такое творится!

— Я буду осторожна, — пообещала Стелла, улыбаясь.

Он подошел к столу Найала и положил на него свою серую фетровую шляпу с черной полосой на изнанке. Стелла удивилась, почему эта шляпа, которых тысячи в австралийских городах, в этой стране кажется чем-то неприличным.

Вид у пришельца был встревоженный.

— Вам надо остерегаться этих ребят. Им нельзя доверять. И не ходите одна ночью.

— Мне нужно идти, — сказала Стелла, — а то я опоздаю на обед. Вы подождете мистера Найала? Он сказал, что вернется, хотя уже довольно поздно и я сомневаюсь, что он придет. Думаю, он прямо с совещания пойдет обедать.

— Пожалуй, посижу здесь, — сказал человек и опустился в кресло. Потрепанный портфель он положил на колени.

Этим вечером Стелла должна была ужинать с Тревором и Джанет Найал, и в половине седьмого она снова поднималась на холм, где стоял их дом. Солнце было не такое яркое, как два дня назад. Небо затянули облака — длинные, багровые, полыхавшие огнем по краям. Ветра не было, в воздухе стояла духота. Впереди был поворот, и она увидела белого человека, идущего ей навстречу. Он помахал рукой. Это был Тревор Найал.

— Я подумал, вы можете заблудиться, — сказал он, когда она подошла ближе. — Вы ведь не знаете дороги.

— Вы что-нибудь узнали о мистере Джобе? — спросила Стелла.

Он погладил ее руку. Это ее успокоило.

— Не так уж много, моя дорогая. На это нужно время. Его нет в гостинице, нет в общежитии. Иногда эти бродяги устраиваются там на ночлег. Мне кажется, он уже ушел. Ну, вот мы и пришли. Крутой подъем.

Они сошли с дороги и оказались у лестницы, по которой Стелла поднималась два дня назад. Она удивленно посмотрела вверх. Слева и справа от лестницы зеленели деревья с плоскими верхушками.

— Здесь красиво, правда? — спросил Найал, взяв ее под локоть. — Через несколько недель, под Рождество, эти огненные деревья будут просто сказочными. Нет ничего прекраснее Рождества в Марапаи. Вы должны встретить его с нами. Здесь очень весело. Говорят, кто-то сегодня приходил ко мне, пока меня не было. Кто это был? Что ему было нужно?

Но, похоже, его больше занимали деревья, и, прежде чем она успела ответить, он продолжал:

— Вон, посмотрите, правда, красиво?

— Это был мужчина. Он не представился. Пришел примерно без пяти двенадцать. Он не дождался вас?

— Нет, я освободился только в половине четвертого. Одна из секретарш сказала, что ко мне приходили. Так он не назвался?

— Нет.

— И не сказал, зачем пришел? — Найал повернулся и посмотрел на нее.

— Нет.

— Красивые деревья. — Улыбаясь, он огляделся вокруг. — Графтон славится своими джакарандами, но нет ничего прекраснее огненных деревьев.

Они уже почти дошли до конца лестницы.

— Мистер Найал, — сказала Стелла, — мне кажется, что дело не только в нем, я имею в виду Джоба. Есть еще кое-что. Я узнала, что Серева умер.

— Серева? — рассеянно переспросил он, ускорив шаг, и Стелле, чтобы не отстать, пришлось догонять его бегом.

— Помощник Дэвида. Только они двое ходили в Эолу, и Серева умер раньше, чем они добрались до базы. Там случилось что-то, о чем Джоб нам не сможет рассказать, и, мне кажется, я должна отправиться туда. Я не выясню, что случилось с Дэвидом, пока не…

Они уже поднялись на веранду. Стелла увлеклась и не заметила, что они приближаются к тому самому дому, откуда ее выдворили два дня назад.

— Мы найдем Джоба, — сказал Найал, пропуская ее вперед. — Не волнуйтесь.

Но теперь Джоб для нее отошел на второй план.

— Знаю, что найдем, — уверенно проговорила она. — Но я должна отправиться в Эолу, мистер Найал.

Лестница была узкой, и Стелла шла впереди. Она повернулась и серьезно посмотрела на Найала. Его голова была на уровне ее плеча. Он поднял глаза и с минуту растерянно смотрел на нее. Потом ей пришлось отвернуться, чтобы взглянуть под ноги. У нее создалось впечатление, что минуту назад она смотрела в пустоту, что перед ней было не человеческое лицо, не глаза, а нечто вроде вакуума под веками.

— Эола, — повторил он за спиной. — А сейчас мы войдем, и я представлю вас моей жене.

Он подтолкнул Стеллу, и она вновь оказалась в светлой золотистой комнате с мягкими драпировками, бамбуковой мебелью и особой атмосферой, делающей эту комнату похожей на сад. Такой же легкий ветерок колыхал портьеры, шурша в зеленой блестящей листве протиснувшихся в комнату ветвей кустов.

Но мгновение спустя Стелла забыла про комнату и во все глаза уставилась на поднявшуюся ей навстречу женщину. Она колебалась, боясь ошибиться. Что здесь делает эта женщина? Она не могла быть женой Тревора Найала. Но женщина, шагнув вперед, протянула ей руку, и Тревор сказал:

— Джанет, это Стелла.

Несмотря на короткие, пышные, вьющиеся, золотистые волосы, она выглядела лет на десять старше Тревора. Под этим волшебным нимбом странно смотрелось морщинистое, иссохшее лицо. Она была маленькой и болезненно худой, ее крошечные белые ручки, торчащие из рукавов платья, казались руками заморенного голодом ребенка. Ее платье из легкой прозрачной бежевой ткани с зеленым рисунком вычурным покроем напоминало моду двадцатых годов. Оно, будто лохмотья, болталось на ее худеньком теле. Стелле почудилось, что Джанет не ходила, а летала по комнате, словно осенний лист, гонимый ветром.

У нее были большие, широко поставленные глаза. Когда-то они, наверное, были красивы, но теперь нервно бегали. Эти глаза глубоко потрясли Стеллу, хотя она и не понимала почему. Женщина не сказала ни слова, только коснулась пальцев Стеллы и быстро отдернула руку, отступив на шаг, словно сомневалась, стоило ли вообще подходить к гостье. Потом она метнула подобострастный взгляд на своего мужа, будто слуга, ожидающий распоряжений.

Стелла тоже не знала, как себя вести. Джанет Найал вовсе не казалась сумасшедшей, но Стелла почувствовала, что ниточка, привязывающая ее к жизни, слишком тонка и в любую минуту может порваться. Женщина двинулась по комнате, неуверенно переходя от кресла к креслу. Казалось, она не доверяет ничему и никому. Без всякой видимой причины она протянула руку и погладила стол, словно слепая женщина, желающая убедиться, что она на правильном пути. Потом из глубины комнаты выступил человек, взял ее за руку и усадил в кресло. Продолжая смотреть на Джанет Найал, Стелла сперва не заметила его.

— А это, — сказал Тревор, — мой брат Тони.

Тони слегка поклонился.

— Вы! — воскликнула Стелла. — Вы брат мистера Найала?

Только теперь ей бросилось в глаза его сходство с Тревором Найалом, и она поняла, почему при первой встрече с Тревором его лицо показалось ей знакомым, как будто она встретила старого друга, с которым не виделась много лет. Но хотя Энтони и был младшим братом, едва ли он выглядел моложе Тревора. Пережитые страдания, крушение надежд или разочарование наложили глубокий отпечаток на его облик, в то время как лицо его брата оставалось свежим и безмятежным. Возможно, он страдал какой-нибудь болезнью, пощадившей его брата. Но не только из-за этого казался он старше. Все, что было лучшего в их родителях, досталось Тревору Найалу. Младший же брат, казалось, не мог смириться с тем, что он появился на свет слишком поздно, когда прекраснейшие дары жизни, таланты, силы уже были отданы первенцу. И эта внутренняя борьба наложила на его лицо печать горькой отверженности.

Даже не кивнув в ответ, Стелла холодно смотрела на него и содрогалась от отвращения. Ей вспомнились слова, которые она последние сорок восемь часов пыталась вытравить из памяти: «Вы не любили его… вы не знали его…»

— Вы уже знакомы? — спросил Тревор, с удивлением глядя на нее.

— Да. Мы познакомились вчера днем в отделе культурного развития. Я знала, что он работал с Дэвидом, но и не подозревала, что он ваш брат.

Ей показалось, что это открытие имеет огромное значение. Она пришла сюда, чтобы найти уют и покой, чтобы принять руку помощи от друга ее мужа, чтобы о ней позаботились, направили, как всегда, в нужную колею, но в атмосфере этого дома Стелла чувствовала себя скованно, и причиной тому был Энтони Найал. Она была встревожена и озадачена, как будто стояла на пороге зловещей тайны. Припоминая слова Сильвии, она окинула взглядом стены, углы, потолок и поняла, что в этой красивой, заворожившей ее комнате не хватает чего-то очень важного.

Тревор рассмеялся и похлопал брата по плечу.

— Так вот почему он так волновался из-за вашего прихода, а? Весь день места себе не находил. Мы ведь одна семья, да, Тони? Мы должны держаться вместе любой ценой.

Энтони Найал ответил легкой улыбкой. Стелла раньше не видела, чтобы он улыбался.

— Во всей Австралии, Стелла, вам не найти более сплоченной семьи, чем мы. — Тревор перевел взгляд с брата на жену. Потом улыбка сошла с его лица, он отвернулся и подошел к столику с бокалами и напитками. Джанет не спускала глаз с мужа. Она привстала, невольно потянувшись к нему иссохшей рукой.

— Я наливаю вам розового джина, да, Стелла? — сказал Тревор. Он плеснул в бокал немного питья. — Извините Джанет, ей нездоровится. Не может привыкнуть к климату. В этих краях нужны крепкие люди. На первый взгляд, все здесь вполне безобидно, но всяко может быть.

Он стоял, слегка расставив ноги и расправив широкие плечи; его сильный, глубокий голос разносился по комнате. В свете сумерек сверкали его белые зубы и блестящие глаза. Он был здесь хозяином, а его брат с горькой миной на лице и бледная как тень жена казались рядом с ним незначительными фигурами.

— Вы не поверите, что тропики могут делать с людьми. Вот, например, Джанет, — он указал на жену. — Еще шесть лет назад она была красавицей, прекраснейшей женщиной в Марапаи. Ей всего сорок два. На десять лет моложе меня. А ведь и не скажешь, да?

— И не скажешь, да? — повторила Джанет, глядя на Стеллу все с той же натянутой улыбкой. — Тревор правильно говорит, с тропиками я не в ладах.

— Поэтому вам нужно быть осторожнее, — сказал Тревор. — Таким тонкокожим нежным девушкам жизнь в тропиках не на пользу. — Он повел плечами, довольный тем, что уж ему-то эта жизнь не вредит.

— Я думаю, большинство женщин здесь выглядит очень молодо, — тихо заметил Энтони Найал.

— Нет, Тони, — возразила Джанет, — все равно когда-то они меняются. Ты же слышал, что сказал Тревор.

Тони взглянул на Джанет и улыбнулся. Но на этот раз совершенно иначе.

Стелла выбирала момент, чтобы высказать то, что она о нем думает. Ваш брат пытался помешать мне встретиться с вами, он мне лгал, он увез меня отсюда. Она уже предвкушала эту сладостную минуту возмездия. Но Тони улыбался, и она чувствовала, что не может ничего сказать. Она не знала, что и думать. Только она собиралась припереть его к стенке, как он ускользал. Взгляд, брошенный им на больную женщину, смутил Стеллу. Она поняла, что ее враг способен на нежность. А она не умела бороться с нежностью.

— Где этот негодник? — вдруг спросил Тревор. В голосе его зазвенели нотки неудовольствия. — Где этот негодник? Нам нужен лед. — Он подошел к двери и прокричал: — Где ты, черт тебя побери? Принеси лед!

Джанет тут же начала всплескивать руками. Глаза ее были прикованы к спине мужа. Она было встала, но потом снова опустилась в кресло.

— Я не знаю. Кажется, он в доме прислуги.

— Он должен быть здесь, — резко проговорил Тревор. — Кора! Кора! — Он повысил голос. — Он должен находиться на кухне с шести часов, — сказал он, обращаясь к жене.

Она в ужасе смотрела на него. Стелла внезапно почувствовала раздражение. Она не знала почему, но ей вдруг захотелось встать и уйти и никогда больше не встречаться с Джанет Найал. Джанет пробудила в ней воспоминания о собственных детских страхах.

Джанет встала и сделала несколько неуверенных шагов по комнате.

— Он хороший мальчик, — слабым голосом проговорила она. — Приятный, вежливый мальчик.

— Ты куда? — спросил Найал с плохо скрываемой злостью, а потом снова позвал: — Кора! Кора!

Они ждали. Джанет притихла. Она сидела на самом краешке кресла, положив руки на колени. Стелла, которой было не по себе, пыталась завязать разговор, но ответом ей были только рассеянные «да» или «нет». Энтони все так же стоял позади кресла. Он тоже молчал, но Стелла чувствовала, что он смотрит на нее. Сквозь открытые жалюзи она видела небо, где уже загорались звезды. Потом встретилась взглядом с Тони и быстро отвернулась. Она боялась, боялась не только Энтони, но и Джанет. В эту минуту они казались ей растоптанными, униженными, жалкими. У нее создалось впечатление, что они объединились для какой-то низкой цели, что у них есть общая тайна, которая отрезает их от остального, нормального мира. Если приглядеться к ним лучше, она разгадает эту тайну. Стелла чувствовала, что Энтони Найал, не сводивший с нее глаз, старался что-то сказать ей этим взглядом, сделать ее их сообщницей. Но она отводила глаза и ничего не желала знать. Она уже забыла о его нежной улыбке.

Когда вернулся Тревор с ведерком льда, Стелла почувствовала такое облегчение, что даже просияла, повернувшись к нему. Здравый смысл, доброта и душевное равновесие возобладали над страхом и отчаянием.

— Нужно быть построже со слугами, — сказал он. — Ради всего святого, пора бы тебе научиться держать их в узде, ты ведь уже прожила здесь достаточно долго.

Лицо Джанет заметно просветлело.

— Я не могу найти на них управу, — сказала она Стелле. — А надо бы. Я ведь уже прожила здесь достаточно долго.

Тревор опустил кубик льда в бокал и подал его Стелле.

— Что-то вы все молчите, — сказал он. — Гостью нужно развлекать.

— Тони строит новый дом, — сообщила Джанет, выпрямляясь в кресле. — Правда, Тони? Он живет у нас, пока дом еще не достроен. Он будет очень милый.

— Конечно, — сказал Тревор, — не такой большой, как наш. — Он подал жене стакан. Она взяла его и крепко сжала маленькой белой ручкой. Она заглянула в стакан, поднесла его к губам, посмотрела на мужа и поставила стакан перед собой на стол. Руки ее впились в колени.

— А как же иначе? — бросил Энтони.

Он завидует брату, подумалось Стелле. И она с готовностью ухватилась за эту мысль, увидев в ней свежую пищу для ненависти. Неудивительно, что он не любил Дэвида, неудивительно, что он не хотел, чтобы Дэвида любили другие.

Тревор от души рассмеялся. Повернувшись к Стелле, он указал на брата.

— Тони страдает болезнью всех младших сыновей, — сказал он. — Он думает, что обделен судьбой. Он у нас защитник слабых. В каждом удачливом человеке он видит своего старшего брата, которому всегда достается кусок пожирнее. — В его голосе не было издевки, он говорил весело, добродушно, уверенный, что его слова никого не заденут; он потрепал брата по плечу.

Энтони тускло улыбнулся.

— Ты выставляешь меня в ложном свете, — возразил он. — Я не имею ничего против удачливых людей, я враждую с миром, который они прибрали к рукам.

Стелла забыла об удовольствии вывести его на чистую воду, гнев ее смягчился. Он говорит о Дэвиде, подумала она, и обо мне.

— Видишь ли, Тревор, — продолжал он с улыбкой, — мне очень хорошо известно, откуда берется удача. По большей части она появляется из маленьких капелек и частичек мозгов и сердец других людей.

Тревор хохотнул; глаза его искрились весельем, он мягко сказал:

— Ну, это относится не только к удачливым людям, не так ли? В конце концов, все мы питаемся мозгами и сердцами, только одни более несдержанны в еде, чем другие.

Стелла не видела выражения лица Энтони Найала, потому что смотрела на Джанет, которая медленно, будто нехотя, протянула руку, взяла со стола стакан, пригубила и снова поставила на стол. Он был почти пуст.

Стелла смотрела на нее, и на лице ее начало появляться выражение ужаса. Она поняла, что Джанет Найал была пьяна. Она и раньше, хотя и нечасто, видела пьяных женщин, но инстинктивно чувствовала, что здесь — другой случай. Джанет пила постоянно. И этому должно было быть какое-то страшное объяснение.

Стелле было невыносимо сидеть рядом с ней. Ее воротило от этого жуткого спектакля. Она ушла, как только представился случай, и, спускаясь по холму вместе с Тревором Найалом, ощущала, как ночная прохлада смывает с нее грязь.

Она пыталась совладать с собой, понимая, что не стоит реагировать так болезненно. Но все было бесполезно. Как только она вспоминала о Джанет Найал, ее начинало трясти. К Тревору она испытывала жалость и восхищение. Как стойко он переносил все это! Со стороны можно было подумать, что ему безразлично. Как он умел казаться веселым, когда душа его была полна горя. Из уважения к его чувствам она не стала говорить о собственных неприятностях.

Когда они подошли к ее дому, было всего половина одиннадцатого и в комнате Сильвии еще горел свет. Стелла постучала в дверь и вошла. Сильвия лежала на кровати в черном халате с бигуди на голове. Она писала письмо.

Стелла села и посмотрела на нее.

— Я ужинала у Найалов, — сказала она.

Сильвия окинула взглядом ее бледное, напряженное лицо и мягко улыбнулась.

— Вы не знали, что вас там ждет?

Стелла покачала головой.

— Не надо так расстраиваться. Здесь такое бывает довольно часто. В Марапаи полно пьяниц и алкоголиков.

— Но почему она?..

Сильвия пожала плечами.

— Филипп божится, что Тревор бьет ее, но на его слова нельзя полагаться. У него зуб на Тревора, думает, он отобрал у него место. Он не понимает, что ни один нормальный человек не доверит ему никакой работы. Он умный, правда, очень умный, но только не в этом смысле.

Стелла не слушала ее.

— Вы знаете что-нибудь о его младшем брате, — она запнулась и нехотя выговорила имя: — Энтони?

— Немного. Только то, что знают все о большом скандале. Мне он всегда казался порядочным парнем.

— О каком скандале?

— Около года назад было много шума. Энтони допустил какую-то ужасную ошибку. Он всегда был очень предприимчивым, всегда у него было полно толковых идей. Других он считал слишком консервативными и брался за дело, не учитывая последствий. Он говорил, что все делается слишком медленно, как будто надо спешить, иначе будет слишком поздно. Он поместил нескольких мальчиков с высокогорья в школу в одной из прибрежных деревень. Думаю, около десятка, и все они умерли от гриппа. Некоторые папуасы что орхидеи: не выносят пересадки, не приживаются на новом месте. Энтони, который ничего такого не предвидел, вконец расстроился. Приехали несколько сиднейских журналистов, они уцепились за эту историю и раздули скандал. Они писали, что ради осуществления своих дурацких планов мы изводим местное население. Администрация оказалась в затруднительном положении, и Энтони вышвырнули бы вон, если бы не Тревор. Думаю, он подергал за кое-какие ниточки и устроил так, что с Энтони сняли часть обвинений.

— Понимаю.

Она надеялась услышать нечто иное, но рассказ Сильвии, как и улыбка Энтони Джанет Найал, лишь еще больше все запутал. Она поднялась, собираясь уходить, но медлила.

— Сильвия, я вспомнила, о чем вы говорили, и осмотрела комнату. Красивый дом, словно шатер в саду, но там нет гекконов.

Сильвия молча посмотрела на нее, потом сказала:

— Это только поговорка, Стелла. Мне кажется, вы слишком восприимчивы и слишком серьезно относитесь к этой стране. Скоро вы будете видеть привидения и верить в вада. Будьте осторожны, и, если вам нужно будет выговориться, приходите ко мне. Я не верю в вада, у меня крепкие нервы. Без этого никуда.

Прошла неделя. Стелле так ничего и не удалось разузнать о Джобе, и вот однажды утром Тревор сообщил ей, что он ушел из Марапаи и устроился шкипером на маленькое каботажное судно, курсирующее между Новой Ирландией и большим островом. Никто не знает, когда он вернется. Очевидно, он не собирался в Эолу, опасаясь колдовского золота, высылки или нового тюремного срока.

Впервые Стелла начала сомневаться в своей правоте. Эти слова, сказанные ее отцом, — действительно ли она слышала их или ей почудилось? Может быть, Серева все-таки умер от пищевого отравления? А Дэвид покончил с собой? Этих вопросов она раньше себе не задавала, а теперь они все настойчивее терзали ее. Прожив в Марапаи уже почти две недели, она больше не исключала возможности самоубийства. Не то чтобы жизнь здесь была невыносимой, просто она была совсем другой. Люди менялись, они уже не были австралийцами. Отклонения в поведении были здесь обычным делом и уже не пугали. Удары судьбы и невзгоды оставляли в душе глубокие раны, убивали рассудок, отравляли кровь. Да, это могло быть и самоубийство.

Вдруг всплывший из подсознания вопрос почти окончательно подорвал ее уверенность. Почему она права, а Тревор ошибается? Он знал Дэвида и эти края, он имел прямое отношение к делу Джоба, он был старше почти на тридцать лет и опытнее. Он пользуется авторитетом, он не может ошибаться.

Однажды утром Стелла проснулась и поняла, что ощущение правоты полностью покинуло ее. Это было почти так же ужасно, как и потеря мужа, только теперь, привыкнув к утратам, она восприняла это более хладнокровно. Теперь ее больше ничто не держит в Марапаи. Конечно, ей было все равно, где жить, но Марапаи с его сверкающим морем и горящими цветами был последним местом на земле, где она хотела бы поселиться. Стелла не думала о том, куда она поедет и что будет делать дальше, — только бы уехать отсюда. Едва решение было принято, на душе у нее сразу же полегчало. Теперь все ее усилия были направлены на отъезд. Крайне важно уехать из этих мест как можно быстрее. В Марапаи становилось невыносимо, его красота опротивела Стелле и вселяла едва ли не ужас.

Она заказала билет на самолет на следующую неделю. И почти сразу же повстречала Филиппа Вашингтона.

X

Был вечер четверга. Вашингтон вышел из дома около половины шестого и побрел вниз по холму к лачугам, где стоял его джип. Море было розовое с зеленым и гладкое как лед. На волнах качались каноэ рыбаков, возвращавшихся домой, в деревню, их обвисшие паруса слабо колыхались на ветру.

Он развернул джип носом к дороге и медленно поехал вниз по склону холма к пляжу. Когда он собирался свернуть, с обочины сошла женщина и замахала руками. Это была Сильвия в черном шелковом платье без рукавов, в волосах ее пестрела гроздь цветов франгипани, еще одна была заткнута за ухо. В это время года было особенно влажно, и ее лицо блестело под слоем косметики.

Вашингтон притормозил рядом. Он был несказанно рад видеть ее. За исключением визита к Энтони Найалу да поездки в деревню, он не выходил из дома почти две недели. Большую часть времени он проводил в постели из-за лихорадки, наполовину настоящей, наполовину вымышленной, а когда он бывал болен, то предпочитал, чтобы его не беспокоили. Сильвии было велено не приходить. Он знал, что во время болезни плохо выглядит, и это задевало его самолюбие.

Он весело приветствовал ее.

— Тебе лучше? — спросила она, окидывая его пристальным взглядом. — Ох, Филипп, ты ужасно выглядишь. Тебе не надо было вставать.

— Я иду на поправку. Все еще мучает бессонница, вот и все. Ну а ты где была, моя дорогая, в таком убойном виде?

Последнее время он редко бывал нежен с ней, и она благодарно улыбнулась.

— Чаевничала со сливками общества, — ответила она. — С миссис Лейн, хочешь верь, хочешь не верь.

Миссис Лейн была женой начальника гражданского строительства.

— Великий боже! — изумился Вашингтон. — Почему же она пригласила тебя? — Он ни разу не был у Лейнов. Они поселились в Марапаи всего несколько месяцев назад и заняли новый дом у дороги, ведущей к причалу.

— Я познакомилась с ней на пляже и, кажется, понравилась ей.

Забавно, что Сильвия бывает в домах, куда самого его не приглашали. Сильвия мила, но манеры ее безнадежны. Она совершенно не разбирается в моде и, несмотря на свою красоту, всегда выглядит неряшливо.

— Что ж, ей здесь все в новинку, — сердито пробормотал он. — Думаю, она просто еще не успела познакомиться ни с кем получше.

— Она чудная, — мягко проговорила Сильвия. — Она не зануда — пока.

— Пока, — многозначительно повторил Вашингтон. Он уже забыл, как был рад Сильвии, и теперь смотрел на нее с неприязнью. — Но в самом деле, чай днем. Глядя на тебя, можно подумать, что тебя пригласили на коктейль. Разоделась в это тряпье, голубая дрянь вокруг глаз. Да имеешь ли ты понятие о приличиях? Она тебя больше никогда не позовет. Даже если бы тебя пригласили не на чай, все равно тебе бы надо знать, что при здешнем климате не следует одеваться в черное. Ты знаешь, что говорят о тропиках? Никогда не доверяй мужчине в подтяжках и женщине в черном.

Сильвия только улыбнулась и спокойно сказала:

— Я не люблю бледные цвета. Я знаю, что у меня нет вкуса, но я одеваюсь в то, что мне нравится.

— Это видно, — резко проговорил он. — Ты не можешь носить то, что нравится другим. Почему бы тебе не присмотреться к жене твоего начальника? Она одна из нескольких женщин в городе, которые не похожи на пугало. Бог знает, где половина здешних мужчин откопала своих жен.

Сильвия редко огрызалась, но на этот раз он задел ее за живое.

— А зачем мне к ней присматриваться? Она подлая женщина; от нее никому спасенья нет. Даже тебе.

— Что ты хочешь сказать? — тотчас же насторожился он. — Она обо мне что-то говорила?

— Ничего особенного, — сказала Сильвия, смягчаясь.

— Что? — настаивал он. — Расскажи мне. Я хочу знать. Сначала намекаешь, а потом уползаешь как таракан.

Сильвия опять обиделась.

— Она сказала, что ты не мог держать слуг в узде, что ты был с ними слишком запанибрата. Она сказала, что это непристойно. Как ты мог ждать от них повиновения, если позволял им увешиваться цветами, играть на губной гармонике и разговаривать с тобой на равных. Она сказала, что это слуги и с ними нужно обращаться как со слугами, и что такие люди, как ты, развалили страну; что именно из-за таких людей, как ты, туземцам подняли зарплату, и они совсем обнаглели, и что тебя надо бы выставить из страны. — Она замолчала и тут же устыдилась своих слов. — Обычная чепуха. Она просто дура; ее никто не слушает. Люди знают, что, едва они выйдут за дверь, им тоже достанется на орехи.

— Господи! — в волнении вскричал он. — Эти женщины! Эти жирные свиньи воображают, будто знают все о папуасах!

— Это все Реи, — оправдывалась Сильвия. — Он пришел в дом к ее сестре и попросился к ним поваром. — Она взглянула на него и мягко упрекнула: — Зачем ты уволил Реи, Филипп? Видит бог, я не особенно люблю туземцев. Я их не понимаю, и я уверена, что парень из прачечной крадет у меня джин, но Реи был душка. Лучше бы ты оставил его.

Вашингтон мрачно смотрел на дорогу.

— Он непослушный. На прошлой неделе я на полчаса ушел из дому и оставил его караулить. А когда я вернулся, он разговаривал с кем-то в доме прислуги, а у мусорного бака слонялись три собаки. Я не потерплю собак у своего дома! Если он не может отгонять собак, пусть уходит. А по ночам он бродит вокруг дома.

— Ты снова все выдумываешь, — нежно проворковала Сильвия. — Реи любил тебя. Я уверена, он бы ничего не украл. Твои нервы на пределе.

Был ли это Реи? — подумал он. Это должен был быть Реи. А если это был не Реи, тогда кто? Что он там делал? На том человеке не было рами, от него воняло, и для Реи он был слишком мал ростом.

— У меня на примете есть кое-кто получше Реи. — Он уже раскаивался, что так грубо отозвался о ее платье, и сказал с чарующей улыбкой: — Залезай. Я еду за ним в деревню, а потом, если хочешь, отвезу тебя домой.

Деревня находилась примерно в трех километрах от города. До войны это было типичное приморское поселение, где прямо из воды на столбах поднимались хижины из тростника и дерева и каждый дом соединялся с берегом узкими, шаткими мостками. Во время отлива вода спадала, и хижины на своих ходулях казались диковинными серыми птицами, стоявшими в грязи. Во время прилива вода поднималась до самого пола лачуг. Но в войну деревушка была разрушена, и, когда началось ее восстановление, государственные службы решили, что будет лучше построить дома подальше от моря. Так прежняя деревня исчезла, а хижины ее жителей теперь теснились вдоль главной дороги. Деревенские жители не стали по старинке строить дома с плетенными из коры саговой пальмы стенами и тростниковой крышей, потому что администрация посоветовала построить дома из дерева и покрыть их жестью, как у белых людей. К несчастью, строительного материала хватило лишь на несколько домов, предназначенных для европейцев, и в новой деревне было всего две деревянные постройки. Остальные жители соорудили себе временные жилища из старого армейского хлама, полос жести, покореженных капотов грузовиков, а дыры прикрыли кусками истрепанной мешковины. Все это случилось сразу же после войны, а теперь слово «временные» было почти забыто. В этом маленьком проржавевшем городке прочно воцарился дух постоянства.

Но и в этой деревушке все же была своя прелесть. Там жили рыбаки, чьи хрупкие длинные каноэ с веслами и парусом качались на прибрежных волнах. На верандах были развешены сети, сплетенные с помощью раковин каури. Некоторые женщины одевались в грязные ситцевые платья и юбки, повязывали волосы бумажными рождественскими ленточками и бантами и носили в ушах дешевые пластмассовые клипсы; другие же, в травяных юбках, с цветами и листьями в волосах, сидели на корточках у входа в хижины. Они расхаживали парами и тройками по деревенской улице с высокими плетеными корзинами, полными картофеля или дров, поставленными на головы или болтающимися за спиной. По вечерам у разведенного на берегу костра собирались молодые ребята и девушки, плясали и, покачиваясь в такт музыке, пели народные и миссионерские песни. И повсюду сновали маленькие, голые, пузатые дети, гоняя свиней и тощих собак, или сидели у костра, в свете которого сияли их тела и сверкали фарфоровым блеском белки огромных, черных, словно у чертят, глаз.

В деревне витал дух кипучей энергии и душевной теплоты, чего нельзя было сказать о городке в полутора километрах от нее, населенном европейцами, где люди жили шумно, но не весело и постоянно страдали от того, что чувствовали себя чужими на этой земле.

Полгода назад Вашингтон подумывал поселиться здесь, но побоялся. Такой шаг могли расценить как непростительное нарушение всех норм поведения белых людей. Но он всегда, даже сейчас, чувствовал себя здесь хорошо и спокойно. Ему казалось, что в городе белых все стремились уехать, тосковали о других краях и ненавидели эту страну. Жители же деревни крепко держались корнями за эту примитивную землю, и связь эта не прервалась и теперь. Не зная другой жизни, они не задавались вопросом, где лучше. Конфликт только начинал разгораться. Туземцы стали ощущать смутное неудовлетворение, но по крайней мере со стороны казалось, что они все так же довольны жизнью. Вашингтона не беспокоил грохот ржавой жести и шум хлопающих на ветру лохмотьев: он уже давно перестал обращать на это внимание.

Сильвия, однако, не разделяла его чувств. Каждый раз, когда она видела эти тростниковые хижины, у нее сжималось сердце.

— Ненавижу это место, — сказала она, когда они подъезжали к центру деревни. — Здесь такая грязь, разруха, нищета.

— Ерунда, — ответил Вашингтон. — Ты просто не можешь разглядеть красоту. У тебя глупое, мещанское мышление. Ты пропадаешь здесь; тебе надо было бы отправиться в Гонолулу с леями на шее. Ты смотришь на небо, только когда там алеет закат. А в пасмурный день ты из дому и носа не показываешь. Ты думаешь, что все папуасы не старше двадцати одного, все увешаны собачьими зубами и с гибискусом в волосах. Ты воротишь нос от здешних женщин. Я покажу тебе настоящего красавца. Сейчас увидишь Коибари.

Он их ждал. Посередине деревни росло большое ореховое дерево. Прошлогодние листья трепетали красными и оранжевыми огоньками в свежей зеленой листве. Вокруг его ствола собрались папуасы со свертками и пакетами, ожидающие, судя по всему, автобуса; местные жители были в хлопчатобумажных рами, а чужаков из отдаленных деревень отличали ожерелья, перья и повязки на руках. Когда Вашингтон остановил джип, от толпы отделился человек и направился к ним. Он двигался как-то скованно, немного боком, словно краб. Его лицо было все в морщинах, в черном безгубом рту все еще торчало несколько темных от арека зубов. На нем была рваная рами цвета хаки, подпоясанная веревкой, о бедро бился свисающий с пояса черный мешочек. Ноги его покрывали красные язвы. Надо лбом торчала копна спутанных волос, а довершал эту ужасную картину венок из розовых цветов. Пока он медленно брел к джипу, остальные туземцы пятились назад или потихоньку расходились, сверкая белками глаз.

— О господи! — воскликнула Сильвия, по-детски прижимая ладони к щекам.

Вашингтон зарделся от волнения.

— Правда, он чудо? Сам дьявол во плоти! Посмотри на эти красные злобные глазки, словно у коварного поросенка.

— Ох, зачем он тебе нужен? — спросила Сильвия, содрогаясь. Она и сама не знала, что именно наполняет ее страхом. Но не только вид этого жующего старика, который стоял в нескольких шагах от них и сплевывал на землю. Ее больше пугало выражение лица Филиппа.

— Все в округе его боятся, — сказал он. — Это очень могущественный колдун. Люди нанимают его, чтобы он наводил чары на их врагов. Видишь этот черный мешок? У него там всякая ерунда. Осколки старых костей, раковины, камни и еще бог знает что. Это все незаконно. Он два раза сидел за колдовство. В последний раз районный комиссар отобрал у него мешок и спалил его, но он сделал себе другой.

— Зачем он тебе нужен? — вскричала Сильвия.

Глаза его потухли. По лицу промелькнула мрачная тень, и он замкнулся в себе. Похоже, спустился с небес на землю и теперь пытался скрыть, что витал в облаках. Он улыбнулся.

— Ради забавы. Мне нравятся старики, они мне интересны. Теперь уже немного их осталось, и только они одни могут рассказать, как жили люди в прежние времена. Эти юнцы, — он презрительно взмахнул рукой, — даже не знают песен своих отцов; они не помнят древних преданий. Я знаю об их культуре больше, чем они сами. Хорошо еще, что есть такие люди, как я, которые охотно разговаривают со стариками, чтобы узнать что-нибудь о прежних временах. Потом будет поздно. — Он поманил старика, и тот, шаркая ногами, бочком, словно краб, поплелся к ним своей странной походкой. О бедро бился черный мешочек, а впереди старика, словно ветер, неслось терпкое, удушливое зловоние.

Не посмотрев на Филиппа, он уселся рядом с ним в машину и со странным животным урчанием потерся о спинку.

— Поехали? Все готовы? — весело спросил Филипп и запустил мотор. Джип покатил по дороге вдоль причала. Они не разговаривали; Вашингтон что-то напевал, Коибари сопел и урчал. Когда они проезжали по главной улице города, Сильвия, которая сидела, высунувшись из окна, с развевающимися на ветру волосами, села прямо, повернулась и потребовала:

— Филипп! Отвези его назад! Мне страшно!

— Не глупи, — с раздражением сказал Филипп. Но она перегнулась через сиденье, сжала рукой его колено и заговорила с несвойственной ей настойчивостью:

— Филипп, прекрати заниматься ерундой и уходи. Уходи из этого дома. Жизнь в одиночестве на холме плохо на тебя действует. Меня в дрожь бросает от всех этих светляков, летучих лисиц и проклятых керемов, всю ночь стучащих на своих барабанах. Мне страшно!

Он на минуту оторвал взгляд от дороги и презрительно посмотрел на нее.

— И куда же я пойду, позволь спросить?

— Оставь этот дом и перебирайся в общежитие, где вокруг белые люди.

Для Филиппа человек, живущий в общежитии, был самым низшим существом на свете. Переселиться в общежитие для него было все равно что лишиться своей индивидуальности и права на уважение окружающих. Но Сильвия допускала, что он может пойти на такое, и это наполняло его гневом. Филипп съехал в сточную канаву, перегнулся через спинку сиденья и распахнул дверцу. Он молчал, только на висках его пульсировали жилки. А потом обдал Сильвию таким ледяным презрением, на какое он только был способен.

— Убирайся к черту! Жить вдесятером в комнате, с кучкой слабоумных пьяниц. Буду тебе благодарен, если ты впредь не станешь лезть в мои дела. Если тебя устраивает твое существование, вылезай и топай домой.

Сильвия выбралась из машины. На глаза ее навернулись слезы, но голос звучал спокойно.

— Не нужно было говорить так, Филипп. Я много от тебя натерпелась и уже сыта по горло. Не хочу больше видеть тебя.

Злясь на себя за то, что отверг единственного друга, но не в силах попросить прощения, он равнодушно бросил:

— Ты что, вообразила, будто это разобьет мне сердце?

Джип развернулся и рванул вниз по улице. Сильвия смотрела ему вслед, и слезы катились у нее по щекам.

Через пять минут Стелла, возвращавшаяся с пляжа домой, издалека узнала Сильвию и помахала ей рукой, но Сильвия не замечала ее. Она стояла в неловкой позе, как будто забыла о своем теле. Руки безвольно опущены, волосы, еще полчаса назад аккуратно уложенные в прическу, прядями падали на плечи. Подойдя ближе, Стелла увидела ее лицо.

— Сильвия, что случилось?

Вид плачущей Сильвии потряс ее до глубины души. Она всегда была такой уравновешенной, веселой, во всех ее движениях было столько спокойной уверенности. Стелле казалось, что такая женщина не может плакать. Сильвия олицетворяла для нее надежность и силу.

Сильвия медленно повернулась и посмотрела на нее, моргая длинными ресницами, слипшимися от слез и туши.

— И сама не знаю, — ответила она. — Не знаю, почему плачу; он не стоит этого, будь он проклят. — В голосе ее звучала напускная веселость, но Стеллу это не обмануло.

— Филипп?

Сильвия молча кивнула.

— Пойдем домой и чего-нибудь выпьем, — сказала Стелла. — Вам станет лучше.

Они начали медленно подниматься по холму.

— Если он так с вами обращается, — спросила Стелла, — почему вы не уйдете от него? — Чувства Сильвии озадачивали ее. Стелле казалось, что все предельно просто. Добрых людей вроде Дэвида, ее отца и Тревора Найала ты любишь. А людей жестоких, которые причиняют другим боль, как Энтони Найал и, похоже, Филипп Вашингтон, нужно ненавидеть или избегать. Она не понимала, как можно любить жестокого или даже просто не очень хорошего человека.

Сильвия же, ни разу не любившая человека, хорошо относившегося к ней, не уважавшая таких людей, в изумлении смотрела на Стеллу.

— Господи! Разве людей любят за характер?

— Я бы не смогла полюбить человека, которого не уважаю, — сказала Стелла.

Мысль о том, что Филипп недостоин ее любви, осушила слезы Сильвии. Она принялась его защищать.

— Но я уважаю его. Он умный. В этом-то и его беда. Он слишком умный для этой страны. Здесь не место, — она процитировала Филиппа, — людям, наделенным воображением. Он знает о территории больше, чем любой в Марапаи, и только потому, что он живет не так, как они, люди не принимают его. И отталкивает их лишь то, что он обращается с папуасами как с людьми.

— Но почему он так много для вас значит? — спросила Стелла.

— Он мне не навязывался, — сказала Сильвия. — Он даже не подозревает, что значит для меня. Он намного умнее меня. И очень нервный. Ему нужно отдохнуть. Он как кошка на раскаленной крыше. Он сильно изменился, когда вернулся из долины Бава.

— Долина Бава… — Стелла медленно повернула голову и посмотрела на Сильвию отсутствующим взглядом.

Сильвия и сама не понимала, зачем она рассказала об этом Стелле. Она обещала Вашингтону не говорить никому, особенно жене Дэвида Уорвика. «Не хочу, чтобы на меня набрасывались рыдающие вдовы», — объяснил он. Конечно, она не забыла о данном ему обещании, и эти слова вырвались у нее не случайно. Вашингтон причинил ей боль, и с ее стороны это был маленький акт возмездия, чтобы насолить любимому. Она хотела не навредить ему, а просто излить обиду.

Но теперь, вглядываясь в лицо Стеллы, она подумала: а не зашла ли я слишком далеко?

— В чем дело? — резко спросила она.

На лице Стеллы появилась упрямая мина.

— Я и не знала, что он был в долине Бава, — проговорила она сквозь зубы.

— Он пошел туда с вашим мужем, — сказала Сильвия, впервые давая понять, что знает, чьей женой была Стелла. — Лучше бы он не ходил. Мне кажется, он слишком слаб для походов в джунгли. Это изматывает. Да еще смерть вашего мужа… ужасно его огорчила. Он очень чувствительный, не то что другие мужчины.

XI

Стелла шла по дороге, ведущей на вершину холма. Она уже забыла о Сильвии, удрученно сидевшей в одиночестве в своей комнате. Ее трясло от возмущения.

Ей все лгали: не только Энтони Найал, который завидовал ее мужу и от которого этого можно было ожидать, но и Тревор, ее друг и защитник. Теперь она видела, что он и не думал помогать ей, что он тоже норовил воспрепятствовать ей в поисках истины и справедливости. Она не просто злилась, она была озадачена и испугана: ее еще никогда не предавал друг. А она не сомневалась, что он был ей другом, потому что Дэвид любил его, восхищался им. Она страдала, словно ребенок, впервые слышавший, что бога нет.

На полпути она услышала позади рев джипа и отошла в сторону, уступая дорогу.

Джип проехал мимо и затормозил. За рулем был Хитоло. Он выглянул из окна и улыбнулся.

— Вас подвезти, миссис Уорвик?

— Вы едете в дом мистера Найала?

Он кивнул, и она села рядом с ним.

— Мне нужно забрать багаж мистера Найала и отвезти его в аэропорт, — сказал он. — Завтра он летит в Равауль. Обычно я сопровождаю его, но в этот раз он едет один, хотя и поручил мне приготовления к отъезду. Я помогаю ему уехать.

Стелла не слушала его.

— Хитоло, а мистер Вашингтон ходил с вами в долину Бава?

— Да, миссис Уорвик, — ответил он. — Он хороший человек, мистер Вашингтон. Мы с ним друзья. Он был на моей свадьбе и сказал речь.

— Почему вы мне сразу не сказали? — воскликнула Стелла, ломая руки. У нее появилось ощущение, что само время ополчилось против нее. Почти две недели она ничего не знала о Вашингтоне.

— Вы не спрашивали, — сказал он, взглянув на нее. — Я думал, вы знаете.

— Он ходил в Эолу вместе с мистером Уорвиком и Серевой?

— Да, миссис Уорвик.

Он замолчал, и Стелла поняла, что больше Хитоло ничего не скажет. И, когда он вновь повернулся к ней смуглой щекой, она неимоверно остро почувствовала глубину его горя. Затем его тонкие темные руки повернули руль, и машина, въехав в ворота, остановилась под манговым деревом позади дома Найала.

Стелла не колебалась. Она не задавалась вопросом, как бы на ее месте поступил Дэвид, в какую дверь войти, следует ли позвонить или постучаться. Она решительно поднялась по ступеням веранды и вошла в открытую дверь. Тревор, Джанет и Энтони сидели вокруг стола, на котором стоял поднос со стаканами. Джанет приподнялась, но тут же снова упала в кресло. Энтони и Тревор встали, Тревор шагнул вперед и протянул ей руку.

— Стелла, — раздался его теплый, приветливый голос, — как мы рады вас видеть!

В этот миг волнующая мысль о новом открытии отошла на второй план. Стелла, вне себя от гнева, резко повернулась к Тревору.

— Вы мне лгали! — Она говорила тихо, но слова выплескивались из нее, как горящая лава. — Вы лгали! Теперь мне все ясно. Вы не хотите, чтобы я узнала правду. Вы не хотите справедливого возмездия за смерть Дэвида. Вы знаете, что в Эоле что-то случилось, похоже, не хотите знать, что именно, и делаете все, что в вашей власти, чтобы помешать мне выяснить это.

— Эй! Потише, потише! — Тревор Найал улыбнулся. Он говорил успокаивающе-снисходительно, будто с разрезвившимся пони.

— Это бесполезно, — продолжала Стелла. — Вы и не думали мне помогать. Теперь я это понимаю. Вы только хотели, чтобы я отступилась. И я едва не уехала. Я собиралась лететь на следующей неделе. Кто-то убил вашего лучшего друга, но вам все равно. Правда может доставить вам много хлопот. Это может пойти во вред администрации. Настроить папуасов против властей. И вы допускаете, чтобы это бесчестье пятнало имя Дэвида. — Она расплакалась, но не отвернулась и не опускала горящих гневом глаз.

Кто-то повторил слово «бесчестье». Это был Энтони. Его глаза, огромные за стеклами очков, смотрели на нее в упор, сияя необычным блеском. Она заметила, как шевельнулись его губы.

Джанет всплеснула руками, вяло и бесцельно замахав ими.

— Тревор не стал бы лгать, — проговорила она. — Тревор такой добрый. Послушай, что она говорит, Тревор. Я бы никогда не сказала, что ты лжешь. Никогда.

— Я не верю не единому вашему слову, — вскричала Стелла. — Я сама пойду к этому человеку, Вашингтону. Я разузнаю, что произошло. Я пойду в Эолу. Я найду дорогу. Я обращусь в полицию. Я обращусь в администрацию, и мне плевать, если это кому-то навредит. Вы не считались со мной, почему я должна считаться с вами?

— Стелла! — Тревор положил руки ей на плечи. Она попыталась сбросить их, но не смогла. Он развернул ее лицом к себе. Трудно подозревать человека, который смотрит прямо тебе в глаза. Ей вспомнился отец, монахини, муж, те взрослые люди, которые направляли ее и заботились о ней, которые клали руки ей на плечи и говорили: «Послушай, Стелла, скажи мне, что случилось. Стелла, ведь не…» — и все они умерли и оставили ее одну. Ее воля медленно испарялась под его взглядом.

— Вижу, вы узнали о Филиппе Вашингтоне, — сказал он. — Вы не можете винить меня в том, что я скрыл это от вас. Я поступил так потому, что чувствую себя ответственным за вас. Конечно, я хочу помешать вам наделать глупостей. Потому что знаю, что вы только навредите себе. И, даже если вы правы, хотя это не так, я бы все равно попытался остановить вас и сам провести расследование. Я не позволю вам навлечь на себя беду.

— Неужели вы не видите, что мне все равно! — воскликнула Стелла. В ней с новой силой разгорелась искра сознания собственной правоты. И глаза ее еще ярче светились решимостью.

Энтони Найал резко развернулся, подошел к двери, но потом вернулся.

— А вы, — спросила она, глядя ему в лицо. — Почему вы не сказали мне?

Тревор посмотрел на брата и повторил:

— Да, Тони, почему ты ей не сказал?

На лице Энтони промелькнула язвительная усмешка. Он ответил, обращаясь не к Стелле, а к брату:

— Покажется странным, — сказал он, — но именно по той причине, которую ты только что назвал. Удивительно, что мы руководствовались одними и теми же мотивами? Мы можем поступать одинаково, но никому и в голову не придет, что у нас были сходные побуждения.

Тревор рассмеялся.

— Ну, ну, не горячись, братишка.

— Не надо грубить Тревору, Тони, — сказала Джанет. — Он очень добр к тебе; разрешил пожить в этом доме.

— У вас нет причин защищать меня, — резко возразила Стелла. Она простила Тревора, но не верила, что Энтони пытался избавить ее от страданий. «Вы не знали его… вы не любили его…» — сказал он.

— Зачем вам это? — спросила она. — Вы не любили Дэвида. Вам не нравится все, что связано с его именем.

— Похоже, вам доставляет удовольствие так думать, — тихо проговорил он. — Но вы ошибаетесь. У нас просто были разногласия, вот и все. Мы придерживались противоположных точек зрения на антропологию. Я не желал ему зла.

Тревор с раздражением повернулся к двери, где переминался с ноги на ногу слуга, стараясь перехватить его взгляд.

— Что еще?

— Пожалуйста, таубада, там прийти человек, что-то надо у таубада.

— Скажи ему, пусть подождет.

Кровь отхлынула от лица Стеллы. Возбуждение прошло. Она чувствовала усталость и оцепенение.

— Я увижусь с Вашингтоном, — машинально сказала она. — Я пойду в Эолу.

— Что ж, хорошо, — сказал Тревор. — Вам обязательно надо поговорить с Вашингтоном. Вы должны услышать от него о том, что случилось. Я же могу обрисовать все только в общих чертах. Но если вы хотите встретиться с ним, мне кажется, вам лучше подождать несколько дней. Он был болен.

Это предложение вызвало у нее новый всплеск эмоций.

— Я не могу ждать, — прокричала она. — Я ждала днями, неделями! Я больше не могу ждать! Джоб уже, наверное, в Эоле! Он может исчезнуть, прежде чем мы отыщем его.

— Человек перенес лихорадку и еще не оправился. Он не выходил на работу две недели. А Джоб в Равауле, — строго сказал Тревор.

Но сомнение, однажды зародившись, заставляет повсюду искать ложь.

— Откуда мне знать, болел ли он? — сказала Стелла. — Может быть, вы сами отослали его домой, пока я не покину страну или пока вы не переубедите меня, что вам почти удалось.

Тревор сдвинул брови, а Энтони улыбнулся.

— Я встречусь с ним сегодня же… сейчас же, — заявила она.

— Я провожу вас, — предложил Энтони.

Она удивленно посмотрела на него.

— Думаю, будет лучше, если вас провожу я, — сказал Тревор, чарующе улыбаясь. — Позвольте мне восстановить доброе имя. Мне это необходимо.

— Ее отвезу я, — сказал Энтони резким, решительным тоном, беря Стеллу под руку.

Стелла пошла с ним к двери. Она не понимала, как такое могло случиться, почему она шагает под руку с этим злобным, жестоким человеком, а не с его добрым братом, другом ее мужа, который по-своему заботился о ней, который никогда бы не сказал: «Вы не любили его». Она оглянулась и сказала:

— Извините за грубость. Я знаю, что вы хотели мне помочь, но мне не нужна такая помощь.

Тревор молча смотрел им вслед. Рядом с ним сидела его жена, ее желтые волосы горели, будто свеча, а белые руки отмахивались от москита, который уже давно раздумал кусать ее иссохшую плоть и в конце концов уселся на бронзовый от загара лоб Тревора. Тревор сидел против света, и черты его лица сливались в темное пятно, но Стелла не сомневалась, что на нем написано дружеское участие. Он помахал на прощанье рукой.

Она обрадовалась. Она бы не вынесла ссоры с другом Дэвида.

Все еще держа Стеллу под руку, Энтони обогнул угол дома. На ступенях черной лестницы сидел повар Найала, болтая с Хитоло. Энтони остановился.

— Мой багаж еще не готов, Хитоло, но ты можешь подвезти нас к дому мистера Вашингтона.

Усадив Стеллу на переднее сиденье, он устроился сзади. Все молчали. Стелла пыталась представить себе Вашингтона и предстоящую встречу с ним. Она старалась обдумать вопросы, которые хотела задать ему, но мысли ее путались, и она с удивлением обнаружила, что думает о сидящем позади человеке. Она повернулась к нему, собираясь заговорить. Он сидел, подавшись вперед, и они едва не столкнулись с ним лбами. Она почувствовала на своей щеке его дыхание и ощутила легкий запах его тела. На мгновение его глаза оказались прямо перед ней.

Редко можно надолго заглянуть в самую глубь человеческих глаз. Но Стелле показалось, что она не просто смотрит в эти глаза, но тонет в них. Она не успела понять, что именно увидела там, но ей стало не по себе, и она отвернулась.

— Почему вы решили подвезти меня? — спросила она.

Он откинулся назад.

— Вы все равно пошли бы туда.

— Вы непоследовательны. В прошлый раз, когда я хотела увидеться с вашим братом, вы не стали мне помогать. — Она искала с ним ссоры, но, как ни странно, голос ее звучал спокойно.

— Я изменил свое мнение о вас, — сказал он, — с тех пор…

— Как я пришла к вам на ужин, — закончила она, хотя понятия не имела, чем вызвана столь резкая перемена. Ее слова были продиктованы убеждением, что в тот вечер изменилось многое.

Он не подтвердил ее догадку, но только сказал:

— Вы пойдете до конца. — Он произнес это без всякого выражения, будто признавая неизбежное.

Дорога, по которой они ехали к холмам, лежала мимо низеньких строений, откуда долетала незатейливая музыка, и груд армейского хлама, ржавеющего под мохнатым покрывалом ползучих растений. Здесь было темнее и как-то безрадостнее. Даже папуасы казались другими. Они расхаживали по берегу широкими, размашистыми шагами, разговаривали, смеялись, кое-кто пел. Желтые юбки девушек игриво шуршали вокруг блестящих икр. Из долины уже ушло солнце, на берегу загорались костры, вокруг которых собирались туземцы. Смеха слышно не было, раздавался стук барабанов, время от времени прерываемый заунывным, вибрирующим «ба-ба-ба-аа-ааа-ба-аа».

Дорога оборвалась у заброшенных жестяных сараев под сенью кокосовых пальм. Хитоло крутанул руль и развернул джип. Здания администрации остались слева. Вокруг не было ни одного дома. Над головой шелестели пальмовые листья, а в сараях что-то скрипело и скреблось. Энтони Найал молча указал на холм и начал подниматься по тропе. Стелла и Хитоло последовали за ним.

Потом, посмотрев вверх, Стелла увидела маленькую, крытую тростником хижину, утопающую в пестрых зарослях цветущих деревьев и кустов. В окне горел свет. Выложенные между деревьями деревянные ступени вели на навесную веранду. Лестница почти вся заросла высокими красными кустами, и Энтони раздвигал перед Стеллой ветви. Веранда была укутана плющом с блестящими листьями, а в подвесных горшках росли пятнистые орхидеи, их маленькие хрупкие цветки трепетали на легком ветру.

— Вы дома, Вашингтон? Можно войти? — позвал Энтони.

Внутри послышался гомон, урчание и приглушенные шаркающие шаги. Затем раздался человеческий голос, отчетливо, но тихо выговаривавший слова, которых Стелла не разобрала.

Они ждали. Сквозь открытую дверь они видели мутное желтое пятно света и контуры стола и стульев. Чтобы не казаться любопытной, Стелла повернулась и посмотрела назад, на тропинку, по которой они пришли. Красные кусты на фоне солнца окрасились в бледный нежно-розовый цвет. Над ней кружил москит.

— Минутку, — послышался голос. — Кто там?

— Найал, — откликнулся Энтони.

— А, это ты, Тревор…

— Это Энтони.

— А-а! — Голос стих.

Стелла снова посмотрела на дверь. С косяка свисали блестящие лавровые листья. Ее внимание привлек маленький предмет, привязанный обрывком бечевки к гвоздю на наружной стороне двери. Он был овальной формы, заостренный с обоих концов, отполированный и украшенный резьбой в виде тонких кружевных линий, идущих от боков и сходящихся в центре вокруг двух глаз и рта. Он напоминал человеческое лицо или рыбью голову. Стелла уже видела этот предмет, или такой же, как этот, на столе в кабинете Энтони. Энтони тоже смотрел на него.

Появился Вашингтон.

— Входите, извините, что заставил вас ждать.

В комнате, освещенной единственной лампой под абажуром из большой стеклянной бутылки, до половины заполненной дохлыми летучими муравьями, царил полумрак. Лампа отбрасывала мягкий золотистый свет на потолок из тростника. На стропилах затаились маленькие розовые гекконы, выслеживая шуршащих по углам насекомых. Стены были увешаны различным оружием, масками, украшениями, топориками, копьями, стрелами, барабанами, бамбуковыми дудочками и длинными полосками грубой ткани, расшитыми красно-коричневым геометрическим орнаментом. На фоне этого декора элегантная фигура Филиппа Вашингтона выглядела нелепо.

Он сидел в большом плетеном кресле, положив ноги на деревянный табурет. На нем был желтый шелковый халат с черным воротником и манжетами, а лицо он обмахивал китайским веером из сандалового дерева. На столе возле него стояли деревянная голова балинезийца, стакан рома и нетронутая тарелка дымящейся вареной картошки с тушенкой. Наполовину пустая консервная банка стояла на полу у его ног.

Она винила Тревора Найала в том, что он нарочно спрятал от нее Вашингтона, но теперь понимала, что была несправедлива. Вашингтон и в самом деле выглядел неважно. Было не очень жарко, но по лицу Вашингтона струился пот. Под глазами у него от постоянного недосыпания появились мешки, а вокруг губ обозначились резкие складки, которые выглядели странно на его еще молодом лице.

Едва Стелла вошла в комнату, как сразу же поняла, что он что-то скрывает. Он полулежал в кресле, даже не приподнявшись им навстречу, томный, словно поэт «Желтой книги», но она чувствовала, как напряглось его тело под шелком халата. Она поняла, что он знает, кто она и зачем пришла, и приготовился к встрече.

— Простите, что не встаю, — сказал он высоким, протяжным голосом и указал длинной изящной рукой на два плетеных кресла. — От этой чертовой лихорадки я стал слабее цыпленка. А, здравствуйте, Хитоло. Рад вас видеть. Садитесь сюда. — Он указал в угол, и Хитоло бесшумно опустился на корточки.

Стелла, не знавшая, что в Марапаи считается верхом неприличия приглашать папуаса сесть в комнате, где находилась белая женщина, не придала этому никакого значения. Она тоже села, но Энтони остался стоять.

— Я привел к вам миссис Уорвик, Вашингтон, — начал он. — Она только недавно узнала, что вы были в долине Бава с ее мужем. — Он говорил быстро, почти невнятно, как будто хотел как можно скорее уйти отсюда. Его слова нарушили атмосферу значительности этой встречи, и Стелла не знала, злиться на него или благодарить за это.

Вашингтон поднял лихорадочно блестящие глаза на Стеллу и обратился к ней в манере, которая была вполне под стать его облику:

— Поверьте мне, миссис Уорвик, я испытываю к вам искреннюю симпатию. Я, конечно, знал, что вы здесь, и собирался представиться вам. Я должен был вам написать, но я — один из тех несчастных, на которых лихорадка действует убийственно. Она лишает меня сил. Ничего не могу поделать. Вероятно, вы хотите выпить. Хитоло, загляни за занавеску, там есть бутылка джина. — Его взгляд снова остановился на Стелле. — Боюсь, у меня нет льда. Обычно его приносят из морозильника слуги, но, увы, сейчас у меня нет слуг. Простите мне мое упущение.

Стелла ничего не ответила. Она не ожидала увидеть такого очаровательного человека. В его речи было что-то легкое и хрупкое, вызывавшее невольную симпатию и придававшее словам шутливый оттенок. Ей не нравилось, когда ее пытались очаровать, и она совсем не доверяла ему.

— А что с Реи? — спросил Энтони.

Он пожал плечами.

— Реи… Правильно, Хитоло, там еще стаканы и кувшин с водой. Накрой снова крышкой, а то туда падают муравьи. — Голос его замер. Глаза блуждали, пока не остановились на черном проеме двери. Он вдруг всем телом подался вперед и стал вглядываться в темноту. Стелла и Энтони проследили направление его взгляда. Дверь обрамляли острые зубчатые листья плюща. Ночь наступила быстро, и над шапками франгипани на небе высыпали звезды.

Глаза Вашингтона, не мигая, изучали черные контуры деревьев и кустов. Лицо его было напряжено, на виске пульсировала крохотная жилка.

— Хитоло, будь добр, посмотри, что там. Мне кажется, там кто-то стоит.

Хитоло оставил выпивку и послушно вышел наружу. Минуту он постоял на веранде и вернулся в дом.

— Там никого нет, — сказал он.

Вашингтон откинулся на спинку кресла. Лицо его разгладилось.

— Мы мешаем вам обедать, — сказала Стелла, прихлопнув усевшегося ей на ногу москита.

— О, ничего страшного. Все равно это несъедобно. Вас тревожат москиты? Хитоло, подай миссис Уорвик тот хлыст.

Хитоло снял со стены длинный хлыст из конского волоса, а Вашингтон взял тарелку и наколол на вилку картофелину. Стелла раздраженно обмахивала ноги хлыстом. Она открыла было рот, собираясь начать разговор, но Хитоло опередил ее.

— Таубада! — Он выступил на середину комнаты, глядя на полупустую консервную банку у ног Вашингтона. — Мистер Вашингтон, не ешьте это. Вы умрете!

Вашингтон уставился на Хитоло, уже поднеся вилку к губам, потом посмотрел на пол. Когда он снова поднял глаза, они светились гневом.

— Не говори ерунды! — сказал он. — Иди на свое место и сиди там! — Поковырявшись вилкой в консервах, он поддел большой кусок и сунул его в рот.

— Не ешьте это, таубада, — просил Хитоло. Казалось, он не слышал слов Вашингтона. Опустив руки, он стоял и смотрел на него широко раскрытыми остекленевшими глазами. На губах его выступила подозрительная беловатая пена.

Стелла взглянула на банку. Ее крышка была отогнута назад. На банке была красная этикетка с желтыми буквами. Вашингтон снова заговорил. Его голос стал громче, в нем звенели истерические нотки.

— Делай, что тебе говорят! Садись и молчи, а то я выставлю тебя вон! — Он съел еще немного и с недовольной гримасой отставил тарелку. — Туда! — приказал он Хитоло, который снова уселся в своем углу. — Разве похоже, что я хочу умереть? О боже, что за ужасный народ. Ведь были времена, когда вы довольствовались прогорклым магами. А теперь вам подавай консервированное мясо, рыбу. А если вам попадается банка, от которой заболит живот, вы принимаетесь скулить и просить свежего мяса из морозильника по пять шиллингов за фунт. Вот где мы допустили просчет, — он повернулся к Энтони. — Все, что бы мы ни делали, приводит только к появлению лишних нужд и притуплению чувства избирательности.

— Мистер Вашингтон! — в отчаянии проговорила Стелла.

— Да, миссис Уорвик, вы хотели задать мне несколько вопросов. Но, извините, я не готов к этому. О боже, мне плохо. — Он провел рукой по животу. — Не надо было есть во время лихорадки. Мне нельзя ни к чему притрагиваться.

Пока он говорил, комната наполнялась крошечными летающими насекомыми. Кольцо, кружащее вокруг лампы, становилось все плотнее. Они парили в воздухе, словно падающий снег. Стол вокруг стеклянной бутыли был усыпан тоненькими блестящими крылышками. Насекомые собирались и на потолке, скреблись и шуршали под крышей. К ним присоединились два-три крупных таракана. Среди мелких мошек они казались огромными, как птицы. Засновали взад-вперед гекконы, притаившиеся на стропилах, а прямо над головой Стелла увидела жующего что-то тощего черного кота, которого раньше не замечала.

Ее охватило отчаяние. Она знала, что где-то здесь, в этом доме, в этом человеке скрывается истина, к которой она стремилась, но, казалось, сама обстановка хижины мешает ей, сбивает с толку. Маски, ожерелья из собачьих зубов, резные полумесяцы из клыков кабана приковывали к себе взгляд, словно околдовывая ее; из-за Хитоло с его словами об отравленном мясе она на какое-то время забыла о Дэвиде Уорвике, а теперь против нее восстала сама природа, затянув комнату тучами летучей мошкары. Ей казалось, что ее зрение, слух, ее благородная цель — все тонуло в порхании тысяч крылышек.

— Мистер Вашингтон, — снова начала она, напряженно подавшись вперед. — Когда вы ходили в Эолу…

— Минутку, миссис Уорвик. Боюсь, придется выключить свет, а то сюда слетятся насекомые со всей округи.

Внезапно преисполнившись отвращения к этим крохотным, кусающим, щекочущим существам, Стелла принялась хлестать себя плеткой по ногам. Гнус облепил большое жирное пятно на подлокотнике ее кресла. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Энтони Найалом. Он печально смотрел на нее. Вашингтон протянул руку и погасил лампу.

Какое-то время все молчали, но комната была полна звуков. Летучие муравьи, хлопая крылышками, бились о стекло лампы; сквозь открытые жалюзи на фоне ночного неба был виден их кружащийся, змеящийся рой. Слышались возня и стрекот ползающих под крышей насекомых, а с потолка прямо над головой Стеллы свисала связка странных бамбуковых изделий — какие-то музыкальные инструменты, догадалась она, — качавшихся на ветру с тихим перезвоном.

— Кто там? — резко спросил Вашингтон, и они услышали, как он привстал в кресле.

— Там никого нет, — сказал Энтони тихим усталым голосом. — Это летучие лисицы. Вам нечего бояться. Сюда ничто не проникнет. Вы хорошо защищены. У вас на двери висит волшебная вещица.

Вашингтон рассмеялся странным, пронзительным, сухим смехом.

— Ах, так вы заметили. Не думайте, что мне стыдно. Я не мог иначе, вы же знаете. Все лучшее здесь — краденое. У меня просто чешутся руки, и я ничего не могу с собой поделать. Вы ведь не заберете его, а?

— Нет, если вам это поможет, — ответил Энтони. Он говорил так тихо, что трудно было понять, злорадствует он или жалеет Вашингтона.

Стелла отчаянно била себя по ногам, облепленным москитами. У нее начиналась истерика. В этот вечер все вокруг: и этот странный, элегантный, нервный человек, и его фантастический дом, и Хитоло, и летучие муравьи, — казалось ей нереальным.

— Но там кто-то есть, — дрожащим голосом сказал Вашингтон.

Теперь и Стелла услышала этот звук, доносившийся, казалось, прямо из-под дома, какое-то тихое шуршание. Потом раздался сдавленный крик.

Вашингтон вскочил. Стелла увидела, как он метнулся к двери и повернулся к домику прислуги.

— Коибари! Коибари! Где ты? Эй! Там под домом собака. Убери ее оттуда, кому говорят! Убери ее оттуда. Ненавижу, когда возле дома шастают собаки!

Сначала Стелла подумала, что там кто-то есть. Но Энтони сказал, что никого. Он тоже лжец.

Вашингтон почти кричал:

— Убери ее оттуда! Пинай ее! Бросай камень! Гони ее оттуда! Я не потерплю здесь этих чертовых собак!

Он сумасшедший, подумала Стелла. Сон внезапно превратился в ночной кошмар. Границы сознания раздвинулись, и ей вдруг открылись потаенные уголки человеческой души, о существовании которых она раньше и не подозревала. В воздухе все еще кружились тучи летучих муравьев, задевая ее лицо. Они сплошным потоком шли над склоном холма, вливаясь в дом словно в туннель, просачиваясь сквозь щели жалюзи на одном окне и вылетая в другое. Стелла неподвижно сидела в кресле, руки ее впились в подлокотники, сердце бешено колотилось.

— Посмотрите на светлячков, — сказал Энтони Найал. — Правда, красивые?

Она посмотрела вверх. Под крышей над головой мерцали бледные, мягкие огоньки. Они сияли не резким металлическим блеском, присущим летающим светлякам, но ясным, прозрачным и нежным светом. Ей сразу же стало легче. Она улыбнулась и невольно протянула к ним руку, но тут же опомнилась и опустила ее.

— Извините меня, миссис Уорвик, — сказал Вашингтон уже более спокойно. Он ощупью вернулся к креслу, упал в него и замахал веером. Она почувствовала слабый кисловатый аромат сандалового дерева. Вашингтон тяжело дышал, и, хотя она могла разглядеть лишь очертания его головы и одну руку, лихорадочно сжимающую трепещущий веер, от него веяло каким-то безнадежным отчаянием.

— Мне не совсем хорошо, — проговорил он. — Лихорадка всегда изматывает мне нервы, а тут еще эти проклятые собаки, они выкапывают мои овощи.

— Мистер Вашингтон, когда вы ходили в Эолу…

— Да, миссис Уорвик. О чем вы хотели меня спросить? Извините, что прервал вас.

— Расскажите, пожалуйста, что там произошло?

Вмешался Энтони Найал:

— Миссис Уорвик считает, что этот поход в Эолу как-то связан с самоубийством ее мужа.

При слове «самоубийство» Стелла крепко сжала губы, но ничего не сказала.

— Ничего, — быстро сказал Вашингтон. — Там ничего не было.

— Что случилось? — терпеливо повторила Стелла. Она знала, что ничего не добьется. Он молол чепуху. У нее создалось впечатление, что его мысли витают по комнате, словно летучие муравьи. Слова Вашингтона звучали натянуто, будто отрепетированные. Но она не отчаивалась. Она чувствовала, что его молчание скажет ей больше, чем слова.

— Ну, на летающей лодке мы добрались до базы в Каирипи. Это на берегу, в устье реки Бава. Районный комиссар подвез нас на лодке вверх по реке до Майолы, что на границе патрулируемой зоны. Там мы наняли пару проводников, с нами было еще восемь носильщиков с базы, Хитоло и…

— …Серева, — подсказала Стелла.

— Да, и Серева. Народу было многовато, но мы захватили с собой кое-какие подарки для жителей Эолы, которые, как известно, не отличаются дружелюбием. О них никто ничего толком не знает, но все считали, что мы совершаем глупость, идя туда. Поэтому мы припасли каури и перламутровые раковины с побережья. Нам стоило большого труда уговорить туземцев пойти с нами. Двое сбежали, едва мы приблизились к деревне, а остальные отказались идти дальше.

— Но чего они боялись? — спросила Стелла.

— Вада, миссис Уорвик. Вада. Эола славится своими вада. — Он понизил голос, задрожавший от благоговейного страха. — Это что-то вроде колдунов. Очень могущественные ворожеи. Возможно, вы что-то и слышали о колдовстве, но… — Он заметно волновался, и Стелла, боясь еще одного срыва, прервала его.

— И что же было дальше?

— Ну, мы прибыли в эту деревню, Майолу, которая на границе патрулируемой зоны. Там русло реки сужается, и вверх по течению даже каноэ не пройдет, поэтому нам пришлось идти пешком вдоль берега.

Стелла слушала, глядя на открытую дверь; летучие муравьи исчезли, и между ветвями франгипани просвечивало ясное темно-синее небо.

Энтони сел и разжег трубку, за дверь медленно потекла белая струйка дыма.

— Летучих муравьев больше не видно, — заметила Стелла.

— Да. — Вашингтон протянул руку и зажег лампу. Мигая и жмурясь от света, они всматривались в бледные, напряженные лица друг друга. Кот, сидевший над головой Стеллы, исчез, гекконы разбежались по углам. На столе остались опавшие крылышки муравьев, и только одинокий таракан все еще стучался в стекло лампы.

Вашингтон первым делом посмотрел на Стеллу, потом обвел взглядом комнату. Тело его напряглось, рука крепко сжала веер, он натужно дышал. Стелла метнула быстрый взгляд в угол, но увидела там лишь сидящего на корточках Хитоло, свесившего между колен длинные тонкие руки. На его лоснящихся щеках плясали два пятнышка света, глаза сверкали, словно драгоценные камни.

Вашингтон замахал веером.

— Вы испугали меня, Хитоло, — сказал он с нервным смешком. — Я уж было подумал, что у вас на лице белая краска. Я не мог себе представить, зачем вам понадобилось раскрашивать лицо. Да, на чем я остановился? До Эолы оставалось еще полдня пути, и тогда наши проводники решили сбежать домой. Мы еще не вошли во владения Эолы, но уже были близко, и они не хотели испытывать судьбу. Но носильщики, которые были из миссии, а потому не такие дурни, как те два проводника, согласились продолжать путь. Потом и они тоже занервничали, и дальше мы пошли одни. Они разбили лагерь в окрестностях деревни и остались ждать нашего возвращения. Мы пошли в саму деревню, а когда вернулись, они сгрудились вокруг костра, чуть живые от страха, хотя никого и не видели. Вся деревня плясала на празднике. — Он остановился и промокнул лицо носовым платком. — Господи, как жарко, правда? Хитоло, подай веер миссис Уорвик.

— Погода здесь не так уж отличается от австралийской, — сказала Стелла.

Вашингтон рассмеялся.

— Так кажется поначалу. Эта страна, миссис Уорвик, не из тех, что показывают свой нрав в первые же минуты. Будь иначе, здесь бы никто не жил, по крайней мере белые люди. Она потихоньку запускает в тебя когти, а потом плюет тебе в душу. Но тогда уже слишком поздно, и никуда не деться.

Стелла, которую насторожил его напряженный голос, испугалась, что он снова оседлает любимого конька, и спросила:

— Вы пошли в деревню. Кто еще был с вами?

— Кроме меня, ваш муж и Серева.

— Там было золото?

Его не удивило, что ей известно о золоте.

— Мы видели очень немного. Только несколько ожерелий, вероятно изготовленных в других уголках страны.

Он что-то утаивает, подумалось Стелле. Она была уверена, что Вашингтон говорит неправду, но она не могла понять, когда он начал лгать. Она чувствовала, что задела его за живое. Она, словно хищное животное, медленно подкрадывающееся к своей жертве, бесшумно подползающее сквозь травяные заросли и кусты, осторожно подбиралась к самой сути, боясь спугнуть неуловимую истину. Один неверный шаг, хрустнет ветка или зашуршит лист, и она встрепенется и исчезнет без следа. Стелла чувствовала, что Вашингтон насторожился, почти физически ощущала исходящую от него ауру нервозности.

— Как те, что принес Джоб, — сказала она и сцепила руки, чтобы унять дрожь. Для нее уже не существовало ни этой загадочной комнаты, ни темных печальных глаз Энтони Найала. Она впервые в жизни ощутила свою силу. Стелла знала, что наступил решающий момент и все зависело от нее самой. Никто не подсказывал ей, как поступить. Она противопоставила свой ум уму более взрослого, более опытного человека. Она заерзала в кресле, глаза ее горели.

Ее, словно змеиное жало, пронзил колючий взгляд светлых глаз Вашингтона.

— Да, как те.

— А остальное золото было в длинном доме?

— Да, но только, думается, какая-то часть. Трудно сказать, мы ведь только мельком все осмотрели. Эти люди очень оберегают длинные дома, особенно от чужаков. Они устраивают там церемонии посвящения. В основном это безобидная чепуха, но туземцы считают, что иногда очень опасно вмешиваться в такие дела. Уорвик немного осмотрелся там, потом мы вернулись к Хитоло и носильщикам, которые сидели вокруг костра и ждали появления вада.

— Понимаю. И это все?

Он помахал веером.

— Все.

— За исключением смерти Серевы.

Веер замер. Вашингтон рассмеялся.

— Конечно, как это я забыл. Как легко поддаться общепринятому мнению, что на такие вещи не стоит обращать внимания. Он был хорошим, чудесным человеком. Вашего мужа потрясла его смерть. Никогда не видел его таким удрученным.

— У вас есть какие-нибудь предположения, почему это произошло?

Он неопределенно махнул рукой.

— Это могло быть что угодно. Лихорадка, испорченная пища…

— Но он умер так быстро.

— В этой стране папуасы умирают быстро. Может быть, это вада… — Голос его сорвался.

Стелла бросила взгляд на Хитоло. Он все так же сидел на корточках, свесив между коленей руки с блестящими голубоватыми ногтями.

— Но вы не верите в вада.

— Неважно, верю или нет, — быстро проговорил Вашингтон. — В них верил Серева, и этого было достаточно. — Потом сдавленным голосом он продолжал: — Сразу видно, что вы недавно в этой стране, миссис Уорвик. Не забывайте, что этот народ жил здесь не одну тысячу лет — так мы полагаем. Разве хорошо смеяться над верованиями, складывавшимися веками? Мы пытаемся трезво смотреть на жизнь в тропиках, но нам и в голову не приходит, что они наверняка знают ответ. Дело в том, что мы истощили все силы своего разума, и нам ничего не остается, как только глумиться над этим.

Наступила тишина.

— У вас есть еще вопросы? — спросил Энтони.

— Да, — сказала Стелла. — Сколько времени вы шли? Я имею в виду от Майолы, где вы оставили районного комиссара?

— В общей сложности четыре дня, но можно дойти и за три. В один конец, конечно. Это не так далеко от патрулируемой зоны.

— Туда трудно добраться?

— В джунглях всегда трудно, — ответил Вашингтон. — Но туда попасть легче. Не нужно сверять направление. Просто идешь по течению реки, и дороги там проторенные. Но лично я не люблю такие походы. Жара, грязная одежда, отвратительные консервы. Хотя мне нравится местная стряпня. Батат, если его правильно приготовить, очень вкусный. Но москиты, пиявки… Нет, это ужасно.

Только тут мужчины поняли, куда клонит Стелла.

— Зачем вам это? — спросил Энтони Найал. Эти слова вспороли тишину.

— Затем, что я отправляюсь туда, — сказала Стелла.

Энтони не двигался. Он смотрел на Вашингтона. Позади него заворочался в углу Хитоло. Веер Вашингтона рассек воздух.

— Почему? — спросил он резким, вызывающим тоном.

Она коротко ответила:

— По многим причинам.

Казалось, он не слышал ее слов.

— Разве вам этого недостаточно? Вы не верите мне? — Его веер рассекал воздух, как крыло хищной птицы. — Спросите меня. Я отвечу на все ваши вопросы.

— Миссис Уорвик не говорила, что не верит вам, — сказал Энтони Найал. — Ею движут личные мотивы.

Стелла окинула его возмущенным взглядом.

— Вы отведете меня туда? — спросила она Вашингтона.

— Я? — Веер опустился. Вашингтон в упор смотрел на нее. Глаза его казались бесцветными и безжизненными. С таким же успехом она могла смотреть в зеркало.

— Нет, — проговорил он. — Нет. Нет! Нет! Нет!

После каждого слова следовала пауза, которую заполняло… что? Ярость? Ужас? Каждое слово сгибалось под гнетом страха. Вашингтон вскочил на ноги.

XII

Вашингтон отпрянул, будто прочел в выражении ее лица угрозу. Она никогда не видела, чтобы человек был так напуган. Он что-то лепетал. Стелла струхнула не меньше и чувствовала, что он сам не понимает того, что говорит, не понимает даже, что произносит какие-то слова.

— Назад, в эти мерзкие джунгли, да ни за что на свете… Москиты, и грязь, и проклятые мангровые деревья, и эти кошмарные маленькие твари с белыми лицами, и протухшее мясо, и батат, батат, батат… Присосавшиеся к ногам пиявки, кровососы, скользкие твари, мельтешат, будто ящерицы, и глаза, глаза в листве, и ни звука, только глаза в листве да лисицы на ветвях. Они свешиваются с деревьев как лохмотья, а мы ползем на животе в грязи, они спят и не слышат… — Голос его стал тише, слова — отчетливее. — Опять в этот мерзкий ад, ни за что на свете!

По его бледному лицу катился пот. Тыльной стороной руки Вашингтон отер губы. В его глазах — он смотрел на Стеллу, не видя ее, — снова появились проблески сознания, словно вода, возвращающаяся в пересохшее русло реки. На мгновение лицо его оживилось, потом вновь застыло. Он опять сел, расправив на коленях желтые складки халата, и принялся томно обмахиваться веером.

— Извините, — сказал Вашингтон, судя по голосу, он уже взял себя в руки, — я, наверное, не смогу пойти. У меня работа, вы же знаете. Меня не отпустят.

— А если отпустят… — начала Стелла.

— Ну, я не очень люблю прогулки по джунглям. Это чертовски неприятно. А если прожить в тропиках столько, сколько я, начинаешь отбояриваться от таких приключений. К тому же, я не в форме, — добавил он и устало положил руку на лоб, с каким-то удивлением вспоминая о своей болезни, как человек, случайно нашедший забытую вещь.

— Думаю, нам пора идти, — сказал Энтони Найал, вставая. — Вы плохо выглядите.

Стелла неохотно поднялась. От этого человека никакой пользы, у него ничего не узнать, но ей показалось, будто между ними установилась какая-то непостижимая связь, что-то вроде близких, страстных отношений. Не любовь, ненависть или дружба, а нечто иное, недоступное их пониманию. Она знала, что это чувствует и Вашингтон. Видела по его глазам.

Ему не хотелось расставаться с ними.

— Уходите? — встревожился он. — Ох, не надо. Выпейте еще что-нибудь. — Теперь болезнь стала для него помехой, и он поспешил заверить их: — Мне уже лучше. Я очень рад вашему приходу, правда. Во время лихорадки впадаешь в хандру, особенно, когда идешь на поправку. Тянешься к обществу. Мне бы хотелось, чтобы вы остались. Не обращайте внимания на мои странности.

— Боюсь, нам пора, — повторил Энтони, но, прощаясь, добавил: — Хитоло немного побудет с вами. Он принесет вам все, что захотите. Вы больны, вам вредно ходить. — Вашингтон почувствовал мимолетное облегчение. — Не беспокойтесь о моем багаже, Хитоло. Побудьте с мистером Вашингтоном.

На улице было темно. Энтони спускался по лестнице первым, вполоборота, чтобы помочь Стелле. По заросшей тропинке они дошли до края сада. Сюда не попадал свет из хижины, и им пришлось двигаться ощупью. Было тихо, только в ветвях пау-пау ворочались летучие лисицы и где-то капала из крана вода. Энтони остановился.

— Кто там?

Послышалось урчание, и из-за деревьев вынырнула человеческая фигура. Скрюченное, корявое тельце венчала огромная копна всклоченных волос. Человек остановился, потом юркнул в кусты по другую сторону тропы.

У Стеллы по спине побежали мурашки. Она вздрогнула, и эта дрожь передалась сжимавшим ее руку пальцам. Энтони быстро обернулся.

— Это всего лишь туземец, — сказал он. — Не бойтесь.

— Он больной? — спросила она, оглядываясь на дом. — Он сошел с ума? — Они продолжали спускаться по тропинке. Энтони все еще держал ее за руку, но теперь его пальцы стали вялыми и безответными.

— И у него тоже, — проговорил он, — есть свои странности.

— У него тоже! Как у меня? Вот как вы ко мне относитесь?

Она не видела его лица, но чувствовала, что он улыбается.

— Точно так же вы относитесь ко мне.

— Вы намекаете, — сказала она, — что не похожи ни на Дэвида, ни на своего брата? — Она с удивлением обнаружила, что в ее голосе не слышалось враждебности.

Он резко повернулся к ней, как будто она задела его за живое.

— На моего брата? Разве я на него не похож?

— Нет, — ответила Стелла. — Наверное, у вас тоже свои странности. Почему вы ненавидите людей, у которых дом больше вашего?

Он не стал поправлять ее, хотя она все упрощала.

— Потому что я знаю, из чего они строятся. В жертву приносятся более слабые.

— Что вы имеете в виду?

— Однажды вы поймете, — сказал он. — Они не робкие и не покорные, они дикие и опасные, злобные и коварные. Но они в этом не виноваты. Этих чудовищ создали люди.

— И он тоже жертва? — спросила Стелла и подумала, что это, возможно, объясняет отсутствие в ее душе враждебности к Вашингтону.

Но он либо не слышал ее, либо предпочел не отвечать.

— Вы не можете навязать посредственность выдающемуся человеку, — сказал он. — Он всегда отличался от других. Вот этого-то и не могут понять «уравнители». Что, если они постучатся в дверь, душа выйдет наружу через черный ход.

— Что вы хотите этим сказать? Черный ход! Вы считаете, что этот человек убил Дэвида?

— Я уже говорил вам раньше… — начал он.

— Вы говорили мне раньше! — воскликнула Стелла. Она пыталась разозлиться, но безуспешно. Ее отношение к Энтони уже не было таким однозначным, оно менялось, теряло четкие очертания. — Вы мне лгали, — сказала она. — Все меня обманывают. — Она шагнула на дорогу, угодив ногой в глубокую колею. Он сжал ее руку, потом отпустил.

— Я больше не буду вас обманывать, — к ее удивлению, пообещал он. — Вы правы. Вам все лгут. Посмотрите, как ловко они все повернули, и вы ухватились за новую ложь, и бог знает, куда это вас заведет. — В его голосе звенели нотки возмущения.

Догадавшись, на что он намекает, Стелла сказала в ответ:

— Вы знаете, что случилось. Вы все знаете.

— Я знаю достаточно.

— И вы мне не расскажете?

— Нет.

— Но вы не станете мешать мне узнать это, — тихо проговорила она.

— Нет. Теперь мне ясно, что вы все равно узнаете. Я не смогу остановить вас, а теперь и не хочу. Теперь мне даже хочется, чтобы вы пошли до конца. Как вы и сказали, вас уже довольно обманывали.

— Почему же вам не рассказать мне все? — Он совсем сбил ее с толку. Теперь ее интересовали скорее причины его поведения, нежели тайны, которые он скрывал.

Они подошли к джипу. Задержавшись у дверцы, Энтони посмотрел на нее.

— Только по одной причине, — ответил он. — У меня нет доказательств, а вам понадобятся улики, иначе вы ни за что не поверите моим словам. Вы только возненавидите меня и скажете, что я темню по каким-то своим причинам. — Он смотрел вдаль и говорил все быстрее. — Вы сами можете все узнать. А я помогу вам. Вы можете подозревать кого угодно, и у меня тоже есть кое-кто на примете. Наверняка вы о них слышали.

Двенадцать умерших детей. Она видела, что сейчас он был на ее стороне, иначе не произнес бы этих слов.

— Я не понимаю вас.

— Вы сами поймете, что испытания закончится. — Он снова повернулся к ней и торопливо продолжал: — Как вы не понимаете. Я не могу намечать жертв. Для этого я слишком силен или недостаточно прямодушен. Не думаю, что вы сможете когда-нибудь уразуметь это. С тех пор, как я поселился в этой стране, моя энергия начала постепенно убывать. Я чувствую, что каждый шаг на пути так называемого развития этого народа ведет на деле к его разложению. Есть только один верный путь, только одно разумное решение — бездействовать. Предоставить их самим себе, и они будут понемногу впитывать нашу культуру. Если же принуждать их к этому, они переймут лишь нашу жадность и испорченность.

— Но мы не можем оставить все как есть. Это не поможет. — Стелла с трудом подбирала слова. — Они просто не смогут. Они должны занять подобающее им место в мире.

— Нет, — без всякого выражения в голосе ответил он, — мы не имеем на это права. Мы можем делать только то, что делаем. Но я все больше убеждаюсь, что я так не могу. Я не могу быть к этому причастен. Я даже не могу бороться с очевидным, на первый взгляд, злом — колдовством, охотой за черепами. Я не могу содействовать тому, чтобы изгнать страх из жизни туземцев, ибо я знаю, что за этим последует. Добро и зло, красота и уродство никогда не существуют обособленно и независимо друг от друга. Стоит вытащить один прутик, и развалится весь дом. Какая невероятная самонадеянность! Нельзя не видеть, что в душе папуаса больше целостности и чувства собственного достоинства, чем у любого белого человека, приезжающего сюда с юга ради незаслуженных благ. — Он помолчал и с мольбой в голосе продолжал: — Вот почему я так беспомощен и не могу ничего с этим поделать. Десять лет, проведенных в этой стране, сковали мою волю. Я убежден, что лучше ничего не предпринимать.

Стелла смотрела на него, пытаясь в полутьме разглядеть выражение его лица. Она была очень взволнована и обеспокоена. Никто еще не говорил с ней так. Никто еще не обнажал перед ней своей слабости.

— Но это другое дело, — сказала она. — Я только хочу узнать правду.

Энтони пожал плечами.

— Вот именно. Вы ищете жертв. И вы найдете их, и некоторые из них ни в чем не повинны.

— Как такое возможно? Кто?

— Ну, одна из них — вы! — Она испуганно отпрянула. Он продолжал: — Но вам только этого и надо. Вы стремитесь к саморазрушению. Что ж, в этом я не стану вам помогать. На моей совести и так достаточно убийств. Я не хочу, чтобы произошло еще и самоубийство. — Он покачал головой. — Плохо, что вы не понимаете меня. Но все равно вы правы. Лучше знать правду. Обращайтесь ко мне за помощью, только после всего. — Она молчала, и он спросил: — Когда все закончится и если с вами ничего не случится, что будет дальше? Мне кажется, вы об этом не задумывались. А я — да.

Что дальше? Дальше — пустота. Он был прав, хотя она только теперь поняла это. Она не рассчитывала, что выживет. Да и ради чего ей жить?

— Я действительно не думала об этом, — призналась она.

— И вы полагали, что нет нужды думать о будущем, что вы не вынесете этого испытания, — мягко проговорил он. — Но вам придется когда-нибудь задуматься над этим. А тогда уже будет слишком поздно. Тогда вы поймете, что ваше стремление не стоило стольких трудов.

Только сейчас Стелла начала вникать в смысл его слов.

— Вы… — Она замолчала.

— Думаю, я мог бы полюбить вас, — тихо сказал он. — Может быть, уже люблю. Я только знаю, что я люблю все, что вы делаете. В вас есть что-то необыкновенное, только вам присущее, и вы не выходите у меня из головы. У меня перед глазами все время стоит ваше лицо. Я знаю, вы сейчас не можете говорить об этом, потому что считаете меня своим врагом.

Стелла молчала. Она была смущена и потрясена его словами.

— Раньше я никого никогда не любил. — Слова давались ему с трудом. — Теперь я это понимаю. Когда-то я любил Джанет, но это была лишь жалость. Думаю, мне нужны вы, — вырвалось у него. — Кажется, меня восхищает ваше мужество, ваше упорство. Вы могли сделать то, что было недоступно мне, и это выводило меня из себя. Я хотел остановить вас, и до сих пор хочу, потому что вы можете попасть в беду, но я не могу не восхищаться вашей силой. Может быть, вы сумеете снова научить меня действовать.

— Я нужна вам? — пробормотала Стелла.

— Да. Я и не подозревал, как мне нужна помощь. Я не хотел, чтобы мне помогали. Я гордился тем, что был единственным, кто сознавал, что надо пустить все на самотек. Теперь же мне стыдно. Вы могли бы снова научить меня прямодушию. Вы могли бы излечить меня от душевного паралича. Я не работал несколько месяцев, и меня бы давно уже уволили, если бы не Тревор. Мне все равно — вернее, мне было все равно, я бы с радостью принес себя в жертву, но он бы не вынес этого. Я буквально ничего не делаю, потому что боюсь наломать дров. Я боюсь платить слугам, боюсь того, как они могут распорядиться этими деньгами. Я боюсь открыть книгу, потому что могу прочитать там что-то, что побудит меня к действию. Это лень старика, когда всякая деятельность кажется бесполезной. Я чувствую себя самым дряхлым стариком на свете.

— Это ужасно!

Он молча стоял перед ней. Стелла тоже молчала. В голове ее теснились слова протеста, даже возмущения, но она не произносила их, потому что понимала: ими чувств не выразить. Эти чувства были настолько сильны, что Стелла не могла подавить их. Она переживала потрясение, но в то же время ее переполняла гордость.

Он открыл переднюю дверцу джипа, и Стелла села. Они молча миновали мужское общежитие, доносившийся оттуда гвалт стих, и дорога свернула к пляжу. Стелла высунулась из окна, подставив лицо прохладному бризу. Она вдруг почувствовала усталость. Признание Энтони в любви угнетало ее. Она не ведала ответственности за других. Она смутно сознавала, что, независимо от ее чувств к Энтони, на ней теперь лежит ответственность за него. Она не могла просто оттолкнуть его, она была ему обязана. Она никогда не испытывала ничего подобного, даже к Дэвиду. В их отношениях все было просто. Она любила его, она восхищалась им, она повиновалась ему. И все. Стелла вполне естественно перенесла на мужа свое отношение к отцу. У них никогда не было никаких неурядиц.

Но Энтони не стал бы окружать свою жену нежной заботой. Ей не нужно было бы следовать четкой линии поведения, потому что никто не подсказывал бы ей, как поступать. Он предоставил бы ей решать самой, и на этой почве всегда возникали бы трудности, с которыми надо было бы справляться вместе. Она чувствовала неловкость и странную тревогу. Ей казалось, что жене Энтони обеспечена беспокойная, бурная, полная треволнений жизнь.

Они въехали в город. У отеля под пальмами стояли машины, а в фойе мелькали фигуры женщин в длинных платьях.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Энтони, когда они ехали вверх по склону холма. — Отправитесь в Эолу?

— Надо попробовать.

— Мне нужно съездить в Равауль. Вы дождетесь моего возвращения?

— Не знаю. — Голос ее звучал холодно, она не смотрела на него. Ее не удивила эта просьба, она ожидала ее, понимая, что он попытается заставить ее считаться с ним. Это тревожило, но не вызывало возмущения.

Но она боялась. Он попросит меня не ходить туда, потому что любит меня. Он испортит меня. Я стану такой же безвольной, как он.

— Я поступлю так, как сочту нужным, — быстро проговорила она.

— Я не задержусь, — сказал Энтони. — Я вернусь в следующую пятницу. — Они остановились напротив ее дома. Стелла отодвинулась от Энтони.

— Не знаю, может быть, мне лучше не ездить вовсе.

Он откинулся на спинку, словно освобождая ее от необходимости отодвигаться дальше. Это растрогало Стеллу, и ее охватило какое-то непривычное, новое чувство. Почти не думая, она сказала:

— Я постараюсь вас дождаться.

Наутро она попросила Тревора помочь ей добраться до Эолы. Он наотрез отказался.

— Во-первых, я не могу взять на себя такую ответственность, — заявил он. — А кроме того, это не в моей власти. — Не глядя на нее, он выдвигал и задвигал ящики стола, вынимая нужные бумаги и папки. Он снова собирался уходить и даже не снял шляпы.

— Но это в вашей власти, — спокойно возразила Стелла. Она уже усвоила, что люди лгут ей намного чаще, чем говорят правду, а потому у нее были все основания сомневаться в правдивости Тревора. — Вы начальник управления. Люди часто бывают в джунглях. Если бы вы только захотели, вы бы дали мне в сопровождающие инспектора, по крайней мере до Каирипи, а дальше уже никого не интересовало бы, куда и зачем я иду.

Он не стал опровергать ее слов, а только сказал, порывшись в выдвинутом ящике и резко задвинув его:

— Вы сами не знаете, что говорите.

Он был прав. Стелла, как всегда, закусила удила. Ее глаза не желали замечать ничего, кроме цели, но она не имела никакого представления о том, что за деревня Эола, и поэтому лишь немногим отличалась от человека, вкладывавшего деньги в лотерейный билет.

— Если вы мне не поможете, — заявила она, — то я обращусь за помощью в администрацию. Или в полицию. Или к районному комиссару в Каирипи. Может быть, он согласится пойти со мной.

Но это заявление уже не было таким наивным, как пару дней назад. Она точно знала, что делала, и, говоря это, смотрела в глаза Тревора. Он тускло улыбнулся ей одними губами.

— Это шантаж, не так ли? Вы играете на моем желании замять это дело. Или я помогу вам, или вы разнесете слух о золоте долины Бава по всей территории. Это не очень честная тактика, тем более что вы узнали о золоте только из-за глупости Дэвида. Вся ответственность ляжет на меня и мое управление, а Дэвид не сможет поддержать нас, он мертв.

— Да, — сказала Стелла, — он мертв. Его убили.

Не обратив внимания на это замечание, он продолжал:

— И туземцы…

— Я, кажется, начинаю понимать, — съязвила Стелла, — что белые здесь пекутся о туземцах, только когда им это выгодно.

Он складывал бумаги в портфель, но вдруг застыл, метнув на нее злобный взгляд. Он словно хлестнул ее своей ненавистью. Стелла потупила глаза, и ей вспомнилась его жена. Ты всегда будешь пресмыкаться перед ним, подумала она. Когда она подняла глаза, лицо Тревора просветлело, он улыбался.

— Не следует относить это на счет всех, — сказал он. «На мой счет». Это подразумевалось, но Стелла увидела, что он в который уже раз лжет и что ее слова наиболее применимы именно к нему и ему подобным. Иначе как бы они сохраняли это безмятежное выражение лица, этот ясный взор. Здесь, в этой стране, самоуверенность и спокойствие казались признаками нечистой совести.

Он подошел к ней и тронул за плечо.

— Подождите день или два. Мне нужно все обдумать. — Эта рука, легшая на ее плечо, напоминала руку отца или мужа. Ее решимость поколебалась, и она тут же забыла пугающий взгляд, брошенный на нее другим, чужим Тревором Найалом. Она думала только об одном: он мой друг, и я не должна обижать его.

— Извините, — сказала она, — но я должна идти. Должна. Впрочем, я подожду.

— Зачем вам идти туда? — спросил он. — Господи, что вы там надеетесь разузнать?

Она молчала, не в силах открыть ему то, в чем не могла признаться даже самой себе. Он рассеянно похлопал ее по плечу и ушел.

Но Стелла не унывала. Она твердо решила рано или поздно отправиться в Эолу. Это казалось ей не только необходимым, но и неизбежным. И, когда в тот же день к ней явился Хитоло и спросил, можно ли ему пойти вместе с ней, она ничуть не удивилась. Он ждал ее на улице, усевшись на корточках в тени казуарий. Она заметила его, только когда он поднялся и нерешительно двинулся к ней.

— Миссис Уорвик. Извините меня.

— Хитоло?

— Вы собираетесь в Эолу, миссис Уорвик.

— Откуда вы знаете?

Он смотрел на нее без всякого выражения. Хитоло не мог ответить ей. Это было словно наитие, и он лишь посмотрел на нее непонятным взглядом, столь присущим людям его расы, когда от них требовали объяснить что-то такое, о чем они знали с рождения.

И Стелла поняла.

— Наверное, скоро, — сказала она.

Он улыбнулся. Его глаза блестели.

— Миссис Уорвик, когда вы пойдете, возьмите меня с собой, — тихо сказал он.

— А вы не боитесь вада?

Он снова улыбнулся и покачал головой.

— Не боюсь. Пурри-пурри — это выдумки, синабада. — Глядя на нее, он ждал ответа. Потом вяло взмахнул рукой. — Возьмите меня, миссис Уорвик, я покажу дорогу.

Он предлагал ей сделку. Стелла согласно кивнула.

— Хорошо, Хитоло.

XIII

Наутро Вашингтон поднялся в шесть часов. Ночью он почти не сомкнул глаз и теперь, нащупывая свой халат и тапки, чувствовал себя слабым и изнуренным. Комната плясала перед глазами, и, чтобы удержаться на ногах, ему пришлось ухватиться за дверь. Рассвет еще не позолотил небо, и маски, собачьи зубы и белые бутыли сияли призрачным зеленоватым светом. Свежий прохладный утренний ветерок шевелил тростник на крыше. На этот раз Вашингтон не испытывал страха. В его сердце, переполненном ненавистью, не было места этому чувству.

— Что ж, хуже и быть не могло, — пробормотал он. — Коибари! Коибари!

Коибари не отзывался. Вашингтон вышел за дверь и снова позвал, но в домике прислуги по-прежнему было тихо. Вашингтон сам зажег примус и набрал воды в чайник. Руки его тряслись.

— Мерзкий, вонючий дикарь, — вслух выругался он. И тут же одернул себя. Во всем виноват он сам. Пришло же ему в голову уволить Реи и нанять этого старого колдуна с его штучками. Стало ли от этого безопаснее? Он нацепил на дверь волшебный орех, развесил пучки копры на деревьях в саду, усадил на пороге Коибари, чтобы тот бормотал заклинания. Но ничто не помогало.

Вашингтон заварил чай и вернулся в дом. Он едва сознавал, где находится, рассудок его был затуманен слепой яростью и отчаянием. Но чай вернул его к жизни. После второй чашки мысли прояснились. Он закурил сигарету. Что ж, будет неплохо отсюда убраться, размышлял он, осматриваясь вокруг. Этот дом восстал против него. Он утратил былое дружелюбие. Он переметнулся на сторону врага, и уже никакими средствами не вернуть его расположение. Здесь больше нельзя оставаться. Сердце его разрывалось, нервы были на пределе. Но если он пройдет через все, что ждет его впереди, дом сдастся, победа будет за ним. И тогда он начнет строить желанное будущее — дом для сестры, дом на холме, видное положение, богатство, власть, сад с цветущими деревьями, вид на море, независимость от Тревора Найала.

Одним глотком выпив третью чашку чая, он начал одеваться. Руки перестали трястись. Теперь прекрасное будущее казалось уже не таким далеким и недостижимым. Только несколько дней, говорил он себе. Все зависит от того, хватит ли ему самообладания на час или чуть больше. Впереди было три дня пути, но он старался не думать об этом и сосредоточиться на благословенном будущем. Ему предстояло нелегкое испытание, но рискнуть стоило.

В восемь часов он пошел вниз по холму к управлению. Он не выходил из своей лачуги целых две недели и теперь чувствовал невероятное облегчение от того, что повернулся к ней спиной.

Когда он вошел в контору, большинство служащих уже было на местах.

— Ну, здравствуйте! — приветствовала Вашингтона рыжеволосая машинистка, отдавшая ему свое сердце, несмотря на его неизменную грубость. — Мы вас и не ждали.

— О боже. Маленький лучик света. — Он почувствовал себя лучше. Грубость придавала ему сил. Это доказывало, как мало он думал о других.

Девушка весело рассмеялась, как будто он сказал что-то ужасно остроумное.

— У вас больной вид, Филипп. Вам не следовало приходить.

Не обращая внимания на ее слова, он спросил сидевшего рядом с ней мужчину:

— Найал у себя?

— Еще нет.

Он прошел дальше по коридору и распахнул дверь кабинета Тревора. За столом сидела Стелла и, теребя пальцами подол платья, рассматривала карту на стене. На мгновение он забыл о своем намерении как можно быстрее уйти из Марапаи. Он видел в ней вражеского агента, и во взгляде его читалась ненависть. Про себя он неприязненно отметил немеркнущую свежесть ее лица, здоровый, не тускнеющий цвет кожи. О храброе молодое поколение, сказал он себе, грезящее картинами расчетливой жестокости.

Он натянуто улыбнулся, глаза его сверкали. Но Стелла обратила внимание лишь на темные впадины на его щеках и не заметила выражения ненависти на лице Вашингтона.

— Доброе утро, — весело поздоровался он. Те, кто знал его поближе, например Сильвия, уловили бы в его голосе насмешку, но Стелла совершенно искренне ответила:

— Доброе утро, надеюсь, вам лучше.

— О, гораздо лучше, спасибо, гораздо лучше. Весь мир сразу стал другим.

— К сожалению, мистера Найала еще нет.

— Ну так я пришел не к мистеру Найалу. — Он присел на край стола, небрежно покачивая ногой. — Я хотел видеть вас.

Она ничего не ответила и ждала объяснений, устремив на него полный надежды взгляд.

Он отвернулся, ненависть притупилась. Ему стало жаль ее.

— Я размышлял над предлогом нашей вчерашней беседы.

— Да.

— Я решил, если все устроится, отвести вас в Эолу.

— Вы отведете меня назад в Эолу, — сказала она. На лице ее уже не осталось и следа лихорадочного возбуждения, пережитого прошлой ночью. Стелла допускала, что он мог изменить решение. Она задумчиво взглянула на карту, как будто в воображении своем уже преодолевала этот путь.

Его неприятно поразило, что Стелла не выказала удивления.

— Спасибо, — сказала она. И все. Она не спрашивала, чем вызвана эта его странная непоследовательность. Возможно, она даже лучше, чем он, понимала, что это неизбежно. Он же попытался объяснить свое решение более рациональными причинами.

— Я был жутко взвинчен, когда вы пришли ко мне во вторник вечером, — сказал он. — Я всегда немного глупею от этой лихорадки. Наверное, вы сочли меня ужасным грубияном. Надеюсь, вы простите меня.

— Конечно, — заверила его Стелла. — Думаю, нам не позволят идти. Мистер Найал против.

Он почувствовал внезапное облегчение. Теперь ему очень захотелось пойти в Эолу.

— Это будет нелегко, — заявил он. — Это не пикник, а на вид вы не очень выносливы.

— Я выдержу, — сказала Стелла. Она сделала едва заметное ударение на слове «я» и теперь смотрела на Вашингтона, стараясь угадать, понял ли он смысл ее слов. А он отводил глаза и продолжал сетовать на пиявок, москитов и консервы.

— Мне кажется, мистер Найал не отпустит нас, — снова прервала она его.

— Посмотрим, — многозначительно молвил Вашингтон. Но Стелла покачала головой. Она была уверена, что Тревор будет всеми силами мешать им. Как ни странно, ей не хотелось об этом думать. Но она ошибалась. На следующий день он дал свое согласие.

Стелла, Вашингтон и Найал собрались в конторе, чтобы обсудить предстоящее путешествие. Те перь, когда решение было принято, Вашингтону не терпелось отправиться как можно скорее. Стелла же хотела отложить отъезд. Мощное медленное течение, которое неуклонно несло ее вперед, убыстрилось, и Стелла захлебывалась в стремительном бурном потоке. У нее было такое чувство, что все происходит слишком быстро, и она не успевает осознать значение событий.

— Я смогу пойти только на следующей неделе, — сказала она. — Не раньше пятницы. — Ее связывало данное Энтони обещание.

Собеседники посмотрели на нее. Они знали, что удобный случай представится через два дня, когда каботажное судно отправится в Каирипи.

— Почему?

Стелла не ответила.

— Пятница? — переспросил Тревор. — Боюсь, мы не сможем ждать до пятницы. Или в четверг, или никогда. У Вашингтона много работы, Стелла, — резко сказал он. Тревор даже не притворялся великодушным и дал понять, что больше не считает себя ее другом.

— Я хочу взять с собой Хитоло.

— Он служит в другом отделе, — быстро проговорил Вашингтон, уже забыв о жалости к ней. — Зачем его брать?

— Он бывал там раньше.

— И я тоже, — весело заметил Вашингтон. — Я сам в состоянии позаботиться о вас и не представляю, чем Хитоло может помочь, если случится что-либо непредвиденное. Они все одинаковые — паникуют и бегут прочь, словно кролики. Вспомните, что было в прошлый раз. Едва носильщики заговорили о пурри-пурри, он побоялся идти дальше.

— На этот раз все будет иначе, — заверила его Стелла.

— Посмотрим, что можно сделать, — пообещал Тревор.

Но он ничего не добился. Хитоло не разрешили оставить работу.

Началась подготовка к отъезду. Два оставшихся вечера Вашингтон с тремя деревенскими парнями допоздна обносил изгородью свой дом.

Наступило утро четверга, дня, на который был назначен отъезд. Стелла вынесла на веранду свои вещи и стала ждать, когда за ней заедут.

Она стояла посреди комнаты, вспоминая, все ли взяла. Она еще не до конца понимала, что происходит. Все было готово, вещи уложены под руководством Вашингтона. Она машинально исполняла его указания, вычеркивая упакованные вещи из списка, составленного аккуратным почерком Вашингтона, и особенно не задумываясь, зачем они нужны в дороге. Ей еще предстояло заказать провизию.

Ее взгляд скользнул по стенам и остановился на огненных деревьях за окном. Утренние лучи солнца заливали пол и выгоревшее покрывало на кровати. С каждым днем деревья все пышнее расцветали алым цветом. Эти цветы уже не казались ей слишком яркими, теперь она находила их невероятно красивыми. Стелла поймала себя на мысли, что ей нравится здесь и она не хочет уезжать.

Но последние несколько дней она была погружена в себя. Внутри как будто были запретные двери, в которые стучались, но не могли пробиться ее мысли. Из подсознания всплывали согни вопросов: зачем я иду? Почему иду вместе с Вашингтоном? Почему не отпустили Хитоло? Что со мной будет? Вернемся ли мы? Как я могу нарушить обещание, данное Энтони? Но она боялась ответов. Она боялась думать, что ей здесь нравится, что она хотела бы остаться жить в этой стране. Впрочем, это желание таяло подобно свечному воску под натиском источника саморазрушения. Взяв с туалетного столика блокнот и карандаш, она написала: «Дорогой Энтони…»

Стелла в растерянности смотрела на чистый лист. Что я ему напишу? Она нарушила свое обещание, и Энтони подумает, что ей плевать на него, хотя это было совсем не так. Не в силах заставить себя заглянуть в запретные уголки своего сердца, она внушила себе, что отвечает за Энтони и должна быть честной с ним. Она не станет лгать и давать пустые обещания, как другие. «…Извините, что я нарушила данное вам слово. У меня не было выбора. Объясню все, когда вернусь». Она подписала письмо, опустила его в конверт, запечатала и адресовала: «М-ру Энтони Найалу, отдел культурного развития, Марапаи». Она перечитана написанное и, повинуясь безотчетному импульсу, подчеркнула слово «Энтони».

Стелла вышла в коридор и постучала в дверь комнаты Сильвии. Сильвия только что позавтракала и теперь, стоя у зеркала, пудрила лицо. Ее черные волосы были собраны в пучок на затылке. Когда Стелла вошла, она обернулась, но ничего не сказала и не улыбнулась.

— Я хотела спросить, не могли бы вы кое-что для меня сделать.

Сильвия растянула губы и провела по ним помадой.

— Я хотела спросить, — неуверенно повторила Стелла, поняв по движениям Сильвии, что та раздражена, — не могли бы вы передать это письмо Энтони Найалу. Он вернется только в следующую пятницу. Может, вы зайдете в управление культурного развития и отдадите ему это?

— А почему вы не отправите его по почте? — поинтересовалась Сильвия, промокая губы красным платком.

— Мне бы хотелось, чтобы это отдали ему в собственные руки.

Проведя языком по губам, Сильвия сосредоточенно осмотрела их. Потом повернулась и воззрилась на Стеллу. Губы ее были крепко сжаты, глаза сверкали колючим блеском.

— Разве я обязана? Разве я обязана вам помогать? — Ее голос, обычно такой мягкий и певучий, на этот раз звучал напряженно и резко. Перед мысленным взором пораженной Стеллы промелькнули дети на пыльных улочках трущоб, женщины, ругающие своих пьяных мужей, тощие собаки, роющиеся в сточных канавах. Она молчала, но глаза ее испуганно округлились.

— Почему я должна вам помогать? Разве вы мне помогаете? Да вам наплевать на все, кроме себя и своих бредней!

— Бредней!

— Думаете, я не знаю, куда и зачем вы направляетесь? — горячилась Сильвия. — Думаете, вы вернетесь оттуда? Вам все равно, но мне — нет. Мне нужен Филипп, живой, а он никогда не вернется. — Сверкающие глаза ее наполнились слезами. — Все умирают, — всхлипывала она. — Уорвик умер, Серева умер, а теперь Филипп. Филипп! И все из-за вашей проклятой справедливости!

— Я должна выяснить, — сказала Стелла, не узнавая своего голоса. — Я должна выяснить правду. — У нее не было сил цепляться за давнюю мечту, которая теперь почти не имела смысла. Ее разум, силы и воля были по-прежнему устремлены к одной цели, но сердце ее, казалось, осталось где-то в прошлом, возможно, когда Энтони Найал сказал: «Вы не любили его».

— Филипп важнее правды, — упрямо сказала Сильвия. — Зачем вам правда? — Тело ее обмякло, губы раскрылись, она умоляюще протянула к ней руки. Наверное, она не могла бы выглядеть выразительнее, даже упав перед ней на колени. — Не ходите. Пожалуйста, Стелла!

Во второй раз в жизни Стелла увидела любящего человека. Она почувствовала, что это был мир, в который она до сих пор не осмеливалась заглянуть.

— Ох, Сильвия, не такой уж он хороший! — только и смогла выговорить она.

— Великий боже! — вскричала Сильвия. — Неужели вы и впрямь думаете, что в людях любят только хорошее? — Стелла молчала, потому что она и вправду так думала.

Руки Сильвии опустились, она отвернулась.

— Он не всегда был таким, — сказала она, потом взяла письмо, лежавшее на столе, взглянула на адрес и сунула его в ящик стола. — Я передам.

— С ним все будет хорошо, — заверила ее Стелла. — Мы вернемся. Вот увидите.

Слабая улыбка тронула уголки губ Сильвии. Улыбка умерла, но уголки губ так и остались приподнятыми. На ее мертвенно-бледном лице засохли бороздки слез. Стелла повернулась к двери. В ту минуту она была уверена, что они не вернутся. Прикрыв за собой дверь, она вышла на веранду и посмотрела на дорогу. На мгновение она застыла в нерешительности, понимая, что имел в виду Энтони, когда говорил, что лучше ничего не предпринимать. К воротам подъехал грузовик. Водитель распахнул дверцу кабины. Приехали за ее багажом. Отступать было поздно.

XIV

В половине одиннадцатого капитан дал сигнал к отплытию. Матросы отдавали причальные концы. Вашингтон спустился в свою каюту и запер дверь.

Стелла стояла на палубе, глядя на воду, плещущуюся под сваями причала. Туда не попадал свет, и она видела красные и белые губки, растущие на деревянных столбах. В воде сверкали разноцветной, похожей на оперение колибри чешуей плоские, как листья, рыбки. Стелла ни о чем не думала. Сильвия злилась на нее за запертой дверью; нарушенные обещания тяжелым грузом давили на сердце. На глади моря растекались радужные пятна мазута, мимо проплыл мокрый, разбухший окурок, брошенный с пристани. В воде распускался бутоном чей-то окрашенный соком арека плевок. Под пеной, собиравшейся на поверхности, вода была чистой. В прозрачной голубой глубине виднелось морское дно, казавшееся, по сравнению с яркими красками суши, серым и тусклым. На камнях застыли огромные, синие, как гиацинт, морские звезды, в песке поблескивали смятые консервные банки, а в зарослях кроваво-красных морских водорослей качались круглые пятнистые медузы.

Завороженная и испуганная, Стелла перегнулась через перила. Она не слышала шума двигателей и не верила, что уезжает, пока винты корабля не нарушили покоя водного мира. Пристань медленно удалялась, позади судна разбегались длинные волнистые полосы пены. Она оглянулась на город, на блестящие жестяные крыши, сияющие среди огненных деревьев.

Они отходили все дальше. Скоро Марапаи станет всего лишь крошечным пятнышком на карте девственной, дикой земли. Они покидали этот островок цивилизации, чтобы вступить в борьбу с грязью, пиявками, морскими змеями, слизнями, крокодилами. И их уже не смогут защитить родные стены Марапаи. Им придется отбросить весь прошлый опыт и научиться жить заново. Джунгли не повинуются правилам гольф-клуба и распорядку частной школы. Им придется полагаться только на себя, инстинктивно подстраиваться под поведение голодной птицы и морского слизня. Теперь все, чему учил ее отец или Дэвид, утратило смысл. Ей придется постигать науку самостоятельности.

С каждой минутой Марапаи уменьшался в размерах. Еще час назад это был целый остров, а теперь — едва заметная точка. Впереди протянулась длинная линия побережья, земля, к которой они стремились, раскрывала жадные объятия в предвкушении новых жертв.

Стелла обернулась и увидела суетящихся на палубе матросов. Ее захлестнуло отчаяние одиночества. Но не от сознания утраты мужа, отца, дружеской руки, надежного плеча. Это было одиночество букашки в лесу или птицы в безграничном небе. Ее потянуло к людям, и она втерлась в сутолоку снующих тел.

На верхней палубе разместилось двадцать-тридцать пассажиров: женщины в травяных юбках, подоткнутых под колени, кормящие грудью младенцев; маленькие круглоглазые дети с покорностью во взоре; старики в накидках на морщинистых плечах. Стелла остановилась, глядя на них. Одна женщина робко улыбнулась, но больше никто, казалось, не обратил внимания на Стеллу. Потом она заметила человека, который стоял, облокотившись о перила, и время от времени окидывал ее пристальным выжидательным взглядом. На нем были шорты цвета хаки, наручные часы и тонкая нитка цветного жемчуга на шее. Она не сразу узнала его.

— Хитоло!

Он тут же улыбнулся и подошел к ней.

Стелла испытала глубокое облегчение.

— Что вы здесь делаете?

Он гордо расправил плечи и с самодовольной улыбкой ответил:

— Я пришел.

Неужели Тревор выхлопотал ему разрешение на отъезд или, может быть, все устроил Вашингтон? — спрашивала она себя, не в силах сдержать воодушевление. Она вновь уверовала в доброжелательность и благодушие людей, от которых зависело это решение.

— Я пыталась добиться, чтобы вас отпустили с нами, но они не позволили. Мне сказали, что вы работаете в другом управлении и не можете оставить службу.

— Мне тоже так сказали, — откликнулся Хитоло, расплываясь в широкой улыбке. — Я пришел сюда в пять утра и сел с женщинами. Никто не обращает внимания на туземцев, и меня не заметили.

Радость Стеллы испарилась. Но Хитоло здесь — а это уже кое-что.

— Я рада, что вы пришли, — сказала она. — Вы всегда будете рядом со мной, правда, Хитоло? — Она бросила взгляд на поросший густым лесом берег справа по борту. — Я боюсь. — Его глаза потемнели и округлились, хотя с лица не сходила улыбка. — Боюсь джунглей. Я никогда не была в джунглях. Не оставляйте меня одну, Хитоло. — Он снова улыбнулся и кивнул. Быть может, он даже не слышал ее слов. Он ушел в себя, погрузившись в размышления о не менее важной причине, побудившей его пойти с ними. И Стелла знала, что это была за причина, и понимала, что если он и поможет ей, то лишь в том случае, если их цели будут совпадать.

Они подошли к причалу Каирипи в пятницу, в четыре часа пополудни. Стоя на палубе, Стелла смотрела на маленького жилистого человека с худым лицом, большим носом и рыжими усами, который ждал их на пристани. Рядом с ним неподвижно стояли трое местных полицейских. Человек не улыбнулся и не сделал шага навстречу. Когда он поднес руку к козырьку шлема, отдавая честь, Стелле это показалось настолько неожиданным, что она обернулась посмотреть, кого он приветствует. У нее за спиной стоял Вашингтон.

После отъезда из Марапаи они не обменялись и десятком слов. Вашингтон не покидал своей каюты и даже ел там. За обедом капитан заметил, что из него вышел бы плохой матрос, но Стелла считала, что он не прав. Просто Филипп избегал ее. А вечером она увидела его на носу корабля, он стоял, облокотившись о поручни, и ел манго, бросая кожуру в воду. Они обменялись лишь несколькими вежливыми фразами.

Районный комиссар поднялся на борт судна. Томас Ситон слыл человеком суровым и обстоятельным. Он прожил на территории уже почти четверть века и всегда был подтянут и немногословен, а в других людях больше всего ценил эти же качества.

Он презирал удобства и образование, а значит, и полицейских с юга, имевших университетские дипломы. К жизни в джунглях они готовились по книжкам, в то время как он предпочитал познавать ее на собственном опыте. Выпив стакан пива с капитаном, он сошел с корабля, чтобы показать своим гостям базу.

Каирипи располагался на острове. Раньше так было безопаснее, объяснил Ситон Стелле. Теперь же возникли определенные трудности, поскольку у них всего два корабля, и с ними все время что-нибудь неладно. Эти дурни из Марапаи ничего не понимают в двигателях.

Остров был довольно маленький, не больше мили в окружности. Он напоминал большой холм с плоской вершиной, крутые обрывы его поросли кокосовыми пальмами, нависавшими над самым морем. Верхушка острова казалась роскошным садом. С одного конца острова до другого протянулась пальмовая аллея, примерно через каждые сто метров под прямым углом пересекавшаяся узкими дорожками, ведущими к полицейским баракам, к суду, к дому Ситона и жилищам патрульных офицеров. Вдоль каждой дорожки и под кокосовыми пальмами цвели кусты и деревья — франгипани, кротоны, калиферы и гибискусы. Здешняя растительность казалась пышнее и роскошнее, чем в Марапаи, и Стелла, которой чудилось, что ее глазам предстала сама природа во всей своей красе, восторженно озиралась по сторонам. Марапаи представлялся ей теперь укрощенным зверьком. Быть может, культура белых людей, охладившая туземную кровь, сказалась и на растениях. Здесь, где действительность граничила со сказкой, могло случиться все что угодно.

Они медленно шли вперед. Стелла почти все время молчала. Иногда Вашингтон задавал какой-нибудь вопрос. Ситон коротко отвечал, указывая тростью на местные достопримечательности. Они побывали в здании суда, недавно сколоченном заключенными из древесины саговой пальмы. Один из полицейских полез на пальму сорвать для Стеллы ветку орхидеи. Ситон и Вашингтон сняли головные уборы возле ухоженной могилы, в которой покоился бывший знаменитый районный комиссар. Они вышли к берегу. Районный комиссар указал своим жезлом на видневшиеся за пальмами устья рек. Потом они остановились у обрыва. В заливе было мелко, и в спокойной воде, словно в зеркале, отражались очертания острова. Вокруг возвышались поросшие лесом пологие холмы. За ними поднимались горы, но висевшие над самым лесом облака размывали линию горизонта. За туманной дымкой, выдыхаемой лесом, вырисовывались мягкие контуры сероватого ландшафта.

— А это, — сказал Ситон, указывая палкой, — река, которая вам нужна. Бава.

Воцарилось молчание. Стелла, не отрываясь, смотрела на изгиб серой линии берега. Взгляд ее был неподвижен, как у лунатика. Ей было страшно.

Вашингтон украдкой взглянул на Ситона. Догадывался ли он, что происходит? Знал ли он больше, чем хотел показать? Обрамленные рыжими усами губы Ситона были похожи на капкан. Вашингтон не доверял молчаливым людям.

Ситон посмотрел на часы.

— Шесть. Пора промочить горло.

Он резко повернулся и зашагал по дороге. Вашингтон пошел рядом с ним. Стелла отстала.

— Вы подбросите нас вверх по реке? — спросил Вашингтон.

Ситон смотрел прямо перед собой.

— Можно. Хотя пора бы уже администрации понять, что районные комиссары — не туристическое бюро. Мы не просиживаем целыми днями штаны у себя в кабинетах, не то что эти напичканные чтивом мальчишки с юга.

— Извините, — сказал Вашингтон, вкладывая в слова все свое обаяние. — Мне это тоже не по нутру. Но есть приказ, знаете ли, и притом секретный. Начальник не хочет, чтобы поползли слухи.

— Я не разношу сплетен, — прошипел Ситон. Как Вашингтон не любил молчаливых людей, так и Ситон не терпел болтливых. Он достаточно долго прожил на территории, чтобы представлять себе последствия неблагоразумия. И, по его мнению, не было большего зла, чем язык сплетника. Он никогда не переходил на личности и никогда ничего не утверждал, если не располагал точными сведениями.

Они шли по главной дороге, обрамленной высокими пальмами и освещенной солнцем.

— Конечно, нет, — сказал Вашингтон. — Мне было велено передать вам это, вот и все.

Ситон хмыкнул и ускорил шаг.

— Вам будет нелегко найти себе провожатых, — резко проговорил он.

— Почему?

— Похоже, ребята не горят желанием возвращаться туда.

Вашингтон молчал. Он уже хотел задать Ситону следующий вопрос, но прикусил язык, потому что боялся ответа.

— Вы знаете почему? — наконец выдавил он.

Ситон пожал плечами.

— Все то же — вада. Их напугала смерть парня. Из них ничего не вытянешь. Глупые россказни.

— Россказни? — переспросил Вашингтон.

— Так, чепуха, — сказал Ситон, помахивая жезлом, и свернул на тропинку, ведущую к его дому. — Великие и могучие вада. Поговаривают, что они умеют летать и ходить, не оставляя следов. Знаете, мне наплевать на антропологов, но только они одни могут развеять страхи папуасов.

— Не оставляют следов! — Вашингтон глупо рассмеялся.

— Что бы ни происходило, все приписывают им. Кто-то умирает. В Майоле украли поросят. Реки выходят из берегов. Люди напуганы до смерти. Если бы вы оказались здесь раньше, вы могли бы отправиться со мной. Незачем так часто наведываться в верховья реки. Сомневаюсь, что вам удастся заставить ребят из Майолы подойти к деревне ближе, чем на день пути.

— Это не имеет значения, — ответил Вашингтон, — только бы они показали нам, куда идти. — Эти новости немного взбодрили его. Чем раньше отстанут провожатые, тем лучше. Он был ошеломлен не меньше Стеллы и, подобно ей, не задумывался о том, что ждет их впереди. Его пугала одна мысль об Эоле. Он старательно избегал думать о ней. Он строил планы, но еще не знал, как их осуществить.

Ситон резко остановился, щелкнув каблуками, словно собирался отдать честь, и подождал, пока Стелла их догонит. Они стояли перед домом — большим, приземистым зданием. На лужайке перед верандой на белом шесте развевался флаг. Ситон, первым поднявшись по лестнице, кликнул слугу.

Дом был обставлен с таким аскетизмом, что казался нежилым. Ни занавесок на окнах, ни подушечек на плетеных стульях, ни даже тростниковых циновок на полу. Вашингтон огляделся. Он презирал скучных людей, способных жить в таких условиях. На самодельной полке валялось полдюжины запылившихся книг с засиженными тараканами и затянутыми плесенью корешками. К стене была пришпилена подробная карта района. На низеньком деревянном столе в банке из-под повидла стояли три цветка гибискуса. По случаю приезда гостей.

— Садитесь, — сказал Ситон, указывая на стулья.

Стелла, казалось, не расслышала приглашения и подошла к окну. Все еще сжимая в руке ветку орхидеи, она стояла и смотрела на море. Вашингтону она сейчас казалась совсем юной и беспомощной, безропотно покорившейся своей судьбе, отдавшейся на волю несущего ее течения.

Ситон разливал джин. Наполнив бокал до половины, он плеснул туда воды и подал его Вашингтону. Тот брезгливо сделал глоток. Джин был теплый. Его взбесило, что человек, который мог жить на этом цветочном острове как король, пьет теплый джин. Он не желал приучать себя довольствоваться чем попало.

— Так или иначе, — продолжал Ситон, осушив бокал и вытирая усы, — вам не нужно столько людей, сколько в прошлый раз. Целый батальон.

— Нет, на этот раз нам хватит троих. Переводчика и двух носильщиков.

— Возьмите с собой полицейского, — предложил Ситон.

— В этом нет необходимости, у меня есть ружье.

— Вы не можете взять с собой ружье, — решительно возразил Ситон. — С вами пойдет полицейский.

— Это все равно что носильщик, — сопротивлялся Вашингтон. Ему не хотелось идти с полицейским. На хорошего полицейского можно положиться, а ему не нужны были надежные люди. — Если вы говорите, что нам будет трудно найти носильщиков…

— Вот именно, — подтвердил Ситон, закусив кончик уса.

Стелла повернулась к ним и заморгала, привыкая к тусклому свету.

— Здесь Хитоло, — сказала она.

— Что? — Вашингтон со стуком поставил стакан на стол и проговорил: — Ему не дали разрешения. Я сам занимался этим делом. Ему было отказано.

— Он здесь, — повторила Стелла. — Теперь уже ничего не поделаешь.

— Но как? — Он старался казаться невозмутимым и с прищуром смотрел на нее. — Почему он загорелся желанием идти с нами?

Она ответила не раздумывая.

— Это моя вина. Мне хотелось, чтобы рядом был человек, которого я знаю и с которым могу поговорить. Я не знаю местного языка и не смогу общаться с носильщиками и проводниками. Мне очень хотелось, чтобы он пошел, и, я думаю, — она отвела взгляд, — я думаю, он не так меня понял. — Она не думала, как объяснить появление Хитоло, и эти слова родились у нее сами собой. Как легко лгать, мелькнула мысль. Иногда это просто необходимо.

— Не так понял! — язвительно повторил Вашингтон. — Они понимают или не понимают в зависимости от того, что им выгодно. Его нужно немедленно отправить назад.

— Не отсылайте его, — попросила Стелла.

— Теперь, когда он здесь, уже все равно, — отрывисто проговорил Ситон. — И его можно взять носильщиком.

— Он клерк, — сказала Стелла, — а не носильщик.

— Если он оказался здесь вопреки воле начальства, — заявил Ситон, — он уже не клерк. Он крепкий парень. Нам нужно где-то найти еще двоих.

Вашингтон схватил бокал и единым духом прикончил джин. Он видел, что спорить бессмысленно. Джин поднял ему настроение. Трусость Хитоло известна всем. В прошлый раз он испугался не меньше примитивных туземцев из Майолы.

Вашингтон взглянул на Стеллу сквозь стекло бокала. Она победила. Но как ей это удалось? Наверное, она хорошо заплатила. Иначе он и носа не сунул бы в долину Бава. А если она рассчитывает на его защиту, так знает ли она, что ждет их впереди?

Стелла села между мужчинами. Положив ветку орхидеи на стол, она взяла свой бокал. Встретившись взглядом с Вашингтоном, она улыбнулась ему мягкой равнодушной улыбкой, как будто видела его впервые в жизни.

XV

Светало. Над рекой висел густой туман, окутывавший деревья на другом берегу. Он поднимался от черной воды, словно дым от кипящего мазута. Было невероятно тихо. У берега качался на воде длинный, похожий на какое-то животное бревенчатый плот, двигавшийся, казалось, благодаря вяло теплившейся в нем жизни. Но в этой тишине чувствовалась некая напряженность. Стелле казалось, что джунгли живут собственной жизнью, не подчинявшейся законам природы. Огромными корявыми корнями деревья впились в землю, высасывая из нее жирную черную влагу, питавшую мясистые стволы и гигантские лопасти листьев. Их ветви тянулись на запахи и звуки, словно пытаясь ухватить все, что шевелится.

Стелле казалось, что в джунглях преобладает животное начало, и что стоит тронуть лист или сломать прутик, как обиженное растение станет мстить — по-своему, дико и ненасытно. Когда же она сошла из лодки на берег, ей почудилось, что нога ее упираются в гниющую человеческую плоть. Ступни ее утопали в иле — не том мягком водянистом иле, к которому она привыкла, но в странном, упругом, черном веществе, прогибающемся под ногами.

Вашингтон взял ее за руку и помог выбраться на твердую землю. Они стояли бок о бок и смотрели на лодку, из которой носильщики выгружали вещи. Районный комиссар дал им двоих провожатых — один из них был полицейский родом из деревушки в нижнем течении реки Бава, а второго они нашли в Майоле накануне вечером.

Все молчали, как будто боясь кого-то разбудить. И даже районный комиссар — человек далеко не впечатлительный — отдавал распоряжения приглушенным голосом. В лесу ощущалось чье-то присутствие. Громко заговорить, рассмеяться или свистнуть казалось богохульством, за которое последует немедленная расплата. Теперь уже все были на берегу. Темное тело Хитоло, шедшего последним, тенью выскользнуло из воды. Он стоял поодаль, окутанный туманом. Глядя на расплывчатые очертания его фигуры, Стелла подумала: вот такими мы все видим друг друга. Такой они видят меня. Начался процесс уничтожения.

Эти размышления не вызывали страха или сожаления. Никогда еще она не чувствовала себя настолько оторванной от действительности. В этот утренний час все еще спало, и ощущения Стеллы притупились. Все ее существо было подчинено единственной цели, словно ласточка, которая, повинуясь одному лишь инстинкту, летит к югу, не боясь непогоды, предпочитая смерть отступлению, упрямо гонимая вперед сознанием, что другого выбора нет. Прошлое, толкнувшее ее на этот шаг, оставило в ее душе пустоту, где иногда рождались волнующие чувства, осмыслить которые она была не в состоянии. Стелла даже позабыла о Дэвиде. Теперь она не была одинока. Она не вспоминала ни любовь, ни утрату, поскольку даже эти воспоминания могли помешать ей. Она просто стояла рядом с Вашингтоном, ожидая, пока носильщики уложат снаряжение и можно будет тронуться в путь.

Близлежащая деревня, накрытая зонтом пальм, выказывала признаки жизни. Слышалось осторожное шуршание, то здесь, то там в дверях тростниковых хижин мелькали фигуры людей. Неподалеку остановилась горстка ребятишек. Маленькие, призрачные создания с длинными, будто у гномов, руками в этот сумеречный предрассветный час больше напоминали лесных бесенят, чем отпрысков человека. Майола была самой северной точкой на границе округа Каирипи, и здесь нечасто появлялись белые люди, даже полицейские — туземцы в униформе.

Ситон сошел на берег вместе с двумя полицейскими, стоявшими по щиколотки в грязи.

— Ну, кажется, все готово, — сказал он. — Если идти напрямик, вы успеете совершить более половины дневного перехода еще до жары. Постарайтесь, миссис Уорвик, если получится, днем останавливаться на отдых.

Стелла кивнула, но его слова не тронули ее. Будь ее воля, они бы шли без привала до самой Эолы. Ей, похоже, и в голову не приходило, что может быть слишком жарко, что они могут устать, что им нужно будет хоть иногда останавливаться, чтобы поесть и набраться сил. Их тела были только средством транспорта, и физиологические потребности в расчет не принимались.

— Может быть, польет дождь, а может, и нет, — сказал Ситон. — После полудня, не раньше. Непредсказуемое время года. Погода должна быть хорошая. Для дождей еще рановато. И, если вы заблудитесь, миссис Уорвик, запомните: нужно идти вдоль реки. Хотя вряд ли вы заблудитесь. Держитесь реки, ваш муж говорил мне, что там проторенная тропа. Едва ли с вами что-то случится.

Разве что в Эоле, подумала она. Если что и случится, так только в Эоле.

Ситон протянул руку.

— Я вернусь за вами через две недели. Если вас здесь не будет, вам придется самим доставать каноэ. Или ждать пару месяцев, пока сюда наведается офицер патруля.

— Через две недели мы уже будем здесь, — сказал Вашингтон. Он говорил громко, но на последних словах голос его дрогнул. Он бросил быстрый нервный взгляд на окутанную дымкой стену деревьев. — Сколько еще будет висеть этот туман? — шепотом спросил он.

— Еще час-два. Не торопите солнце. Еще намучаетесь, когда оно взойдет.

Становилось все жарче, парило. Руки Стеллы стали липкими от пота. Она вспомнила о медузах, копошащихся на дне моря у берегов Марапаи.

Ситон прощался с Вашингтоном. Она не слышала, о чем они говорили. Их голоса доносились до нее как шепот в пустом помещении. Звуки здесь были глухими. Душный воздух, словно губка, впитывал слова и дыхание. Они разговаривали, а воздух вокруг них сгущался, становился все тяжелее.

— Ну что ж, еще раз до свидания, — проговорил Ситон, отдавая им честь. Взревел мотор катера. Устроившийся на корме Ситон казался белым пятном с серым, размытым лицом.

Ни Стелла, ни Вашингтон не шевелились. Они ждали, когда разорвется это последнее звено, связывавшее их с жизнью Марапаи и цивилизованного мира. Катер медленно тронулся вниз по реке, оставляя за кормой две белые маслянистые полосы. В круговороте воды будто закипала жуткая, отвратительная, скрытая под пеленой тумана жизнь. Катер скрылся за излучиной. И только шум его моторов разрывал тишину джунглей.

Вашингтон повернулся лицом к деревне.

— Ну, можно идти. — Он старался казаться веселым, но голос его выдавал скрываемую тревогу. Взглянув на его лицо, бледное и бескровное в сумеречном свете утра, Стелла подумала: неужели и я похожа на бледную луну?

Они пошли бок о бок.

— Должен заявить, — прозвучал все тот же веселый шепот Вашингтона, — что я предпочел бы выступить попозже.

— Не понимаю почему, — ответила Стелла. — Мы ведь уже на ногах, и все готово. — Она не узнавала собственного голоса.

Деревня была выстроена полукругом, от воды ее отделял широкий полумесяц ила. Теперь они различали дома — приплюснутые серые лачуги, которые казались живыми диковинными птицами на негнущихся деревянных ногах, с топорщащимся тростником крыш вместо оперенья. Посреди деревни виднелись смутные очертания мужского длинного дома, округлый задний фасад которого взметнулся в небо, будто нос каноэ, а высокий, конической формы передний фасад упрямо замкнулся в себе, храня свои тайны. Собачьего лая не было слышно, но то тут, то там из-под домов выныривали псы и крадучись пробирались между сваями, покачивая костлявыми, изъеденными паршой боками. Несколько стариков вышли посмотреть на уходящих белых людей. Одна женщина, принадлежавшая их проводнику, какое-то время шла за ними, но потом отстала. Оглянувшись, Стелла увидела, что она стоит возле своего дома в потрепанной юбке из листьев, связанных на бедрах; одна ее рука висела вдоль тела, другая лежала на округлившемся животе.

Цивилизация лишь чуть-чуть коснулась жизни этих людей, и сейчас, когда уехал районный комиссар, Стелла поняла, что эти люди, которым доводилось видеть белых, которые выстраивались в очереди во время переписи населения, у которых был свой деревенский полицейский со значком на тунике и чьих соотечественников судили по законам цивилизации, олицетворяли собой порядок, надежность, мир. Она видела на лице оставшейся позади молодой женщины выражение горькой утраты. За ними все еще шли трое ребятишек и двое юношей, один из которых, вооруженный луком и стрелами, выскользнул из дома, когда они проходили мимо, и незаметно присоединился к ним. Затем все затянуло туманом, и деревня исчезла из виду. Впереди тропа упиралась в стену деревьев. Их запотевшие листья покрылись липким, словно белая слизь, налетом. Они шли вперед, и со всех сторон на них давил влажный тяжелый воздух.

Дети отстали первыми. Стелла даже не заметила это. Но, оглянувшись назад спустя четверть часа, она различила лишь фигуры двух мужчин из деревни в низовьях реки, проводника из Майолы и Хитоло, шедшего с двумя юношами из деревни.

Прошел еще час. Джунгли все еще заволакивал туман. Казалось, здесь было запрещено нарушать тишину. Теперь они шли гуськом, потому что тропа была узкая, а по бокам рос высокий подлесок, серый, густой. Потом тропинка вывела их на поляну под сенью раскидистых деревьев. Подлесок в этом месте был вырублен; судя по всему, деревенские жители устроили здесь что-то вроде пристани. На берегу лежали три длинных каноэ, выдолбленных из цельных стволов. На земле сплетались огромные извивающиеся корни. Сквозь листву виднелась река, течение здесь было быстрое. Туман почти растаял, лишь тонкая дымка окутывала деревья на другом берегу.

Вашингтон обернулся. Юноши, следовавшие за ними, подошли ближе и остановились.

— Кто эти двое? — Он заговорил в первый раз с тех пор, как они вышли из деревни. Теперь, когда туман рассеялся, можно было нарушить молчание.

Юноши робко стояли в сторонке. Оба почти голые, темнокожие, длинноволосые, они казались братьями-близнецами и смотрели на Вашингтона настороженным растерянным взглядом.

— Деревенские ребята, таубада, — объяснил полисмен на полицейском жаргоне. Это был высокий мужчина с худым лицом, отвислыми мочками ушей и острым носом.

— Скажи им, чтобы шли домой.

Стелла не понимала языка, на котором изъяснялся Вашингтон, но уловила смысл. Полицейский гаркнул на юношей. Они нерешительно развернулись, оглянулись, посмотрели друг на друга и медленно пошли назад. Стелла смотрела им вслед, пока их фигуры не растворились в туманной дымке. Когда они ушли, Стелла посмотрела в глаза Вашингтона. На какую-то долю секунды взгляды их встретились, и они прочли мысли друг друга.

Джоб не убивал моего мужа, думала Стелла. Его убил этот человек, Вашингтон, а теперь он убьет и меня.

И именно теперь, — когда, как говорил Энтони Найал, было уже слишком поздно, — Стелла поняла, что не хочет умирать.

— Устроим привал? — спросила она.

Не глядя на нее, Вашингтон кивнул.

— Носильщикам нужно отдохнуть.

Она чувствовала, что в тот миг, когда они смотрели друг другу в глаза, Вашингтон тоже пережил потрясение. Мысли ее текли ясно и стройно. Она знала, что нынешние мысли и чувства зародились в ее душе уже давно, а сейчас, в этот самый миг, вырвались наружу.

Присев на корень дерева, Вашингтон, раскуривал сигарету. Носильщики положили вещи на землю. Стелла села напротив него.

— Почему вы отослали этих двоих? — спросила она.

Он метнул на нее короткий взгляд.

— У нас достаточно людей. Они могут идти за нами часами, а потом нам придется кормить их. Кроме того, они могут запаниковать и заразить страхом носильщиков.

— Из-за вада?

Он не ответил.

Я должна защищаться, решила она и, напряженно раздумывая, огляделась по сторонам. Стелла чувствовала, что страх перед вада можно победить. В прошлый раз носильщики поддались панике, и белым пришлось идти в деревню одним. Даже Хитоло потерял голову. На этот раз такого не должно случиться. Сама она не испытывала страха. Пока. Сейчас в ней вновь проснулась жажда жизни, наполнявшая ее ощущением собственной силы. Ей и в голову не приходило повернуть назад, и в то же время она находила все больше поводов довести дело до конца. Только ее присутствие поддерживало Вашингтона. Лицо его стало болезненно бледным, руки тряслись. Дело не только в лихорадке, решила она. Он боится. И он не хочет меня убивать, он сделает это только в самом крайнем случае, если я буду угрожать его безопасности или если его обуяет другой страх. Он сделает все, чтобы мы повернули вспять.

Вашингтон вел себя так, будто на него охотились. Он непрерывно зыркал на деревья. Иногда на миг опускал глаза, потом вдруг поднимал голову и смотрел на тропу.

Стелла встала и направилась к Хитоло. Он тоже устроился на корне и курил. Он посмотрел на нее, но даже не привстал. У Хитоло был странный вид, и Стелле даже показалось, что он не сразу узнал ее.

— Хитоло, — мягко спросила она, — как вы думаете, эти люди останутся с нами? Не испугаются?

— Останутся, миссис Уорвик. Может быть, еще дня на два. — Он говорил короткими фразами, и она неосознанно стала обращаться к нему в той же манере.

— Узнайте, что они говорят. Потом расскажете мне, Хитоло. Ладно? — Он кивнул, но по его лицу нельзя было сказать, дошел ли до него смысл ее просьбы.

— И не оставляйте меня одну, Хитоло. Не бросайте меня. Идите все время рядом и следите, чтобы со мной ничего не случилось.

— Да, синабада.

Стелла вернулась к Вашингтону. Он докурил сигарету и теперь каблуком втаптывал окурок в землю. Она стояла и смотрела на него сверху вниз, не испытывая к нему жгучей ненависти, как когда-то к Джобу. Ей казалось, что она знает и понимает его. А ведь нельзя ненавидеть человека, которого понимаешь, считала она, так же как нельзя любить кого-то, о ком ничего не знаешь. И здесь Энтони Найал оказался прав. Она не знала Дэвида — это становилось все более очевидным — и, вспоминая последние несколько недель, отчетливо сознавала, что ее поведение было всего лишь истерической реакцией на правду: она никогда не любила его. И то, что она здесь, — ее последний протест. Она не скорбела о потерянной любви. Теперь возвращение в Марапаи не страшило ее, но стало целью, которой надо было достигнуть любой ценой.

— Ну что, идем?

Вашингтон вздрогнул, посмотрел на нее, медленно поднялся на ноги, и они двинулись вперед.

XVI

Вашингтон взглянул на светящиеся часы. Стрелки показывали почти двенадцать. Снаружи не доносилось ни звука, слышалось только тихое дыхание Стеллы. Они заночевали в первой попавшейся деревушке, где у носильщика из Майолы были знакомые. К белым отнеслись дружелюбно и предоставили им пустующую хижину на отшибе.

Внутри было жарко и душно. Вашингтон стянул с себя рубашку и остался в одних шортах. Капли пота ползли по коже, словно насекомые. Приподняв противомоскитную сетку, он выскользнул из-под нее и поспешно, пока туда не залетели насекомые, опустил. Он встал и посмотрел в угол хижины, где спала Стелла. На обнаженное тело садились москиты. Отгоняя их от лица, он нащупал среди своих вещей рубашку и накинул ее на плечи. Стелла не шевелилась. Он почти не видел ее, только смутные очертания фигуры под темным сетчатым навесом. Ночь была безлунная, но светлая. Дверь выходила на широкую утоптанную площадь, вокруг которой теснились деревенские лачуги. Над макушками деревьев сияли редкие бледные звезды.

Он быстро подошел к двери, сел на ступеньки лестницы и натянул носки. Было бы неразумно ходить в этих местах без обуви, но Вашингтон не хотел будить носильщиков. Наконец он сунул руку в карман рубашки и достал карманный фонарик и резной кокосовый орешек, который взял со стола Энтони Найала. Он прислушался.

Вашингтон не боялся. По крайней мере, не так, как в своем доме в Марапаи. Стелла придавала ему уверенности. Она так спокойно и крепко спала в хижине. За день они прошли почти тридцать километров, она легла в девять часов и, словно уставшее дитя, тотчас же уснула. Ее решимость придавала ему мужества; она не боялась ни джунглей, ни людей в деревне. Непривычную обстановку, в которой они оказались, она воспринимала как нечто обыденное. Целый день она проявляла восхитительную выносливость, практицизм, неукротимость духа. Они почти не разговаривали, но время от времени, оглядываясь через плечо, он видел, с каким оживлением и интересом она смотрит по сторонам. Казалось, ей было любопытно все, что их окружало, и она совсем не боялась. Беспокойство носильщиков-туземцев не передавалось ей. От Вашингтона не ускользнула ирония положения — то, что именно Стелла вселяла в него уверенность, — и он улыбнулся в темноте. Потом он встал и, осветив фонариком лестницу, осторожно спустился на землю.

Под хижиной спали три туземца и Хитоло. Тропа впереди тонула в сумраке. Вашингтон бросил быстрый взгляд в ту сторону, но сумел различить лишь расплывчатые контуры толстых стволов. За ними была непроглядная тьма. Он знал, что если бы смотрел дольше, то разглядел бы движение в листве, клубящуюся словно дым тьму, складывающуюся в густые, мигающие черными очами тени. Он знал все эти уловки ночи. Это ее неуловимые тени и жалящие звуки на много недель лишили его сна, это ее крохотные огоньки не давали ему сомкнуть глаз, когда он лежал в своей постели в Марапаи. Он знал, как опасно слишком долго смотреть ночью на дрожащий лист или на светляка.

Но было темно, и он не мог заставить себя не думать об этом. Его нога ступила на пропитанную влагой землю. Впереди белым мотыльком порхало пятнышко света от фонаря. Он не сводил глаз с этого пятнышка и цепенел при мысли о змеях и скорпионах, которые могли ужалить босую ногу. Но казалось, что в нем, спокойном, сосредоточенном человеке, осторожно, чтобы не хрустнул лист или веточка под ногами, крадущемся за пляшущим пятном света, скрывается другое существо, даже не человеческое, которое замерло в предчувствии опасности, навострив уши; шерсть на спине вздыбилась, нервы уподобились щупальцам морского анемона и осязали сумрак ночи.

Тьма за спиной не беспокоила его. Там был путь, по которому они пришли, дорога в Каирипи и Марапаи. Деревню окутывал теплый необитаемый мрак, очищенный от зла потом человеческих тел, дыханием спящих мужчин и женщин, доверчивостью детей. Темнота впереди была иной. Там могло затаиться все что угодно, и до Эолы оставалось всего два дня пути.

Огибая хижину, тропинка вела к месту, где носильщики разложили костер. Спереди и сзади была плетеная изгородь, что-то вроде загона для свиней. Угасающее пламя костра освещало вытянутые ноги одного из носильщиков, голова и туловище которого лежали в тени хижины, а ноги — поперек тропинки. Хитоло и остальные провожатые забились под лачугу. Вашингтон слышал их дыхание.

Он остановился и посмотрел на них. Маленький талисман, кокосовый орех, согревал руку приятным влажным теплом. Деревня осталась позади. Он был один с четырьмя спящими людьми и сгущающейся вокруг них темнотой. В этих людях не чувствовалось того душевного покоя, который исходил от Стеллы. Они казались спокойными, но он знал, что им недостает уверенности. Они забылись тревожным сном, кишащим неясными призраками, которые лизали душу языками страха. Ему были хорошо знакомы эти ночные кошмары, когда тело раздирают муки, ты лежишь, скованный страхом, мозг затуманен, сознание окутано гипнотическим сном, а голос из внешнего мира шепчет; «Опасность!» Нет ничего страшнее, чем слышать этот голос, умом понимать, откуда исходит угроза, но лежать скованным и беспомощным, когда только волосы на голове шевелятся от ужаса.

От этих мыслей ему стало не по себе, и он быстро наклонился над костром, коснувшись пальцами земли. Почва была влажной и жирной, но здесь не было растительности. Он поднял фонарик, и луч удлинился. Тьма впереди стала жиже. Свет вырвал из мрака высокий гладкий ствол дерева на опушке джунглей. Вашингтон быстро погасил фонарь. За деревом в тени что-то сверкнуло.

Он сделал несколько шагов прочь от костра, но ноги его по-прежнему увязали в податливой земле. Он искал траву или палые листья. Он колебался. Всего несколько шагов, и его желание осуществится, но чтобы сделать их, требовалась отчаянная смелость. Взгляд его был прикован к земле, но серые очертания дерева не исчезали, он видел их другим, внутренним зрением, которое не обманешь уловками, которое всегда начеку и готово одушевить всякую тень, всякое бревно или камень. Сейчас этим зрением он следил за огоньком, мелькнувшим в джунглях. Этот огонек не мерцал, как светляки, а опустился на землю, к корням деревьев, и тускло светился, словно круглое блестящее око.

Хватит ли травы и листьев? — подумал Вашингтон, потирая пальцами влажные полированные бока кокоса. Правильно ли он наметил цель? Они, сказал Энтони Найал, совершенно безвредны, если только не набить их нужной начинкой. В деревнях их множество, забытых, никому не нужных. Так размышлял он, поглаживая орех потными дрожащими пальцами. И все это время животное внутри него смотрело на бледный, блестящий глаз в джунглях.

Лучик фонаря скользил по земле, высвечивая речной ил. Трава росла только у самого дерева. Еще один шаг вперед, и он больше не мог смотреть вниз. Он поднял глаза, и его охватил жестокий, едва ли не смертельный приступ страха. Глаз джунглей светился прямо у его ног. Это был не желтый, а белесо-зеленый огонек, ледяной свет, лунный свет. Он дышал. В нем теплилась жизнь. Он пронзал его сердце насквозь.

Запястье нервно дернулось, луч фонаря взметнулся вверх, и глаза растворились в пятне света. Он увидел скопление губок, растущих на корнях дерева.

Светящиеся губки! Он едва не потерял сознание от облегчения. Вспотевшее тело сотрясалось от беззвучного смеха. На минуту мир показался ему безопасным и прекрасным, как прежде. Но животное внутри не давало расслабиться. Инстинктивно он сознавал, что нужно действовать как можно быстрее, и стал рыть пальцами землю. Рука его нащупала кусок отмершей древесины. Он опустил фонарик, и снова впереди засветились огоньки губок. В следующее мгновение под руку ему попался сухой лист пандануса. Подобрав его, Вашингтон быстро пошел к хижине.

Усевшись на корточки у костра, он отломил краешек листа и раскрошил его. Он не сводил взгляда с листка, но голос из джунглей настойчиво повторял: «Обернись, обернись». Напрягая волю, чтобы не оглядываться назад, он почти бессознательно мял пальцами сухой лист.

Он попытался затолкать кусочек листа в отверстие кокоса. Но оно было слишком мало. Тогда он в отчаянии начал искать на земле какой-нибудь прутик, чтобы протолкнуть листок внутрь. Но он знал, что ничего не найдет и что нужно возвращаться к джунглям. Его трясло от ярости. Он знал, что не пойдет туда, и злился, потому что над ним посмеялся какой-то кокосовый орех. Он забыл, что впереди его ждут более серьезные испытания. Эта ночная вылазка должна была положить конец всем его сомнениям и страхам.

Потом он вспомнил о хижине. Вашингтон поднялся и пошел к дому, переступив по пути через вытянутые ноги туземца, лежавшего пятками к костру. От стены хижины он оторвал краешек сухого листа и протиснул его в отверстие ореха. Его охватил приступ истерического смеха. Ему даже не нужно было отходить от костра.

Давясь смехом, он привязал кокос к торчащей щепке на одном из столбов хижины. Теперь маленький амулет раскачивался над головами спящих носильщиков. Когда они откроют глаза и увидят орех, они решат, что здесь побывали вада, которые украли душу и оставили гнить пустое тело.

Легкий ветерок слегка покачивал маленький черный амулет, заткнутый листком. У Вашингтона мелькнула мысль, что кое-кто из их провожатых может и умереть по его милости. Нужно только заронить искорку сомнения в эти впечатлительные головы, разжечь страх, всепоглощающее отчаяние, и тогда жизнь их почти сама собой перейдет в руки колдуна.

Эта мысль немного расстроила его. Он искренне любил папуасский народ, но считал, что в случае чего можно поступиться жизнями нескольких туземцев или даже целой общины. Он полагал, что они воспринимают смерть как нечто естественное, прекрасное, как неизбежное продолжение жизни. Белому же человеку смерть представлялась чем-то страшным, вызывающим протест. Убийство белого мужчины или женщины — самое отвратительное из всех преступлений и оправдано, только когда нет иного выхода. Но папуасы — другое дело. Он не считал их низшими существами, но они жили по законам природы, подобно камню, реке, дереву, птице или рыбе, и им самой судьбой было предопределено вести жестокую борьбу за выживание. Они были охотниками и, как все охотники, понимали, что кто-то может охотиться и на них.

Он осторожно придержал орех, раскачивавшийся над головами спящих, и отошел. Кокос медленно крутился на бечевке и наконец остановился. На него смотрели белые раскосые глаза. Теперь, когда амулет обрел колдовскую силу и была намечена жертва, он казался живым, источающим злобу существом.

Вашингтон быстро отвернулся, обошел хижину и осветил фонарем лестницу. Вверху обозначился проем двери; он поднялся на три перекладины. Дыхания Стеллы не было слышно. Внутри было темно. Он остановился, терзаемый смутной, безотчетной тревогой, замер и прислушался. Но из хижины не долетало ни единого звука. Он боялся шевельнуться, оглянуться на спящую деревню, боялся и оставаться на месте, и посветить фонариком комнату. Остатки здравого смысла подсказывали ему: «Делай что-нибудь, делай что-нибудь, долго так продолжаться не может. Упустишь миг, и все пропало». Он ступил на шаткий порог над лестницей и посветил в дверной проем. На двери, прямо напротив его лица, висел маленький черный кокосовый орех, таращившийся на него живыми белыми глазками и украшенный пучком листьев.

Он не вскрикнул. Он не мог даже закричать. Вспотев от страха, Вашингтон застыл на месте, чувствуя, как по венам разливаются колдовские чары. Он был обречен, в его жилах текла отравленная кровь. Он не задавался вопросом, каким образом здесь оказался этот кокос. Он решил, что это его орех, который, обретя способность думать и летать, нашел свою истинную жертву.

Он чувствовал себя разоблаченным. Силы зла нашли его и не отступятся, пока не погубят. Всхлипнув, он протянул руку, чтобы сорвать орех. Но пальцы его провалились в пустоту. Наваждение рассеялось. Там ничего не было.

Ногти его впились в дерево косяка. Ладони саднили.

— Что это? Кто это? — послышался голос Стеллы внутри хижины. — Это вы, Филипп?

— Да.

Он различил размытое белое пятно и повернулся к нему, изо всех сил стискивая зубы, чтобы сдержать рыдания. В эту минуту он забыл, кто она. Может быть, это его сестра, Дорис, она пришла помочь ему, утешить? Он хотел ворваться в хижину и прижать ее к груди. Но вместо этого вытянул вперед ноющую ладонь и жалобно проговорил:

— Моя рука.

Стелла подошла ближе.

— Рука? Что с ней? — Она тронула его пальцы. — Вы весь горите! — воскликнула она. — Вас лихорадит? Вы порезали руку. Течет кровь. Дайте мне фонарь.

Она осветила руку. Из длинного пореза на ладони сочилась кровь. Вашингтон увидел ее, и его начала бить дрожь, которую он не в силах был сдержать.

— Что случилось? — спросила Стелла. — Почему вы не спите?

Ему бросилось в глаза, как она изменилась. Теперь это уже была не глупенькая изнеженная девочка; джунгли, отнявшие у него разум и силу, вложили их в нее. Он был отвергнут, она стала избранной.

— Я услышал какой-то звук, — сказал он. — Вы ничего не слышали?

— Нет. Вам нужно перевязать порез, иначе он загноится.

Он покорно поплелся за ней в хижину. Это не я убью ее, подумал он. Это она убьет меня.

XVII

На следующий день они тронулись в путь позже, чем накануне. Стелла спала очень крепко, и ее разбудил только шум пробуждающейся деревни. Вашингтон уже встал и сворачивал свою сетку.

— Почему вы меня не разбудили? — спросила она.

Он посмотрел по сторонам.

— У нас масса времени.

Ее поразило его лицо — белое, напряженное. Он казался стариком. Кожа складками висела на шее и подбородке. Красные опухшие глаза говорили о том, что он совсем не спал.

Уже позабыв о том, как расчувствовался ночью, он смотрел на нее холодным, враждебным взглядом.

— Двое ребят остаются здесь, — сообщил он.

— Почему?

Он старательно отводил глаза.

— Они боятся, — сказал он, продолжая сворачивать сетку.

— Кто остается?

— С нами пойдут Хитоло и полицейский. Мы оставим здесь часть наших запасов на обратную дорогу.

Стелла подошла к выходу и позвала:

— Хитоло! Хитоло!

Носильщиков не было видно. По деревне бесшумно сновали люди, утопая ногами в стлавшемся по земле утреннем тумане. Стелла спустилась по лестнице.

— Хитоло!

Вашингтон вышел следом за ней.

— В чем дело? Чего вы хотите? — спросил он напряженным голосом. — Вам не удастся убедить их. Бесполезно. Они напуганы. Они что-то видели прошлой ночью.

— И что же?

— Неважно, — сказал он. — Они уже были настроены на встречу с чем-то страшным, и вот они чего-то испугались. Нельзя научить думать медведя. Может, это была птица или летучая мышь.

Из-за угла хижины появился Хитоло. Он остановился и посмотрел на них. Стелле показалось, что в глазах его поселилась тревога. Они беспокойно бегали и, казалось, готовы были вылезти из орбит, выпасть, будто глаза сломанной куклы.

— Почему они не хотят идти?

— Они пойдут, миссис Уорвик, — ответил он.

— Хочешь сказать, что они передумали?

— Да, миссис Уорвик. Они пойдут. Я скажу им, и они пойдут. — На его лице промелькнула самодовольная улыбка, но глаза оставались такими же настороженными.

Стелла взглянула на Вашингтона. Он стоял, прислонившись к косяку, и трудно было сказать, что он чувствует, облегчение или ярость.

— Хорошо, Хитоло, займись завтраком.

Он покачал головой.

— Они не хотят задерживаться здесь, синабада. Поедим по дороге. Но не здесь. — Стелла снова посмотрела на Вашингтона, ожидая разъяснений.

— Они боятся, — сказал он. — Они говорят, здесь ночью был колдун. Он может вернуться и забрать их вещи. Нужно идти, а через час устроим привал и позавтракаем.

Спустя четверть часа они вышли из деревни. Носильщики все еще казались испуганными. Они держались вместе, едва не наступая друг другу на пятки — по узкой тропе можно было идти только гуськом. Они перешептывались между собой и не переставали настороженно озираться по сторонам. Вашингтон шел вместе с остальными, а не впереди, как накануне. Он шагал за Стеллой и всякий раз, когда тропа расширялась, пристраивался рядом. Вчера он молчал, сегодня болтал без умолку.

В семь они устроили привал. Носильщики сидели поодаль и жадно ели, по-собачьи впиваясь зубами в пищу и не спуская глаз с деревьев. Завершив трапезу, они вырыли у дороги ямку и закопали объедки, плотно утоптав землю. Они спрятали в кустах консервную банку и забросали ветками, чтобы ее не было видно с дороги. Вашингтон закончил завтрак и сидел, наблюдая за ними.

— Зачем они это делают? — спросила Стелла.

— Опасно оставлять объедки. Если колдун найдет остатки вашей еды, он может использовать их в ворожбе против вас, так же как и любой предмет, который вы носили на теле.

Он говорил тихо, но голос его выдавал возбуждение. Стелла вспомнила, что так же звучал его голос во время их первой встречи, когда он говорил о вада из Эолы. Он верит во все это, подумала она, с любопытством разглядывая его, и он принимает это. Он чего-то боится, но жаждет встречи с опасностью.

Стало светлее, и она яснее видела черты его изможденного, осунувшегося лица. На виске у него пульсировала жилка. Его глаза не бегали по сторонам, как у туземцев. Они округлились, это были глаза загнанного зверя. Страх теперь жил в его сердце, а не в джунглях.

Она знала, что не должна испытывать жалости, но жалела его вопреки своим представлениям о справедливости. Даже самые злобные люди в минуту осуществления своего ужасного замысла вызывают жалость. Ее потрясло не само открытие — открытия теперь случались на каждом шагу, — но заключавшийся в нем парадокс.

Расставшись с иллюзией, что она любила Дэвида, она освободилась от навязанного им мировоззрения. Она думала о Марапаи, об Энтони и Треворе Найалах. Какими они были на самом деле? Ей казалось, что насчет Энтони она не ошибается, но Тревор оставался для нее загадкой. Она никогда не могла составить собственное представление о человеке, поддаваясь чужому, уже сложившемуся мнению о нем. Почему Дэвид кого-то любил, а кого-то недолюбливал? Теперь его отношение к людям казалось ей пристрастным, и она не понимала его. Она не понимала Дэвида, потому что никогда не знала его, а знала лишь его мнения. Возможно, он не был привязан к Тревору, но предпочитал, чтобы остальные думали иначе.

Она поняла, что все, с кем она была знакома, что-то скрывали от нее, пытались оградить ее от опасных откровений, потому что им нравилось в ней именно ее неведение. Всем, кроме одного человека, который единственный уважал ее настолько, чтобы обнаружить перед ней самые, как ему казалось, недостойные свои черты.

Носильщики сгрудились на дороге, выжидающе поглядывая на нее. Она обернулась посмотреть, готов ли Вашингтон выступить в путь. Он сидел на тропе спиной к ней. Сначала она не видела, что он делает. Он стоял на одном колене, голова его была опущена, локти дергались взад-вперед. Он счищал обуглившиеся кусочки картошки со своей тарелки в выкопанную в земле ямку.

У нее свело живот. Она была напугана и возмущена до глубины души, как будто увидела какую-то непристойность.

— Не надо! — вскричала она. — Не надо!

Вашингтон оглянулся и опустил голову. Руки в комках ила напоминали звериные лапы. Зрачки, скошенные в ее сторону, обведены каймой мутных кровавых белков. Он был похож на загнанного в угол пса. Стелла слышала его прерывистое свистящее дыхание.

— Это не для вас! — сказала она. — Оставьте это им. Это их мир. Они знают, что делать. Они знают все лазейки и хитрости. Но вы же цивилизованный человек! Не будьте дураком!

Он медленно выпрямился и повернулся к ней, опустив испачканные руки.

— Дураком! — повторил он и стиснул зубы, лицо его побелело. Он набросился на нее, словно был оскорблен до глубины души. — Дураком! Вы не знаете, что говорите. Только дураки остаются в живых! Цивилизованный человек! Да какая здесь цивилизация! О господи, мы в тропиках! Мы, можно сказать, стоим прямо на экваторе! Да будет вам известно, что здесь все живое — слизни, свиньи, рыбы, деревья, цветы, москиты, люди — все равны, и у всех равные права в борьбе за выживание! Может быть, вы воображаете, что для нас здесь пойдет снег только потому, что в наших жилах течет северная кровь? Это мы должны приспосабливаться к здешней жизни.

Он резко оборвал себя и начал утаптывать землю вокруг ямки. Стелла огляделась вокруг. Хитоло и трое носильщиков выжидающе наблюдали за ними. Они не останутся с нами, подумалось ей, они сегодня же сбегут.

Вашингтон какое-то время не разговаривал с ней. Она понимала, что он злится, поскольку его поймали за недостойным занятием и отчитали как мальчишку. Но когда они, пройдя около километра, вышли к берегу реки, где тропинка тонула в иле, он поравнялся с ней и пошел рядом.

— Вы не понимаете, — сказал он. — Вы здесь совсем недавно, вы прожили здесь недостаточно долго, чтобы понимать такие вещи. Мы ничего не знаем о папуасах, они не выносят, когда их изучают, поэтому, чтобы их понять, нужно обладать особым чутьем. Вот уже почти сто лет белые люди пытаются жить в тропиках, и выживают только те, кто повинуется их законам и поклоняется их богам.

Казалось, он и не заметил этого получасового молчания и говорил так, будто продолжал прерванную беседу.

— Разве не логично, — говорил он, — что в этой полосе, опоясывающей земной шар, нужно выработать особые способы защиты, чтобы выжить? — Он перешел почти на шепот и все время поглядывал на деревья, растущие вдоль тропы. — В каждой тропической стране существуют местные народы, которые сумели выжить в этих условиях и создали собственную культуру. И неизменно, неизменно каждый сохранившийся народ обладает навыками колдовства, магии, ворожбы и знает тысячи способов укрощения сил зла. Они признают зло. Они признают его и выживают. А мы гибнем. Мы, белые, цивилизованные, как вы это называете, люди, потому что мы не приемлем того, чему не можем найти научного объяснения. Мы думаем, что это детские страхи; мы не хотим снизойти до них и признать свою беспомощность.

— Могут быть и другие причины, — сказала Стелла.

— Какие причины? — В голосе его снова звучало раздражение. Казалось, он не признавал ничего, кроме собственной теории. — Почему же тогда, прожив год или около того в любой тропической стране, белые люди приходят к разладу с собой? Почему их личность начинает разлагаться? Почему их работа не приносит ожидаемых плодов? Почему они сводят счеты с жизнью, сходят с ума, спиваются, болеют?

Он замолчал, а когда снова заговорил, голос его звучал громче и более страстно.

— Потому что они отказываются понять, что это явление, которое они, считая себя просвещенной расой, насмешливо отвергают, существует на самом деле. О господи! Как глупо! Они думают, джунгли — это английский лесок. Они ни разу не проводили ночь в джунглях, как я, одни. Они не хотят жить — из чувства проклятого богом превосходства, — как живут туземцы, нашедшие единственный путь к выживанию, — повинуясь инстинкту, изобретая различные хитрости, сознавая собственную незначительность!

Стелла молчала, и он пустился в рассуждения об инстинктах, об ощущениях, об интеллекте, который идет по ложному следу; о цивилизованном мире, утратившем внутреннее чутье. То и дело он останавливался и смотрел через плечо, и шедшие за ними туземцы тоже останавливались.

К полудню они добрались до деревни и решили расположиться там на ночь. Теперь до Эолы оставался всего день пути.

Вечером, пока носильщики готовили ужин, Стелла пыталась завязать разговор с Хитоло, но чувствовала, что он не хотел откровенничать с ней. Заняв оборонительную позицию, он держался настороженно.

— Носильщики завтра пойдут с нами? — спросила она. Но он только загадочно тряхнул головой, избегая ее взгляда. — Если не пойдут, мы оставим все здесь и возьмем только подарки и немного еды для жителей Эолы.

— У нас нет подарков, — равнодушно ответил он.

— Почему?

— В прошлый раз люди Эолы вернули все подарки.

— Не может быть. Мистер Вашингтон сказал, что у них было с собой много подарков. Перламутровые раковины и каури. И мистер Ситон это подтвердил.

Хитоло кивнул.

— Много подарков. Мистер Вашингтон, мистер Уорвик и мой брат принесли их назад. В Эоле плохие люди. — Он смотрел в сторону. — Плохие люди, — повторил он.

— Что о них говорят здесь? — спросила Стелла, махнув рукой в сторону деревни.

— Плохие люди, — уклончиво ответил он. Он говорил очень кратко, как будто тишина джунглей заставляла его ощутить бесполезность слов.

— Но они хотя бы видели их?

Он быстро огляделся по сторонам.

— Вада, — сказал он.

— Но ведь они поддерживают хоть какую-то связь с ними, — не сдавалась Стелла. — Эола всего в двадцати пяти — тридцати километрах отсюда.

— Вада убили много людей.

Разговор не клеился. Как бы хорошо Хитоло ни знал язык и обычаи белых людей, сейчас это знание притупилось. В нем заговорил страх предков. Стелла хотела бы знать, простил ли он смерть брата или же это страх лишил его памяти. Раньше он держался подчеркнуто обособленно от остальных папуасов — он работал в администрации, считал себя скорее белым, чем туземцем, — но теперь он не отходил от них. Когда он, оставив ее, направился к носильщикам, возившимся с костром, она почувствовала что-то вроде облегчения.

Но их провожатые, вопреки ее ожиданиям, не остались в деревне. Она проснулась рано, около четырех утра, и несколько минут лежала, глядя на серый свет, просачивающийся сквозь москитную сетку.

— Вы не спите? — спросила Стелла.

— Нет, — откликнулся Вашингтон. Услышав нотки облегчения в его голосе, Стелла поняла, что он лежал без сна уже несколько часов.

Сегодня решающий день, подумала Стелла.

— Нужно выйти как можно раньше. Вы не разбудите ребят?

Он ничего не ответил, но поднялся и вышел из хижины. По установившейся между ними молчаливой договоренности теперь решения принимала она. Через минуту он вернулся. Стелла уже встала и убирала постель.

— Они идут?

— Да. — По его тону невозможно было понять, что он думает на этот счет.

Они позавтракали и на рассвете выступили в путь. Накануне они шли по открытой местности, но теперь снова оказались в джунглях. Узкая тропа просматривалась всего на несколько метров. Хотя уже рассвело, в лесу царил полумрак.

Вашингтон пытался заставить туземцев возглавить шествие.

— Они могут сбежать, — объяснил он. Но туземцы отказались, и группу возглавили он и Стелла, шагая бок о бок по узкой тропе. Стелла чувствовала, что он, поминутно прикасаясь к ее руке, плечу, колену, искал защиты от одиночества. Несколько раз она замечала, как его пальцы невольно тянулись к ее руке. Но он, заглушая в себе неуверенность и страх, вовремя спохватывался и отдергивал руку.

Носильщики не отставали от них ни на шаг. Теперь они не переговаривались и двигались так тихо, что приходилось оборачиваться, чтобы убедиться, что они еще здесь. Время от времени Вашингтон останавливался и смотрел через плечо. Его неусыпный надзор придавал носильщикам храбрости, и, как лошади передается страх седока, им передалась его тревога.

Они заговорили только однажды, когда в джунглях впереди раздался кудахчущий крик. Все как один остановились; даже Стелла застыла на месте.

— Это всего лишь птица, — пробормотала она.

Вашингтон, весь сжавшись, словно испуганная собака, проговорил;

— Никогда не слышал, чтобы так кричала птица. — Глаза его дико бегали, лицо окаменело. Он не осмеливался повернуться и показать другим свою, слабость.

Крик повторился, на этот раз более отдаленный и больше напоминающий крик птицы. Носильщики неохотно поплелись дальше.

Но этот крик сильно подействовал на них. Когда через пять минут Вашингтон снова оглянулся, их уже и след простыл.

— Они сбежали!

Стелла резко обернулась. На тропинке никого не было. Она побежала.

— Хитоло! Хитоло!

Она слышала позади топот ног Вашингтона. В пятидесяти метрах от поворота они увидели валявшиеся на тропе вещи. Стелла остановилась.

— Бесполезно, — сказала она. — Нам их не догнать.

Она посмотрела на вещи. Судя по всему, их бросили в панике.

— Хитоло! — Она поднесла сложенные рупором ладони к губам и снова позвала: — Хитоло! — Но голос ее затерялся в чаще.

Вашингтон стоял рядом. Стелла чувствовала его молчаливое присутствие, но даже не повернулась к нему. Ей стало страшно.

— Хитоло! — еще раз крикнула она. Крик приносил облегчение. Он прогонял страх, хотя не было никакой надежды услышать ответный отклик.

Вашингтону ее громкий голос казался дерзким нарушением безмолвия джунглей. Какое-то время он стоял, не шевелясь и не издавая ни звука, потом хрипло выкрикнул:

— Хватит! Хватит!

Только тогда она повернулась к нему. Его голос напомнил ей о том, что она не одна. Она обернулась, и взгляды их встретились.

XVIII

Они стояли лицом к лицу. Стелла была спокойна, но по глазам было понятно, что она сознает свое положение. Она не была обескуражена. Вероятность такого развития событий была весьма велика, и она не раз думала об этом, но шла от деревни к деревне, от одного безопасного места к другому, зная, что каждая взятая приступом крепость приближает ее к цели.

Вашингтон был меньше подготовлен к такому обороту дела. В его налитых кровью глазах застыло изумление. Он понимал только, что они, к его ужасу, остались одни. Все сбежали, сбежали, сбежали, нашептывал внутренний голос. Потом он умолк, и только тогда Вашингтон обнаружил, как тихо вокруг.

Стелла тоже заметила это и посмотрела на тропинку, пытаясь понять причины этой тишины, похожей скорее на затишье перед бурей или нападением хищника. Джунгли затаились. На мгновение путники забыли друг о друге, и каждый ощущал свое одиночество.

Потом Стелла повернула голову и снова заглянула в глаза Вашингтона, ответившие ей злым беспомощным взглядом. Он дал заманить себя в ловушку, и теперь все пропало. Туземцы сбежали слишком поздно. Теперь он ни за что не отважится уничтожить единственное человеческое существо, отделявшее его от джунглей, и остаться в одиночестве перед лицом жуткого испытания Золой.

Стелла, словно прочитав его мысли, тихо спросила:

— Ну что, пойдем дальше?

Ее слова немного успокоили его. Ему вдруг стало не так страшно. Она не должна умереть. В эту минуту он не заглядывал в будущее и не думал о последствиях, которые наступят, если оставить ее в живых. Он испытывал огромное облегчение. Он никогда не убил бы ее, даже если бы туземцы сбежали днем раньше, прежде чем они оказались во владениях Эолы. Она была белой женщиной. — Он не мог погубить ее. Все это время он обманывал себя, полагая, что убийство — это самый простой, самый легкий выход из создавшегося положения. Нужно было придумать что-то другое.

Он лихорадочно соображал. Размышления немного подняли ему настроение.

— Мы не можем идти одни, — уверенно заявил он.

— Почему? — Она уже двинулась было вперед, но при этих словах остановилась и повернулась к нему. В чертах ее было столько непоколебимой решимости, что он тут же пал духом.

— Одни мы не справимся. Это опасно.

— У меня есть оружие, — сказала она, указывая на пистолет в кобуре.

— Нам не нужно оружие, нам нужны туземцы, — резко заявил он. Поставив ее, как он думал, на место, Вашингтон почувствовал себя увереннее. — Если они пойдут с нами, нам не нужно будет защищаться.

— Но в прошлый раз они не пошли, — мягко возразила Стелла. В ее спокойном взгляде не было жалости. Он понимал, что за всеми его доводами она безошибочно угадывает истинные побуждения.

— Тогда все было по-другому. Наше появление их встревожило. В этот раз нужно быть осторожнее. Кроме того, Дэвид знал, как с ними обращаться. А мы — нет. С примитивными людьми, я хочу сказать. И потом… запасы…

— Нам нужно попасть туда к трем, — сказала Стелла. — Можно взять с собой только несколько банок консервов, сетки, чтобы переночевать там. Еду раздобудем на месте. Нас угостят картофелем.

— Переночевать там! — Он едва справился с охватившей его дрожью. — Да вы сами не знаете, что говорите.

— Мы не можем вернуться, — сказала Стелла. — Это немыслимо. — Она подошла к нему вплотную. — Что это за люди?

В первый раз к нему обращались с таким вопросом. Даже Сильвия не осмеливалась спрашивать его об этом. Теперь он видел, что пришло время объясниться начистоту. Оба понимали, что он должен был бы ее убить, но не может этого сделать. Нет связи теснее, чем связь между охотником и жертвой, и она имела право спрашивать его о чем угодно.

— Они не такие, как все, — пробормотал он, отводя взгляд.

Стелла молчала. Она нагнулась над вещами.

— Мы заберем это на обратном пути, — сказала она. — Может быть, мы отправим за вещами людей из деревни. Мы наверняка еще не дошли до границы Эолы. Вы понесете свою сетку, а я возьму мою. Мы захватим бутыли с водой и немного консервов. — Она опустошила один из маленьких рюкзаков и складывала туда еду.

Он стоял, беспомощно глядя на нее. Ее большие глаза, некогда горевшие почти фанатичным огнем, теперь прояснились, сделались твердыми. И все же он чувствовал, что она едва ли понимает, что делает, повинуясь, как и он сам, неизбежному. Остальные вещи они сложили в кустах у тропинки и отметили место зарубками на деревьях. Потом Стелла закинула рюкзак за спину и пошла вперед. Она даже не оборачивалась, чтобы посмотреть, идет ли он за ней. Минуту он обескураженно глядел ей вслед. Солнце уже взошло, но в джунглях все еще было сумрачно, и очертания ее удалявшейся фигуры утратили четкость.

Но он продолжал стоять; тело его не повиновалось рассудку. Тишина обволакивала. Кольцо затаившихся в кустах глаз сужалось. Живая петля затягивалась. Судорожно глотнув воздух, он побежал за Стеллой.

— Подождите!

Она остановилась и повернулась к нему.

— Вы забыли рюкзак, — сказала она.

Он жалобно посмотрел на нее, потом на тропинку, где лежал рюкзак. Он боялся отойти. Даже несколько шагов, разделявших их, казались ему пропастью. У него было такое чувство, что, если он отвернется от нее хоть на миг, она исчезнет навсегда, поглощенная джунглями. И он останется один. Она поняла, о чем он думает, и тихо сказала:

— Я вас подожду.

Только когда она пообещала ему это, он повернулся и послушно поплелся за рюкзаком.

Они пошли вперед. Тропинка сворачивала от реки в джунгли. Стало жарко, воздух был влажный и удушливый. Но они не так страдали от жары и усталости, как в предыдущие дни, как будто их души оставили тело, продолжающее по привычке передвигать ногами.

То и дело в голове Вашингтона всплывали вопросы. Что мне делать? Что говорить? Как я им это объясню? Они снова зароются в землю, словно те болотные твари, что прячутся в иле. Он лишь изредка вспоминал о прошлом или будущем. Тело теперь не принадлежало ему; воля покинула его. Он шел, потому что впереди шла Стелла, а он не мог без нее. Он не боялся, потому что уже утратил способность чувствовать что-либо. Позади смыкались, будто занавес взбунтовавшейся сцены, джунгли, и каждое дерево и каждый куст были как две капли воды похожи на другие деревья и кусты. Лишь время от времени в душу его на цыпочках прокрадывалось ощущение этой затаившейся, выжидающей, мстительной тишины, от которого его спасало только присутствие Стеллы.

Стелла остановилась. Он не имел представления, сколько они шли. Может быть, несколько минут, а может, часов. Они вышли на широкую поляну под непроницаемым куполом листвы. Судя по всему, когда-то она была полностью очищена от растительности до самых деревьев, но теперь почти вся заросла подлеском, и только посередине виднелся клочок голой земли. Вокруг возвышались стройные стволы фиговых деревьев с длинными листьями, вздымающимися вверх, словно церковные своды. По деревьям стлались вьющиеся растения, на каждой ветке которых висело по одному яркому, круглому, напоминающему апельсин плоду — казалось, будто джунгли украшены рождественскими гирляндами. Подлесок здесь был реже, и меж корней деревьев сияли зловещей чистотой высокие белые лилии.

— Как здесь красиво.

Но Вашингтон озирался вокруг с явным беспокойством. Он чувствовал себя как лунатик, очнувшийся в разрытой могиле.

— В чем дело? — спросила Стелла.

— Мне знакомо это место!

— Любой бы его запомнил.

— Мы всего в десяти километрах от деревни!

— Хорошо. Час дня. Мы должны быть там к трем, хотя тропинки здесь такие заросшие, что можно подумать, будто по ним сто лет никто не ходил.

Вашингтон не слушал ее. Он не мог поверить, что они забредут так далеко. Ночная тень у постели, кокос на двери — все ерунда. Его не пугала даже тишина джунглей. Они были в десяти километрах от Эолы. По этой траве каждый день ходили ноги людей из Эолы, эти листья трогали их руки, эти оранжевые фрукты, ослепительные лилии использовались жителями Эолы как целебное средство. Эти деревья и кусты были союзниками народа, воздух давил проклятием Эолы, повсюду витали духи умерших.

— Мне подумалось: как странно, что мы никого не встретили, — сказала Стелла.

Он посмотрел на нее безумными глазами.

— Кого не встретили?

— Я о том, что по этим тропинкам никто не ходит.

— Они охотятся по другую сторону от деревни. Здесь им не нравится.

— Лес кажется совсем пустым. — Она прислушалась. Потом снова взглянула на Вашингтона. — Почему вы так боитесь этого места? — осторожно спросила она.

Он промолчал, и тут вдруг она все поняла.

— Именно здесь умер Серева?

Он кивнул.

— Его похоронили здесь?

— Да. — Он затравленно огляделся вокруг. Он не видел могилы и не знал, в каком месте она была. Той ночью ему было так же страшно, как сейчас.

— Понимаю. — Лицо ее помрачнело.

Он надеялся, что, если расскажет ей все, она не решится идти дальше.

— Мы расположились здесь на ночь, — начал он, — после того, как ушли из Эолы. И здесь он умер. Бедный Уорвик, он так горевал… — Стелла двинулась вперед. Он побежал за ней и схватил за руку. — Какой смысл идти дальше? — выпалил он. — Там нечего делать. Это просто деревня, такая же, как другие.

Она окинула его пристальным взглядом, но ничего не сказала. Высвободив руку, она пошла прочь. Когда мы вернемся, подумал Вашингтон, я убью ее за это. Но, с другой стороны, ему было так необходимо ее понимание. И ему ничего не оставалось, как последовать за ней. Они пошли по заросшей тропе, погружаясь в настороженную тишину.

Дорожка была слишком узкой для двоих, и Стелла шла впереди. Вашингтон едва не наступал ей на пятки. Спереди его прикрывала Стелла, но спиной он чувствовал, как что-то подбирается к нему сзади, все ближе и ближе. Это был даже не человек. Временами он представлял ползущую по тропинке к его ногам липкую грязь. Иногда это было какое-то серое, аморфное, извивающееся существо; иногда — один рот, иногда — пара круглых глаз без век. В его сознании не складывался образ человека, только отдельные части: оторванная рука, тянущаяся вперед, или ветвь, цепляющаяся за него, словно рука; зеленый побег, зараженный человеческой злобой. А иногда все это пропадало, и оставалось только ощущение вихря, дышащего ему в шею. То ему чудилось, что его нос улавливает легкий острый запах, разливающийся в воздухе. И это было ужаснее всего.

Не удержавшись, он оглянулся. Сзади ничего не было, но у него создалось впечатление, что он обернулся слишком поздно и не заметил молниеносного движения за спиной. Что-то промелькнуло и исчезло. Листья кустов подрагивали, как будто в них кто-то только что скрылся.

— Вы знаете, где мы? — спросила Стелла.

Она снова остановилась. Вашингтон положил руку ей на плечо. Теперь, когда они стояли на месте, ему казалось, что лучше бы уж они продолжали идти. Он огляделся по сторонам. Они были неизвестно где. Все те же фиговые деревья, всклоченный подлесок, наползающий на тропу. Потом он услышал шум реки.

Сначала он решил, что это просто тишина, только немного звонче, или ненасытные джунгли, впивающиеся в ил корнями, которые поят земными соками плоские широкие листья. Но это было журчание реки, видневшейся справа за деревьями. Он видел, как сверкает вода. Теперь до деревни оставалось не больше четверти мили.

Он не мог идти дальше, он не мог убить ее, он не мог оставаться здесь один. Он ничего не мог. Он мог только твердить:

— Не ходите!

— Почему?

— Мы почти на месте.

— Ну и?..

— У меня их золото, — лепетал он, — у меня их золото. Я дам вам половину! Можете взять все, если хотите! Возьмите! Все равно оно ваше. У вас есть на него право… Мне нужно было отдать его вам раньше…

— Вы с Дэвидом пошли в Эолу и обокрали этих людей. Так? — тихо спросила она.

— Так, — выдавил он. — Так.

— Вы пришли туда с этим намерением. — Она повернулась к нему лицом. Вашингтону показалось, что она оставила мысль о деревне, и в сердце его закралась робкая надежда.

— Да, мы все рассчитали. Никто не знал об этом. Нам только было нужно отклонить прошение Джоба, и сюда долго никто не придет. Нам нужны были деньги. Мне. Я не получил повышения. Я должен был… Я был единственным претендентом, но Тревор побоялся отдать мне это место. Он обещал мне кое-что получше. Но мне не нужны были его подачки, я хотел всего добиться сам. Я должен был избавиться от него. Он обрубал на корню все мои начинания. Он предпочитает дураков, которыми может помыкать, людей, которые будут дрожать и пресмыкаться перед ним, как его бедная дура жена. И Дэвиду тоже нужны были деньги. Он задолжал Тревору, много задолжал, и вдруг Тревор начал настаивать на возвращении долга. И мы решили действовать вместе. Мы решили пойти сюда, а потом представить официальный отчет. Ничего, мол, не нашли.

— А на самом деле?

Заметив жадный, как он решил, блеск ее глаз, он кивнул.

— Больше, чем мы могли унести. Мы сложили золото в коробки, в которых принесли подарки. Именно поэтому у нас было столько вещей и носильщиков. Уорвик, Серева и я. Нам оставалось только доставить его туда, где нас ждали носильщики. Оно закопано под моим домом. Мы не можем вывезти его из страны. В этом-то и загвоздка. Но мы найдем способ.

Повисло долгое молчание. Стелла пристально всматривалась в его лицо. Он с тревогой ждал ответа.

— Кто убил Дэвида? — спросила она.

Надежда умерла. Вашингтон заплакал.

— Он сам себя убил.

— Почему? — Но Вашингтон рыдал, закрыв лицо руками, и ничего не отвечал, и тогда она продолжала: — Потому, что это было выше его сил? Потому, что он был слишком порядочным человеком и увидел всю мерзость своего поступка? Да, теперь я понимаю. Самоубийство было единственным выходом.

Он кивнул, не отрывая рук от лица.

— Это не так страшно, — проговорил он сдавленным голосом. Теперь он забыл о ее присутствии и обращался к своему второму «я», которое много недель терпеливо, но настойчиво дожидалось его оправданий. — Каждый день мы совершаем вещи куда более страшные. Это не так страшно, как давать им деньги, которыми они не умеют пользоваться, или запретить их праздники, или приказать им не танцевать. Куда хуже давать им рубашки, которые намокают, а потом у них начинается воспаление легких; или учить их ценить нестоящее. Мы делаем это каждый день, не только здесь, но по всему миру. Мы учим их играть в азартные игры, пить. Мы дали им инструменты и уничтожили их мастерство. Мы отнимаем у них возможное счастье. Мы заражаем их нашими болезнями… — Он умолк и опустил руки.

— Мы возмущаемся их охотой за черепами и втягиваем их в свои войны. Это случается всегда, когда развитая культура сталкивается с культурой примитивных народов. Они гибнут. Посмотрите на Энтони Найала. Он хотел им помочь и убил их. Мы уничтожаем целые деревни туберкулезом и коклюшем! — Глаза его сверкали, лицо исказилось волнением.

— Это только одна сторона монеты, — заметила Стелла. — Будет польза… если не сейчас, то со временем.

— Со временем! — повторил он.

— Как вы добрались до золота? — спросила она. — Ведь очень трудно попасть в длинный дом, правда?

— Мы напугали их, — пробормотал он.

— Как?

— Колдовством. Мы притворились, что знаем тайну сильной магии. Мы сказали им, что золото — это черная магия, и оно может принести им зло, если они его не отдадут.

Она отвернулась и посмотрела в сторону деревни.

— Не ходите! — снова сорвался он. — Не ходите. Добром это не кончится. Они убьют вас. Они убьют нас обоих! Мы должны сейчас же возвращаться назад, пока они нас не нашли.

Не глядя на него, Стелла покачала головой.

— Не этого вы боитесь, — сказала она.

Он понял, что удерживать ее бесполезно.

— Ждите меня здесь, — твердо сказала она. Он чувствовал, что это не зависит от нее, что она так же не может вернуться, как он не может продолжать путь. Она была не в состоянии смотреть на него и, не поворачивая головы, пошла по тропинке.

Вашингтон протянул к ней руки.

— Вернитесь! Не оставляйте меня одного!

Стелла скрылась за поворотом. Когда его голос затих вдали, вокруг повисла тишина.

XIX

— Не ходите! Не ходите! Вернитесь! — рвался ей вслед дрожащий, резкий, переходящий в вопль голос, становясь все тише и тише, пока, наконец, не умолк совсем.

Решительно шагая вперед, Стелла гнала от себя все мысли. Дорога постепенно спускалась к реке и по мере продвижения становилась все шире, но была не такой утоптанной, как на подступах к другим поселениям, встретившимся им по пути. С обеих сторон она заросла травой, сверху спускались опутывавшие деревья лианы, и Стелле приходилось либо перешагивать через них, либо проскальзывать под ними. Было очень влажно и жарко: лес поредел, и сквозь кроны пробивались лучи солнца. Из кустов взлетали москиты и мухи с длинными тоненькими ножками, садились на лицо и руки. Дорога снова повернула и стала еще шире. По обеим сторонам росли огромные алые кротоны и пальмы с остроконечными серыми листьями. Впереди показалась деревня.

Стелла остановилась. На первый взгляд, в деревне этой не было ничего особенного. На открытом месте на берегу реки стояли на сваях хижины из дерева, тростника, травы и листьев. В центре поселения она увидела длинный дом с огромной наклонной крышей из мягких серых листьев, похожей на крылья гигантской птицы. Он стоял фасадом к реке, его гребень возвышался над крышами других домов.

Деревню заливало солнце. Стена деревьев на другом берегу реки была затянута густой пеленой пара. Эта деревня была так похожа на другие поселения на реке Бава, что прошло несколько минут, прежде чем Стелла поняла, что нигде не было заметно признаков жизни. Едва у нее мелькнула эта мысль, она бросилась назад, желая укрыться в джунглях. Ее охватила паника, она напряглась, ее била дрожь.

У нее было такое чувство, что все жители еще за несколько часов, а может быть, дней или даже недель, знали о ее появлении и, попрятавшись в домах, поджидали ее в черных проемах дверей, устремив на нее настороженные, горящие жаждой мщения глаза. Они способны на все. Два белых человека украли их сокровища.

Ничего страшного, сказал Вашингтон. Прав ли он? А если выйти из-за деревьев, прямо под копья Эолы? Кража случилась совсем недавно, и тут не патрулируемая территория. У нее были все причины бояться, но она гнала этот страх. Теперь обратного пути нет. Она не может бросить все сейчас, когда оказалась уже почти у цели. Энтони Найал видел в ней свое спасение, и она смутно ощущала, что в какой-то степени его будущее, как и ее собственное, зависит от нее и от того, завершит ли она начатое. Он считал себя неспособным на решительные поступки, но не стоило уподобляться ему. Об отступлении не могло быть и речи. Слезы Сильвии, грубые руки обезумевшего Филиппа, — все это навеки отпечаталось у нее в памяти, и неспособность избавиться от этих воспоминаний была платой за ее встречу с судьбой.

Стелла нерешительно пошла вперед, но снова бросилась в свое укрытие. Рядом зашевелились красные кротоны. Она оцепенела от страха при виде колышущихся, шелестящих кустов. Что-то мелькнуло на тропинке. Существо остановилось, быстро посмотрело по сторонам и нырнуло в солнечные лучи. Это была жирная серая лесная крыса.

Стелла наблюдала за ней. Она была большая, тучная, как морской слизень, и омерзительная. Крыса была единственным живым существом, и Стелла не сводила с нее глаз; ее шкура отвратительно лоснилась. Крыса выбежала из джунглей и приблизилась к домам. Здесь она остановилась и осмотрелась. Она чувствовала себя уверенно, свободно, ничего не боялась.

Вдруг Стелле подумалось: здесь нет не только людей, но и свиней, и собак. Можно спрятать мужчину, женщину и даже ребенка, но трудно заставить спрятаться собаку, разве что только убить ее.

Крыса побежала дальше и снова остановилась у длинного дома. Рядом с ним в ряд стояли три большие хижины. Три двери с короткими деревянными лесенками были обращены в сторону Стеллы. Дома были построены очень близко к деревьям, и крышу одной из хижин скрывал ковер из плюща с желтыми цветками, затянувшего и дверной проем. Дом казался заброшенным, растрепанный тростник на крыше покрылся плесенью, а плющ, загораживающий вход, походил на цветастую паутину, окутавшую дом, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти. В то самое мгновение, когда ей в голову пришла эта мысль, лесная крыса вскарабкалась по лестнице и исчезла в хижине.

И именно тогда она поняла, что случилось в Эоле, почему Филипп Вашингтон до смерти боялся вернуться сюда, что убило ее мужа. Она вышла из джунглей и двинулась следом за крысой. Она была спокойна. Теперь она знала, что бояться нечего, и уверенно шла вперед. Единственную опасность представлял страх, который жил в Эоле, который пропитал деревню и ее опустевшие хижины, который растекался по земле, подбираясь к ней, чтобы овладеть ее душой и телом. Но какая-то таинственная сила, хранящая людей в такие минуты, заглушила ее чувства и спасла разум.

Она хотела все осмотреть. Ей надо было убедиться в правильности своей догадки. Она подошла к двери длинного дома, посмотрела на высокий гребень крыши, потом на соседние хижины. Поднявшись по деревянной лесенке и раздвинув руками плющ, она заглянула в темноту.

Здесь умерли три человека. В полумраке виднелись их белые кости. Она не видела серую крысу, но слышала ее возню на полу и шуршание насекомых в тростнике кровли.

Хозяина следующей хижины смерть настигла на дворе. Раскинув руки, он лежал возле дома. По черепу тянулась узкая живая ленточка. Муравьи. Кости его рук были белыми и тонкими. Ступней не было вовсе.

Она заглянула в следующий дом. Там было пусто. Но под домом она нашла консервную банку. Та заржавела, этикетки не было. Стелла перевернула ее ногой. Она была пуста.

Стелла вернулась к центру деревни. Здесь, перед длинным домом, лежали целые груды черепов и костей; некоторые скелеты сохранились целиком, другие растерзали лесные падальщики; неподалеку она заметила навесы грубой работы и каменные очаги, опаленные огнем. Среди очагов валялись консервные банки, а на одной из них на полуистлевшей этикетке Стелла прочитала: «тушеная говядина».

Она ходила среди погасших кострищ. Кое-где остался пепел, забившийся в трещины камней. Она нашла кости ребенка и собаки, потом ей попалась невскрытая банка. Она подняла ее и перевернула. На дне она разглядела маленькие черные дырочки — проколы.

Все еще держа банку в руке, она огляделась. Ветра не было, и листья деревьев вяло поникли. С крыши навеса к ее ногам упал пучок тростника. Было тихо, но ей чудилось, что она слышит, как разлагается деревня — муравьи буравят проходы в сухих бревнах, осыпается солома с гниющих потолков, рассеивается пепел в каменных очагах. Разложение происходило так быстро, что деревня, казалось, непрерывно меняется. Она бы не удивилась, если бы та обратилась в прах на ее глазах. Неподвижны были только истлевшие человеческие кости.

Стелла все стояла с банкой в руке. Она словно оцепенела. Так вот кто убил ее мужа. И все же, как ни странно, в этот миг она думала не о его смерти, а о смерти своего отца, и глаза ее наполнились слезами.

Он убил и моего отца, думала она. Он считал меня слишком юной и невинной, чтобы признаться в содеянном. Так он убил моего отца. Она выронила банку; сердце ее переполняла горькая обида.

Силы покинули ее. Она чувствовала приближение страха. Она не двигалась, но тело ее сотрясалось от смертельного ужаса. К ней тянулись невидимые бесплотные руки, дотрагивались до нее.

И тут послышался вопль.

Сначала Стелла решила, что это кричала она сама, но крик повторился. Он доносился сзади, из джунглей. Звук был до того страшен, что в нем с трудом можно было признать человеческий голос.

Она повернулась и побежала. Едва она добежала до длинного дома, тишину разорвал громкий хлопок. Когда она оказалась на опушке джунглей, послышался второй выстрел.

Ей и в голову не пришло соблюдать осторожность. Стелла знала, что второй выстрел — последний. Она не была удивлена. Теперь она понимала, что, оставляя Вашингтона, не надеялась увидеть его живым.

Я убила его, думала она на бегу. Я убила Вашингтона. Сколько вокруг убийц. Вашингтон, Дэвид, Энтони, я — тоже убийцы. И Тревор хуже всех, потому что он никогда не видел своих жертв.

Потом она остановилась. Дорога, свернув от реки, вывела ее на маленькую полянку, где она оставила своего спутника. Его распростертое тело лежало поперек тропы. Но он был не один. Над ним склонился туземец.

В Марапаи она видела туземцев из дальних деревень, которые приплывали на каноэ; раскрашенные, они ходили по улицам с ожерельями из собачьих зубов, бусинками в ушах, с гирляндами из цветов и листьев на руках и ногах. Но она ни разу не видела, чтобы кто-то из них был так раскрашен и разряжен, как этот.

Он был смуглый, худой, гибкий, невысокого роста и почти голый, за исключением полоски кожи на талии, продетой между ног. Его тело пестрело белыми и коричневыми полосами, а лицо украшал причудливый узор. На переносице — мазок желтой краски, от уголков рта протянулись белые линии, сходившиеся на кончике подбородка. На руках и в волосах — листья белого и желтого кротона. С луком и стрелами он походил скорее на птицу, нежели на человека.

Он спокойно стоял, глядя на нее. Похоже, он ей не угрожал, хотя, судя по его лицу, этого можно было ожидать. Стелла знала: этот яркий, праздничный, удивительно красивый наряд сулит смерть.

И тут она заметила у него на запястье часы. Это был Хитоло.

Они заговорили одновременно.

Он снова посмотрел на труп. Пестрый узор лишал его лицо всякого выражения, но она увидела, как блестят его глаза, обведенные белыми кругами, и поняла, что он напуган. Она подбежала к нему и опустилась на колени рядом с Вашингтоном. В голове зияла рана. Рядом на земле валялся пистолет. Она отвернулась.

— Что произошло, Хитоло?

Хитоло покачал головой. Казалось, он разучился говорить.

— Что случилось? Расскажи!

— Он хотел меня убить, — выговорил он. — Миссис Уорвик, он застрелился. Я не стрелял в него. Он стрелял в меня, он стрелял в себя.

— Конечно, ты его не убивал. Это ясно. У тебя нет оружия.

— Почему он стрелял в меня, миссис Уорвик? — Он беспомощно смотрел на нее.

— Он не узнал тебя, Хитоло. Он не ожидал, что ты вернешься. Он думал, ты испугался.

— А я и испугался, — признался он. — Я сошел с ума. Я побежал. Потом я вспомнил. — Она окинула его долгим восхищенным взглядом, сознавая, сколько смелости понадобилось ему, чтобы побороть неодолимую силу паники и вернуться, чтобы отомстить.

— Я кричал ему, — объяснял Хитоло, — и махал руками.

Стелла начинала понимать, как все произошло.

— И он выстрелил в тебя и не попал?

— Да.

— И ты пошел к нему, крича и размахивая руками? Он не ожидал, что это мог быть ты, — пробормотала она. — Он не ожидал, что вообще кто-нибудь придет. Здесь никого нет, все мертвы. Он знал это. Он знал, что никого не осталось в живых. Они умерли во время праздника, наряженные, как ты, для плясок.

Хитоло, мигая, смотрел на нее. Он ничего не понимал.

— Бедный Филипп, — проговорила она.

— Они все мертвы, — тупо повторил он.

— Да, теперь здесь никого нет. Может быть, кто-то и убежал, но теперь сюда никто не вернется. Остальные умерли от пищевого отравления. Испорченные консервы, те самые, что погубили Сереву. Он съел отравленного мяса. Это был несчастный случай, Хитоло. Консервы предназначались не для него.

На его пестром, как оперение птицы, лице невозможно было ничего прочитать. Интересно, что он сейчас чувствует, подумала она. Хотела бы я знать, жалеет ли он, что нет убийцы, которому можно отомстить, что нет Джоба, которого можно ненавидеть, нет справедливости, которая восторжествует.

Земля под их ногами была мягкой и податливой, как губка, и они вырыли неглубокую могилу. Казалось, не было никакого смысла соблюдать такие условности здесь, но Стелла, у которой перед глазами все еще стояли муравьиная дорожка на черепе и жирная серая крыса, не могла не предать его тело земле. Они забросали тело землей и соорудили холмик из ветвей и листьев.

В четыре часа они покинули деревню. Силы Стеллы были на исходе. Ей хотелось лечь и уснуть, но у нее было такое чувство, что если она заснет здесь, то уже никогда не проснется.

XX

Стелла почти не помнила, как они возвращались в Майолу. Она чувствовала, что, если бы впереди оставалось еще каких-нибудь сто метров, она не смогла бы их преодолеть. Весь последний день пути Хитоло почти нес ее на себе. Она не испытывала боли, но очень ослабла и временами не сознавала, где находится. Казалось, Они ходили по кругу. Все те же деревья, все та же тропа, а за поворотом — все те же джунгли. Она потеряла счет времени.

Когда они добрались до Майолы, силы совсем покинули ее, нервы сдали. Она смутно помнила, как поднималась по лестнице в пустую хижину, как посмотрела вниз и с удивлением увидела призрачные темные пальцы Хитоло, схватившие ее за руку.

Потом она забылась долгим, беспокойным, прерывистым сном. Иногда она слышала голоса, доносившиеся снаружи. Кто-то принес ей поесть, но она не помнила, съела ли что-нибудь. Один раз она открыла глаза и увидела над собой длинный прямоугольник неба, сияющего огромными звездами. Ее охватила острая тоска, но она не знала, по чему или по кому — может быть, по отцу, — и долго лежала с открытыми глазами, а по щекам ее бежали слезы. Она не шевелилась. Ее тело было как будто сковано цепями. Наконец Стелла снова открыла глаза и увидела склонившееся над ней костлявое лицо Томаса Ситона.

Стелла что-то спрашивала, но не могла вспомнить ни своих вопросов, ни его ответов. Она снова погрузилась в сон, и ее перенесли на катер. Проснулась она в постели в доме Ситона в Каирипи.

Она сразу же поняла, где находится, хотя прежде никогда не видела этой комнаты. Из окна была видна тропинка, окаймленная кустами гибискуса. Двое слуг стригли лужайку серпами. Лихорадка миновала. В голове прояснилось, кожа высохла, но она была не в силах пошевелиться.

Из угла комнаты появилась девушка-папуаска в голубом ситцевом платье, с крестиком на шее. Всмотрелась в лицо Стеллы, потом принесла таз с водой и умыла ее. Девушка выскользнула за дверь, и несколько минут спустя в комнату вошел Ситон.

— Вашингтон мертв, — сказала Стелла. — Он застрелился.

Ситон кивнул.

— Я знаю, вы мне рассказали.

— Я? Я была очень больна?

Очевидно, он не привык находиться в комнате больного, тем более больной женщины. Он выпрямился и снова кивнул, нахмурившись.

— Лихорадка. И, я бы сказал, сильное потрясение. Мы не могли отправить вас дальше. Слишком рискованно. Лучше было оставить вас здесь. Теперь вы поправляетесь.

— Когда я смогу вернуться в Марапаи?

— Когда окрепнете. Вам лучше немного побыть здесь. Я кое-что знаю о лихорадке.

Тоска, не покидавшая ее во время сна, стала еще острее.

— В Марапаи знают?

— Да.

— Обо мне кто-нибудь спрашивал? Кто-нибудь навещал меня?

— Я связался с Найалом.

— С Энтони?

— С Тревором. Он очень волнуется за вас. Хотел прилететь сюда, но не было смысла. Был долгий разговор. Никаких официальных рапортов, пока я сам не побываю в Эоле и лично все не осмотрю.

Где он? Почему он не придет ко мне, когда мне так плохо и одиноко? Если он любит меня, почему не приехал ухаживать за мной?

— Плохи дела, — жестко проговорил Ситон. Несколько секунд он смотрел ей прямо в глаза, и пропасть, разделявшая их, сократилась. — Плохи дела. Странно, до чего доходят люди. Никогда не угадаешь, что они выкинут. Люди, о которых ни за что такого не подумал бы. — Расправив плечи и вздернув подбородок, он как бы снова стал самим собой. — Плохо для территории, — мрачно сказал он. — Плохо для администрации.

— Плохо для жителей Эолы, — сказала Стелла и расхохоталась. Засмеявшись, она не могла остановиться. Она тряслась от смеха, едва не задыхаясь. Она сжимала зубы, но не могла справиться с собой.

Ситон смотрел на нее, раздумывая, не пошлепать ли ее по щекам. Она казалась такой больной и слабой, что он, шагнув вперед, положил руку ей на плечо и резко встряхнул. Смех тотчас прекратился, и он убрал руку.

— А вы сильная… и очень смелая. Люди ломаются, например Вашингтон… Это и понятно, такие здесь не приживаются. Никаких принципов. Но Уорвик… он был славным малым. Этого я не понимаю.

— А он действительно был славным малым? — спросила Стелла, глядя на него округлившимися, лихорадочно горящими глазами.

Ситон в смущении отвел взгляд.

— Ну да, — сердито проворчал он. — Одним из лучших.

— Была ли в этом моя вина, или это все равно случилось бы? — спросила Стелла.

Не в силах угнаться за быстротечным потоком ее беспорядочных мыслей, он ответил ей озадаченным взглядом.

— Что?

— Вашингтон. Он сошел с ума? Он бы все равно убил себя, как Дэвид? Они совершили нечто противное их натуре, а потом не смогли жить с этим.

Где Энтони? Он знал о Филиппе, он все понимал. Почему он не придет и не скажет, что в этом нет ее вины, что Вашингтон обезумел и хотел умереть?

— Я виновата в этом?

Он снова положил руку ей на плечо и мягко встряхнул ее.

— Поспите. Хороший отдых — вот что вам нужно. Вы столько пережили. Постарайтесь не думать об этом.

— Он убил моего отца, — сказала Стелла и уткнулась лицом в подушку.

Через две недели она возвратилась в Марапаи. Гидроплан опустился на воды залива в половине четвертого. Впереди виднелись белые крыши города, рассеянные по склонам холмов. Деревья почти отцвели и ярко зеленели буйной листвой. Стелла смотрела на причал, где стояли люди в белом.

Один из них наверняка должен быть там, в этом она не сомневалась. Но который?

Стюардесса, знавшая о ее болезни, помогла Стелле сесть в шлюпку. Пристань приближалась. Смуглые лица под шлемами и соломенными шляпами постепенно обретали черты. И она увидела его. Это был Энтони, и с ним Джанет.

Спустившись по трапу, он помог ей сойти на берег. Он не заговорил и не улыбнулся. Едва она посмотрела ему в лицо, ее надежда угасла. Поднимаясь по трапу, Стелла думала: он не поможет мне, даже не утешит. Я совсем одна.

Она поняла, что во время болезни ей хотелось прижаться к нему, найти покой у него на груди, что этот образ, сотворенный ее воображением, поддерживал ее все эти ужасные недели. Но образ этот был далек от действительности; она забыла, каким был Энтони на самом деле. Он не станет утешать и защищать ее. Он пребывал в еще большем смятении, чем она. На его шее висело двенадцать смертей, а на ее совести — всего одна. Его темные печальные глаза лишь на мгновение задержались на ее лице, потом он отвернулся. На пристани стояла Джанет. Ветер трепал платье на ее крошечном тельце. Стелла пожала ей руку и улыбнулась. Она уже не шарахалась от Джанет.

— Вы поживете у нас, — сказала Джанет, когда они уходили с пристани. — Тревор на этом очень настаивал. И вы не приступите к работе, пока не наберетесь сил.

Она уже не казалась Стелле глупой и рассеянной. Возможно, ее делало такой присутствие мужа.

Стелла посмотрела на Энтони.

— Вы полагаете, это уместно?

Избегая ее взгляда, он пожал плечами.

— Вам нужно отдохнуть. Не вижу причин для отказа. Но решать вам.

«Не вижу причин для отказа». Она продолжала смотреть на него, пытаясь понять, значит ли это, что они должны лгать друг другу. Но он смотрел прямо перед собой.

— Тревор не мог вас встретить, — сказала Джанет. — И вместо него приехала я. Он задерживался на работе. Но, я думаю, он должен быть дома к нашему приезду.

Стелла вглядывалась в ее лицо, в большие рассеянные глаза. «Она не знает», — решила она. А Энтони?.. Да, Энтони знал.

— Почему вы не приехали навестить меня? — тихо спросила она.

— В Каирипи? — Он мельком посмотрел на нее и тотчас отвернулся. — Я не знал, стоит ли. Порывался поехать, но сомневался, захотите ли вы меня видеть. Ситон сообщил, что с вами все в порядке. Я не знал, что делать.

— И вы решили не делать ничего.

Он поджал губы.

— Вы сами затеяли все это, — сказал он. — Я подумал, что для вашего же блага будет лучше, если вы пройдете свой путь до конца.

— Ну вот мы и пришли, — проговорила Джанет, когда они приблизились к большой, дорогой и очень громоздкой машине Тревора. — Тони, ты поведешь?

Он шагнул к машине. Но Джанет протянула руку и, помявшись в нерешительности, неуверенно остановила его:

— Нет, пожалуй, лучше мне самой сесть за руль. Он не любит, когда ты водишь его машину, так ведь? Из-за твоего зрения. Очки мешают тебе видеть, что делается по сторонам.

Энтони открыл заднюю дверцу.

— Я поведу.

Джанет оглядела улицу, как будто надеясь, что появится Тревор и разрешит это затруднение. Наконец она села сзади и принялась уговаривать Энтони ехать очень осторожно.

Стелла не прислушивалась к их разговору. На противоположной стороне улицы стояла женщина и смотрела на нее. На ней не было шляпки, и солнце сверкало в ее блестящих черных волосах. Она стояла, опустив руки и выпрямившись, и что-то в ее облике подсказывало, что она простояла здесь долго. Это была Сильвия.

Их взгляды встретились. Стелла инстинктивно шагнула вперед с вытянутой рукой. Но между ними вклинилась машина, и, когда она проехала, Сильвия уже торопливо шагала прочь. Стелла смотрела ей вслед. Болезнь обострила ее чувства, и она принимала все близко к сердцу. Глаза ее наполнились слезами.

Она села в машину и захлопнула дверцу. Было четыре часа, еще не все магазины закрылись, и на улицах было много людей. Дома их уже ждал Тревор. Войдя в дом, Джанет и Энтони отступили в сторону, и Стелла оказалась впереди, словно они признавали ее лидерство в борьбе с их общим врагом.

Увидев его, она была поражена: он протягивал к ней руки — высокий, красивый, улыбающийся. За последние несколько недель образ его потускнел в ее памяти, и это лицо было совсем не похоже на лицо человека, которого она рассчитывала увидеть. Потом, приглядевшись повнимательнее, она подумала: «Нет, именно такое лицо у него и должно быть».

— Ну вот, вы снова с нами, слава тебе господи! — приветствовал ее Тревор.

Она хотела держаться спокойно и естественно, но ей не удалось укротить рвущиеся наружу ненависть и гнев. Не удержавшись, она сказала:

— Вы, должно быть, удивлены, вы ведь не ожидали этого.

Она в упор смотрела на него, но он спокойно выдержал ее взгляд. Она начинала понимать, насколько точно, в отличие от Дэвида и Вашингтона, он умел рассчитывать свои силы.

Тревор потрепал ее по плечу.

— Боюсь, позже вам придется ответить на ряд вопросов, но сейчас постараемся не касаться этой темы. Мне хотелось бы, чтобы вы забыли обо всем.

— Еще бы вам не хотелось, — едко бросила она, отступая на шаг. За спиной послышалась неловкая возня, и она поняла, что слова ее мало волнуют Тревора, но зато причиняют боль Энтони. Со словами: «Я распоряжусь насчет чая» — Джанет выпорхнула из комнаты.

Тем вечером она осталась наедине с Энтони. Джанет играла в бридж, а Тревор ушел на собрание. Было жарко, поэтому они расположились на веранде, откуда открывался вид на город. Какое-то время они сидели молча. Это было неловкое, натянутое молчание: оба чувствовали себя чужими друг другу. Наконец Стелла сказала:

— Что будем делать?

Он не ответил, но повернулся и посмотрел на нее. Очки его сверкали на солнце, и казалось, что он скрывает от нее какую-то тайну.

— Я имею в виду Тревора.

— А в чем дело?

Ей вспомнилась ночь у дома Вашингтона, когда он резко переменил свое отношение к ней и дал понять, что готов поддержать ее во всем. Он даже не подтолкнул ее к действию, всего лишь одобрил ее решение, а теперь боялся последствий. И у него были причины бояться.

— Не унижайте нас ложью, — тихо проговорила она. — Он стоял за всем этим, он все придумал.

Энтони смотрел вдаль. В голосе его не было ноток удивления, когда он осторожно спросил:

— Это Вашингтон вам так сказал?

— Не то чтобы. Он был слишком напуган, чтобы трезво мыслить. Но он давал мне понять — разными способами. Я знала. Когда он рассказывал мне об этом, то говорил «все мы», а человек не станет говорить «все мы», когда речь идет о двоих. Конечно же, было ясно, кто стоит за всем этим. Сами бы они не додумались до этого; им никогда и в голову не пришло бы такое. Они могли пойти на это только по принуждению. — Ее передернуло. — Он отвратительный человек. Он в миллион раз хуже, чем они. По сравнению с ним они просто дети, грудные младенцы. Люди могут делать что угодно, когда они там, в джунглях всякое может случиться. И все равно я уверена, что они не желали этой трагедии. Возможно, они только хотели напугать туземцев и сделать так, чтобы только несколько человек заболело. Но они недооценили либо силу действия яда, либо свойства организма местных жителей. По-моему, это ужасная случайность.

— Как легко вы их прощаете.

— Если вы имеете в виду мои чувства к Дэвиду, то дело в другом. Здесь вы были правы.

Он понял, что она хотела этим сказать, и не ответил.

— Если вы оправдываете их, — сказал он, — значит, вы должны оправдать и его.

— Нет! — вырвалось у нее. — Он пытался убить меня! Он послал меня на верную смерть. Он послал Филиппа, чтобы тот убил меня, он надеялся, что и тот не вернется живым. Сам Филипп никогда бы не решился на это; он до смерти боялся возвращаться туда. Ему было мучительно страшно. И, так или иначе, он не мог убить меня. Они оба были неспособны на такое.

— Они уничтожили целую деревню, — без всякого выражения проговорил Энтони.

— Да. Но Филипп, при всей его терпимости, считал убийство белой женщины более ужасным поступком. И все равно мне не верится, что они сделали это намеренно. Это было бы слишком… И потом, в довершение всего, Серева. И Филипп перенес это тяжелее, чем Дэвид. Филиппу мало было покончить с собой, он жаждал возмездия. Но Тревор! Ему было наплевать, гибель деревни была ему только на руку. И потом он спокойно подстроил еще одно убийство, чтобы замести все следы.

— Мне кажется, вы видите в нем самого господа бога, — пробормотал Энтони.

— Нет, — воскликнула Стелла. — Он чудовище. — Голос ее дрожал. — Он не знает, каково там. Он даже не видел своих жертв в лицо. Он проливает кровь на расстоянии. Для него все это голые факты, бесстрастные, как алгебра. Он не сойдет с ума и не станет сводить счеты с жизнью; он ограждает себя от этой грязи. Он сидит у себя за столом и вынашивает чудовищные планы, но руки его чисты, и по ночам он спит как ребенок. Я даже не боюсь его, хотя ему известно, что я все знаю. Он боится запачкать о меня руки. Он ведь такой чистоплюй.

Энтони улыбнулся.

— Разве вы не знали, что самые страшные преступления в мире совершаются людьми, сидящими у себя за столом, людьми, у которых чистые руки и которые спят по ночам как дети? И, когда им грозит разоблачение, что бывает нечасто, они обыкновенно смываются через черный ход или, как Тревор, открыто выходят в парадную дверь. — Он умолк, и губы его скривились в горькой усмешке. — Вчера он представил подробный отчет по этому делу. В этом жесте есть нечто величественное, им нельзя не восхищаться. Боюсь, у вас нет против него никаких доказательств. Он совершенно чист. Золото спрятано. Он уже наверняка избавился от своей доли.

Энтони умолк, а когда снова заговорил, в голосе его прорывались тревожные нотки.

— Вы, конечно, можете сказать, что Вашингтон вам во всем признался, но вряд ли это поможет. Вы так долго об этом молчали, что вас заподозрят в оговоре с целью выгородить вашего мужа. Вы ведь так жаждали обелить его имя, — добавил он, глядя вдаль. — Но вы можете поставить под угрозу благополучие Тревора и других.

— Джанет?

— Например, Джанет.

— Но, боже мой, как она может любить его! Он обращается с ней как с собакой, как с дурочкой. Она даже понятия не имеет, какой он. — Она резко одернула себя.

— Она привыкла к нему, — тихо сказал Энтони. — Она без него пропадет. Она растеряется. Она по-своему счастлива. Ей доставляет удовольствие делать то, что, как ей кажется, приятно ему. Она боится потерять его. Она годами не могла без него и шагу ступить.

Стелла ждала, надеясь услышать еще что-нибудь, но он молчал. Наконец, не в силах побороть любопытство, она спросила:

— А какая она была в юности?

Не ответив, он повернулся и посмотрел ей в глаза. Она поняла.

— И тем вечером, когда я пришла к вам на ужин, вы изменили свое мнение. Вы решили, что не допустите, чтобы это повторилось, а для этого я должна была узнать правду о Дэвиде и Треворе, какой бы ужасной она ни оказалась.

— Может быть, — сказал он. — Я больше не мог наблюдать, как Тревор затягивает людей в свои сети.

Она ощутила острое разочарование.

— Я не понимаю вас. То вы ненавидите его — я почувствовала это даже тогда, — то вы его защищаете.

— Вот это-то самое невыносимое. Видите ли, он был по-своему добр ко мне. Когда мы учились в школе, там был мальчик, отец которого держал кондитерскую лавку. Тревор заставлял его воровать конфеты. И он всегда отдавал мне часть своей добычи. Я не знаю, что там между ними было, но этот мальчик жутко боялся его. Когда я об этом узнал, я перестал брать конфеты, но не мог выдать Тревора. Так было с самого начала, так было всегда. Он устроил меня на работу, дал мне кров и пищу.

— Но неужели вы не видите, что это его метод, — с напряжением проговорила Стелла. — Так он поступает со всеми. Так он поступил и с Дэвидом. Всячески ему помогал. Дал ему денег взаймы, а потом вдруг повернулся к нему спиной и втянул его в это дело. Он связывает людей чувством признательности. Взять хотя бы вас. Вы не можете причинить ему боль, потому что должны быть ему благодарны, потому что вы ели конфеты, которыми он вас угощал, потому что у вас самого на совести мертвая деревня. Он растоптал вашу жизнь. Я просто уверена, что он вас не любит.

— Не знаю, что он чувствует, — медленно вымолвил Энтони. — Я и не подозревал, что ненавижу его, пока вы мне об этом не сказали. Я разочаровался в нем, но… он чувствует, что я не оставлю его.

— Вы должны. Иначе он погубит вас.

Мимо дома вверх по дороге проехала машина. Фары на миг осветили лицо Энтони. Он был бледен и выглядел уставшим, а во взгляде его сквозили страх и ожидание.

Стелла протянула к нему руки. Ей открылся весь ужас его положения. Ее сердце стремилось к нему, и в этот миг она готова была пожертвовать собой ради него.

— Вы правы, — сказала она. — Мы не можем ничего сделать. Только наживем лишние неприятности. Он выпутается.

Лицо Энтони исказилось.

— Вы полагаете? Вы уверены? Я — нет.

— Да, уверена. Совершенно, — твердо проговорила она. — Не смотрите на меня так. Ужасно, что он избежит наказания. Ни единой царапины, ни страха, ни ночных кошмаров. Но здесь мы бессильны. Просто признаем, что это ужасно, и все забудем. Не надо тяготиться этим. Забудьте обо всем.

Какое-то время они молчали. Стелла смотрела на длинные стручки огненных деревьев, черневшие среди молодых побегов. Нужно вернуться в общежитие, подумала она. Ей вспомнилась маленькая комнатка с полинявшим покрывалом на кровати, ящерка на потолке. Память вернула ее к первым дням в Марапаи, и вдруг она сказала:

— Интересно, что случилось с Джобом?

В этот самый миг он беседовал с Тревором Найалом, который не пошел на собрание, а медленно ехал вдоль берега.

— Что я мог сделать? — С раздражением говорил Найал. — Вы думаете, мне нравится все это? Может быть, вы воображаете, что это доставляло мне удовольствие?

Джоб мусолил мокрый окурок.

— Сдается мне, не надо было отправлять на дело этого парня, Вашингтона, — сказал он. — Не понимаю, зачем вы это сделали. Нервный тип. Надо разбираться в людях. Следовало пришить его.

— Следовало, — согласился Найал. — Я и подумать не мог, что Вашингтон растает. Он был слишком жаден.

— Я рад, что она вернулась, — тихо проговорил Джоб. — Хорошенькая малышка, прямо картинка.

— Вы рады! — Тревор бросил на него мимолетный взгляд, даже не пытаясь скрыть удивления и негодования. Машина провоняла Джобом. Тревора раздражало, что приходилось выдерживать предельно любезный тон с этим типом. — Тогда не жалейте о потерянном золоте. Это неприятно, но что нам оставалось? Нам повезло, что мы вышли сухими из воды. Мы чисты, так возблагодарим за это звезды.

Джоб затянулся обслюнявленным коричневым окурком, выплюнул его на пол машины и придавил носком ботинка.

— Я-то не потерял золото, мистер Найал, потеряли вы.

— Какая разница? Если вы придумаете, как заставить администрацию вернуть его, ради бога. Когда я обещал вам долю Уорвика…

— А вы мне не обещали, мистер Найал. Мистер Уорвик сам отдал ее мне. Отдал все за милую душу.

Найал стиснул зубы. Он держал себя в руках, но внутри, стоило ему подумать о том, что наделал Уорвик, закипал неукротимый гнев. Что за глупое, бессмысленное, сентиментальное раскаяние? Слабый, истеричный, издерганный дурак, который не мог жить под гнетом собственных грехов. И это письмо больному старику, приведшее их всех к позорному концу, к унижению перед этим отъявленным негодяем, сидящим рядом.

А Джоб тем временем продолжал:

— Так вот, чтобы получить золото, мне достаточно предъявить администрации письмо мистера Уорвика. И им станет ясно, что произошло. Что золото было моим, а вы, мистер Уорвик и мистер Вашингтон прибрали его к рукам. Я думаю, правление поймет, что меня обвели вокруг пальца.

Если Найала и встревожили его слова, он не показал вида.

— Они наверняка вернут его папуасам или сдадут в управление государственных сборов. Могу поклясться, вы не увидите его.

Джоба, казалось, нимало не огорчила мысль о богатых папуасах.

— Что ж, но попробовать стоит, как думаете? — мягко спросил он.

— Уорвик уже сошел с ума, когда писал это письмо, — жестко отозвался Найал.

— Он был немного расстроен. Но я нутром чую: он знал, что делает. Нутром чую, знал он, что я буду отстаивать свои права. — Он повернулся и одарил Найала слащавой улыбкой. Глаза его хищно сверкали из-под темных бровей. — Я вот думаю, не нравилось ему это дело, в которое вы его втравили. Не нравились ему и вы. В письме он говорит, что никогда бы не согласился, кабы не долги. Ведь это вы его прижали, а?

Теперь не оставалось сомнений в том, куда он клонит. Найал решил действовать напрямик.

— Шантаж, — спокойно сказал он, не спуская глаз с дороги. Они выехали за черту города, и дома на пути попадались редко.

— Я только хочу, чтобы соблюдались мои права, — жалобно протянул Джоб. — Я прошу только свою долю.

— Мне понадобятся годы, чтобы выплатить вам все, — тихо сказал Найал. Лицо его ничего не выражало.

— Я могу и подождать. Выплачивайте частями.

— Откуда мне знать, что вы оставите меня в покое, когда получите деньги?

Джоб улыбался.

— Вам придется рискнуть, мистер Найал. Поверить мне на слово. В конце концов, я ведь прошу немного. Другой потребовал бы больше. Не хочу быть вам в тягость, мистер Найал. Но с вас не убудет. Эта машина, например. Немножко чересчур для этих мест, вы не находите? На островах лучше ездить в джипах. Сидней — вот где сгодилась бы эта малютка. — Он погладил дверцу машины. — Когда я получу все свои деньги, даю вам слово прислать оригинал письма Уорвика. А до тех пор, — они ехали по краю обрыва, и он печально смотрел на море, — он будет находиться у моего друга, который в случае моей смерти отошлет его главе администрации.

Найал молчал. Он затормозил, дал задний ход, прижав машину к скале, и развернулся. Он был не в состоянии дольше выносить зловония этого человека. А еще говорят, что туземцы воняют, подумал он. От туземцев при желании можно держаться подальше. Этот запах, казалось, пропитал всю его одежду, поры его кожи. Ему хотелось побыстрее вернуться домой и встать под душ. Он все не мог смириться с тем, что ему еще долго придется терпеть этого человека.

— Наверное, вы ни во что не ставите мое слово, мистер Найал, — весело продолжал Джоб, снова закуривая. Большая, громоздкая машина набирала скорость. Дорога вела прямо к городу. — Я вам не нравлюсь, мистер Найал. Я знаю. Такое чувствуешь сразу. Инстинкт, что ли. Вы думаете, я не джентльмен, вы думаете, я не сдержу слова. Так вот что я вам скажу, мистер Найал: вы можете доверять мне. Вот увидите.

Его глаза сверкнули в свете фар встречной машины. Весело? Алчно? Самодовольно?

— Вот увидите, — повторил он.

Эллис Питерс
Смерть и «Радостная женщина»

Глава I

Когда Доминик Фелз впервые увидел Китти Норрис, она скользила в танце по широким перилам террасы яхт-клуба, босая, в облаке радужного нейлона, а в руках у нее были серебристые сандалии. В тот вечер, который приходился на середину сезона, в клубе сразу же после Комербурнской регаты устроили танцы, и такие акробатические фокусы не вызывали особого удивления, хотя обычно проделывали их мужчины. Это был также день свадьбы Лесли Армиджера; впрочем, Доминик этого не знал, а даже если бы и знал, то не придал бы этому обстоятельству большого значения.

Он возвращался домой с урока музыки — тоскливой еженедельной повинности, избежать которой было невозможно. И, поскольку выдался прекрасный теплый вечерок, он пропустил свой автобус, решив прогуляться пешком до Комерфорда по дороге вдоль реки, пройдя милю с небольшим хвостиком. На окраине городка дорога шла почти под террасой клуба, из-за деревянной балюстрады навстречу Доминику лилась мелодия, почти полностью заглушенная гвалтом. По перилам, примерно в десяти футах у него над головой, плыла Китти в своем экстравагантном платье. В ее распростертых руках болтались эти странные нелепые приспособления из паутинообразных ремешков и трехдюймовых каблучков-шпилек, которые она называла туфлями. Хор состоял исключительно из мужских голосов, умолявших ее не дурить и спуститься на пол. Лавируя между столиками на террасе, к ней проворно устремились двое юношей, чтобы подхватить. Один из них в горячке не заметил официанта с подносом, заставленным выпивкой. Послышался звон бьющегося стекла, сопровождаемый возгласами изумления, суматохой и порывистыми движениями. Все вокруг было тотчас залито напитками. Не обращая внимания на переполох, Китти продолжала свой танец на перилах. Лампы на столиках подсвечивали снизу ее по-детски сосредоточенное лицо с чуть приоткрытым ртом, из уголка которого высовывался кончик языка. Доминику никогда прежде не доводилось видеть человека, обуреваемого таким весельем.

В первую минуту он с легким презрением подумал: «Если уже без четверти десять они дошли до такого кейфа, то что с ними будет к часу ночи!» Но в нем просто заговорило юношеское чувство превосходства, тут же сменившееся любопытством. Последние полтора года он так часто втайне от родителей экспериментировал с табаком, что чувство новизны от увлечения этим занятием пропало, так и не раскрыв ему привлекательных сторон. Но теперь, когда Доминик начинал со смутной надеждой подумывать об алкоголе, он с прежней неисправимой убежденностью полагал, что, наверное, алкоголь — это здорово, если взрослые находят в нем столько радости и так ревниво оберегают свое исключительное право на его употребление. Эта экстравагантная выходка у него над головой была одной из составных частей обряда пития. Доминик оценил это диковинное зрелище в одну кривую усмешку, но, оставшись в темноте под террасой, решил все-таки понаблюдать за вакханалией, участвовать в которой ему не дозволялось. И, увидев Китти, перестал замечать все остальное.

Она была в центре всеобщего шумного внимания, но сама при этом молчала, и это создавало завораживающее впечатление какой-то неземной, лишенной человеческой оболочки красоты. Она была не выше среднего роста, но при этом такой тоненькой, что казалась высокой, особенно когда балансировала, покачиваясь над ним на фоне темно-синего неба. А еще она казалась какой-то бледной, чуть ли не прозрачной, хотя на самом деле была здоровой, загорелой и крепкой, как бультерьер. Почти все вокруг нее плыло в полупрозрачных облаках иллюзии, как плыло над перилами ее тело, однако в центре этого призрачного фантома существовала реальная, материальная Китти.

Он стоял в тени террасы, затаив дыхание, с ужасом ожидая, что она вот-вот упадет. Один из молодых людей, мелькнув черно-белой сорокой над перилами, попытался схватить ее, но она рискованным финтом вывернулась у него из рук, ее пышные юбки взметнулись и закружились. Доминик мельком увидел длинные стройные ноги и гладкое светло-золотистое бедро. Он поспешно отвел глаза, но тут же с еще большей поспешностью вновь устремил их вверх. Ведь сейчас его никто не видит. Она не узнает. Никто на него не смотрит. Им невдомек, что он стоит тут, под балконом.

— Китти, ты упадешь! Не дури! — испуганно умолял какой-то молодой человек, схватив ее за руку в тот миг, когда она шарахнулась от него. Она резко взвизгнула, и одна из туфелек упала прямо в руки перепуганного Доминика. Ага, в этом радужном облаке все же скрывалось нечто вещественное, хотя бы эта серебристая штуковина, изготовленная для здоровой ножки шестого размера. Доминик опасливо держал туфельку перед собой так, словно она была заколдована непонятными ему чарами, и, вконец ошарашенный, не сразу заметил воцарившееся у него над головой молчание. Когда же он, наконец, посмотрел вверх, то увидел несколько голов, торчащих над балюстрадой; его внимательно рассматривали. Он не стал терять время на изучение этих физиономий, ибо интересовала его только она.

— Я очень извиняюсь, — проговорила Китти. — Надеюсь, вы из-за меня не пострадали? Знай я, что там кто-то есть, я бы не вела себя так плохо.

Говорила она отчетливо, искренне и непосредственно и к тому же любезно, эта вежливость смутила его еще больше, чем ее экстравагантные эскапады. Она не была ни пьяна, ни хотя бы навеселе. Стоило ей только заметить его, и она сразу же заговорила с ним так, как воспитанный ребенок разговаривает с незнакомым человеком. И куда только подевались ее веселость? Она с виноватым видом смотрела на него большими фиолетовыми глазами, темными под сенью длинных, гладких светло-каштановых волос, и, когда поняла, с кем предстоит иметь дело, выражение ее лица не изменилось. Доминик привык видеть на лицах более взрослых собеседников эдакую нарочитую милостивую снисходительность, но Китти продолжала смотреть на него настороженно-любопытным, вежливо-обходительным взглядом ровни и сверстника.

Он словно язык проглотил и не знал, что бы такое сказать, чтобы не опростоволоситься, и как выпутаться из неловкого положения. Возненавидев себя и покраснев до корней волос, он стоял, потный от стыда, и жалел, что не пошел домой сразу же, жалел, что вечер недостаточно темен, и хотел, чтобы эти дураки там, наверху, перестали глупо ухмыляться, а еще лучше — проваливали бы прочь.

— Ты можешь бросить ее мне, — просто предложила Китти. — Я сумею поймать, не волнуйся.

Так и вышло. Он тщательно рассчитал расстояние и подбросил туфельку. Она вытянула руки и легко подхватила ее, будто пушинку терновника, потом подняла над головой, чтобы показать ему. Этот жест напоминал то ли приветствие, то ли прощальный взмах. Затем Китти наклонилась, чтобы надеть туфельку на ногу. Вот, собственно, и все. Один из молодых людей обнял ее, и Китти позволила ему увести себя в танцевальный зал. Она оглянулась лишь однажды; взор ее выражал нежелание уходить и сожаление, как если бы она понимала, что непоправимо смутила покой души ближнего своего, застав его врасплох. Овальное лицо с чистыми благородными чертами, оттененными блестящими волосами, казалось теплым, как янтарь; темные продолговатые глаза смотрели с грустной озабоченностью. Прежде Доминик ни разу не видел такого печального взгляда. Мгновение спустя она исчезла из виду.

Но это не помешало ей сопровождать Доминика домой и еще несколько месяцев смущать его покой и влиять на отношения Доминика с ближними. В школе его успеваемость резко упала, на футбольном поле координация движений вконец расстроилась. Поговорить о Китти ему было не с кем. Лучшие друзья своими беззлобными шуточками превратили бы его жизнь в кошмар; родители тоже исключались: мать все-таки была женщиной, и он инстинктивно чувствовал, что не стоит говорить с ней о другой женщине, поскольку она — естественная соперница матери в борьбе за сердце сына. Отец же был мужчиной, достаточно привлекательным и достаточно молодым, чтобы в какой-то степени составить соперничество самому Доминику. Но даже если бы мальчик захотел излить им душу, он не знал бы, что сказать: ведь Доминик и сам толком не понимал, что с ним происходит.

В четырнадцать лет любовь способна ошеломить. Главным образом — потому, что она еще никак не осознается. Но в этом отношении Доминик оказался на высоте: аппетит ему не изменил, скорее, даже возрос, спал он хорошо; происходящее с ним переживал чаще радостно, несмотря на все треволнения, и в общем и целом со своим затруднением справился. Когда более года спустя он снова увидел эту девушку, Доминик уже снова был первым учеником в классе, рьяно увлекался спортивными машинами и приставал к отцу, чтобы тот позволил ему прибрести мотоцикл, как только он станет достаточно взрослым. Доминик уже почти забыл, как выглядит Китти. Он так и не выяснил, кто она такая, да, впрочем, и не пытался, ибо любое наведение справок в некотором смысле означало бы измену самому себе. Она оставалась для него просто Китти, воспоминанием о нелепой меланхолической красавице, уже исчезающим во мраке забвения.

Вторая их встреча состоялась осенью, в последнюю неделю сентября, когда в Комербурнскую школу прибыла передвижная установка по переливанию крови. Доминик тогда задержался из-за футбольной тренировки, а после душа вспомнил, что ему нужно просмотреть кое-какие материалы для сочинения по истории, и потому проторчал еще час в библиотеке. Когда он брел по парадному двору к боковым воротам, уже стемнело, и он увидел, как к гимнастическому залу подкатил медицинский фургон, из задних дверей которого выбралась медсестра и трусцой поспешила к зданию, неся в руках бумаги и оборудование. Эти заезды случались раз в квартал, и прежде он никогда не обращал на них ни малейшего внимания. Так было бы и на сей раз, кабы не бордовая спортивная машина «карманн-гиа», свернувшая в тесный закуток позади фургона. Увидев ее, Доминик остановился. От изящества и компактности машины у него перехватило дух. Но тут открылась дверца, и он, с трудом оторвав глаза от этих целомудренно-породистых линий, решил все-таки посмотреть, что за счастливец владеет ею. Однако мгновение спустя он забыл даже об этой красавице-машине. Из салона показались длинные изящные ноги, и по бетонной дорожке к двери спортивного зала медленно прошествовала девушка. Судя по ее облику, она вдруг засомневалась, туда ли она попала. Этой девушкой была Китти.

И в сумерках, и средь бела дня, и даже в полночной тьме Доминик все равно узнал бы ее. Даже спустя пятнадцать месяцев все хоть как-то связанное с ней сохраняло исключительную важность для него, делая остальной мир чем-то малозначительным и пустячным. Фургон у здания, освещенные окна, за которыми суетились медицинские сестры, аппаратура для переливания крови — все это вдруг стало для Доминика жизненно важной реальностью, потому что Китти оказалась донором. Ему следовало бы идти домой и делать уроки, но он не мог заставить себя и шагу ступить, а когда, наконец, все-таки привел свои ноги в движение, то обнаружил, что несут они его не к воротам, а к гимнастическому залу.

Во всяком случае, он наверняка уже опоздал на свой автобус, а следующего предстояло дожидаться двадцать пять минут. Если он сейчас уйдет, другой такой возможности ему, может быть, не представится уже никогда. На этот раз она не в компании, не в десяти футах над его головой на террасе; любой может войти туда и посидеть рядом с ней всего лишь за пинту крови. В конце концов, дело того стоит, и, если даже у них есть список постоянных доноров, они не отвергнут еще одного. Мне следовало бы больше думать о таких начинаниях, — с добродетельной укоризной сказал он себе, — особенно учитывая пост, который занимает мой отец. Я и впрямь могу сделать так, что он будет гордиться мною. Ну, давай, теперь или никогда, — подзуживал какой-то более откровенный демон с задворок сознания, — она пока одна, приехала на машине; но если ты замешкаешься с решением, подойдет твой общественный транспорт, и проворонишь ты эту возможность оказаться с ней рядышком. И отцедишь ты пинту крови своей впустую, — злобно прибавил черт, разоблачая его притворное намерение принести себя в жертву из чувства общественной сознательности. Но юноше было не до тонкостей спора, идущего в его душе: он уже толкнул дверь и вошел в вестибюль.

Она сидела на одном из стульев, расставленных вдоль стены, и казалась слегка смущенной и немного несчастной, словно недоумевала, зачем ее сюда занесло. Она была в темно-зеленом костюме из джерси, с короткой плотно облегающей модной юбкой. Великолепные ноги, вскружившие ему когда-то голову, лоснились и поблескивали золотом загара, столь совершенного, что Доминик затруднился бы сказать, в чулках она или нет. Когда он вошел, она резко вскинула голову, очевидно, довольная тем, что ей больше не придется сидеть в одиночестве. На фоне гладкой щеки качнулся локон волос цвета меда, глаза улыбнулись Доминику, смущая и обнадеживая.

— Здрасьте! — поздоровалась она едва ли не робко, почти заискивающе.

Она его не узнала, это он понял сразу. Китти просто приветствовала собрата по несчастью. Он с неуверенной улыбкой ответил «Здрасьте», поставил свои книги стопкой на подоконник и сел в нескольких шагах от нее, боясь слишком поспешно претендовать на ее внимание. Что с того, если его общество показалось Китти предпочтительнее одиночества.

— Рановато мы, — проговорила Китти. — У них еще не все готово. Терпеть не могу, когда заставляют ждать, а ты? Ты тут в первый раз?

— Да, — скованно буркнул Доминик, потому что ему вдруг почудилось, что она намекает на его молодость.

— Я тоже, — она повеселела, и он понял, что судил о ней неверно. — Почувствовала, что надо бы как-то к чему-то себя приложить. От меня мало проку, но, по крайней мере, у меня есть кровь. Надеюсь, что есть! Ты здесь тоже по велению совести?

Она ухмыльнулась ему. Да, иначе как ухмылкой это не назовешь: слишком уж по-заговорщицки скривились ее губы. Он почувствовал, что скованность его тает, как лед под лучами солнца, а с нею — и все его существо.

— Да как-то пришло в голову, — признался он, застенчиво улыбаясь в ответ, хотя редко бывал застенчивым, чаще даже наоборот — чересчур дерзким. — Просто так уж случилось, что задержался в школе и увидел этот фургон. Ну, и подумал, что, может, мне следует… Видишь ли, мой отец — полицейский…

— Правда? — На Китти это произвело впечатление. Ее большие глаза округлились, и он увидел, что цветом они, оказывается, напоминают не фиалки, а пурпурно-коричневые маргаритки.

— Ну, точнее, детектив, — щепетильно пояснил Доминик и покраснел, поскольку это звучало впечатляюще, а на самом деле, как правило, все сводилось к обыденности. Название этой профессии несет в своем звучании некие искусственные обертоны, и нелегко представить себе, сколь однообразна будничная жизнь сотрудника отдела уголовных расследований полиции графства.

— Ого! — воскликнула Китти, и глаза ее сделались огромными, наполнившись смесью уважения и восторга. — С тобой надо дружить. Кто знает, когда мне может понадобиться помощь? А то в выходные скорость ограничена пятьюдесятью милями в час, да еще в радиусе мили от центра города стоянка запрещена. На меня могут «наехать» в любую минуту. — Она перехватила его пристальный зачарованный взгляд и рассмеялась. — Я ужасно много говорю, да? А знаешь почему? Нервничаю из-за этого дела, ради которого мы сюда пришли. Знаю, все это пустяки, но не по душе мне как-то мысль, что из тебя, как из бочки, будут цедить через крантик.

— Меня это тоже пугает, — соврал Доминик. На самом деле он ни разу не подумал о предстоящей процедуре; просто захотелось быть великодушным, но ему даже в голову не пришло, насколько усложнил он ей поиск такого ответа, который был бы столь тактичен и так же поднимал его самооценку. Руководствуясь природным чутьем, она все же справилась с этой задачей: наградила его сначала довольным, а затем и недоверчивым взглядом и, наконец, чудесной улыбкой.

— Я тебе не верю, — сказала она, — но, как бы то ни было, ужасно мило с твоей стороны сказать такое. Если я вскрикну, когда мне проколют ухо, чтобы взять анализ крови, ты обещаешь вскрикнуть тоже? Чтобы не я одна чувствовала себя трусихой?

— Возможно, я даже вскрикну первым, — галантно пообещал он, сгорая от радостного смущения.

Резко открылась дверь, и в вестибюль выглянула пухленькая молоденькая медсестра, нарушая их уединение.

— Вот так-так! — проговорила она веселым бодреньким тоном, который был такой же неотъемлемой частью ее ремесла, как и профессиональный риск. — Мы пришли раньше времени! Да еще вдвоем. Очень хотим помочь медицине, так?

— Ну да, разве нет? — робким эхом откликнулась Китти, отводя взгляд от глаз Доминика, прежде чем оба начали по-дурацки хихикать.

— Что ж, проходите, если хотите отделаться побыстрее.

Они вместе отправились к жертвеннику. Их уже ждали раскладушки и две нимфы от здравоохранения; пожилая медсестра перекладывала на столике документы. Взглянув на них поверх очков без оправы, она быстро проговорила:

— Добрый вечер. Ваши имена?

Она широко улыбнулась Китти и не стала дожидаться ответа.

— Ах да, конечно! — Сестра пометила галочкой одно из имен в своем списке. — Вы поступаете очень благородно, моя дорогая, мы очень ценим ваш порыв. Приятно видеть, что молодежь подает пример.

Как она перед ней распинается, подумал Доминик. Видимо, Китти и впрямь не из простых смертных; а впрочем, девушка за рулем «карманн-гиа» просто не может не быть чем-то особенным. Жаль, что эта старая перечница не дала ей назвать свое имя! Он попытался прочесть список вверх ногами, но не тут-то было: серо-голубые глаза, умные и сведущие, уставились на него.

— Имя, пожалуйста?

Он назвался. Она просмотрела список, но очень бегло, поскольку проверяла то, что уже и так знала.

— Твоего имени здесь нет. — Она смерила его взглядом с ног до головы, и ее суровое лицо опытного медработника растянулось в широкой снисходительной улыбке.

— Нет. Я только пришел, чтобы… — забормотал он, но сестра погрозила ему пальцем и дружелюбно-ласковым, но решительным тоном проговорила:

— Тебе же еще нет восемнадцати, дружок! Разве ты не знаешь правил?

— Мне шестнадцать, — с достоинством ответил он, возненавидев медсестру за чрезмерную проницательность, а еще больше — за то, что она раструбила о своем открытии, будто городской глашатай. В ее устах «восемнадцать» прозвучало так ничтожно, что теперь его «шестнадцать» выглядело чуть ли не признанием в сопливом младенчестве; к тому же его положение усугублялось тем еще не принятым к сведению обстоятельством, что в своем шестнадцатилетнем возрасте он пребывал ровно одну неделю.

Ужасной женщине ничего не стоило, чуть приглядевшись к нему, выявить и эту маленькую тонкость. — Я думал, что кровь сдают от шестнадцати до шестидесяти лет, — неловко попытался он исправить положение.

— С восемнадцати до шестидесяти пяти, мой дорогой! Но да благословит тебя бог за желание сделать доброе дело. У детей мы кровь не берем, им нужны силы для роста. Ступай-ка домой и возвращайся через пару годков, вот тогда мы будем рады тебя видеть. Но разрешение родителей все равно понадобится, запомни.

Сестра помоложе весело хихикала. Небось даже Китти посмеивается над ним за лоснящимся занавесом своих волос; не злорадно, конечно, подсказывало благоразумие, но от этого его унижение не делалось менее огорчительным. И ведь он действительно считал, что минимальный возраст — шестнадцать лет. Он мог бы поклясться, что так оно и есть.

— Вы уверены? Ведь раньше-то было шестнадцать, разве не так?

Она отрицательно покачала головой и широко улыбнулась.

— Уж извини, дружок! Всегда было восемнадцать, с тех самых пор, как я работаю в медицине. Это ничего, что ты слишком молод, такие недуги излечиваются временем.

Ему оставалось только повернуться и уйти. Лежавшая на раскладушке Китти вытянула шею и, выглянув из-за плеча медсестры, увидала, как он бредет к двери, притихший и подавленный. Этой старой дуре не следовало бы так орать на него. Бедняжка так обижен, что даже не хочет попрощаться.

— Эй, не уходи! — жалобно сказала Китти его удаляющейся спине. — Подожди меня, и я тебя подброшу. — Она постаралась, чтобы просьба ее прозвучала как нытье боящегося остаться в одиночестве ребенка (насколько это было возможно в рамках приличий), а «взятку» предложила, чтобы отвлечь его от мыслей об уязвленной гордости; и когда он оглянулся, живой блеск в его глазах стал ей за это щедрой наградой. Китти отнесла приятное преображение на счет своей машины, и это было весьма проницательно с ее стороны, хотя и не совсем верно. — Хотя бы останься и поболтай со мной, — предложила она. — Я рассчитывала, что ты отвлечешь мои мысли от этой кошмарной склянки.

Никто не верил, что она в этом нуждается, что ее необходимо развлекать и отвлекать, но ведь таким девушкам, как Китти, позволяется капризничать сколько душе угодно.

— Ну, если ты и правда хочешь, чтобы я… — ответил он, силясь обрести толику прежней уверенности.

— Ладно, хорошо, — согласилась старшая медсестра с милостивой улыбкой. — Конечно же, он подождет. Никто не собирается выгонять мальчугана, который пришел сюда добровольно.

Он бросил на нее испепеляющий взгляд, но из-за избытка самодовольства она его, разумеется, не поняла. Небось она и ребенка-то не может шлепнуть по головке, не сломав ему шею, язвительно подумал он. С ее-то обходительностью. Но теперь, когда Китти попросила Доминика посидеть с ней рядом, он уже почти не обращал внимания на эту женщину.

— Это тебе, — сказала молоденькая медсестра, с громким стуком поставив стул возле раскладушки, на которой расположилась Китти. — Садись и разговаривай со своей подругой, а потом я принесу вам обоим по чашечке чая.

Доминик опустился на стул. Китти смотрела на него, старательно отводя взгляд от баночки, которая постепенно наполнялась ее кровью; но не потому, заметил он, что это зрелище и впрямь ее отталкивало. Она тряслась от сдерживаемого смеха, а когда он своим худым стройным телом заслонил ее от полных служебной тревоги глаз медсестер, она проговорила торопливым заговорщицким шепотком: «Эти люди просто уморительны!»

От этих ее слов все вдруг стало с ног на голову и приобрело причудливый облик. Доминик вел себя глупо, а она, похоже, и не заметила; а сестры держались соответственно своей натуре — правда, слегка карикатурно, — рассмешили ее.

— Я действительно думал, что в шестнадцать уже можно, — сказал он, продолжая больную тему, хотя слова Китти заставили его скривить губы в насмешливой ухмылке.

— Конечно, я знаю, что ты так думал, — поддержала его Китти. — Мне и в голову никогда не приходило, что тут существует какой-то предел, хотя в общем-то это разумно. Посмотри, много уже там? Я сама не могу.

Ему тоже не хотелось смотреть. Мысль о том, что ее кровь медленно вытекает из круглого золотистого шланга, причиняла ему почти физическую боль.

— Еще чуть-чуть, — ответил он и отвел глаза от банки. — Ага, вот и наш замечательный чай.

Замечательным его, конечно, назвать было нельзя: он оказался слишком крепким и приторно-сладким, а красновато-коричневый цвет свидетельствовал о наличии в нем консервированного молока. Когда их снова оставили наедине, Китти уселась на раскладушке, согнув только что забинтованную руку, сделала пробный глоточек и посмотрела на чашку с недоверием и отвращением.

— Знаю, знаю, — извиняющимся тоном заговорил Доминик, — я тоже не люблю с сахаром, но после процедуры он тебе нужен. Восстанавливает утраченную энергию, или что-то в этом роде.

— Я не чувствую никакой утраты энергии, — с некоторым удивлением призналась Китти и задумчиво посмотрела на свою повязку. — Откуда мне знать, что у них там, в этой бутылке, — теперь она заговорила не очень понятно. — Тебе не могло бы показаться, что это пиво? — Она поймала его растерянный взгляд и поспешила объяснить, напуская еще больше туману: — Видишь ли, пиво — это, в конце концов, именно то, чем я живу.

Он беспомощно вытаращил глаза в еще большем недоумении и в надежде, что, возможно, просто неверно ее понял. В конце концов, он ведь ничего о ней не знает, за исключением того, что она — самое очаровательное и самое волнующее существо на свете, которое когда-либо встречалось ему. Да еще эта ее пляска в тот памятный вечер на танцах в яхт-клубе.

— О, я не в том смысле, что это мой основной продукт питания, — неспешно проговорила она. — Я лишь хотела сказать, что пиво обеспечивает меня. Позволяет платить по счетам, понятно? Мне надо было представиться: я Китти Норрис, если это тебе о чем-то говорит. — И поспешила добавить успокаивающим тоном: — Да ни о чем это, собственно, и не должно говорить. Просто я — «Пиво Норриса», вот и все. — В этих словах явственно прозвучала нотка покорности судьбе, словно Китти хотела оправдаться, признаваясь в каком-то странном, но не слишком ужасном врожденном уродстве, с которым она давно уже свыклась, но которое могло бы смутить незнакомца.

— Ах, да, разумеется, — проговорил Доминик, чувствуя одновременно и облегчение, и стыд. Ну что она теперь подумает о нем? Ведь он понял ее чуть ли не буквально! А уж следовало бы знать! Имя Кэтрин Норрис, наследницы пивного барона, то и дело мелькало в заголовках местных газет, и он наверняка хоть раз видел ее фотографию. Впрочем, даже если бы он и узнал ее, невелика честь: имя «Норрис» значилось примерно на каждой третьей вывеске пивного бара в округе. Эти бары не входили в монополию компании «Эль Армиджера». И разве не она собиралась когда-то выйти замуж за сына старика Армиджера? Доминик покопался в памяти, но, увы, обручения и бракосочетания сливок местного общества не входили в разряд событий, которые он, согласно заведенной привычке, заносил в картотеку. И он, естественно, не помнил, почему распался этот союз. Ему хватало и того, что он испытывал благодарность судьбе за это обстоятельство, и вовсе не нуждался ни в каком объяснении. — Мне надо было бы раньше сообразить. А меня зовут Доминик Фелз.

— Твое здоровье, Доминик! — Она выпила терпкий переслащенный чай. — А знаешь, когда-то после потери крови давали бутылку крепкого портвейна. Это мне говорил старина Шелли. Меня разбавляют, Доминик, вот что я тебе скажу.

— Портвейн Норриса? — переспросил Доминик, робко отваживаясь на шутку, которая имела большой успех: Китти запрокинула голову и расхохоталась.

— Вернее не скажешь! Меня разбавляют! Нет, вы слышали? — сказала она возмущенно, опуская ноги на пол и накрывая рукавом уже сползающую повязку.

«Ну вот, почти все», — думал он, идя за ней к выходу. На парадный двор прибыл автобус, из него высаживались доноры-добровольцы. Как бывает в конце сентября, стемнело рано, воздух сделался холодным и ядреным. Сейчас она заберется в свою машину, тепло, но небрежно помашет ему рукой и укатит, а он в одиночестве пойдет на автобусную остановку и отправится домой. И кто знает, увидит ли он ее когда-нибудь еще?

— Куда тебя подвезти? — бодро осведомилась она, передвинувшись по сиденью, чтобы открыть пассажирскую дверцу.

Мгновение мучительной робости. Доминик не знал, принять ли предложение, боясь стать ей обузой, но при этом всей душой жаждал сесть в машину, даже если причинит Китти лишние хлопоты.

— Большое спасибо, — он нервно сглотнул слюну. — Я на автобусную остановку, тут совсем рядом.

— Правда? — проговорила Китти с каменным лицом. — Там ты и проводишь вечера?

— Мне надо только сесть на автобус.

— Брось, давай залезай и скажи мне, где ты живешь, иначе я подумаю, что тебе не нравится моя машина. Ездил в такой когда-нибудь?

И вот он сидит рядом с ней, рукава их соприкасаются. Обивка из искусственной кожи представлялась Доминику чем-то вроде плывущего золотистого облака, облака его славы. Такая девчонка, а машина — с ума сойти! Китти запустила мотор и дала задний ход, чтобы развернуться у кустов, потому что стоявший рядом автобус немного мешал лихо выехать со стоянки. Смутное пятно темных кустов колыхалось на фоне сгущавшегося мрака. Китти включила задние фонари, чтобы посмотреть, достаточно ли места для маневра, затем, развернувшись в один прием, лихо проскочила мимо заднего бампера автобуса и прошмыгнула в ворота, словно первоклассный гонщик. Да, она вполне заслуживала тех гордости и восторга, которые Доминик испытывал к ней. Они проскочили всю Хауэрд-роуд и остановились у светофора.

— Ты мне так и не сказал, куда тебя подвезти, — прервала молчание Китти.

Оставалось лишь сдаться и сообщить ей адрес. Что он и сделал все в том же блаженном восторге.

— Комерфорд. Слишком близко, толком не разгонишься. Поедем кружным путем. — Она включила сигнал правого поворота и изящно посторонилась, давая идущей сзади машине обогнать себя. Подъезжая, ее водитель высунулся из окошка и что-то прокричал, указывая на задние колеса машины Китти. Доминик, не поняв, подумал, что ей угрожает опасность, но Китти поняла все правильно, а потому улыбнулась и помахала рукой в знак признательности.

— Черт! — выпалила она, выключая задние фонари. — Вечно я их оставляю. В следующий раз надо будет включить автоматическую отмену. Ты ведь не капнешь на меня своему отцу, а? А уж я непременно постараюсь запомнить. Дело даже не в том, что у меня плохая память; просто каждый раз спотыкаюсь о разные там правила. Этот чертов задний свет, например, или бензин. Стыдно сказать, сколько раз за один год у меня кончалось горючее посреди дороги.

— У тебя что, нет счетчика? — спросил он, тщетно пытаясь отыскать его на приборной доске.

— Нет. У меня резервный бензобак. Я считала, что так будет лучше: ведь когда приходится переключаться на него, знаешь, что у тебя остается ровно один галлон.

— И что же? Так действительно лучше? — удивился Доминик.

— И да, и нет. Это отлично срабатывает, когда я отправляюсь в дальние поездки. Тогда я не знаю, далеко ли друг от друга бензоколонки, а потому не забываю, что после переключения должна остановиться у первой же попавшейся. Но когда я езжу по городу, делаю покупки или еще зачем, то переключаюсь на резервный и думаю: о, у меня есть еще галлон, беспокоиться нечего, времени навалом, а бензоколонки тут повсюду. Но потом я начисто забываю об этом и где-нибудь посреди Хай-стрит или на полпути по той улочке, что ведет к площадкам для гольфа, у меня кончается горючее. Но не впрок мне эта наука, — грустно призналась Китти. — Ведь, с другой стороны, когда у меня в старой машине был бензиномер, я постоянно забывала взглянуть на него. Так что все дело во мне. Дура я, вот и все.

— Ты классно водишь. — Это было первое, что пришло Доминику в голову в качестве утешения. Самоуничижительная нотка в ее голосе, комическая и печальная одновременно, уже проникла в какой-то дотоле неведомый уголок сердца, словно ключик в замочную скважину потайной дверцы.

— Нет, серьезно? Ты в самом деле так думаешь?

— Да, конечно. Ты водишь прекрасно, и должна это знать.

— Ух ты! Все-таки приятно слышать, когда тебе говорят такое. Машина тебе тоже нравится?

Ну, по крайней мере, на этот вопрос он мог ответить откровенно. А поскольку машина принадлежала Китти, то и красноречиво. Всю дорогу до Комерфорда они со знанием дела толковали о спортивных моделях, и, когда, наконец, подъехали к двери деревенского домика Доминика, возвращение к серой обыденности маленького мирка стало для него ударом. Краткие мгновения полной безмятежной свободы пролетели как сон. Надо бы возблагодарить судьбу за маленькое чудо, которое во второй раз она уже не пошлет. Медленно выбравшись из машины, чувствуя холодок от возвращения в привычные время и пространство, он обошел машину, приблизился к Китти и стал мучительно искать слова, за которые не было бы стыдно, которые не омрачили бы ощущение счастья своим будничным звучанием.

— Большое спасибо, что подвезла.

— Не за что! — Китти улыбнулась ему. — И тебе спасибо, ты мне тоже помог. С кем еще так приятно пролить кровь?

— Ты уверена, что чувствуешь себя нормально? — только и смог выговорить Доминик.

Из рукава Китти высовывался краешек повязки. Она потянула за него, как бы проверяя, что будет, и вытянула наружу скрученный бинт, при этом на сиденье вывалился комочек ваты. Оба от души рассмеялись.

— Чувствую себя прекрасно, — отвечала Китти. — А что, может, раньше у меня было повышенное давление, а теперь оно нормализовалось.

На миг воцарилось молчание. Мягкий свет из окна, задернутого сетчатой занавеской, нежно освещал пухлые, четко очерченные губы Китти, а лоб и глаза ее оставались в тени. Какими мягкими казались эти губы, но каким волевым был ее рот. Эти глубокие ямочки в уголках, они придавали ему одновременно и вызывающий, и уязвимый, и печальный вид. Когда губы Китти медленно сложились в прощальную улыбку, зернышко радости в сердце Доминика вдруг вспыхнуло сладким пламенем приятной муки.

— Что ж, спасибо — и до свидания!

— Встретимся на следующем кровопускании, — весело бросила Китти, поднимая руку к голове и пошевелив пальцами. Этот жест означал нечто среднее между «здравствуй» и «прощай». Доминик смотрел ей вслед, затаив дыхание, и не шевелился, пока кровь не застучала в ушах, а резь в груди не сделалась острой и невыносимой, как зубная боль.

Но Китти увидела его снова гораздо раньше предсказанного ею срока и при совсем иных обстоятельствах. И на сей раз кровь, о которой она говорила, не принадлежала ни ей, ни ему. Зато этой крови было ох как много.

Глава II

В конце сентября открылась последняя супер-пивнушка Альфреда Армиджера под вывеской «Веселая буфетчица». Она стояла на шоссе «В», в полумиле от Комерфорда и где-то в миле с четвертью от Комербурна, и, на первый взгляд, занимала совсем невыгодное положение. Но старик Армиджер знал, как приумножать доходы, и мало кто сомневался, что он заставит это заведение приносить ему хорошие барыши. Те, кто хорошо знал пивного барона, задавались вопросом, уж нет ли у него каких-нибудь секретных сведений о давнишнем предмете спора — объездной дороге и не ляжет ли доходный асфальт сей дороги, когда она станет наконец явью, прямо у стен нового заведения. Семь месяцев минуло с тех пор, когда он купил это местечко и бросил на его освоение всю свою армию строителей, проектировщиков и отделочников. И вот в торжественный вечер открытия пивной от желающих взглянуть на результаты не было отбоя.

Забрел туда и свободный в тот вечер сержант-детектив Джордж Фелз из ОУР графства. Забрел из чистого любопытства. Он часто восхищался этим дряхлым домом с каменными средниками в оконных рамах и жалел, что он постепенно превращается в живописную и бесполезную развалину. Когда-то здесь обитали две старушки, и, как многие состарившиеся вместе сестры, они умерли одна за другой с разницей в несколько дней. Почти год дом оставался бесхозным, пока некий наследник из числа дальних родственников не решил продать его, чтобы избавиться от расходов на содержание поместья. Учитывая размеры и плачевное состояние дома, он поступил единственно верно. Правда, оставался вопрос, найдется ли покупатель.

В конце концов он все-таки нашелся. Это оказался делец по имени Альфред Армиджер, слывший в близлежащих графствах самым большим умельцем заключать выгодные сделки.

Все еще недоумевая, Джордж толкнул новенькую помпезную дверь в стиле поздней английской готики и вошел в зал, искусно обшитый панелями, с балками из мореного дуба, резными сиденьями и стеклянными шаровыми светильниками цвета меди. Джордж прикинул, что Армиджер ухлопал на ремонт не меньше десяти тысяч, и не понимал, каким образом он надеется окупить эти расходы, если только не перекинет все это сооружение на главную магистраль. Но это было бы не под силу даже такому богатырю. Если и в будущем он сможет обеспечить такой же наплыв посетителей, как сегодня (что весьма сомнительно), все равно издержки превысят доход.

Сегодня тут царило оживление. В заполненном гостями баре слева, освещенном фонарями, возле камина с таганами, Джордж увидел почти всю комербурнскую богему, точнее, ее молодых представителей. Неопрятные бороды и мохеровые свитера придавали им сходство с козьим стадом, даже воздух в помещении отдавал терпким духом козьей шерсти. В двух небольших гостиных справа царила грация XVIII века. Там стояли прелестные обтянутые парчой кресла и уютные кушетки, полностью скрытые задами самых трезвых граждан графства. Похоже, и в столовой дела шли превосходно, судя по количеству официантов в белых пиджаках, сновавших между баром и залом. Большинство их, видимо, прибыло из других мест. Джордж узнал только одного — старика Бенни из «Белой лошади» в Комербурне: его, несомненно, пересадили в новую почву, потому что он знал эти места. Выгодно иметь в заведении человека, знакомого не только с почтенными посетителями, но и с надоедливыми типами.

В пивном баре собралась разношерстная компания — ни важных шишек, ни богемы. Большую комнату почти целиком перестроили, чудовищно топорно придав ей тюдоровский облик. В глаза бросались чересчур низкие потолочные балки, увешанные разнокалиберными медными светильниками, многие из которых шокировали своей бесстыжей новизной. Армиджер всегда знал, чего хотел, и если не мог вовремя достать готовую вещь, то заказывал ее, даже если это был какой-нибудь причудливый анахронизм. Но, по крайней мере, посетители здесь собрались самые настоящие: фермеры, торговцы, заезжие путешественники, местные дачники и рабочие, вместе с которыми сидело несколько старейшин графства, предпочитавших такого рода компанию.

Джордж терпеливо протиснулся к стойке и заказал пинту легкого пива. Блондинка с пучком перьев на голове, похожих на плюмаж принца Уэльского, и с длинными розовыми ногтями поставила перед ним кружку и, снисходительно улыбнувшись, сообщила, что сегодня за все платит заведение (с наилучшими пожеланиями от мистера Армиджера). Ага, вот откуда столько народу, подумал Джордж, хотя празднество началось не так уж давно и, несомненно, до закрытия пивной еще сотни людей проведают о вечеринке. Бесплатная выпивка означала, что Джордж ограничится одной кружкой. В самом деле, знай он об этом заранее, пожалуй, отложил бы удовлетворение своего любопытства до другого вчера, но, увы, он пришел именно сегодня, и зрелище, несомненно, было интересным. Где-то в этой толпе затерялось более половины членов городского совета; из совета графства тоже понаехало. Стоило только Армиджеру поманить их пальчиком, слетелись как мухи на мед; но многие ли из них пришли сюда потому, что любят его? Таких можно было счесть на пальцах одной руки.

Он нес свою кружку в запримеченный загодя укромный уголок, когда на его плечо шлепнулась тяжелая рука и голос, звучный и уверенный, как медная труба, прогудел ему в ухо:

— Так-так, мой мальчик, это знак уважения или предостережение?

Легок на помине, подумал про себя Джордж, поворачиваясь и улыбаясь человеку, угостившему его пивом, а вслух сказал:

— Я не на работе. Меня привела жажда, не беспокойтесь. А за пиво спасибо, не ожидал. Будем здоровы!

В руке у Армиджера был стаканчик с виски. Он поднял бокал за здоровье Джорджа и осушил залпом. Был он невысок, чуть ниже среднего роста, но здоров как бык: на мощных плечах — большая без шеи голова, постоянно склоненная, будто для атаки. Вот так, набычившись, набрасывался он на дела, на жизнь, на свои увлечения, на своих противников, на любого, кто путался под ногами, и на все, что имело временное или непреходящее значение для его кармана или самолюбия. Сквозь его тщательно зачесанные волосы просвечивала загорелая кожа, а короткие усики, щетинившиеся над верхней губой, подрагивали, словно заряженные энергией антенны. Синеватый подбородок и кирпично-красные щеки придавали облику Армиджера кричащую яркость, как бы консервативно он ни одевался. Видимо, он уже успел потребить приличное количество собственной продукции или, может, просто был в очень приподнятом настроении, гордился и восторгался своей новой игрушкой и надеялся, что у нее самые радужные виды на будущее. Впрочем, он, наверное, никогда не косел от спиртного: слишком уж долго он манипулировал при помощи выпивки другими, чтобы самому быть уязвимым для алкоголя на столь позднем этапе своей предпринимательской деятельности. Он прямо лучился возбуждением и самодовольством, его живые проницательные глаза весело стреляли по сторонам.

— Ну, как тебе моя забегаловка? Хорошо я ее отделал?

— Потрясно, — почтительно отозвался Джордж. — Ты в самом деле полагаешь, что она окупит перевод лицензии за город? Мне кажется, тебе дорого обойдется ее содержание.

— Ты меня знаешь, приятель, я никогда не бросаюсь деньгами, если не уверен, что они вернутся назад и приведут с собой своих родственников. На этот счет не беспокойся, я заставлю ее приносить доход.

С улыбочкой знающего человека он снова хлопнул Джорджа по спине и нырнул в толпу, по-бычьи опустив голову и расталкивая всех плечищами, кого-то одаряя словом, кого-то рукопожатием и излучая волны энергии, которые, пробежав по залу, выплескивались наружу и, отражаясь от стен, взмывали вверх. Добившийся успеха, и немалого, собственными стараниями, Альфред Армиджер смел с пути многих простых смертных. Вот так же, набычившись, он мчался навстречу удаче. Некоторые из его жертв присутствовали сегодня здесь, и, если бы их взгляды могли убивать, Альфреду не суждено было бы завершить свое путешествие по тюдоровским залам пивнушки.

— Он в прекрасном настроении, — услышал Джордж прямо над ухом. — Он всегда такой, когда шагает по чужим головам. — Барни Уилсон из управления архитектуры уселся рядом с Джорджем, взгромоздив на стол свои костлявые локти. Это был долговязый молчаливый молодой человек угрюмого нрава, с разочарованной миной. — Вы не очень-то обращайте на меня внимание, — продолжал он и криво усмехнулся, перехватив любопытный взгляд Джорджа. — Я человек предубежденный. Когда-то сам надеялся заполучить эту хибару, снести ее ветхую часть, а остальное переделать в жилье для моей семьи. Зуб у меня на него из-за этого. Ну на что ему еще один отель? У него и так уже столько, что он и счет потерял.

— Частному лицу трудновато было бы восстанавливать такую домину, учитывая то, в каком состоянии она пребывала, — сказал Джордж, внимательно приглядываясь к Барни.

— Трудновато, это точно, но я мог бы сделать необходимый минимум работ, перевез бы сюда Нелл и ребятишек, а там потихоньку занялся бы остальным. И при нынешних ценах на недвижимость я не мог бы приобрести ничего другого, только дом таких размеров и в таком состоянии. Всем подавай что-нибудь современное вроде бунгало или полубунгало, цены на них фантастические, а эти дома при всей своей величине идут чуть ли не за бесценок. Их без прислуги содержать нельзя, вот как все считают, а ремонт стоит уйму денег. Но ведь ремонтом-то занимался бы я сам, да и Нелл выросла на ферме в Уэльсе и прекрасно соображает, как распорядиться большой жилплощадью с минимальной затратой усилий. Эх, хотите верьте, хотите нет, но мы уже было решили, что домик этот наш. Я даже начал строить планы его переделки, вот ведь как был уверен. А зря! Заметив на аукционе представителя Армиджера, я понял, что нам крышка. Если бы не он, мы могли бы приобрести этот дом на наши сбережения, больше ведь никому он не был нужен. — Он мрачно уставился на свое пиво и вздохнул. — Но нет, ему нужно было выхватить кусок прямо у нас из-под носа, и вот теперь полюбуйтесь на это чудовище. Всего можно ожидать от человека, превратившего «Радостную женщину» в «Веселую буфетчицу».

— Значит, раньше дом так назывался? — искренне удивился Джордж. — Впервые слышу.

— Зато я, поверьте мне, хорошо знаком с историей этого дома. Ходил в архивы, читал, когда думал, что мы будем в нем жить. Перед тем как стать частным жилищем, он много столетий был пивнушкой, корчмой под вывеской «Радостная женщина». Красиво, не правда ли? Восходит примерно к 1600 году. А прежде он тоже был частным жилищем, а еще раньше — фермой Чарнокского монастыря. А теперь он «Веселая буфетчица», только и всего.

— Бизнес есть бизнес, я полагаю, — рассудительно заметил Джордж.

— Какой там, к черту, бизнес! С этой пивнушкой он готов скорее терпеть убытки, чем уступить родному сыну хотя бы какую-то часть своего приобретения. Вот и весь сказ.

— А что, его сын хотел купить какую-то часть?

— Он вошел со мной в долю. Мы собрали все, что могли, и скинулись, чтобы купить это местечко на аукционе. Амбар мы хотели превратить в студию для него и Джин, а я с Нелл и ребятишками собирался поселиться в доме. Амбар-то вы видели? Там прямо через двор. За ним сейчас устроили стоянку для машин. Он каменный, построен на века. Для студии подошел бы идеально. Но его любящий папаша каким-то образом пронюхал об этом и решил, что не грех потратить несколько тысчонок, чтобы досадить сыночку.

Ссора в семействе Армиджеров не была новостью для Джорджа или любого другого жителя Комербурна. Считалось вполне естественным, что кипящий энергией и честолюбием, гордый тем, что всего добился сам, Армиджер захочет, чтобы его единственный сын пошел по стопам отца, а потом женился на наследнице другого пивного барона, почти удвоив таким образом размеры его империи. Но, пожалуй, вполне естественным было и то, что молодой человек решительно восстал против планов отца, воспротивился его воле и отказался становиться знатным пивоваром. Шли разговоры, что Лесли метил в художники, и, вероятнее всего, раскол с отцом был просто неизбежен, даже если бы он и не решил свою судьбу окончательно, обручившись со скромной конторской служащей с пивоваренного завода, не оправдав, таким образом, расчетов и надежд отца. Пересудов об этом было предостаточно, а теперь они и вовсе приобрели фантастический оттенок. Достоверно известно было только одно: Лесли вышвырнули из дома без гроша в кармане, а девушку то ли уволили, то ли она сама взяла расчет, и они поспешили зарегистрировать свой брак в муниципалитете. И, как только они поженились, публика перестала интересоваться ими. Ценность этих людей как источника сплетен упала, и о них забыли. Впрочем, Армиджер все еще преследовал их с таким остервенением, что лишил даже угла, где они могли бы свить гнездышко.

— Наверное, все-таки он не стал бы выбрасывать на такое дело все свои деньги, — предположил Джордж. — Он ведь любит денежки, этот Армиджер, ой как любит.

Уилсон решительно покачал головой.

— Это мы дошли до предела, он же был еще свеж как огурчик. Может, он и впрямь обожает деньги, но ведь у него их куры не клюют. И потом, он хочет, чтобы все было так, как он сказал. Это для него даже еще важнее, чем прежде.

— И все же у Лесли не было трудностей, если бы он пожелал вернуть доверие отца и обратил свои надежды…

— Нет у него никаких надежд. И нет отца. Это окончательно и бесповоротно. И, поверьте мне, это известие мгновенно облетело всю округу. А округа знает своего Армиджера. Будьте уверены, теперь уж никто не одолжит денег его сыночку. У него есть только то, что досталось от матери — около тысячи, и то, что он может заработать сам. Вы способны представить себе, чтобы кто-нибудь в этих местах по доброй воле вступил в союз с человеком, которому Армиджер объявил тотальную войну?

Джордж не мог представить себе таких людей. И дело было не только в деньгах и могуществе Армиджера, но и в беспощадной, наводящей страх силе его личности. Бывают люди, справиться с которыми под силу только героям, а герои на дороге не валяются.

— Чем же сейчас занимается малыш Лесли? — поинтересовался Джордж. Если подумать, при таких обстоятельствах малыш Лесли и сам становится героем, коль скоро ему приходится стартовать с гораздо менее выигрышной позиции.

— Работает упаковщиком, носильщиком и вообще на побегушках у Молдена, за восемь фунтов в неделю, — с горечью сообщил Уилсон. — Его, бедолагу, никогда не учили зарабатывать на жизнь, а живописью не оплатишь счета от молочника. Вот и ребенок уже на подходе, поэтому Джин скоро придется уволиться.

Армиджер снова с шумом ввалился в пивной зал, ведя новых гостей к бесплатным напиткам, величественно предлагая воспользоваться своим гостеприимством. Его голова была похожа на пушечное ядро, летящее сквозь толпу; гости опасливо шли за ним. Кажется, это были почетные гости. Хозяин рассаживал их в дальнем углу большого зала.

— Родители обычно в конце концов уступают, какими бы непробиваемыми они ни были, — не слишком уверенно молвил Джордж.

— Родители — да, но монолиты — нет. У Лесли всегда был только один родитель, то есть родительница, но она умерла около трех лет назад. Иначе, наверное, заступилась бы за него, когда они столкнулись лбами. Впрочем, особого влияния бедняжка, конечно, не имела.

Уилсон вытянул шею, чтобы посмотреть поверх голов на компанию в дальнем углу. Сидящие там люди привлекли внимание и других посетителей бара. Бесстрастный женский голос произнес; «Вульгарное чудовище!» А мужской, менее бесстрастный, пробормотал: «Значит, на стоянке я все-таки видел ее красный автобус. Китти Норрис. Я еще подумал, что второго такого тут быть не может».

С Армиджером сидели трое. Мужчина являл собой полную противоположность хозяину и именно поэтому представлял для него ценность. Джордж хорошо видел контрасты и разбирался в их подоплеке. Дома, в которых шумный задиристый Армиджер был нежеланным гостем, широко распахивали свои двери перед элегантным и вкрадчивым, статным и седовласым Реймондом Шелли; там, где в ходе переговоров требовался тонкий подход, Армиджер, пренебрегавший такими вещами, пользовался любезностью и тактом Шелли. Номинально Шелли считался штатным юрисконсультом, на деле же был вторым лицом в компании, вторым «Я» Армиджера, которое прятали или извлекали на свет в зависимости от обстоятельств. Средних лет, спокойный и выдержанный, не очень энергичный и не слишком расторопный в личных делах, он давал Армиджеру то, чего тому как раз недоставало, а за это Армиджер обеспечивал Шелли столь необходимыми ему деньгами. А еще он был доверенным лицом Китти Норрис и много лет близко дружил с ее отцом. Китти сидела рядом с ним в черном платье с широкой юбкой, в котором выглядела еще моложе своих двадцати двух лет, с радужным шарфиком на плечах и с кружкой пива в руке. Стало быть, подумал Джордж, любуясь ее четким профилем, белевшим на фоне розоватого света, это и есть та самая девушка, которая на днях подвезла нашего Дома. Он тогда больше ни о чем не мог говорить, кроме этой ее машины! Как все просто, когда ты так молод!

Третьим лицом в их компании была красивая, смиренного вида спокойная женщина лет сорока пяти, в черном костюме. Она вставляла сигарету в черный мундштук. В движениях длинных кистей ее рук и стана, скрытого платьем строгого покроя, чувствовались грациозность и сила. Она не вмешивалась в разговор мужчин. Умные глаза человека, не питавшего никаких иллюзий, бесстрастно оглядывали их лица. Лишь посмотрев на Китти, женщина улыбнулась мимолетной многозначительной улыбкой, как бы вступая в мысленный контакт с ней и отодвигая мужчин на второй план. Женщины с такими деловыми качествами, как у Рут Гамилтон, посвященные во все тайны своих нанимателей, частенько с легким презрением относятся к тем храмам, которые держатся на их плечах, и тем богам, которым они верно служат.

— Его секретарша, — отчетливо прошептал мужской голос где-то у них за спиной. — Лет двадцать у него на службе. Говорят, она не только печатает его письма.

Эта сплетня тоже была не нова. Уже по меньшей мере десять из упомянутых двадцати лет Джордж слышал ее перепевы по всей округе. Удивляло лишь то обстоятельство, что сплетня все еще была в ходу. Верили в нее или нет, но она воспринималась как нечто естественное и уже никому не щекотала нервы. И теперь уже невозможно было выяснить, соответствует ли она действительности. Возникновение такого рода преданий в общем-то неизбежно, тем паче что мисс Гамилтон, по сути, вела хозяйство Армиджера и заправляла в конторе с тех самых пор, как его жена заболела тяжелым вялотекущим недугом. А случилось это много-много лет назад.

Уилсон допил свое пиво и отодвинул кружку.

— Джин — девчонка что надо. Но порой меня удивляет, почему он предпочел ее, когда рядом была мисс Норрис. Нет, я не хочу сказать, что он дал маху, поймите меня правильно. Но все же — взгляните-ка на нее!

Джордж в принципе думал так же, хотя и не знал Джин Армиджер. Молодые люди, размышлял он, часто отвергают даже самых ослепительных красавиц, которых папаши слишком настойчиво навязывают им в жены. А если уж сватовством занялся Армиджер, то наверняка взялся за дело так же рьяно, как за любое другое, — с бычьим ревом и выставленными вперед рогами. И все же, и все же — «взгляните-ка на нее!»

Около десяти часов, покидая пивнушку, Джордж бросил на Китти прощальный взгляд. Она не шевелилась и почти не разговаривала, только поигрывала своей ополовиненной кружкой пива, и, хотя Армиджер ушел куда-то по делам, а мисс Гамилтон взяла сумочку и перчатки и, похоже, собиралась откланяться, Китти сидела тихо, так тихо, что блестки на ее шарфике были совершенно неподвижны. Закрыв дверь, Джордж больше не видел ее сосредоточенного овального лица. Он поправил воротник пальто, пересек вестибюль и вышел на улицу, в холодную сентябрьскую ночь.

Бенни Блоксидж, тощий и жилистый старичок-гномик, семенил через вестибюль с пустым подносом, и его лысая розовая макушка отражалась в медных светильниках под потолком. Он остановился, чтобы перекинуться с Джорджем словечком, и кивнул в сторону боковой двери, выходящей во двор.

— Он сегодня в отличном настроении, мистер Фелз. Пошел в разнос. — Местоимение «он» могло относится только к Армиджеру.

— Я вижу, он куда-то запропастился, — заметил Джордж. — Что еще у него на уме? Уж вроде бы достаточно ему триумфа на один вечер.

— Он только что ушел с бутылкой шампанского под мышкой; наверное, хотел похвалиться перед каким-нибудь приятелем своей новой танцплощадкой. Это в бывшем амбаре, там, через двор. Хотел открыть ее уже на этой неделе, вот так, но строители только-только управились с отделочными работами. Он возлагает на нее большие надежды. Еще бы, столько денег вбухал.

Так вот, значит, какая судьба уготована студии юного Лесли. Джордж посторонился, пропуская двоих посетителей, вышедших из бара вслед за ним, и проводил глазами мисс Гамилтон и Рейтмонда Шелли, которые миновали дверь в коридор, а потом и парадную, двустворчатую, с узором из шляпок гвоздей. Эта дверь была распахнута настежь, за ней чернела ночная мгла. Через несколько секунд он услышал, как на стоянке урчит запускаемый мотор и как машина медленно выезжает на дорогу. Потом он мельком увидел «остин» Шелли. Тот развернулся и покатил в сторону Комербурна.

— Да еще велел нам не беспокоить его, — продолжал Бенни, шмыгнув носом. — Сказал, вернется, когда захочет. Потребовал подать машину к десяти, а ведь уже одиннадцатый час. И еще он мне заявил: «Передай ему, пусть ждет, пока я не буду готов, хоть до полуночи». Клейтон сидит там в «бентли» и ругается как извозчик, но что толку злиться? Если работа нравится, принимай хозяина таким, какой он есть, больше ничего не остается.

— А тебе нравится твоя работа, Бенни?

— Мне-то? — переспросил Бенни, ухмыльнувшись и пожав плечами. — Я уже к ней привык и не гребу против течения. Бывают хозяева и похуже. А этот еще ничего, если ладишь с ним и не лезешь попусту на рожон. Эти молодые слишком уж раздражительны, всем недовольны.

— Что ж, будем надеяться, что скоро он выпьет свое шампанское, и пусть тогда Клейтон отвезет его домой.

— Бутылка-то была большая, «магнум», на полгаллона. Он у нас не мелочится.

— Что верно, то верно! — согласился Джордж. «Веселая буфетчица» являла собой прекрасное подтверждение привычки Армиджера мыслить с размахом. — Спокойной ночи, Бенни.

— Спокойной ночи, мистер Фелз.

Джордж пошел в Комерфорд пешком и, добравшись до дома, в двух словах поведал жене и сыну о своем вечернем развлечении.

— Там была твоя подружка, Дом, — сообщил он, лукаво взглянув на Доминика, все еще корпевшего над книгой в своем уголке. Впрочем, засиделся он скорее потому, что поздно приступил к домашнему заданию, а вовсе не из-за чрезмерного усердия и не из чувства долга.

Доминик оттолкнул лампу на струбцине и поспешно погасил ее, чтобы родители не заметили, как он залился краской. После чего, отдавая дань мимикрии, с жаром спросил:

— Нет, правда? Ты видел ее машину? Красивая, правда?

— Я не смотрел на машину.

— Да? Ну ты даешь! — раздраженно бросил Доминик и на сей раз пошел спать сам, не дожидаясь, пока его начнут загонять в постель. Он рассказал родителям о своем возвращении домой на «карманн-гиа», ибо по опыту знал, что, если они не видели этого своими глазами, кто-нибудь из соседей уж наверняка наблюдал это зрелище и не преминет поведать о нем, развешивая на просушку белье или подстригая лужайку перед долгой зимой. Лучше уж самому выдать им должным образом отредактированную версию происшедшего, и машина — прекрасное средство отвлечения родительского внимания. Но если отец и впредь будет подкидывать такие шпильки, придется скрываться по темным углам и отмалчиваться в обществе родных.

Банти Фелз пробудилась от легкой дремоты в самом начале первого. В голову ей пришел один занятный вопрос, и она принялась будить Джорджа, поглаживая его с той безжалостной нежностью, которую жены часто предпочитают грубости.

— Джордж, — позвала она, когда он сонно и протестующе промычал что-то в ее рыжие волосы. — Ты помнишь ту певичку в Вестон-супер-Мэр прошлым летом? Ту, что затащила Дома к себе на сцену, как они это умеют делать?

— Ммм! — ответил Джордж, сбитый с толку этим вроде бы притянутым за уши вопросом. — Ради бога, ну что она тебе далась сейчас?

— Ведь он положил на нее глаз, верно?

— Да уж как ее было не заметить, — согласился Джордж. — Она так и висла у него на шее. И как ей только удалось затащить его туда? Какой-то хитростью, что ли. Не помню. Знаю только, что я за него краснел.

— Ты-то краснел, — многозначительно заметила Банти. — А вот он — нет. Несколько дней этим хвастался, дурачок. Говорил, она — девчонка что надо.

— Начитался всех этих книжонок в бумажных обложках.

— Нет, по-моему, тут дело в пластинках с поп-музыкой. Но вот что любопытно: похоже, эта девчонка Норрис действительно что надо, но Дом ни разу так не сказал. Почему, как ты думаешь?

— Дело вкуса, — промямлил Джордж. — Может, он вовсе не считает ее конфеткой.

— Но почему? Ведь все другие считают. Ты, например, — проговорила Банни и, продолжая размышлять над этой неувязкой, снова начала погружаться в сон, когда вдруг зазвонил телефон.

— Проклятье! — буркнул Джордж, садясь на постели и протягивая руку к трубке. Сна как не бывало. — Что там еще случилось?

Он с трудом узнал сбивчивый блеющий голос в трубке, голос Бенни Блоксиджа.

— Мистер Фелз, — жалобно скулил этот голос. — Ох, мистер Фелз, уж и не знаю, правильно ли я делаю, но решил лучше к вам обратиться, к тому же, вы ближе всех живете, а поскольку вы были у нас сегодня вечером, я подумал, что вам-то и нужно позвонить. У нас тут, понимаете, беда приключилась. С хозяином, мистером Армиджером. Он тогда все не возвращался. Пора бар закрывать, а его все нет и нет — и в одиннадцать нет, и в половине двенадцатого, и свет еще там горит. Вот мистер Колверли и забеспокоился: мол, хоть он и требовал, чтобы его не тревожили, а надо пойти посмотреть, все ли с ним в порядке…

— Давай-ка покороче, — попросил Джордж, ерзая по полу ногами в поисках тапок. — Что там случилось? Я уже еду, но все-таки что у вас стряслось? Давай в трех словах, а не в трехстах.

— Он мертв, — сообщил Бенни, уложившись в два слова. — Там, в амбаре, совсем один, без всяких признаков жизни, и всюду кровища.

Глава III

Момент истины грянул для Армиджера посреди зала, не уступавшего размерами арене для боя быков, с новеньким полом цвета мелкого песка. Армиджер лежал в ярком свете своих только что приобретенных ламп. Лежал он ничком, раскинув руки и ноги, прижавшись правой щекой к вощеному паркету. Наклонившись и присмотревшись повнимательнее, можно было увидеть, что черты багрового лица совершенно не пострадали и даже сохранили цвет. Но затылок был проломлен, и из рваной раны еще сочилась кровь, которая образовала темную лужицу на полу. С кровью смешивалось разлившееся шампанское, и по краям эта лужа сделалась розовой. А кроме того, всю ее поверхность покрывали розовые разводы, похожие на перья или листья папоротника.

Диаметр лужи составлял фута два-три, но в общем и целом крови было меньше, чем говорил старый Бенни.

Во всяком случае, к нему можно было подойти, по крайней мере сзади. С этой стороны и был нанесен сокрушительный удар, размозживший голову жертвы, — так решил Джордж, когда присел на корточки возле тела. Казалось, убийца Альфреда Армиджера боялся смотреть в лицо жертвы, когда наносил удар. Горлышко бутылки валялось в луже крови рядом с проломленной головой, на мощных плечах убитого поблескивали мелкие осколки стекла. Ярдах в двух лежало то, что осталось от бутылки — ее цилиндрическая часть; тонкая алая пунктирная линия отмечала путь, по которому она откатилась прочь от тела.

Что ж, по крайней мере, можно обойтись без хрестоматийных сомнений, мрачно подумал Джордж, и не гадать, что это — несчастный случай, самоубийство или убийство. Армиджер погиб так, как, скорее всего, и должен был погибнуть, и едва ли кому-то придет в голову оспаривать это.

Прежде чем выйти из дома, Джордж позвонил в комербурнский участок. После осмотра места преступления он позвонил туда еще раз, а затем выгнал всех из танцевального павильона и стал ждать труповозку. В его распоряжении было от силы четверть часа. Он был потрясен и пока не верил, что огромная демоническая энергия Армиджера могла вот так в одночасье взять и иссякнуть. Больше никаких чувств Джордж не испытывал. Темное пятно на светлом фоне новенького паркета напоминало раздавленную муху на оконной раме.

Он осторожно отошел, стараясь не наступить на кровавую лужу, и огляделся вокруг. Место преступления создавало ощущение нереальности, словно это была загодя поставленная сцена, помпезная и вульгарная, как в заурядном боевике. Этот амбар когда-то явно служил главной залой старого дома. Его планировка отличалась изысканностью, а крыша с консольными балками наверняка была даже красивой, пока за нее не принялся Армиджер. Он-то все и погубил. Консольные балки и опоры, стропильные фермы и криволинейные связи, прогоны — все было позолочено, а квадраты подстропильных брусьев сияли яркими белилами; при этом с центральной балки свисали четыре паукообразные люстры в стиле модерн. Сконцентрированный отраженный свет немилосердно резал глаза. Верхнюю часть стен на всем их протяжении Армиджер застроил галереей с возвышением для оркестра в одном конце и баром из стекла и хрома — в другом. Наверх вела двойная лестница, извивавшаяся нелепой спиралью в стиле барокко. Стены под галереей были украшены полукруглыми альковами с сиденьями, и в каждом алькове имелась арочная ниша с белой гипсовой танцовщицей — имперский стиль. В изгибах балюстрады на всем протяжении галереи уютно примостились столики. Стены, покрытые белой краской и позолотой, сверкали зеркалами. Да, думал Джордж, потрясенный этим зрелищем, знатной публике такое придется по вкусу. Бедный Лесли Армиджер, ему уже больше никогда не увидеть ту прекрасную, пустую, просторную мастерскую, о которой он мечтал. Впрочем, он не смог бы отопить ее как следует, и зимой тут был бы просто арктический холод.

Так выглядело место преступления. Безликий и безукоризненный порядок был нарушен лишь дважды, и это бросалось в глаза. Одна из стоявших в альковах гипсовых фигурок — та, что находилась справа от двери, лежала разбитая в футе от стены. Этому факту не было никакого очевидного объяснения: лежала она в добрых пятидесяти футах от того места, где свалился Армиджер, и, кроме разбитых черепков, не было никаких признаков борьбы. Даже следа ноги, и то не было. Вторая мелочь вызывала ощущение легкого злорадства: кто-то, почти наверняка сам Армиджер, принес из бара два фужера для шампанского и поставил их на столик, ближайший к позолоченному возвышению над лестницей. Очевидно, он ничего не подозревал, пребывал в веселом расположении духа и намеревался продолжать праздник. Но почать бутылку ему так и не довелось.

Внимательно разглядывая пол, Джордж прошел несколько ярдов от раскинутых ног покойника, обутых в туфли ручной работы, до основания лестницы. На лоснящемся полу не было никаких отпечатков. Он осмотрел разбитую бутыль; почти никаких сомнений, что это и есть орудие убийства Армиджера: заляпана его кровью до золотой фольги на горлышке, и даже невооруженным глазом на краю ее основания отчетливо видны волосы и клочки кожи.

Джордж в последний раз оглядел ослепительно-белый павильон и вышел во двор, где его ждали трое взволнованных людей.

— Кто из вас обнаружил его?

— Мы с Клейтоном вошли вместе, — отвечал Колверли.

Все мужчины, нанятые Армиджером на должности управляющих, были странно похожи друг на друга, и теперь Джордж вдруг понял почему: они походили на Армиджера, он отбирал людей по собственному образу и подобию. Ничего логичнее и не придумаешь. Этот Колверли был моложавым крепким малым атлетического сложения и смахивал на бывшего регбиста, чуть раздавшегося в теле, усатый, самоуверенный, прочный, как фиброволокно. Теперь-то он, понятно, чувствовал себя не лучшим образом: призванная лучиться дружелюбием физиономия посерела и сделалась напряженной, а живые глаза, одинаково зорко подмечавшие и выгоду, и опасность, приобрели тревожное выражение. Он воспринимал происшедшее как нечто личное, и это ему не нравилось. Похоже, неспроста он пошел в павильон не один. Люди, жившие рядом с Армиджером, быстро учились осторожности.

— В котором часу?

Они знали время с точностью до минуты, потому что ждали Армиджера больше часа, чтобы отправить его домой и закрыть лавочку.

— Пять минут первого, — отвечал Колверли, облизывая губы. — Насколько мне известно, он собирался гулять до полуночи. Мы ждали его, когда пивная закрылась, но он велел не беспокоить, и мы ничего не могли сделать, просто ждали. Но в половине двенадцатого мы забеспокоились: все ли в порядке? Мы обещали не входить до полуночи. Так и сделали. Когда пробило двенадцать, мы вошли сюда.

— Свет так и горел? Ничего не трогали? Дверь была открыта или закрыта?

— Закрыта. — Клейтон достал сигарету из кармана своей казенной куртки и, чиркнув спичкой, закурил. Это был худой жилистый человек непонятного возраста; ему можно было дать лет тридцать пять, хотя и в шестьдесят он выглядел бы ненамного старше. Узкий лоб, гладкие песочного цвета волосы, зачесанные назад, умные проницательные глаза, которые не мигая смотрели на Джорджа и не боялись яркого света. Руки казались каменными. — Я открыл дверь и вошел первым. Да, свет горел. Мы ничего не трогали. Только подошли поближе, чтобы убедиться, что он помер. Потом я сбегал в пивную и велел Бенни вызвать полицию, а мистер Колверли ждал у двери.

— А видел ли кто-нибудь мистера Армиджера с тех пор, как он вошел сюда? — Джордж взглянул на старика Бенни, дрожавшего в сторонке.

— Этого я не знаю, мистер Фелз. Из пивной сюда никто не ходил. Он ни разу не появлялся после того, как снял со льда шампанское и унес бутыль. Я видел, как он выходил из боковой двери. Кстати, мистер Фелз, вы тогда вышли в вестибюль.

— Я знаю, — сказал Джордж. — Вы имеете представление о том, кому он хотел показать танцплощадку? Вы видели этого парня?

— Нет, хозяин вышел один.

— Он прямо так и потребовал, чтобы его не беспокоили?

— Видите ли… — неуверенно протянул Бенни. — Мистер Армиджер имел привычку выражаться очень определенно, если вы понимаете, что я хочу сказать. И в этот раз был верен себе.

— Можешь припомнить его слова? Попытайся. Меня очень интересует эта его встреча.

— Ну, я ему говорю: «Тут мистер Клейтон ждет с машиной». А он мне: «Пусть ждет, черт возьми, пока я не освобожусь, хоть до полуночи. Я как раз собрался показать одному моему молодому приятелю свой танцевальный павильон. Ему очень интересно посмотреть, что можно сделать с таким помещением, если у тебя есть деньги и силы, и я не хочу, чтобы кто-то совал туда свой нос». Так он сказал. И еще: «Я вернусь, когда освобожусь, и не раньше». А потом ушел.

— Он говорил это без какой-либо досады или злости?

Впрочем, Армиджер всегда общался со своими работниками в таком тоне.

— Нет, нет, мистер Фелз, он же был наверху блаженства. Вы сами его видели, сэр.

— Странно, что он не упомянул имени.

— С такими деньжищами, — глухим холодным голосом проговорил Клейтон, — он мог позволить себе странности и причуды.

— Он заливался от смеха, — сказал Бенни. — Когда он сказал, что хочет показать кому-то танцевальный зал, то аж за живот схватился.

— Кто-то должен был видеть того человека, — сказал Джордж. — Нам придется поговорить со всеми остальными работниками пивной, но, я полагаю, те, кто не живут при заведении, уже давно ушли домой. После передачи тела врачу, это будет делом номер один. Кто-нибудь, кроме Бена, живет здесь?

— Двое, — сказал Колверли, — и две девочки. Они наверху. Я подумал, что они могут понадобиться, хотя, по-моему, ничего не знают. Моя жена тоже ждет наверху.

— Ладно, мы постараемся поскорее отпустить ее спать. — Джордж услышал долгожданный шум машин, сворачивающих с дороги. — Это они. Поди-ка, Бенни, включи для них фонарь на углу. А потом все присоединяйтесь к тем, кто в доме.

Они удалились с вялым облегчением. Он почувствовал, как их напряжение тает, и они чуть ли не вприпрыжку бегут прочь. Затем во двор медленно въехал фургон скорой помощи, а за ним, будто подталкивая его сзади, машина старшего офицера, следователя Дакетта. Итак, делом Альфреда Армиджера занялся отдел уголовных расследований полиции графства. О том, какой большой шишкой был покойный, говорил тот факт, что сам начальник ОУР в час ночи вылез из постели и прибыл на место происшествия собственной персоной. В еще больший ужас его могло повергнуть разве что убийство главного констебля. Он склонился над покойником, неуклюжий в своем пальто, и хмуро смотрел на изуродованную голову, которой уже никогда не придется обдумывать слияний с другими компаниями или замышлять какие-то козни.

— Это не дело, а черт знает что, Джордж. Знаешь, когда ты позвонил и все рассказал, я решил, что один из нас спятил.

— Я чувствовал себя так же, — ответил Джордж. — Но, похоже, никакой ошибки нет, верно?

Личность жертвы неопровержимо свидетельствовала в пользу этого факта. Старший офицер Дакетт осмотрел место, тело и орудие преступления, но хранил молчание, пока врач, стоявший на коленях над своим объектом, осторожно ощупывал обезображенный череп. Затем коротко буркнул в свой воротник:

— Сколько ударов?

— Несколько. Пока точно не знаю, но не меньше шести или семи. Последние, возможно, нанесены уже после смерти. Кто-то потрудился на совесть.

Доктор выглядел моложаво. Бывший армейский врач, с твердым, как гранит, характером, он любил свое дело и обращался с Альфредом Армиджером поразительно нежно. При жизни бедняги никто не выказывал такой заботы и внимания к нему.

— А я-то всегда думал, что он помрет от инсульта, если ему вообще случится умереть. Давно ли наступила смерть?

— Ну, самое позднее в полдвенадцатого, а может, и раньше. Потом скажу точнее, но вы не ошибетесь, если станете думать, что его убили между четвертью одиннадцатого и половиной двенадцатого. Почти все удары нанесены, когда он лежал на этом месте. Причем лежал неподвижно.

— Первым его оглушили, а потом этот парень дубасил его как сумасшедший, чтобы он уже наверняка не очухался.

— Далеко не сумасшедший. Слишком уж сосредоточенно и метко. Всякий раз точно попадал в цель. Но эти удары можно назвать яростными. Их наносили еще долго после того, как в них отпала нужда.

— Да, похоже, так. Он колотил, пока не разбилась бутылка. Чудо, что она не разбилась раньше, но стекло способно выкидывать странные фокусы. Вот и все, что у нас есть, Джордж, но сведения точные, — веско подытожил Дакетт. — Скончался от травмы головы, это еще можно сообщить газетчикам. Но остальное пока держи при себе. Я сам сделаю заявление, отсылай журналистов ко мне. И предупреди тех ребят, которые обнаружили тело. Нам ни к чему шумиха в печати, пока я еще не сообразил, как быть дальше.

— Ладно, предупрежу, — пообещал Джордж. — Только не думаю, что им захочется болтать: слишком уж тесно связаны они с этим делом, чтобы чувствовать себя в своей тарелке. Что ты можешь сказать о той разбитой статуэтке?

Дакетт хмуро воззрился на фигурку, потом взял соседнюю, изображавшую пару танцоров, слившихся в страстном танго. Он хмыкнул, удивленный легкостью статуэтки, и, перевернув ее вверх ногами, брезгливо заглянул в полость, скрывавшуюся под тоненькой оболочкой.

— Подделка, как и все остальные. — Он поставил статуэтку на место и постучал по стене под ней. И хотя статуэтка была совсем легкой, она прочно стояла на своем широком основании, даже не покачнулась. — Нет, устояла бы, даже если бы ты врезался в стену рядом с ней. Чтобы свалить ее, нужен прямой удар. Тут одни черепки. В нее ничем не бросали. Краска не поцарапана. И, во всяком случае, если бы она упала, то лежала бы подальше от стены, а не вплотную. Может, это очень важно, а может, и нет. Отметь-ка это, Лоудер. Никакой надежды снять с нее отпечатки пальцев, слишком уж шероховата поверхность, но, думаю, Джонсон все-таки может попробовать. — Фотограф, круживший возле тела Армиджера, что-то пробормотал в знак согласия и продолжал снимать.

— И бокалы для шампанского, — напомнил Джордж.

— Я их видел. Вы, наверное, догадываетесь, чьи на них будут отпечатки. Только этих двоих, да еще, возможно, служанки, которая протирала их и поставила сюда после распаковки. Впрочем, увидим. Разумеется, дверь, Джонсон. Все поверхности, лестничные перила. И это безобразие. — Он носком указал на бутыль. — Да, собственное вино в конце концов его и сгубило.

— Кто бы там ни держал ее за горлышко, — предложил Джордж, — он должен был изрядно испачкаться. Она вся в крови, до самой пробки. Обувь и брюки тоже, наверное, забрызганы, хотя, быть может, и не очень заметно. Я полагаю, он стоял с этой стороны и старался не наступать на кровь. Ни одного следа между этими крайними брызгами и дверью.

— Ладно, — сказал Дакетт, оживляясь, — выкладывай все, что у тебя есть.

Джордж выложил, не умолчав и о своем случайном разговоре с Бенни прошлым вечером перед уходом.

— А те двое? Что они говорят о своих перемещениях, начиная с десяти часов?

— Клейтон сидел в машине перед домом, когда я уходил. Это было в самом начале одиннадцатого. Он говорит, что, поскольку Армиджер все не шел, примерно в десять двадцать он загнал машину во двор и до закрытия просидел в пивной, выпил кружку легкого. С половины одиннадцатого до одиннадцати он околачивался возле машины. Хозяина все не было. Колверли пригласил его зайти в гостиную, и потом Клейтон все врет находился там с Колверли и его женой. Все трое клянутся. Бенни вместе с другими официантами прибрался в барах, помня, что должен предупредить Клейтона о возвращении Армиджера, поэтому он смотрел в оба. В половине двенадцатого Колверли и Клейтон репный разобраться, в чем дело. Все они привыкли исполнять указания Армиджера, а потому не хотели устраивать переполоха. Но они знали также, что окажутся виноватыми, если что-то пойдет не так, а они не предупредят. Телепаты да и только. Как ни крути, а все равно они оказались бы виноваты. Вопрос сводится к выбору меньшего из зол — либо встрять без спросу в дела хозяина, либо сидеть сиднем, когда ему, возможно, нужна помощь. Не скажу, что они волновались за него, скорее беспокоились за самих себя. Ладно, решили они меж собой, полночь наступит, тогда и рискнем. И рискнули. И обнаружили его вот в таком виде. Они не могут обеспечить друг другу алиби на время с половины одиннадцатого до одиннадцати, но, полагаю, здешний персонал сможет объяснить, где находился Колверли большую часть этого времени. Клейтон же мог слоняться во дворе никем не замеченный. Я еще не успел поговорить с остальными, но они меня дожидаются.

— Да, сколько еще ртов нужно заставить молчать, — сказал Дакетт. — Те трое уже наверняка все разболтали.

— Знаешь ли, я в этом сомневаюсь. Не забывай, что это заведение открылось только вчера вечером и, кроме Бенни Блоксиджа, весь персонал, похоже, собрали сюда из разных мест. Они еще не знают друг друга. И, когда все эти сведения станут вдруг достоянием кучки чужих друг другу людей, они могут заставить их молчать и, наоборот, развязать им языки. В конце концов, кто-то же его убил, и это может быть парень, сидящий рядом с тобой.

— Как бы то ни было, ступай теперь к ним. Когда мы здесь закончим и увезем тело, я оставлю все под твою ответственность, Джордж. Позвони мне утром, и я пришлю тебе смену.

— Я буду заниматься этим весь день, — твердо заявил Джордж. — Если, конечно, ты не против. — Он хотел спокойно выспаться ночью, а не ворочаться в холодной постели днем. — Мне связаться с поверенными Армиджера или ты сделаешь это сам?

— Cui bono?[1] — небрежно бросил Дакетт. — Я позвоню им. Выжми, что можешь, из тех, кто тут остался, а я пришлю Грокотта, чтобы он помог тебе с дневной сменой, когда они явятся на работу, и с теми людьми, что работали в пивной прошлым вечером.

Джордж оставил их возиться с фотоаппаратами и вспышками и пошел в дом, чтобы опросить перепуганных служанок и официантов, а заодно и хорошенькую крашеную блондинку, оказавшуюся миссис Кол вер ли. Как и предполагал, он выудил из них очень мало и, столкнувшись с настороженным молчанием, заключил, что они оправдывают его прогноз, предпочитая не делиться своими страхами. Он кропотливо собрал воедино все сведения о передвижениях Армиджера в течение двух последних часов его жизни. Незадолго до десяти, по словам миссис Колверли, молодой человек по фамилии Тернер, снимавший жилье в Комерфорде, зашел в пивной бар и передал мистеру Армиджеру некое сообщение. Тот извинился перед друзьями и последовал за Тернером к выходу. Через пару минут он вернулся, сразу же направился к своим гостям и, переговорив с ними, снова вышел. Похоже, в этот час и прибыл его неизвестный юный приятель, поскольку первым делом Армиджер бросился в кладовую при столовой, взял большую бутыль шампанского и направился к боковой двери, наткнувшись при этом на Бенни и отдав ему распоряжения относительно Клейтона и машины. С тех пор больше никто не видел его живым.

Когда Джордж покончил с опросом, начало светать, «скорая» уже давно увезла мертвеца, но Джонсон все еще возился в павильоне, неустанно разыскивая отпечатки пальцев. Джордж забежал домой, принял ванну, позавтракал и после короткого разговора с недовольной Банти снова ушел, не дожидаясь, пока сверху бегом примчится любопытный Доминик.

Он зашел в дом, где снимал угол Тернер, и застал его усердно штудирующим газетные комиксы, полуодетым и небритым. Тернер был лондонцем, и никакое лето не могло справиться с его неистребимой городской бледностью. Он был худощав, обладал острым взглядом и, видимо, уже тяготился Комерфордом. Долго он тут не выдержит, подумал Джордж, снова убежит в город. Именно он вполне может вынести беспристрастное суждение о людях, связанных с делом, поскольку никого из них не знает. Визит полицейского его не встревожил, только озадачил и заинтриговал.

Да, сказал Тернер, незадолго до десяти, может, где-то без пяти или около того, проходил по вестибюлю, и в дверь вошел молодой человек, который вежливо остановил его и спросил мистера Армиджера. Своего имени не называл, просто спросил, не может ли мистер Армиджер уделить ему несколько минут. Говорил, это важно, обещал надолго не задерживать. Тернер передал его просьбу и выкинул ее из головы, а мистер Армиджер вышел к своему посетителю, который ждал его в вестибюле. Вот так в последний раз он и видел их обоих. Знает ли он этого молодого человека? Нет, здесь он не знает никого, он только что приехал. Мог бы он дать описание? Человек как человек, лет двадцати пяти — двадцати шести, в черном пальто и сером костюме, без шляпы. Выше среднего роста, но не долговязый, чисто выбрит, шатен; никаких особых примет. Но он бы его узнал, если бы увидеть снова? Или на фотографии? Что ж, возможно, но фотография — штука ненадежная. Попробовать можно. А в чем дело? Зачем он им нужен? Что случилось?

Джордж рассказал ему, выбирая слова покороче и пожестче, глядя на сигарету, свисающую с бесцветной губы. Пепел не падал, но, по крайней мере, Тернер впервые толком открыл глаза и с любопытством уставился на Джорджа. Во взгляде не было ни страха, ни настороженности, скорее легкое удовольствие. Нет, против хозяина он ничего не имеет, но, понимаете, ведь он и видел-то Армиджера всего раз или два. К тому же не каждый день рядом с тобой совершается убийство.

— Продолжайте же! — сказал он, сияя. — Надо же, будь я проклят! — Может, так оно и будет, подумал Джордж, но не за причастность к убийству Армиджера. — Вы полагаете, это сделал парень, которого я видел?

— Это только одна из версий, — сухо ответил Джордж. — Я только пытаюсь выяснить все подробности происшедшего вчера вечером, вот и все. Во сколько вы ушли с работы?

— Примерно без двадцати одиннадцать. — То обстоятельство, что ему приходится отчитываться за свои действия, нисколько не поколебало его уверенности в себе. — Когда я вернулся сюда, не было еще одиннадцати, моя старушенция может подтвердить. Кроме того, со мной возвращался еще один парень, Строук его зовут, живет на этой улице, у миссис Льюис. — Он оттолкнул газету — теперь даже комиксы не могли снова привлечь его внимание. — Нет, ну надо же! — он протяжно присвистнул. — А еще говорят, что настоящая жизнь в Лондоне!

Джордж спускался по темной лестнице, размышляя над иронией этого последнего замечания и совершенно уверенный, что сегодня Тернер явится на работу раньше времени, если явится вообще.

Новость еще не просочилась наружу, или, по крайней мере, не стала еще общественным достоянием, поскольку, когда Джордж вернулся к ярким новеньким дверям «Веселой буфетчицы», он не увидел околачивающихся вокруг журналистов. Он позвонил Дакетту, в общих чертах рассказал, что делал до сих пор, и передал те незначительные сведения, которые выудил у опрошенных, а потом принялся с помощью Бенни Блоксиджа составлять список людей, присутствовавших на открытии пивной накануне вечером. Сегодня она не откроется, это исключено. Император умер, и как только часы покажут половину одиннадцатого и в запертую дверь с приколотым на нее лаконичным объявлением уткнется посетитель, тайна перестанет быть тайной.

Когда они закончили составлять список, Грокотт и Прайс были уже на месте и ждали остальных. Джордж спихнул на них телефонные звонки и снова связался с Дакеттом. Стряпчие уже должны были подключиться к делу, а вопрос «Cui bono?» все еще оставался одним из главных. Действительно ли Армиджер лишил своего сына наследства или только грозился и оставил его на время повариться в собственном соку? Оставил, не надеясь добиться от него полной покорности, поскольку брак нельзя так просто сбросить со счетов, даже чтобы доставить удовольствие Армиджеру. А может, он сделал это просто со злости, чтобы наказать сына, дав хлебнуть нищеты, прежде чем снова взять его под крылышко послушным и шелковым.

Да плюс еще жена, бывшая мелкая служащая, которая была бы постоянным напоминанием о поражении да еще не ладила бы с тестем. Нет, пожалуй, вообразить такое было нелегко. Когда Джордж набирал номер Дакетта, он держал руку большим пальцем вниз: сто к одному, что Лесли не фигурирует в завещании, разве только упомянут в самой унизительной форме. И жена Армиджера скончалась уже несколько лет назад, а других детей у него не было. Так что кому-то неожиданно привалит наследство. Живой или мертвый, он не дал бы своей империи развалиться на части. Ясно, что он не поленился бы переписать завещание или отсрочить его исполнение. Он никогда не раздумывал, а всегда атаковал, и на этот раз не будет никакого исключения.

— Я говорил со стариной Хартли, — сообщил Дакетт. — Условия завещания, на первый взгляд, ничего нам не дают, но они интересны, очень интересны. Похоже, он отменил свое прежнее завещание и надиктовал новое в тот самый день, когда прогнал сына. О парне там ни слова. Как будто он просто перестал существовать для своего отца.

— Я сам с собой заключил пари, — сказал Джордж, — что он не позволит разделить имущество на части. Я прав?

— Прав. Он был прирожденным накопителем, не желал, чтобы дело развалилось даже после его смерти. Есть длинный список завещанной персоналу мелочевки, для нас там ничего интересного: за деньги, которые он счел «должным вознаграждением за службу», никто не убил бы и мыши, не то что человека. Заметь, он платил им хорошее жалованье. Поэтому я не думаю, что им владела жадность. Нет, просто он был одержим строительством империи. Но остальная его собственность после выплаты этих подачек достается… Догадываешься кому?

— Нет. В голове пусто. А он, случаем, не подумывал о возможности появления внуков и о том, чтобы оставить свое имущество доверенному лицу?

— Не угадал. Нет, теперь вся его династия — побоку. Он делает новый головокружительный ход. Кэтрин Норрис, Джордж. Ну, что теперь скажешь?

Глава IV

Ну что тут скажешь? Что это просто со злости? Желание облагодетельствовать Китти Норрис просто потому, что Лесли бросил ее и женился на ком-то еще? Способ побольнее ударить Лесли, швырнув все его будущее под ноги той девчонке, на которой он не захотел жениться? Разумеется, Армиджер не хотел утешить Китти, он даже в ярости не мог быть настолько неуклюж. Или, может, тут кроется что-то еще, недоступное постороннему глазу? Ясно, что он поступил так, чтобы объединить «Эль Армиджера» и «Пиво Норриса» и после своей смерти передать имущество во владение Китти. Но нельзя ли понимать это прежде всего как ход в игре, которая велась бы и при жизни Армиджера, проницательного командующего своим войском? Китти пригласили бы на сцену после его смерти, но только при том условии, что он правит бал, пока жив. Сделав ее своей наследницей, он как бы внес задаток доброй воли, чтобы заключить сделку, которая до сих пор срывалась, и эта сделка могла означать только одно: приобретение компании Норриса и немедленное приумножение своего достояния. В конце концов, поскольку Лесли вышел из игры, Армиджер ничем не жертвовал, объявляя о своем намерении оставить все Китти, поскольку других близких родственников у него не было, и он не мог унести богатство с собой в могилу. Он должен был как-то распорядиться имуществом. А это — самый лучший способ.

Предположим, думал Джордж, существовало предложение об объединении компаний, и управляющий «Пивом Норриса» не спешил принимать его. Это понятно, ибо в случае слияния было ясно, кто окажется истинным хозяином. Разве такая возможная диспозиция не способствовала бы значительному укреплению власти Армиджера? Кроме того, он ничего не терял. Если бы ему не удалось заполучить желаемое, завещание можно было бы отменить так же легко, как и предыдущее. По крайней мере, попытаться стоило. Армиджер, как правило, добивался своего. Отсюда — и его жесткая реакция на единственную неудачу.

Джордж сел за руль и неторопливо обдумал свой следующий шаг. Если разобраться, положение странное. Старина Норрис делает ближайшего помощника Армиджера доверенным лицом своей дочери. Но эти трое — довольно близкие друзья, и никто не ставит под сомнение честность Шелли. Все выглядит вполне благопристойно. Он не знает, отменено ли поручительство теперь, когда девушка стала совершеннолетней. Он еще многого не знает, и, похоже, пока у него очень мало оснований наводить справки. Есть только один человек, имеющий полное право быть в курсе дел Китти Норрис, и этот человек — сама Китти Норрис. Прошлым вечером она была в «Веселой буфетчице» с Армиджером, он разговаривал с ней, перед тем как удалиться, чтобы похвастать своей новой яркой игрушкой. Рано или поздно Джорджу все равно придется встретиться с ней. Лучше уж пораньше, решил Джордж и запустил мотор.

У Китти была квартира в Комербурне, неподалеку от главного торгового центра, но на тихой улочке за церковью и потому в стороне от шума уличного движения, из-за которого городок на весь день превращался в бедлам. Однако даже там не было места для стоянки, и Джорджу пришлось, миновав дом Китти, искать, куда бы приткнуться со своим «моррисом». Ему повезло: ее красная «карманн-гиа» стояла у бордюра. Значит, Китти была дома. Незадолго до полудня она открыла ему дверь. На ней были свитер, юбка и плоские, будто на детскую ногу, сандалии. Она смотрела на него с легким недоумением и терпеливо ждала, когда он заговорит о причине своего прихода.

— Мое имя Фелз, — представился Джордж. — Я полицейский, мисс Норрис. — Озадаченная мина так же быстро исчезла с ее лица, Китти так проворно отступила от двери, что он сразу понял: она знает. — Вы уже слышали о мистере Армиджере?

— Мистер Шелли звонил мне, — отвечала она. — Заходите, мистер Фелз.

Джордж заметил, что она смотрит на него с мрачным любопытством, и решил, что дело тут не только в его служебном положении, но и в нем лично. Он был мужчиной и почувствовал себя польщенным, обезоруженным ее вниманием. Некоторые люди не умеют смотреть в лицо собеседнику, даже если им нечего скрывать, но Китти, подумал Джордж, смотрела бы прямо в глаза, даже если бы хотела скрыть какую-то позорную тайну, так уж она была создана.

— Я веду расследование обстоятельств смерти мистера Армиджера, и вы, наверное, сумеете мне помочь, если согласитесь. Обещаю не задерживать вас слишком долго.

— Да я и не занята, — сказала она, вводя его в большую, выдержанную в пастельных тонах комнату с высоким потолком и неожиданно светлую. Она жила на пятом этаже, а здания напротив были ниже, и она видела только крыши. — Прошу вас, присаживайтесь, мистер Фелз. Можно предложить вам выпить? — Она повернулась и взглянула на него с легкой насмешливой улыбкой. — Это звучит, как книжка Реймонда Чандлера, не так ли? Но я просто хотела выпить шерри, вот и все. И, в конце концов, вы ведь не частный сыщик, правда?

— Скорее, государственный, — отвечал Джордж. Дело пошло не так, как он предполагал, но ничего: пусть себе идет как идет. Если оставить все как есть, глядишь и узнаешь что-нибудь занятное.

— Надеюсь, сухое вам нравится. Это все, что у меня есть.

Джордж заметил, что Китти протянула ему стакан слегка дрожащей рукой, и дрожала она неспроста.

— Да, благодарю. Извините, мисс Норрис, вы, наверное, потрясены смертью мистера Армиджера.

— Это правда, — тихо сказала она и, усевшись напротив Джорджа, посмотрела, как он и ожидал, прямо ему в глаза. — Мне звонили и мистер Шелли, и мисс Гамилтон. Я просто не хотела этому верить. Вы понимаете, о чем я. Он был такой живой. Нравился он вам или нет, одобряли вы его или осуждали, но он был в этом мире, и вы не могли представить себе этот мир без него. И в нем многое восхищало. Он был смелый. Начал с нуля, а как высоко взобрался! И не испугался, даже когда столько всего приобрел. Часто люди начинают бояться, если им есть что терять, особенно если много всего, но он никогда ничего не боялся. А порой мог быть и щедрым. И очень большим забавником. С ребенком, например, он не стеснялся играть, как ребенок, хотя в нем и не осталось ничего по-настоящему детского. В детях, мне кажется, он видел прекрасных товарищей по играм, ему нравилась наша подвижность, и мы никогда не причиняли ему серьезных неприятностей, как это делают взрослые. С ним было очень легко ладить, а иногда и очень трудно. — Она опустила глаза, глядя в стакан, и Джордж, как когда-то Доминик, увидел на ее лице глубокую печаль и, как Доминик, был глубоко тронут этой печалью, ошеломлен и словно угодил в сети, из которых невозможно выпутаться. Сети ее внутреннего одиночества и духовной отрешенности.

Она двигалась словно по заданному маршруту, воля ее не имела к этому отношения. Казалось, ее обуревает некая внешняя сила. Это было не влияние Армиджера, иначе она бы так о нем не говорила. Возможно, это даже не было влияние какого-то человека, может быть, ее, как щепку, затянуло в поток событий и теперь ей оставалось лишь вверить себя воле волн.

— Все мы несовершенны, — Джордж старался говорить так же просто, как она, и надеялся, что не кажется ей столь же высокопарным, каким казался себе. — Думаю, ему бы понравилось то, что вы сейчас сказали о нем.

— У меня были причины сердиться на него, — проговорила она, тщательно подбирая слова. — Вот почему мне хочется быть справедливой. Если я могу что-нибудь вам сообщить, спрашивайте.

— Вчера вы были в его обществе, по крайней мере какую-то часть вечера. В десять часов, по словам одного из официантов, кто-то попросил мистера Армиджера уделить ему несколько минут, и мистер Армиджер вышел, чтобы поговорить с ним. Затем он вернулся и что-то сказал вам и остальным, сидевшим за столом, а потом снова удалился. Это правда?

— Я не смотрела на часы, — отвечала она, — но, кажется, все так и было. Да, он подошел к нам и попросил его извинить, ему, мол, нужно с кем-то повидаться, но потом он сразу же вернется, где-нибудь через четверть часа, и надеется, что мы его дождемся.

— И это все, что он сказал? Не упомянул никакого имени? Ничего такого?

— Нет, ничего. И ушел. А потом Рут сказала, что ей нужно домой, что сестра будет звонить из Лондона без четверти одиннадцать, и Рут обещала ей быть в это время дома. Это мисс Гамилтон, вы знаете, секретарша мистера Армиджера. А поскольку ее привез мистер Шелли, ему тоже пришлось уйти, и я осталась одна. Сначала я решила ждать, но потом передумала. Я устала и хотела пораньше лечь спать. Думаю, я ушла четверть одиннадцатого, но, возможно, кто-то знает лучше. У меня довольно броская машина, — пояснила Китти без всякого намека на иронию в голосе или в выражении лица. — Может, кто-нибудь и видел, как я уезжала.

Да, видел. Это был Клейтон, чертыхавшийся в «бентли» своего хозяина напротив «Веселой буфетчицы» за пять минут до того, как перегнал машину во двор, приготовившись к долгому ожиданию. Он видел, как она выехала со стоянки и свернула направо, на Комербурн. И, хотя он был пылким любителем автомобилей, оставалось сомнение, действительно ли он видел «карманн-гиа».

— Понимаю, — сказал Джордж. — Значит, вы попали домой вскоре после половины одиннадцатого.

— О, даже раньше. Я доезжаю за десять минут, даже если приходится загонять машину в гараж. О боже! — воскликнула Китти, опомнившись, как обычно, слишком поздно. — Мне не следовало бы говорить вам этого, правда?

— Я знаком с устным счетом, — успокоил ее Джордж, улыбаясь. Но при взгляде на эту девушку слезы наворачивались на глаза, и причина этого была совершенно непонятна. Она вовсе не убивалась из-за смерти Армиджера и высказала свою точку зрения с предельной ясностью; она была шокирована, но это не отразилось даже на ее улыбке, даже на милом печальном паясничанье, свойственном ее манере держаться.

— Можно мне задать вам несколько вопросов о ваших личных делах, мисс Норрис? Они могут показаться вам совсем несущественными, но, я думаю, согласившись ответить на них, вы сумеете мне помочь.

— Спрашивайте, — сказала Китти. — Только если они касаются работы, я, скорее всего, не знаю ответов.

— Как я понимаю, умирая, ваш отец оставил вам свое имущество, вверив его попечителю, поскольку вы тогда были еще совсем ребенком. Скажите, истек ли срок этого попечительства, когда вы стали совершеннолетней?

— Ну, ответ на этот вопрос я знаю, — сказала она с легким удивлением. — Да, истек. Теперь я могу сделать со своими деньгами любую глупость, какая только взбредет в голову. Остальные могут мне только советовать. Фактически все идет по-прежнему, но, с точки зрения закона, я полноправна.

— Значит, если бы кто-то предложил объединить компании Армиджера и Норриса, только вы могли бы решить этот вопрос?

— Да, — отвечала она так спокойно, что он догадался: она уже услышала следующий вопрос, пока не заданный. — Он действительно этого хотел, вы совершенно правы. Даже изучал этот вопрос какое-то время. В нашей компании люди были не очень проницательными, а он был как козел в той глупой песенке и, осмелюсь предположить, в конце концов сломал бы преграду. Но пока ничего не произошло, и больше этот вопрос не поднимается.

— А вы что хотели делать?

— Я ничего не хотела делать. Я и знать-то об этом не желала, я хотела быть где-нибудь в другом месте и вообще не думать обо всем этом. Я рада была бы отдать ему компанию и отделаться от нее, но ведь там работают люди, много людей, и для них она значит больше, чем для меня. Не следует владеть тем, что для других людей имеет большее значение, чем для тебя. Если бы я знала, как за это взяться, или могла заставить Рея Шелли понять, что мне хочется, я бы отдала компанию работникам.

У Джорджа возникло ощущение, будто его втянуло в поток и несет прочь от намеченного курса, но в конце концов непременно вынесет неисповедимым путем к морю истины. Он явно не управлял своим кораблем. Возможно, и Китти тоже. Но она плыла в согласии с этим бурным течением, находя в его ошеломляющей простоте и прямоте что-то родственное ее душе. Она отвечала за каждое слово, сказанное ею сейчас, в этом не было никаких сомнений. И она ожидала, что он с той же искренностью поверит в это. И, черт бы ее побрал, именно так он и поступил. Стремясь вновь обрести почву под ногами, Джордж спросил:

— Эта идея объединения двух фирм была не новой, так ведь? Извините меня, если я затрагиваю щекотливый вопрос, но складывается впечатление, что мистер Армиджер и прежде подумывал об этом и намеревался добиться слияния несколько иначе — соединив семьи.

— Да, он хотел, чтобы Лесли женился на мне, — сказала Китти так просто, что Джорджу стало стыдно собственного многословия. Она подняла свои широко поставленные глаза, и он увидел, что они медно-фиолетовые, как бархатные крылья бабочки. Заглянешь в их глубину и увидишь ее в хрустальной башне собственной сущности, так далеко от тебя, что добраться до нее нет никакой надежды. — Но это была его идея, а не наша. Такие вещи за других не решают. Ему следовало бы это знать. Между мною и Лесли не было никакого уговора.

Они немного помолчали. Китти смотрела на Джорджа твердым взглядом, щеки ее чуть побледнели. Он хотел задать ей еще один вопрос, но выждал и, лишь поднявшись, чтобы уйти, обернулся, как будто только что вспомнил нечто важное. Он непринужденно спросил:

— Да, вы случайно не знаете условий завещания Армиджера?

— Нет, — быстро ответила она, вскидывая голову.

Ее фиолетовые глаза, полные любопытства, уставились на его лицо. Он заметил, как в ней вспыхнула надежда, словно кто-то зажег фонарик в ночи. Еще одно слово — и в хрустальной башне ее одиночества вспыхнуло бы нечто похожее на радость. Так что же ей от него нужно? Удовлетворив свои относительно скромные потребности (машина, гардероб и эта почти монашеская квартирка), Китти, похоже, почти утратила интерес к деньгам. Джордж решил покончить с делом сейчас же. Он должен сказать ей правду и выяснить, эти ли слова она надеялась услышать.

— Он завещал все вам.

Свет мгновенно погас, но это было только начало. Китти разинула рот, поднялась и начала медленно бледнеть. Колени ее подломились, и девушка, ухватившись за подлокотник, села, будто оглушенная, и сцепила руки на коленях.

— О, нет! — Казалось, разочарование, гнев и возмущение сплелись в этом отчаянном восклицании в один неразделимый клубок. — О Боже, нет! Я надеялась, что он никогда не сделает этого, а если и сделает, то потом передумает. Я о Лесли! Он всегда божился, что этого не будет, но, даже если бы он это сделал, ни за что не смог бы признать, понимаете? А теперь… О, будь он неладен! — беспомощно проговорила она. — Ну почему? Не было никакой разумной причины, этот вопрос никогда не поднимался. Он знал, что мне это не нужно, знал, что я не захочу. Так почему же?

— Он должен был оставить все кому-нибудь, — рассудительно молвил Джордж. — И мог свободно распорядиться собственным состоянием, как и всякий другой человек. Не вините себя, не вы лишили Лесли всего.

— Да, — уныло подтвердила она, и слово повисло в воздухе, как если бы она хотела добавить что-то еще, но не могла придумать ничего подходящего. Она покорно поднялась, чтобы проводить его до двери, и все это время в глазах ее стоял недоуменный, растерянный вопрос. Когда дверь закрылась, Джордж сделал три шага к лестнице, а потом крадучись вернулся назад. Китти еще не отошла от порога, она привалилась к стене прихожей и о чем-то размышляла, пытаясь взять себя в руки. Он слышал, как она беспомощно повторяла вслух: «О Боже! О Боже! О Боже!», словно упрекала кого-то, как малый ребенок, словно просила какое-то безрассудное божество понять ее.

Что же он ей сделал такого? Даже если она не нуждалась в его деньгах и хотела, чтобы они достались Лесли, все равно странно, что она восприняла эту новость так, будто видела в ней какой-то изощренно коварный выпад против себя. Джордж знал, что она, сама того не желая, сообщила ему нечто любопытное, но как теперь со всем этим быть?

Он спустился по устланной ковровой дорожкой лестнице. Джордж был недоволен собой, едва ли не пристыжен, и даже не пытался решать составленную им картинку-загадку, поскольку фрагментов пока было мало и они не совмещались друг с другом. Подойдя к своему «моррису», он увидел небрежно привалившегося к машине Доминика.

Парень слегка запыхался, потому что бежал к машине, пока Джордж спускался по последнему пролету лестницы; но, поглощенный другими мыслями, Джордж не заметил этого. В радостной вопросительной улыбке не было ничего необычного, «Привет, пап!» прозвучало как всегда, так что Джордж не стал приглядываться.

— Привет! — отвечал он. — Что ты тут делаешь?

Нынче Доминик уже в третий раз пропустил школьный обед, удовольствовавшись легкой закуской в городе, чтобы выкроить время и медленно побродить туда-сюда по Церковному переулку в надежде хоть мельком увидеть Китти. Поскольку она назвала ему свою фамилию, Доминик нашел ее адрес в телефонной книге. Он не совсем еще оправился от потрясения, испытанного в тот миг, когда, проходя мимо открытой двери дома, вдруг увидел и узнал фигуру отца, медленно спускавшегося по лестнице. И, если бы при виде отцовской машины ему не пришла в голову одна мысль, он, наверное, и сейчас еще бежал бы со всех ног.

— Я выполнял поручение Чака, — сказал он, стараясь дышать ровно. «Чак» была одной из кличек заведующего школьным пансионом. Наименее обидная из всех. А вообще кличек этих у него было несколько.

— Сюда? — спросил Джордж, по привычке подозревая неладное даже там, где подозревать было нечего.

— К ректору, — невозмутимо ответил Доминик, кивнув на стену, окружавшую церковный двор. С благословения божьего, ректор был попечителем их школы и капелланом кадетского корпуса. — Я увидел машину и решил подождать. Скоро полпервого, и я подумал, может, мне повезет, и ты накормишь меня обедом.

После коротких раздумий Джордж решил так и сделать. Человечество должно питаться, даже когда умирают пивные бароны.

— Садись, — покорно сказал он и повез своего отпрыска в ресторан рядом со школой, чтобы он успел на занятия во вторую смену. — А как насчет Чака? Это не срочно? Он может подождать ответа?

— Никакого ответа и нет, — сказал Доминик. — Все нормально.

Странное дело: он не чувствовал себя лгуном. Выдать правду, даже позволить кому-то догадаться о ней было совершенно немыслимо, хотя ничего преступного или постыдного в этой правде не было. Он еще не умел скрывать своих переживаний потому, что «так надо». С пятилетнего возраста, когда Доминик пошел в школу, он иногда врал, чтобы, подобно большинству детей, владеть каким-нибудь секретом, но никогда не задумывался о том, что он делает. Лишь в очень редких случаях он признавался, потому что его родители, особенно мать, располагали к искренности и никогда не доводили его до вспышек ярости. Но тут было нечто другое, нечто столь жизненно важное, что он скорее умер бы, чем открылся. Но сейчас ему придется рискнуть: как иначе узнать, что делал его отец в этом блочном доме, где проживает Китти, да еще наутро после убийства старика Армиджера, после того, как Китти провела вечер в «Веселой буфетчице» в обществе убитого? «Твоя подружка была там…» А теперь этот визит. Разумеется, полиции придется опросить всех, кто был в пивной, но почему их заинтересовала Китти? И так скоро?

— Ты расследуешь это убийство, да? — спросил он, стараясь придать своему голосу естественные нотки возбужденного любопытства. — Мама сегодня утром сказала мне, что старина Армиджер умер. Ну и дела! Я ничего не говорил ребятам, но на перемене, когда давали молоко, эта новость дошла и до нас. Теперь уж весь город знает. Допросили с полдюжины людей, а одного или двух даже арестовали.

— За ними не заржавеет, — спокойно ответил Джордж. — При таком множестве умельцев арестовывать людей вообще удивительно, как это меня до сих пор держат на работе. Кто же главный подозреваемый?

Пожертвовать килькой, чтобы выловить скумбрию? Игра стоила свеч. Доминик бросил наживку, надеясь на поклевку:

— Этот парень, Клейтон. Спорю, ты не знал, что он под наблюдением, верно?

— Ах он дьявол разэтакий! — проговорил Джордж, задаваясь вопросом, известно ли это Грокотту, и недоумевая, от какого-такого школьного теоретика исходила эта новость.

— Значит, ты не знал! В нашем классе учится сын садовника старины Армиджера. Три дня назад была бурная ссора из-за рабочих часов. Клейтон завелся и сказал, что не потерпит, чтобы его гоняли туда-сюда в любое время дня и ночи, но Армиджер осадил его: говорит, ты уже один раз отсидел за воровство и еще раз — за укрывательство угнанной машины, так что скажи спасибо за такое чертовское везение. Мог бы и вовсе не иметь работы.

— Выбирай выражения! — машинально сказал Джордж, останавливаясь у края тротуара.

— Извини, я цитирую. А потом он уволил Клейтона. Тебе известно, что у него была судимость?

— Да, мы это знали. Судимость десятилетней давности. Чтобы повесить его, этого недостаточно.

— Это же не караемое смертью умышленное убийство, — сказал Доминик.

— Надеюсь, ты не собираешься превращаться в адвоката, — ответил Джордж. — Я использовал образное выражение, только и всего.

Он запер машину и повел сына в обеденный зал ресторана «Крылатый конь». Они нашли столик в углу и принялись изучать меню. Эх, время неподходящее, раздраженно подумал Доминик. Нужно просто набраться смелости и спросить.

— Ты уже что-нибудь нащупал? — Горящие от любопытства серьезные глаза. Отец должен клюнуть. А вот самому Доминику было несладко: приходилось притворяться в таком важном для него деле. Отец и впрямь прекрасный человек. И Доминик живо интересуется всеми расследуемыми им делами. Но сейчас он корысти ради строит подходящую мину, прячет подлинное обожание за наигранным. Доминик испытал почти физическую боль, когда Джордж ласково улыбнулся ему и нежно потрепал по голове.

— Пока ведем обычную проверку, Дом. Мы только начали, работы еще непочатый край.

— А к кому ты ездил в Церковный переулок? Ведь там не живет ни один подозреваемый, не так ли?

Немного подумав, Джордж спокойно ответил:

— Я заезжал к мисс Норрис. Как я и говорил, обычная проверка. Мне нужно опросить множество людей, бывших на месте преступления вчера вечером, вот и все.

— И пока никаких зацепок? Не думаю, что она могла сообщить тебе нечто важное.

— В сущности, ничего такого, чего бы я уже не знал. Давай ешь и хватит меня выспрашивать.

Несмотря на все хитрые уловки, больше ничего выведать не удалось. Доминик попробовал еще разок, но понял, что это бесполезно. А может, и выведывать-то нечего, может, полиция и впрямь больше ничего не знает? Но Доминик не испытывал радости. Чему радоваться, если совсем рядом с Китти маячит тень убийства и застилает солнце?

Глава V

— Да, я уже слышала, — сказала Джин Армиджер. — Это было в дневных газетах, вы же знаете. Я ждала вашего прихода.

Джин была стройной брюнеткой. Ее короткие черные волосы плотно облегали красивую точеную головку. Недлинное, широкое в скулах, страстное лицо говорило о живости характера. Ей было не больше двадцати трех — двадцати четырех лет. Она стояла посреди своей некрасивой, нелепо обставленной полугостиной-полуспальни на третьем этаже невзрачного дома миссис Харкнесс, расположенного в переулке на окраине города, стояла лицом к Джорджу и свету, падавшему на нее из окна, и ничего не стеснялась. Небольшой животик, прикрытый свободным синим платьем, несколько сковывал ее движения, но руки и голова по-прежнему были проворны как ртуть. По какой-то причине, возможно, потому, что Китти неизменно затмевала всех и вся, Джордж не ожидал, что увидит нечто столь привлекательное, столь яркое и живое. Джин, как говорил Уилсон, была девчонкой что надо. Теперь нетрудно было понять, почему Лесли Армиджер заметил ее, даже знаясь с Китти. Ведь он рос вместе с последней и привык относиться к ней как к сестре.

— Вы, конечно, понимаете, что мы должны провести обычное расследование. Прошлым вечером вы были дома, миссис Армиджер?

Услышав вопрос, она скривила губы и обвела беглым взглядом комнату, которую Джордж удостоил такого названия. На лестничной площадке была тесная импровизированная кухонька, а в саду — сарайчик, где Лесли дозволялось держать мольберт, холсты и краски. Но назвать это домом?

— Да, — сказала она, воздерживаясь от комментариев своего и без того красноречивого жеста. — Весь вечер.

— И ваш муж?

— Да, и Лесли тоже, правда, он ненадолго выходил примерно в половине десятого, чтобы отправить письма и подышать свежим воздухом. Он вчера весь день занимался упаковкой заказов на складах, поэтому ему был необходим свежий воздух. Но это только на полчаса.

— Значит, к десяти он вернулся домой?

— Думаю, даже немного раньше. К десяти-то наверняка.

— И больше не выходил?

— Нет. Разумеется, вы можете это проверить, спросив у него самого, — пренебрежительно добавила она. В эту самую минуту, если все шло по плану, Грокотт должен был задавать Лесли Армиджеру те же самые вопросы в директорском кабинете предприятия Молдена, чтобы персонал, без сомнения, уже почуявший «жареное», не делал скоропалительных выводов и не думал, что Лесли вот-вот арестуют. Но Джин этого, конечно, не знала. Джордж даже толком не понимал, почему он решил допрашивать этих молодых людей одновременно: ведь пока эта парочка дала ему ничуть не больше поводов для недоверия, чем любой другой возможный подозреваемый. Но он умел прислушиваться к своим предчувствиям.

— Безусловно, мы так и поступим, — сказал он, покривив душой. — Скажите-ка мне, миссис Армиджер, были ли у вас какие-нибудь встречи с вашим тестем с тех пор, как вы поженились?

— Нет, ни разу, — твердо отвечала она с резкостью, недвусмысленно говорившей о том, что таково было ее желание.

— А у вашего супруга?

— Они не встречались. Лесли один раз написал отцу, но лишь однажды, где-то пару месяцев назад.

— Пытался помириться?

— Просил помочь. — Произнося эти слова, она яростно стиснула зубы, будто перекусила нитку, и умолкла.

— С вашего согласия?

— Нет!!!

Она не очень-то заботилась о том, чтобы скрывать свои чувства, но явно не ожидала, что это отрицание прозвучит так гневно. На несколько секунд она отвернулась, закусив губу, но, видимо, решила, что слово — не воробей, и теперь нет смысла что-то смягчать и идти на попятный.

— И с каким результатом?

— С нулевым. В своем исполненном презрения ответе он нам отказал. — Она была этому только рада, ответ тестя успокоил ее бунтующую гордость, которую Лесли помимо своей воли ранил, обратившись к отцу за помощью.

— И больше никаких попыток наладить отношения не было?

— Ни одной, насколько мне известно. Уверена, что не было.

Поколебавшись, Джордж изложил ей условия завещания Армиджера. Такой шаг показался ему оправданным.

— Для вас это неожиданность, миссис Армиджер?

— Нет, — спокойно отвечала она. — С какой стати? Ведь должен же он был оставить кому-то свои деньги, а у него не было ни одного родственника, с которым он не рассорился.

— И вы не знали о его намерении сделать мисс Норрис своей наследницей?

— Мы знали только одно: что он навсегда списал Лесли со счетов. Поэтому нас это больше не касалось. Тесть ясно дал это понять.

Она вертела на пальце узкое обручальное кольцо, и Джордж заметил, что оно великовато ей. Щека, на которой глянцевито поблескивал темный локон, казалась неестественно впалой. Наверное, беременность, присмотр за этим угнетающе-тесным жилищем (не дом, а какое-то недоразумение) и работа на полставки причиняли ей слишком много беспокойства, изматывали ее, а тут еще, возможно, и какая-то червоточинка внутри. Что-то ужасное, необратимое произошло с ней, когда Лесли сдался и написал своему отцу, что-то такое, чего ему, возможно, никогда уже не поправить. Благодаря упрямству этого старого черта, его папаши, у Лесли появилась возможность оправдать ее ожидания, если он еще не совсем сломался. Но после промашки с письмом приходилось доказывать это, а прежде Джин, похоже, верила в него безоглядно. И все же Джордж мог понять Лесли: должно быть, он безумно любит свою жену, иначе он не сжег бы корабли ради нее; он видел, как она нервничает, думал о сыне, начинающем здесь свою жизнь, и этого было достаточно, чтобы заставить его смириться. Можно даже сказать, что он повел себя более ответственно, чем она. Но совершенно ясно, что этот его единственный жест, продиктованный доброй волей, подвел его брак так близко к опасной черте, что он едва не расстроился.

— Я вас больше не потревожу, миссис Армиджер. Спасибо вам за помощь.

Он поднялся, Джин проводила его до двери, сочтя ниже своего достоинства расспрашивать полицейского или что-то добавлять. Или она что-то скрывает? Впрочем, скоро он это выяснит.

На узкой темной лестнице пахло клеенкой, плесенью и политурой. Наверное, миссис Харкнесс с ее благородной строгостью не понравятся частые визиты лягавых, даже в штатском. Джордж уже заметил, что к дому не подходили телефонные провода и что телефонная будка располагалась аж в пятидесяти ярдах, на углу улицы. Он поехал в противоположную сторону, но свернул налево, в следующий же переулок, объехал квартал и остановился под деревьями так, чтобы видеть ярко-красный, похожий на птичью клетку домишко. С четверть часа он вел наблюдение. Потом еще пять минут, и еще пять, но Джин Армиджер все не появлялась.

Это его порадовало: Джин нравилась Джорджу и ему хотелось, чтобы она вела честную игру; и хотя в прошлом ему случалось терпеть разочарования, они так и не поубавили ему благодушия в оценке побуждений и действий людей, которые с первого взгляда производили на него благоприятное впечатление. Но и горькие уроки не прошли даром, и Джордж знал, что не сможет до конца поверить Джин, пока не позвонит Грокотту, уже вернувшемуся в управление.

Звонок, похоже, подтвердил его мнение о Джин. Она была честна с ним и дала правдивые показания. Лесли, деликатно вызванный на допрос из пыльного склада за большим магазином на улице Герцога, поведал историю, до мелочей совпадающую с рассказом его жены. Отправив письма, он пошел прогуляться по парку. Отсутствовал менее получаса, потому что, когда снова вошел в дом, церковные часы еще не пробили десять. Все очень просто и в высшей степени вероятно, супруги явно не успели сговориться, и, тем не менее, Джорджу из чистого упрямства захотелось еще раз взглянуть на свои боевые порядки: да, основания для сомнений пока сохранялись. Джин знала (и неосмотрительно призналась в этом), что заявление Дакетта появилось в дневных газетах. Прошлой ночью в «Веселой буфетчице» нашли труп Армиджера с пробитой головой. Было ясно, что это убийство, хотя Дакетт всячески избегал называть вещи своими именами. Этого было достаточно, чтобы насторожить и лишенного наследства сына, и беззаветно преданную ему жену. Преступники или невинные, они знали, что вскоре придется отчитываться за тот вечер; преступники или невинные, они могли остаться без алиби, если не считать поручительства друг за друга, и поэтому поспешно согласовали свои показания, подготовившись к любым вопросам. После выхода утренних газет Джин вполне могла позвонить Лесли по телефону. Приунывший Джордж порылся в памяти, отыскивая какую-нибудь мелочь, которая исключала бы их виновность, а значит, и все его сомнения, но ничего не вспомнил. Итак, сговор между супругами возможен, особенно если учесть, что Джин — очень умная женщина.

— Как он выглядел?

— Неплохо. Немного ошарашен, естественно, но он и не прикидывался, будто ладил с отцом и ужасно переживает. Впрочем, он все равно не подал бы виду, уж это точно. Очень сдержанный парень. Ну, и немного осторожничает, конечно.

— Что, боится?

— Я бы не сказал. Но он вполне отдает себе отчет в том, что привлекает нездоровое внимание любопытной публики и паше. Он далеко не дурак и знает, что его дела стали всеобщим достоянием. Знает, что самая сильная его карта — тот самый кукиш, который он получит после смерти папаши.

— Он как-то старался привлечь твое внимание к этому обстоятельству?

— Ты его недооцениваешь, — сказал Грокотт, издав смешок. — Он понимает, что мы и сами это знаем. Мне показалось, что каждый раз, когда беседа принимала щекотливый оборот, он искал в этом опору и обретал равновесие.

— А как он ладит с водителями и рабочими на складе? — полюбопытствовал Джордж. В таких маленьких рабочих коллективах не всегда хорошо относятся к более образованным и воспитанным молодым людям, случайно затесавшимся в них, особенно если человек держится отчужденно.

— На удивление хорошо. Они, похоже, любят его, зовут Лесом, позволяют ему встревать в их разговоры или отмалчиваться, если он того пожелает. Главное, по-моему, в том, что он ведет себя совершенно естественно, без всякого притворства. Он не строит из себя рубаху-парня, не перенимает их выговора, речь у него правильная. Будь иначе, они устроили бы ему заговор молчания, но он совсем не дурак. Или слишком гордый. Как бы там ни было, он оказался в выигрыше.

Привлекательный портрет, думал Джордж, возвращаясь к машине, но все равно нельзя расслабляться и списывать Лесли со счетов. Деньги — не единственный мотив для убийства. Здесь по одну сторону — наследница, уже настолько богатая, что деньги как повод для преступления никак не могут быть мотивом; а по другую — эта молодая чета, действительно очень нуждающаяся, но ничего не выигрывающая от смерти Армиджера. Для них он представлял какую-то потенциальную ценность, пока оставался в живых, поскольку со временем мог бы смягчиться и в конце концов вернуть им свое расположение. Особенно в преддверии рождения внука или внучки. Но, с другой стороны, люди, хорошо знавшие покойного, считают такую перемену к лучшему крайне маловероятной. А в ярость может впасть каждый, даже не из корысти, а просто чтобы отомстить за жгучую боль.

А ведь сын был не единственным, кто недолюбливал Армиджера. Клейтон, этот спокойный здоровяк в униформе, оказывается, состоял на учете в полиции, и Армиджер — очевидно, во время ссоры — припомнил ему отсидку в тюрьме и сказал, что ему еще здорово повезло с работой. Случайный укол? Или Армиджер намекал, что, если захочет, может обеспечить Клейтону безработицу во всех мидлендских графствах? Людей убивали и по куда менее существенным причинам. Есть еще Барни Уилсон. У него из-под носа увели жилье, о котором он так мечтал, и лишь потому, что Армиджер хотел подгадить сыну. Такая рана может жечь еще сильнее. Есть и деловые партнеры Армиджера, которые терпели из-за него убытки, и люди, которые работали на него.

Сидя в машине и созерцая поля, Джордж ни на шаг не продвинется в своем деле. Он стряхнул минутное сонное оцепенение и поехал в правление фирмы «Эль Армиджера», которое располагалось в современном здании из бетона и хрома, воздвигнутом на уступе над излучиной реки. Главный пивоваренный завод находился внизу, за железнодорожным депо, в дыму и копоти старого Комербурна, но служащие правления наслаждались широкими зелеными лужайками и цветущими деревьями перед окнами, а также теннисными кортами и прекрасной новенькой стоянкой для своих большей частью прекрасных новеньких автомобилей. «Райли» мисс Гамилтон оказался тут единственным стариканом, но его необычная длина и благородное достоинство только делали честь всей остальной колесной братии.

Водила она свой «райли» очень даже неплохо. Джордж часто видел секретаршу за рулем и восхищался ее неизменным спокойствием и ловкостью. Чаще всего летом, в выходные, ее видели в машине с двумя-тремя неоперившимися юнцами, членами расположенного в центре города молодежного клуба, управлять которым она помогала полицейскому инспектору по работе с несовершеннолетними. Возможно, любовь к этому содержащемуся в прекрасном состоянии старому «райли» даже спасла одного-двух потенциальных правонарушителей.

Войдя в вестибюль, Джордж тотчас увидел Реймонда Шелли. Он тут же остановился, видимо, собираясь развернуться.

— Вы ко мне? Я как раз уходил. Но, если я вам нужен, то конечно… — Он держал под мышкой свой портфель, а в руке — шляпу серебристо-серого цвета. Его продолговатое лицо с резкими чертами выглядело усталым и обеспокоенным, щека нервно подергивалась, но манеры Шелли оставались все такими же безупречными, а лицо сохраняло обычное выражение аристократической доброжелательности. — Нынче утром у нас уже побывал один из ваших людей, поэтому я предположил, что на сегодня вы с нами покончили. Я направлялся к мисс Норрис, но ничего, могу позвонить ей и отложить нашу встречу на часок-другой.

— Не надо, — сказал Джордж. — Я поговорю с мисс Гамилтон, если она свободна. А вы идите по своим делам.

— Вот как? Ну, если я могу вам еще чем-то помочь, то, естественно, я с удовольствием. По крайней мере, я провожу вас до комнаты Рут. — Он протянул длинную худую руку к полированным перилам лестницы и пошел вверх. — За себя мы, разумеется, уже отчитались. — С насмешливой улыбкой проговорил он.

— Я случайно видел, как вы уходили из пивной вместе с мисс Гамилтон вчера вечером, — сказал Джордж, улыбнувшись в ответ. — Я был в вестибюле.

— Прекрасно, это ставит нас в очень выгодное положение. Хотелось бы, чтобы и все другие сложности разрешались так же просто. Дельце-то скверное, мистер Фелз.

— Убийство обычно таким и бывает, мистер Шелли.

При слове «убийство» Шелли на миг замер.

— А это точно убийство? В официальном заявлении не сказано ничего определенного, и ваш человек нынче утром был очень осторожен в выражениях. Что ж… — Он поднялся по лестнице и свернул направо, в широкий обшитый панелями коридор на втором этаже. — Не буду делать вид, что я удивлен. Все говорило за то, что так оно и есть. Просто сейчас я никак не могу понять, что же случилось. Голова работает, но пока не в состоянии ничего уразуметь. Не сразу привыкнешь к тому, что его уже нет здесь.

— Понимаю, — посочувствовал Джордж. — Вы проработали с ним очень много лет. Знали его, наверное, лучше любого другого, вы и мисс Гамилтон. Вам его будет недоставать.

— Да уж. — За этим кратким подтверждением не последовало никаких заверений в нежных чувствах к покойному. Постучавшись в дверь приемной, он заглянул туда. — Рут, к тебе посетитель, — объявил он и ушел, оставив их наедине.

Она поднялась из-за стола, высокая спокойная женщина в черном рабочем костюме, неожиданно превратившемся в траурный. Ее темные гладкие волосы были разделены пробором и уложены в пучок. Двадцать лет на службе у Армиджера. Она знала о нем и его семье почти все. А много знать — значит многое прощать. Ее невозмутимость, как всегда, восхищала, но на лице лежала печать пережитого потрясения. Джордж заметил, как она сдвинула черные брови, невольно выказывая недовольство, но Рут встретила его приветливо и села не за стол, а перед столом, как бы намекая, что разговор будет неофициальным.

— Я пришел к вам как к человеку, который лучше других поможет мне разобраться в этих семейных неурядицах, — без обиняков заявил Джордж. — Круг знакомств и дела мистера Армиджера, как вы понимаете, могут иметь очень большое значение. Как человек, который способен беспристрастно оценивать обе стороны, расскажите мне о ссоре мистера Армиджера с его сыном.

Она поставила открытую сигаретницу и массивную стеклянную пепельницу на край стола точно посередине между собой и Джорджем и ненадолго задумалась, прежде чем ответить. Джордж успел рассмотреть комнату, которая, казалось, переняла суровые черты своей хозяйки. Маленькие черные настенные часы со строгим циферблатом и красивым корпусом, конечно же, покупала сама Рут, как и элегантные канцелярские принадлежности на столе. На стене висели две фотографии в больших рамках, и одна стояла на столе — в рамке поменьше; на всех — группы ребят из клуба инспектора по делам несовершеннолетних. Пару снимков Рут, вероятно, сделала сама в каком-нибудь летнем лагере; на третьей фотографии запечатлены с полдюжины мальчишек, сгрудившихся вокруг Рут на вечеринке в клубе.

Казалось, она прекрасно ладит с молодежью, оставаясь при этом твердой и не допуская панибратства, но сохраняя женственность, отчего шестнадцатилетние подростки, давая ей прикурить или кружа ее в танце, словно делались выше ростом. Такая женщина, и пустоцвет, подумал Джордж. Вот уже двадцать лет вся ее личная жизнь — в этой конторе. Ей бы следовало завести пару сыновей и лелеять их, а не растрачивать себя на заботу о шалопаях из многодетных семей.

— Они оба не без греха, — проговорила она наконец, и после столь долгих раздумий это прозвучало немного банально. Она почувствовала это и улыбнулась. — Но, в сущности, мистер Армиджер сам во всем виноват. Вам, наверное, известно, что он был очень тяжелым человеком и дома, и на работе. Нет, не просто своенравным. Он плевать хотел на точку зрения другого человека, всерьез считал, что все должны крутиться вокруг него и делать то, что он хочет. В детстве Лесли ужасно баловали. Он мог делать все что хотел, если только это не шло вразрез с волей отца, и, нока он был ребенком, никаких серьезных столкновений между ними, естественно, не было. Добивался ли он успехов в живописи, блистал ли еще в каком деле, удавалось ли ему совершить что-нибудь особенное — это только льстило его отцу. И его никогда ни за что не наказывали, если только проступок не гневил отца. Когда миссис Армиджер серьезно заболела и перестала выходить из своей комнаты, они попросили меня переехать к ним жить.

Мистер Армиджер стал проводить больше времени дома и вести свои дела там, пока не обустроил эту контору. За те несколько лет, что я провела там, мне удалось кое-как поправить дело. Но тогда было уже поздно приучать мальчика к дисциплине, его уже испортили. Ну, а как только Лесли начал взрослеть и у него появилась потребность в личной жизни, сами понимаете, сразу пошли столкновения. Лет пять до разрыва они то и дело грызлись, и во всех первых схватках, естественно, побеждал мистер Армиджер. В его распоряжении было самое действенное оружие. Но, когда споры стали более принципиальными, улаживать их было уже не так легко. Лесли — способный художник, он всерьез хотел заняться живописью, по отец воспротивился, он потребовал, чтобы Лесли работал в этой конторе. Все должны были поступать так, как захочет он. Предполагалось, что Лесли женится на Китти Норрис и займется производством пива, еще больше расширив дело. А тут еще Лесли познакомился с Джин, и начался другой скандал, куда крупнее первого.

— Он познакомился с ней здесь, в конторе?

— Да, сначала они виделись здесь, а потом стали встречаться, даже не таясь, и мистер Армиджер рассвирепел. Произошла ужасная сцена, отец приказал Лесли больше с ней не встречаться и командным тоном изложил сыну свои планы на его будущее — вот, мол, ходи по струнке или пошел вон. Я не думаю, что тогда он говорил это серьезно, просто хотел заставить Лесли повиноваться, но дело было нешуточное, и все пошло к черту. Лесли следовало бы уступить и пообещать быть пай-мальчиком, но вместо этого он тут же увольняется, идет с Джин на танцы и недолго думая обручается с ней.

— Если этот брак только бунт против отца, вряд ли игра стоила свеч, — предположил Джордж.

— Нет, это было не так, — Рут покачала головой. — Отец добивался только одного: чтобы сын понял, как велики ставки и насколько важно выиграть. Лесли понял и принял вызов, хотя последствия были просто жуткие. На следующий день он пришел сюда, в кабинет отца, и выпалил начистоту: обручился. Может, по-другому и нельзя было. Но даже тогда мистер Армиджер думал, что сможет приказать ему разорвать помолвку. А когда понял, что это не в его власти, то пережил такое потрясение, что я подумала, как бы у него не случился инфаркт. Лесли уперся как осел. Отец никак не мог уразуметь, что это случилось с ним, а когда понял, выгнал Лесли и Джин, на этот раз всерьез. Ладно, говорит, если она тебе так нужна, если ты ею так дорожишь, то бери ее и сию же минуту уводи отсюда, только уж без возврата. Лесли ответил, что его это устраивает, тотчас сбежал вниз, помог Джин надеть пальто и вывел ее на улицу. Джин поселилась в квартире, которую он снял, а сам Лесли остановился в гостинице. В ожидании свадьбы они подыскивали себе жилье. Лесли только раз зашел к себе домой за вещами, но с отцом не виделся, насколько мне известно. Нашел для себя и Джин меблированную квартирку — на большее он и не мог рассчитывать, — а вот с работой дело обстояло хуже: он не имел никакой специальности и образования. Единственное, чем он серьезно занимался в Оксфорде, была живопись. Пришлось Лесли устраиваться разнорабочим. Боюсь, нелегко ему пришлось — сдавать всю задолженность по дисциплине в один прием. Если он преодолеет все и останется цел, можете быть уверены, что Лесли справится с любой житейской трудностью.

— Может, он все-таки смягчился бы?

— Мистер Армиджер? Нет, никогда. Непослушание он считал святотатством. Я еще могу представить себе, что он состарился, выжил из ума и стал сентиментальным. Но пока он был в здравом уме и твердой памяти, никакого примирения.

— Пытался ли кто-нибудь образумить его?

Она улыбнулась, понимая, что на самом деле он хотел спросить: пытались ли вы?

— Да, Рей Шелли бился несколько недель. Китти тоже старалась как могла. Она очень расстроилась, чувствовала себя чуть ли не виноватой. Ну, а я знаю, какой он непробиваемый. Я ему и слова не сказала. Во-первых, это было бесполезно, а во-вторых, если бы у него и возникло желание дать задний ход, то любой шаг мог только испортить дело.

— Вы, случайно, не видели письмо, которое Лесли прислал отцу два месяца назад? — спросил Джордж и почувствовал на лице пристальный взгляд ее темных глаз.

— Вам о нем говорил Лесли?

— Нет, его жена. С Лесли я еще не беседовал.

— Да, видела, — спокойно ответила она. — И скажу, на тот случай, если вы не знаете, что в нем было: назвать это письмо жалобным никак нельзя. Оно было написано весьма ершисто, если не сказать больше, но все равно свидетельствовало о капитуляции. Очевидно, Лесли и Джин твердо решили завести ребенка, и бедный мальчик почувствовал, какая на него ложится ответственность. Подозреваю, что это его и подкосило. Он сообщил отцу о скором рождении ребенка, просил помочь ему хотя бы обзавестись жильем, поскольку отец отнял у них дом, на который они рассчитывали. Я не уверена, знаете ли вы об этом.

— Знаю, продолжайте.

— Мистер Армиджер ответил ему очень сурово, будто на деловое письмо, и повторил, что их отношениям конец и что теперь ответственность Лесли перед семьей — целиком и полностью его забота. Ответ был составлен в тщательно подобранных выражениях, чтобы исключить всякую надежду на примирение в будущем. Отец якобы не знал, что Лесли нужен амбар, но раз уж он интересуется этим домом, то пусть примет прощальный дар, напоминающий о сделке, и больше никаких подарков пусть не ждут. Как будущий художник, Лесли наверняка оценит подношение. Это была старая вывеска, которая осталась еще с тех времен, когда дом был гостиницей.

— «Радостная женщина», — догадался Джордж.

— Так она называлась? Я не знала. Тогда все понятно. Я видела вывеску, когда мистер Армиджер принес ее вниз, чтобы упаковать. Это был поясной портрет смеющейся женщины — довольно грубая работа. На грязной гнилой доске. Мазня-мазней. Строители нашли его на чердаке. На одной из машин компании портрет отвезли к дому, который снял Лесли, и скинули его там на другой день после написания письма.

Джин ничего не говорила о «подарке», только о резком письме, сообщавшем об окончательном разрыве отношений. Но, пожалуй, в этом умолчании не было ничего странного, поскольку «подарок» задумывался как оскорбление, способ подчеркнуть то, что говорилось в письме: это все, что ты можешь ожидать от меня, живого или мертвого, и это все, что тебе достанется от «Радостной женщины». Владей на здоровье.

— Лесли больше не писал, не звонил?

— Больше нет, насколько мне известно. Будь иначе, я бы знала.

И весь день, размышлял Джордж, я отказываюсь принимать в расчет неплохую версию только из-за моей уверенности, что, во-первых, если бы Лесли все-таки попросил Армиджера о встрече, тот отказал бы ему, и, во-вторых, если бы он все-таки согласился с ним встретиться, то наверняка не с распростертыми объятиями, шампанским и осмотром своего ужасающего танцевального зала. Впрочем, возможно, что в конце концов именно так он и мог его принять, чтобы посыпать соль на раны, издевательски подразнить дешевыми чудесами, сотворенными большими деньгами. Вечером, с ощущением успеха. Вероятно, такая встреча гораздо больше в его духе. Не откровенная злость, а изощренная пытка исподволь. «Ему будет интересно увидеть, что можно сделать с таким местечком, если у тебя есть много денег и предприимчивость…» «Он был ужасно доволен собой!»

— Мисс Гамилтон, есть ли у вас какая-нибудь не очень давнишняя фотография Лесли?

Она устремила на него долгий оценивающий взгляд, будто решая, зачем ему фотография и испортит ли она дело, показав ее полицейскому. Затем Рут, ни слова не говоря, встала, обошла стол и извлекла из ящика небольшой фотопортрет. Она протянула его Джорджу с тусклой улыбкой, чуть тронувшей уголок ее рта. Когда-то портрет был в рамке: края фотографии остались в сохранности, а средняя часть чуть потускнела. Недавно ее разорвали на два неровных клочка, потом тщательно восстановили с помощью клейкой ленты. Края разрыва были аккуратно совмещены, но на живом, умном, капризном лице остался-таки безобразный шрам.

Джордж перевел взгляд с фотографии на женщину за столом.

— Вот, выудила ее из мусорной корзины, починила и сберегла. Не знаю, правда, зачем. Лесли никогда не был мне особенно дорог, но он рос на моих глазах, поэтому мне было горько видеть, как уничтожается последнее воспоминание о нем. Возможно, она поможет вам разобраться, что же произошло между ними. Фотографии этой два года, но другой в конторе нет. Я уверена, что дома у Армиджера искать их теперь бесполезно.

Джордж это понимал. Видимо, фотографировать парня любили. Он представил себе грудничков-херувимчиков, глазастых годовалых малышей, серьезных школьников, целеустремленных спортсменов, стеснительных пай-мальчиков, горящих в огне. Представил себе печку Армиджера, часами, словно Молох, пожирающую изображения его сына.

— Благодарю вас, мисс Гамилтон. Вы получите ее назад, я вам ручаюсь, — сказал он.

Пока он шел к машине, лицо с фотографии стояло у него перед глазами. Внешне Лесли Армиджер не был похож на своего отца: выше, уже в кости, гораздо легче. Каштановые волосы, посветлее, чем у отца, красиво вились над высоким лбом, во взгляде заметны честность и живой ум с легкой примесью диковатой настороженности, свойственной юным и очень порывистым натурам. Линии рта тоже выдавали уязвимость и острую чувственность. Судя по внешности, Лесли едва ли мог тягаться с отцом в состязании умов и воли. Но, несмотря на церемониальное уничтожение его изображения, Лесли все еще жил; а бык взрыл копытами землю и, бросившись в последний бой, навсегда отбодался.

Было четыре часа, и Доминик поднимался по Хилл-стрит к автобусной остановке. Шагая мимо полицейского управления, он обычно заглядывал туда, в надежде, что отец на месте и его дежурство заканчивается. Иногда ему везло. Сегодня Джордж подобрал его на углу и привез к себе на работу. Он подшил к делу свой последний отчет и повез сына домой.

— Еще один звоночек, — сказал Джордж, — и поедем пить чай. Подождешь? Я быстро.

— И тогда — все? — Доминик украдкой посмотрел ему в лицо, надеясь прочесть мысли отца. Ему хотелось спросить напрямик, известно ли уже что-нибудь, доказана ли непричастность Китти к этому делу. Но как он мог это сделать? Во всем, что касалось работы Джорджа, семья уже много лет придерживалась кодекса, хотя и неписаного, но тем не менее свято почитаемого. Сегодня Доминика уже предупредили, что нарушать его не следует. Никаких расспросов. Если отец сам решит что-то рассказать, слушай на здоровье, но вопросы запрещены, а всякое нераскрытое дело скрывал занавес молчания, как в исповедальне. Поэтому Доминик мужественно ждал, скрывая боль.

— Еще не знаю, Дом. Смотря что ждет меня здесь. — Он въезжал на пустую стоянку «Веселой буфетчицы». — Если застану того, кто мне нужен, то минут пять, не больше.

Действительно, дело не заняло и пяти минут, потому что Тернер сидел в отделенном ширмой баре, и к выпяченной губе его прилипла сигарета. Он жадно просматривал результаты скачек. Ему хватило одного взгляда на фото Лесли Армиджера.

— Это он. Тот самый парень, что заходил и спрашивал мистера Армиджера. Стоял у порога и ждал его. Но, когда он вошел, я видел его при ярком освещении. Одежда тут, конечно, другая, но это он. Ошибки быть не может.

— Вы могли бы поклясться, что это он?

— Когда угодно. Вошел он примерно без пяти десять, к нему вышел мистер Армиджер, а больше я их уже не видел.

— Спасибо, — сказал Джордж, — это все, что мне было нужно.

Он сунул снимок в карман и пошел назад к машине, мрачно размышляя; «К десяти уже дома — вот как, мой милый! Значит, ты решил задачу, над которой я все ломаю голову: как оказаться одновременно в двух местах. Интересно, захочешь ли ты рассказать мне, как это делается?»

Глава VI

Лесли Армиджер не умел врать. Переводя взгляд с фотографии на Джорджа, он не мог скрыть испуга, смешанного с облегчением. Джин подошла к нему, и он на миг обнял ее странным предостерегающим движением, как если бы хотел ласково прижать ее к себе, но не мог, то ли стесняясь Джорджа, то ли смущенный отчужденностью Джин, а может, из-за особенностей своего нынешнего положения.

— Самое лучшее, что вы можете сделать сейчас, — строго сказал Джордж, — это выложить мне все. Сами видите, что получается, когда вы темните. Вы тоже, миссис Армиджер. Было бы куда лучше, скажи вы мне правду сразу, не дожидаясь, пока она выплывет наружу.

— Нет, минуту, минуту! — Нервные ноздри Лесли подергивались от напряжения. — Джин тут ни при чем. У нее нет чувства времени. Заявив, что к десяти я уже вернулся домой, она всего лишь высказала догадку. Просто ей так казалось.

— И случайно угадала время и несколько подробностей, словно взятых из вашей истории. Вы заранее договорились рассказывать одну и ту же небылицу, мистер Армиджер, и вы это знаете не хуже меня.

— Нет, это неправда. Просто Джин ошиблась…

— Значит, вы не хотели ее смущать, а потому решили подтвердить это заявление? Ладно уж, врите да не завирайтесь. Забыли, что вы делали свои заявления одновременно? Дорогой мой, вы напрашиваетесь, чтобы я запустил в вас этим блокнотом.

— О Господи! — беспомощно проговорил Лесли, падая в кресло. — Я в этом совсем не мастак!

— Совершенно верно. Рад, что вы это осознаете. А теперь давайте-ка посидим за столом, как разумные люди, и вы расскажете мне правду.

Стоявшая поодаль Джин немного поколебалась и тихо сказала: «Я приготовлю кофе», после чего выскользнула на кухоньку; но Джордж заметил, что дверь она оставила открытой, и подумал: как бы ни сердилась она на мужа, но тотчас окажется рядом с ним, если почувствует, что сеть вокруг него затягивается.

— Итак, давайте-ка на этот раз честно, без утайки. Во сколько вы пришли домой?

— Наверное, где-то без десяти одиннадцать, — хмуро отвечал Лесли. — Я действительно заходил в эту его чертову пивную и спрашивал отца, но даю слово, что Джин ничего об этом не знала. Она все волновалась из-за времени, потому что мы не могли отчитаться за пятнадцать минут. Но я так и не сказал ей, где был.

Джордж поверил ему. Судя по тем взглядам, которыми они обменивались, по трепетным, неуверенным движениям, это была правда. Они понимали, что отдалились друг от друга, боялись разверзшейся между ними пропасти. Горячая девушка, чутко притихшая за полузакрытой дверью, терзалась сомнениями и не знала, верный ли сделала выбор. Достанет ли Лесли мужества выдержать предлагаемые жизнью испытания? Этот крик о помощи, обращенный к отцу, был ли он случайной промашкой или свидетельствовал о природной слабости? Джордж подумал: раньше они ожесточенно ссорились, наносили друг другу раны, но теперь их главный враг — он, и супруги объединились против него как верные союзники. Одним своим присутствием здесь он, надо полагать, оказывал им услугу.

— Тогда, пожалуй, стоит сообщить об этом сейчас, — твердо сказал Джордж. — Пусть лучше она узнает это от вас, чем от кого-то еще.

— Возможно. — Казалось, Лесли еще не совсем убежден. Его терзала неуверенность, и он не знал, как поступить. Униженный этим уроком, он, тем не менее, подавил свой гонор и продолжал: — Ладно, я вышел опустить письма, а потом отправился гулять и очутился в пивной. Попросил, чтобы позвали отца. Я не хотел заходить внутрь, подождал у двери. Я не заметил никого из знакомых, официанта я тоже не знал, поэтому, когда нынче утром эта новость появилась в газетах, я сдуру решил, что мне лучше молчать о моем визите. Но вы не должны винить Джин за то, что она пыталась помочь мне выпутаться.

— Жену вашу мы трогать не будем. Зачем вы туда пошли и зачем просили об этой встрече? Вам опять что-то понадобилось?

— Нет, — мрачно ответил Лесли, — я больше не хотел просить его о чем-либо. С этим было покончено. Я пошел туда, чтобы потребовать обратно кое-что взятое им у меня. — Или, по крайней мере, высказать, что я о нем думаю. — Лесли уже завелся, речь потекла ровно. Джордж откинулся на спинку и молча слушал рассказ о первом письме к отцу и ответе на него, о жестоком, издевательском подарке — вывеске старой гостиницы, напоминавшей о поражении Лесли и победе отца. Он и виду не подал, что слышит эту историю уже во второй раз. — А потом, две недели назад, случилось нечто странное. Он вдруг изменил свое решение. Как-то вечером прихожу я домой, и тут заявляется старина Рей Шелли. Он сиял, потому что принес добрую весть. Я знал, что, когда мы с отцом поскандалили, Шелли стоял за меня горой. Он всегда был доброй душой, и радовался, как Полишинель. Он сообщил, что отец раскаялся в содеянном и пришел к выводу, что унизительный подарок был недостойной шуткой, и он хотел бы исправить дело, хотя наш разрыв он по-прежнему считал окончательным. Но отец не мог прийти и признаться в ошибке самолично, а потому поручил это Шелли. Шелли пришел, чтобы забрать вывеску и передать мне пятьсот фунтов в качестве возмещения морального ущерба. При этом он не забыл повторить слова отца, что это последняя субсидия, на которую мы можем рассчитывать, что он не может оставить меня помирать с голоду и позволить мне залезть в долги, но впредь я должен заботиться о себе сам.

Джин принесла кофе и молча разлила по чашкам. Погруженный в свои мысли Лесли не шелохнулся, Джин подошла к нему сзади и легонько тронула за руку, чтобы вернуть к действительности. Он вздрогнул и бросил на жену взгляд, исполненный надежды и тоски. От этого красноречивого обмена взглядами воздух в захламленной темной комнате, казалось, зазвенел как натянутая тетива лука.

— Продолжайте, — строго потребовал Джордж. — Что вы ответили на его предложение?

— Я отказался, — в душе Лесли пробудились бурные чувства, и теперь он черпал в них мужество. Припоминая свои обиды, он снова начинал пылать гневом и забыл об осторожности. В голосе зазвучали нагловатые нотки, столь присущие покойному Альфреду Армиджеру. — С меня хватит, я был сыт по горло и не хотел больше связываться с ним. Жаль только, что гнев мой излился на бедного старину Шелли, ведь он-то ратовал за меня. Но уж так получилось. Поэтому он ушел очень расстроенный. Даже норовил дать мне взаймы из собственного кармана. Но я не мог одалживаться у него. Я знаю Шелли, он живет только на зарплату, пусть и большую, и нередко допускает перерасход. Мы пытались утешить его, как могли, потому что, черт возьми, он-то был ни в чем не виноват. Он выразил надежду, что мы не станем рвать с ним, спрашивал, нельзя ли ему иногда навещать нас, дабы удостовериться, что у нас все в порядке. Разумеется, мы сказали «пожалуйста, в любое время, если наше жилище вам не противно, мы будем рады вас видеть». И снабдили его всеми необходимыми сведениями. Что старая перечница внизу не желает открывать дверь нашим гостям, хотя никогда не упустит случая как следует их рассмотреть в надежде углядеть что-нибудь такое, о чем можно посплетничать с другой такой же гарпией через садовый забор. Она закрывает парадную дверь на задвижку, когда сидит дома, и все наши гости могут сразу же подниматься к нам. Мы даже сказали ему, где лежит ключ от нашей комнаты, на тот случай, если он придет слишком рано и захочет подождать. Я знаю, — сказал Лесли, перехватив растерянный взгляд Джорджа, — вы думаете, имеют ли эти мелочи какое-то значение. Имеют, да еще какое! Позавчера во второй половине дня, пока нас не было, кто-то проник в эту комнату и стащил отцовское письмо.

— Письмо? То, которое пришло вместе с вывеской? Но зачем кому-то понадобилось его красть?

— Если вы сможете найти другое объяснение, честь вам и хвала. На мой взгляд, существует только одно: мой отец действительно хотел забрать эту вывеску назад. Потому-то он и послал с поручением Шелли. Она была нужна ему, и, чтобы заполучить ее, он готов был даже пожертвовать пятью сотнями фунтов. И, когда эта попытка не удалась, он решил уничтожить единственное доказательство того, что когда-либо дарил ее мне. Без письма я не имел бы законных оснований владеть этой вывеской. А кому, по-вашему, поверили бы на слово, ему или мне?

— Это не совсем так, — рассудительно начал Джордж. — Мисс Гамилтон, напечатавшая это письмо, знает его содержание и уже рассказала мне о «подарке». Кто-то паковал вывеску и отвозил ее вам. Эти люди тоже могли бы подтвердить ваши слова.

Лесли горько и удивленно рассмеялся.

— Вы и впрямь не знаете, в каких отношениях он был со своим персоналом. Теперь, когда он мертв, Гамми вполне может быть откровенной с вами, но, будь отец жив, она бы делала и говорила только то, что он велит. Она всегда так поступала, за это ее и держали. Она бы «не помнила» ничего, вредного для отца, неужели вы этого не понимаете? И парни из конторы тоже. И тот малый, что вел фургон. О нет, уж это не осложнило бы ему жизнь. Единственным доказательством было письмо. Отцу приспичило вернуть себе вывеску, он готов был заплатить за нее пятьсот фунтов, а когда ничего не вышло, он начал строить другие козни, чтобы забрать эту штуку, даже если бы я не захотел с ней расстаться.

— Вы предполагаете, что мистер Шелли помогал ему в этой проделке?

— Нет, нет! Разве что по неведению. Ей-богу, не знаю! Я не знаю, понимал ли он, что отец его использует. А отец делал это всякий раз, когда ему был нужен благообразный фасад, чтобы обмануть противника. Видели бы вы их в деле. Способен ли человек вообще не понимать, что им пользуются как прикрытием, причем уже много лет? Может, Шелли закрывал на это глаза, а может, действительно не замечал. Естественно, он не пришел к отцу и не сказал: «Порядок, старина, иди туда спокойно, дверь на задвижке, ключ они хранят на шкафу, что стоит на лестничной площадке». Ничего подобного. Но, сознательно или бессознательно, он выложил отцу все. Никаким другим способом тот не смог бы ничего узнать. Но вот он пришел или прислал кого-то с поручением, а в итоге письмо исчезло.

— Вы не спрашивали миссис Харкнесс? Может, она видела, кто приходил? Наверное, она сидела дома, иначе парадная дверь была бы на замке.

— Она была дома и, готов спорить, знает, кто заходил, но что толку ее спрашивать? Она просто скажет, что не обращает внимания на моих гостей, да еще разозлится и станет в позу. Ведь она всегда оставляет свою кухонную дверь приоткрытой, чтобы подсматривать и подслушивать, и мне это известно. Поэтому я не могу обращаться к ней с расспросами.

— Да, понимаю, нам это легче. Хотя, возможно, толку будет не больше. Тогда возникает еще один вопрос. Вы не упомянули о самой вывеске. Если он хотел изъять доказательство того, что сделал подарок, то почему бы одновременно не изъять и сам подарок?

— Он не мог, ее здесь не было. Меня эта вещь немного заинтересовала. Ее столько раз покрывали новой краской, что под всеми этими слоями может оказаться все что угодно. Да линии и пропорции самой картины. В них есть нечто такое… Это далеко не девятнадцатый век. Нет, я не думаю, что она стоит больших денег, но мне хотелось бы знать побольше о ее истории и выяснить, есть ли что-нибудь занятное под верхними слоями. Поэтому я поговорил с Барни Уилсоном, и он предложил показать вывеску торговцу, владельцу галереи на Эбби-плейс, что на окраине города. Вот я и попросил отвезти ему эту вывеску, чтобы тот взглянул на нее и высказал свое мнение. Она все еще у него.

— Когда вы послали ее ему? Очевидно, до пропажи письма. Было ли это до прихода мистера Шелли?

Лесли принялся считать дни. Щеки его снова порозовели, взгляд немного оживился.

— Да, до прихода, ей-богу! Шелли приходил сюда в четверг вечером. Барни увез вывеску на фургоне в понедельник утром, тремя днями раньше.

— По-вашему, это о чем-то говорит?

— А вы думаете, нет? У меня эта штука хранилась шесть недель, и папаша ни разу ею не интересовался. Потом ее отвозят этому торговцу, и три дня спустя папаша начинает борьбу за ее возвращение. По-вашему, тут нет никакой связи?

— Думаете, торговец намекнул ему, что она может иметь какую-то ценность?

— Не знаю, может, и так. Думаю, он прослышал, что я хочу посоветоваться со знатоком, и этого оказалось достаточно. Если бы он заподозрил, что отдал мне ценную вещь, и шутка обернулась против него самого, это просто убило бы его. — Лесли смутился, осознав, в каком щекотливом положении он оказался, и болезненно поморщился.

— Ну ладно, оставим это, — сказал Джордж. — Письмо исчезло. Что потом?

— Вчера вечером, как я уже говорил, мне вдруг захотелось разобраться с ним тайком от Джин. Я знал, где он будет вечером, и был настроен воинственно, хотя и не очень, — с насмешливой улыбкой сказал он, перехватив оценивающий взгляд Джорджа. — Я его и пальцем не тронул. Пришел я туда незадолго до десяти и попросил того официанта вызвать отца ко мне, если тот сможет выкроить минуту. Я не назвался, боясь, что он не выйдет, если будет знать, кто пожаловал. Хотя, возможно, и вышел бы. Вон ведь как повернулось дело. В общем, он вышел, увидел меня и принялся хлопать по спине и смеяться, словно я был гвоздем его вечерней программы. Сейчас, говорит, предупрежу друзей и приду опять. Потом выпроводил меня через боковую дверь и велел идти в амбар, посмотреть, во что он превратился. Сказал, что дверь не заперта. Иди, мол, сынок, а я туда загляну чуть позже. Ну, я и пошел. Не знаю, зачем он меня туда отправил, но мне и самому надо было поговорить с ним наедине, так что амбар вполне годился. Я полагаю, вы уже видели это помещение и знаете, во что он его превратил. Через несколько минут прибегает. Его аж распирает от радости. Под мышкой — бутыль шампанского. «Ну, что теперь скажешь о своем прекрасном доме, мой мальчик? — спрашивает он. — Разве не потрясающее зрелище?» Но я пришел не затем, чтобы любезничать с ним, мне все это было до лампочки. Я напустился на него, сообщил, что я думаю о его грязных проделках, и обвинил в краже письма. Он же только смеялся мне в лицо и все отрицал. «Ты спятил, — говорит. — Чего это ради я стану красть свое собственное письмо?» Наверное, я и не думал, что будет толк, просто хотелось разрядиться, вот и разрядился. Я сказал ему, что он за птица, какой он дьявольски лживый и изворотливый черт, и поклялся, что буду бороться с ним до последнего — и за вывеску, и за свою карьеру.

— А спустя каких-то полчаса он уже был мертв, — заметил Джордж.

— Знаю, но я к нему не притрагивался.

Джин молча взяла Лесли за руку. Между ними словно пробежала искра, и воздух в комнате, казалось, наэлектризовался.

— Я к нему не притрагивался, — повторил Лесли, уже без прежнего напряжения. — Он забегал по галерее, начал вытаскивать из бара бокалы, и я спросил, уж не хочет ли он отметить окончательный разрыв. Внешне все выглядело именно так. Но отец сказал: «Это не для тебя, мой мальчик, я жду гостя поважнее». Поэтому я ушел, оставив отца в добром здравии. Не было даже половины одиннадцатого. Отъехали всего две-три машины, и никаких признаков скорого закрытия заведения не наблюдалось. Я еще злился и поэтому шел домой быстрым шагом. Вернулся примерно без десяти одиннадцать.

— Когда уходили из пивной, видели кого-нибудь поблизости? Или по пути домой? Надо, чтобы кто-то мог подтвердить ваше заявление.

— Как-то не обратил внимания, — сказал Лесли, бледнея. — Я и не подумал, что мне понадобится алиби, иначе позаботился бы об этом. Я хотел успокоиться, побыть наедине с собой.

— Я могу сказать, когда он пришел, — твердо заявила Джин, и рука ее, прежде только касавшаяся руки Лесли, теперь крепко сжала ее. — На нашей улице есть церковь с часами. За две минуты до прихода Лесли они пробили три четверти часа.

— Ага. Что ж, возможно, кто-нибудь заметил, как он возвращался домой. Поищем. — Даже если Лесли не врал, он вполне мог оставить отца в луже крови на роскошной танцплощадке. Ведь, по словам врача, смерть могла наступить и в четверть одиннадцатого. — Миссис Харкнесс, я полагаю, не пришлось вас впускать? У вас были свои ключи?

— Да. И вряд ли она услышала бы, как я вхожу. Она рано ложится и спит в глубине дома. — Лесли бросился в другую крайность и принялся упоминать о разных неблагоприятных для себя обстоятельствах, хотя его не спрашивали.

— Не надо вдаваться в такие подробности, — посоветовал Джордж и с тусклой улыбкой поднялся на ноги. — Пусть и остальные отчитаются за себя. Если вы не сделали ничего плохого, вам нет нужды темнить и волноваться. И, если позволите дать вам совет, ничего не утаивайте. И перестаньте волноваться. — Он застегнул пальто, подавляя зевок. Кофе немного помог, но вздремнуть все равно не помешает. — А пока… вы останетесь в городе, не так ли?

— Останусь, — севшим от страха голосом пообещал Лесли.

Глава VII

— Я склонен верить ему, — заявил Джордж, хмуро глядя на стопку нацарапанных от руки заметок, подсунутую под чашку с кофе. — Когда отец сказал ему, чтобы он шел в амбар, старик, по его словам, выразился так: «Иди, дверь не заперта, я сам загляну чуть попозже». Потом это замечание о шампанском, которое сбило меня с толку: «Это не для тебя, мой мальчик, у меня гость поважнее». Звучит очень правдоподобно и увязывается с фактами. Если бы шампанское предназначалось для нового издевательства над Лесли, Армиджер откупорил бы бутылку загодя. Но она была запечатана. Следовательно, гораздо вероятнее другое: он кого-то ждал, готовился что-то отметить, но не с Лесли. Лесли стал просто приятным сюрпризом, ниспосланным ему чертом, чтобы весело провести время до прибытия другого человека. В тот вечер Армиджера ждало какое-то дело. И если я прав, значит, он просил не беспокоить себя вовсе не из-за Лесли. Велика ли важность, если кто-то услышит, как он распекает своего сына? Наоборот, делать это при зрителях еще приятнее.

— Ты, кажется, говорил, что, по словам мисс Норрис, он обещал вернуться примерно через четверть часа, верно? — спросила Банти. — Значит, времени у него было в обрез?

— Похоже, что так. Хотя она — единственная, кто это сказал. По словам мисс Гамилтон и Шелли, он просто сообщил, что вернется, и просил дождаться его. Возможно, она не совсем точно запомнила, а может, он просто туманно выразился.

— Предположим, Лесли действительно вернулся без десяти одиннадцать. Успел бы он в таком случае убить? Он без машины, автобуса тогда не было; вероятно, он действительно шел пешком, и, даже если спешил, ему понадобилось бы не меньше двадцати минут. Стало быть, он должен был уйти оттуда самое позднее в половине одиннадцатого.

Когда Банти разрешалось принимать участие в такого рода совещаниях, она говорила ровным, спокойным голосом, чтобы, не дай бог, не порвать какую-нибудь ниточку рассуждений Джорджа. Иногда она подавала ему идеи, а случалось, и проливала новый свет на уже известные обстоятельства.

— Да, — согласился Джордж, — время у него было, хотя и совсем немного. Врач утверждает, что смерть могла наступить между десятью и половиной двенадцатого.

— Двинуть человека бутылкой и сбежать — дело нехитрое, — сказала Банти.

— Это не так-то просто. Он умер не от одного удара. Их было нанесено по крайней мере девять, и все — по затылку, ближе к левой стороне головы. В черепе несколько трещин, размозжены кости. Кроме того, на правом виске и щеке большая ссадина. По-видимому, оцарапался, упав на пол после первого удара, который только оглушил его. Но по меньшей мере четыре последующих могли оказаться смертельными. Да, наверное, разбить человеку голову не очень сложно, но все же на это нужно какое-то время. Если это дело рук Лесли, то, надо признаться, сработал он быстро.

— И очень грязно, — добавила Банти.

— Да, мы это учитываем. А протокол Джонсона мало нам дает, разве что то обстоятельство, что убийце предстояло избавиться от вымазанных кровью перчаток. На бутылке и бокалах — никаких следов, кроме отпечатков пальцев самого Армиджера. Со статуэтки снять отпечатки невозможно, а отпечатки, оставленные в других местах в зале, принадлежат либо Армиджеру, либо декораторам и электрикам, которые здесь работали. Пока удалось установить происхождение лишь одного или двух. Отпечатки пальцев Клейтона только на дверной ручке. На двери еще есть какие-то, которые теперь надо сравнить с отпечатками Лесли. — Он собрал листки и потянулся к гренкам. — Ну что ж, если шеф согласится, я расследую эту странную историю с вывеской. Может, и откопаю что-нибудь занятное.

Доминик с портфелем под мышкой стоял на пороге, причем уже довольно долго; он не хотел прерывать размышлений отца и ждал, пока тот сам обратит на него внимание. Утро было солнечное, все выглядело мирно и обыденно. Родители не сказали о Китти ни одного дурного слова. Нет, конечно, ему не было наплевать на других, но он не мог не радоваться тому, что о Китти речи уже не шло.

— Пап, ты едешь на работу, или мне взять велосипед? — спросил он, улучив подходящий момент.

— Да, еду. Я тебя подброшу. Через пять минут буду готов.

Доминик надеялся, что в машине отец будет разговорчивее, но нет, он предавался размышлениям и не произнес ни слова до тех пор, пока не пришло время прощаться на углу у полицейского участка. Доминика по-прежнему мучило любопытство, но, поскольку следствие, похоже, не интересовалось Китти, ему не составляло большого труда сдерживать себя.

— А можно мне вернуться с тобой на машине? Сегодня я и сам немножко задержусь — тренировка по регби. Без четверти пять тебя устроит?

— Надеюсь, что освобожусь, — ответил Джордж. — В любом случае заходи, я буду здесь.

Он смотрел вслед Доминику, который закинул портфель на плечо и широким шагом зашагал прочь. Да, он вытянулся за последнее время, ростом уже почти как взрослый, но все еще очень худой. Осваивает свои новые дюймы, учится управлять телом, движения которого еще недостаточно скоординированы. Ничего, еще годик, и он будет двигаться с безупречным изяществом. Странно, дети растут какими-то внезапными скачками, и, хотя ты все время с любовью следишь за ними, они все равно ухитряются через каждые три месяца превращаться в каких-то пугающе незнакомых людей. Веснушчатый, с каштановыми волосами, некрасивый. Только глаза прекрасные. Но, подобно матери, на которую он так похож, Доминик не нуждается в красоте, думал Джордж. Он считал, что его жена и сын выглядят очень впечатляюще.

Он зашел с докладом к суперинтенданту Дакетту, предварительно освежив в памяти подробности вчерашней беседы с Джин и Лесли Армиджерами. Дакетт заинтересовался ими не меньше, чем сам Джордж, и поддержал его предложение разобраться в занятной истории с вывеской гостиницы. Занудные кропотливые поиски одежды со следами крови, утомительные допросы всех и каждого, кто присутствовал на открытии «Веселой буфетчицы», растянутся на весь день, а то и на много дней, но если этот окольный путь скорее приведет к цели, что ж, тем лучше для всех.

Перед уходом Джордж позвонил Уилсону.

— Да, верно, — любезно сообщил тот. — Я предложил Лесли взять эту вещь и отвезти Кранмеру. О да, этот человек знает свое дело. Я уже носил ему пару вещиц. Нет, ничего не знаю об этой доске. Видел ее, конечно, но в ней нет ничего необычного — может, только качество и прочность дерева, на котором написана картина. Хотелось бы взглянуть на червя, способного прогрызть ее насквозь. Нет, не могу сказать, что знаю Кранмера, но бывал у него и купил пару безделок. Он уже несколько лет занимается этим делом. Обыкновенный антиквар, сухонький старикашка, но твердый как кремень.

Очень точное описание мистера Кранмера, подумал Джордж, входя в небольшую галерею на Эбби-плейс и разглядывая человека, скромно державшегося поодаль и ни о чем не спрашивавшего до тех пор, пока сам посетитель не даст понять, что он пришел по делу, а не просто поглазеть. Лавка располагалась в старом городе, построенном в начале эпохи Тюдоров. Ее приземистый парадный фасад выглядел очень впечатляюще. Чисто английская цветовая гамма, черно-белая, строгая в отличие от европейских. Она имеет свойство создавать узорчатую гармонию, заметно превосходящую готическую. В интерьере тоже преобладала белизна. Сам хозяин был среднего роста, седовласый и немного сутулый. Лицо у него было землисто-серое, под цвет костюму, а поджарая фигура напоминала о чем-то вечном, наподобие могучего дерева с мощными корнями. Глаза за толстыми стеклами очков казались невероятно большими и неимоверно синими, а их взгляд словно пронизывал электрическим разрядом и пригвождал к месту.

Голос у этого серого человека был старческий, бесцветный и настороженный. Старик осторожничал и ничего не сказал, пока Джордж не представился ему как офицер полиции. Причем ему даже не понадобилось вилять и отмалчиваться. А потом он как-то плавно и незаметно сделался словоохотливым. Да, интересующая гостя картина находится в подсобке. Насколько он понимает, это бывшая вывеска гостиницы под названием «Радостная женщина». Да, возможно, она имеет некоторую ценность, но вряд ли очень большую.

— Несколько раз ее грубо замалевывали, понятно? А когда она служила вывеской, то портилась от солнца и дождя, и поэтому ее часто подкрашивали и лакировали, как и большинство творений такого рода и назначения. Но я подозреваю, лишь подозреваю, что подо всей этой краской портрет Котсуорта, местного художника восемнадцатого века. Едва ли вы слышали о нем. По-своему интересный мастер, но не знаменитость. Местный коллекционер, возможно, и даст за портрет несколько сотен. — Кранмер шмыгнул в подсобку и вернулся с вправленным в раму полотном размером фут на фут, изображавшим лик какого-то давно умершего знатного человека. — Это работа Котсуорта, — торжествующе сообщил он.

Джорджу портрет показался угнетающе чопорным, нескладным и безобразным, но он воздержался от замечаний.

— Как я понимаю, картина у вас уже около двух недель. Вы делаете на ней реставрационные пробы. А мистер Армиджер-младший уполномочивал вас делать эти пробы или просто интересовался вашим мнением?

— Интересовался мнением. Но мне хотелось, с его разрешения, попытаться выявить хотя бы фрагмент старой живописи и посмотреть, подтверждается ли моя догадка. Если она подтвердится, тогда, мистер Фелз, я, возможно, и сам предложу мистеру Армиджеру целых двести пятьдесят фунтов.

— Весьма недурно, мистер Кранмер. А вы сообщали Армиджеру-старшему или кому-нибудь из его служащих, что картина находится у вас и что она может оказаться довольно ценной?

Когда Кранмер назвал сумму, Джордж уловил в его голосе фальшивую нотку: наверняка картина стоит не меньше тысячи. Почувствовав ложь, Джордж вдруг заметил, что его окружают подделки. Что даже блеск увеличенных линзами синих глаз Кранмера — и тот фальшивый.

— Разумеется, нет, — холодно отвечал старик. — Я получил ее как собственность мистера Армиджера-младшего от мистера Уилсона, и у меня даже мысли не было говорить о ней с кем-то еще. Не считая, конечно, полиции, если ей требуется моя помощь. — Ответ прозвучал как отповедь, и Джордж решил: а, ладно, черт с ним. Но факт оставался фактом: Кранмер назвал цену, хотя его об этом не просили. Возможно, он хотел, чтобы его предложение дошло до слуха владельца картины через полицию, которая уж никак не была заинтересована в сделке.

Все правильно, подумал Джордж, на минуту остановившись перед лавчонкой, чтобы оценить три посредственные работы современных художников, выставленные в низких витринах в стиле Генриха VII. Теперь, когда Армиджер мертв, Кранмеру следует проявлять корректность и осторожность. Ему совсем не хочется оказаться замешанным в этом деле. И все-таки Джордж подозревал, что мистер Кранмер предупреждал Армиджера: внимание, — вы отдаете нечто очень ценное. Возможно, он не знал, что Армиджер был готов отдать пятьсот фунтов за возврат картины. Иначе он не назвал бы сумму в 250 фунтов. Слишком уж велика разница. Это наверняка заметят. Разумеется, он не предлагал сделку, но намекал, что готов купить картину. Несомненно, он отхватил бы хорошие комиссионные, если бы помог Армиджеру одержать победу над Лесли, и к тому же заручился бы покровительством такого могущественного человека. А теперь, когда, фигурально говоря, сделка осталась без головы, он вознамерился нажиться сам. Все зависит от того, известно ли Кранмеру происхождение картины. Поскольку ее прислал молодой Армиджер, знавший, что это вывеска гостиницы «Радостная женщина», можно предположить, что он и без помощи Уилсона догадался: Армиджер выбросил ее из дома как нечто не имеющее никакой ценности. Впрочем, Уилсон вполне мог сказать ему об этом. Он очень болтлив.

Короче, решил он, включая сцепление, Лесли следует забрать картину и отвергнуть предложения всех покупателей, а потом отправить ее на экспертизу какому-нибудь знатоку, не заинтересованному в деле. Так я ему и скажу, если он способен слушать и еще не угодил за решетку благодаря какому-нибудь дикому стечению обстоятельств.

Он провел остаток утра в своем кабинете, разбирая накопившиеся бумаги, а после полудня отправился с Дакеттом к начальнику полиции, жаждущему немедленных результатов — отчасти потому, что дело касалось знаменитого семейства, но главным образом — потому, что хотел уехать на выходные за город и поохотиться. Этот визит ничего не дал, поскольку главный констебль все еще относился к своим сотрудникам как к классифицируемым объектам на ступеньках военной иерархии, а Дакетт, расследуя серьезное дело, обычно становился все более замкнутым, а порой просто сердито молчал.

— Даром угробили время! — проворчал Дакетт на обратном пути в Комербурн. Он старался не превышать скорость, и это тоже было признаком нежелания вести беседу. — Ни за что не разрешай своему сыну идти служить в полицию, Джордж.

— Да он и сам не хочет, — отвечал Джордж. — Частенько в разговорах даже становится на сторону преступника.

— Антиобщественное поколение, — брезгливо сказал Дакетт.

— Нет, это просто естественное сострадание к преследуемому, которого загоняют в угол. Возможно, он чувствует, что общество само плодит преступников, а значит, ничем не лучше своих отверженных. — Интересно, подумал Джордж, может быть, я приписываю Доминику свои собственные сомнения? Если так, лучше не копаться в этом вопросе. Иногда после успешного раскрытия дела Джордж впадал в глубокую хандру, хотя в разгар погони за преступником не испытывал никаких сомнений. — Бог с ним, — примирительно сказал он. — Любопытно, не появилось ли что-нибудь новенькое, пока мы тут теоретизируем?

Что-то новенькое и впрямь появилось. Свернув за угол Хилл-стрит, они увидели на бетонной площадке перед участком оживленно болтающих зевак. Здание стояло на повороте. У фасада был разбит небольшой садик с двумя скамейками, а двор плавно переходил в стоянку на четыре машины. Там стояла двуколка, на которой громоздился жестяной сундук, лежала груда металлолома и старого тряпья. На этой груде сидело трое маленьких ребятишек, молча глазевших на что-то. Мальчишка побольше, в обрезанных отцовских штанах и драном сером свитере, держал под уздцы лохматого толстого бурого пони. Полицейский в мундире равнодушно и неспешно прохаживался перед дверью, вежливо оттесняя прибывающую толпу. Казалось, он пытался загипнотизировать людей и внушить им такое же вселенское спокойствие, в каком пребывал сам.

— Боже! — возмутился Дакетт, въезжая на стоянку. Полицейский криво улыбнулся, так, чтобы это видели только они, но не публика. — Что это Грокотт таскает сюда всяких дикарей? Уж не спятил ли он?

— Нет, сэр, они сами притащились. Утверждают, что у них есть важные сведения.

— Стало быть, нализался, да еще привел с собой полгорода, — недовольно заключил Дакетт и оглядел чопорных, исполненных достоинства детей, которые спокойно смотрели на него, словно точно знали, кто тут дикарь. Они не были чистокровными цыганами с загадочными мягкими чертами, влажными глазами и хрупким сложением выходцев из Индии; вылепленные из другого теста, они казались крепкими и жилистыми, а грязноватая кожа с оливковым оттенком делала их немного похожими на дикарей.

— Кто это такие? — резко спросил Дакетт. — Леи?

— Нет, сэр, Криви.

— Какая разница? Никто не знает, кто на ком женат и чьи у кого дети. Криви, Леи, все едино.

Он вошел в участок и поднялся на третий этаж, в свой кабинет. Джордж шел за ним. Грокотт явился, не дожидаясь вызова.

— Ладно, — сказал Дакетт, — давай разберемся. Это пони Джо Криви, не так ли?

Джо Криви (или Лей) почти никогда не ссорился с законом. Изредка напивался в стельку, когда дела шли хорошо. Он собирал старое тряпье и металлолом. Лишь однажды он напал с каминным совком на жену, которая была сама виновата, но никаких серьезных прегрешений за ним не числилось. Он зарабатывал детям на пропитание, занимался своим делом, не очень докучая другим, и, несомненно, был счастливым и вполне устроенным человеком.

— Да, сэр. Джо внизу с Локиером. Он явился чуть больше часа назад и сказал, что располагает важными уликами по делу Армиджера.

Джо хорошо знали в дешевых районах на окраинах Комербурна, которые он регулярно объезжал, чтобы собрать утиль, и многие жители уже привыкли отдавать ему свои обноски. Сегодня утром он наведался в тот обшарпанный, но респектабельный уволок города, где проживала миссис Харкнесс, и, забрав ее мешок с тряпьем, на всякий случай заглянул в мусорный ящик, в надежде найти что-нибудь стоящее. В ящиках частенько попадается старая обувь, еще вполне, по меркам Джо, приличная и годная. Обуви он не обнаружил, зато нашел перчатки, старенькие, но дорогие, кожаные, с плетеной тесьмой и инициалами «Л. А.». Джо машинально взял их и только потом как следует рассмотрел. Тогда-то он и увидел, что правая перчатка испачкана чем-то темным, а кожа затвердела и покрылась коркой. На левой тоже были бурые пятна. Джо знал, кто живет у миссис Харкнесс (она была одной из его постоянных клиенток) и что означают инициалы «Л. А.». Он знал, или был убежден, что знает, какая именно жидкость пропитала кожу перчаток, испортив их, и почему их засунули в мусорный ящик. И, конечно, знал, что необходимо сообщить в полицию. Но по пути в участок было аж четыре бара, и спустя два часа все жители Комербурна, кроме глухонемых и заткнувших уши, уже знали, что Лесли Армиджер убил своего отца и у Джо Криви есть тому доказательства.

— Растрепал по всему городу и, понятное дело, привел с собой целую процессию. Он не так уж пьян, но изрядно навеселе. Тебе он нужен?

— Нет, — отвечал Дакетт. — Пусть малость протрезвеет. Мне нужны перчатки и, наверное, сын Армиджера тоже. Если Джо не врет и не ошибается, самое время поговорить с Лесли. Но сперва давайте-ка взглянем на перчатки.

Они лежали на столе ладонями вверх, и бурые пятна на них были совсем не похожи на запекшуюся кровь.

— Итак, что это, по-твоему, Джордж?

— Возможно, креозот, — тут же откликнулся Джордж, нюхая заскорузлые пальцы перчаток. — Но не только.

— Не только. Есть и следы битумной краски. Пусть Джонсон отправит их в лабораторию, а там посмотрим.

— Ты ведь не собираешься держать Джо всю ночь? — спросил Грокотт.

— Что? Всю ночь? И отправить всю эту ораву детей в ночлежку, когда в этом нет никакой необходимости? Да уполномоченный по работе с несовершеннолетними растерзал бы меня на части! Вот что, Джордж, поезжай и привези сюда этого парня.

Джордж постарался как можно лучше справиться с неприятным заданием. Он тихонько вошел в кабинет управляющего и попросил, именно попросил, а не потребовал, позвать Лесли. Тем не менее, поднявшись наверх и увидев Джорджа, Лесли побледнел и застыл на месте. Лишь узнав, зачем пришел полицейский, он немного успокоился, и лицо его опять порозовело, а взгляд сделался твердым и вызывающим. Он легкой поступью зашагал рядом с Джорджем, словно тот был его старым приятелем. Пройти можно было либо через магазин, либо через двор, и Джордж надеялся, что поступил правильно, выбрав второй путь. Во дворе собрались люди, которые знали и понимали Лесли.

Разумеется, они сразу догадались, в чем дело, и теперь им хватит пищи для пересудов на весь остаток смены. Водитель фургона перехватил взгляд Лесли и с улыбкой показал ему поднятый большой палец, а один из упаковщиков нарочито преградил им путь и протянул Лесли мятую пачку сигарет. Все это скорее раздосадовало, чем ободрило Лесли, но, тем не менее, он улыбнулся и взял сигарету. После первой затяжки складки вокруг его рта разгладились. Он сел в машину, несколько раз глубоко вздохнул, чтобы обрести душевное равновесие, и ценой немалых усилий подготовился к предстоящему разговору.

— Мистер Фелз, — сдавленно начал он, когда Джордж остановился у светофора, — не могли бы вы оказать мне услугу? Я буду весьма признателен, если вы зайдете к моей жене и все расскажете.

— Не далее чем через час вы сами увидите ее, — невозмутимо ответил Джордж.

— Увижу?

— Это зависит только от вас.

— Надеюсь, вы правы, — выпалил Лесли. — Полагаю, вы не можете рассказать мне, в чем дело?

— Правильно. Скоро узнаете, но не будем забегать вперед. Позвольте задать вам один вопрос, который прежде не приходил мне в голову. Это вы убили отца?

— Нет, — спокойно, почти весело ответил Лесли.

— Тогда отправитесь домой к жене. В самом худшем случае немного задержитесь. Она вас простит. Как и нас — за то, что нагнали на вас страху.

Как ни странно, тон Джорджа успокоил Лесли, и он даже не отреагировал на обидный намек. Он бодро вошел в полицейский участок, но вдруг заметил, что Джорджа нет рядом, и принялся озираться по сторонам. Инспектор беседовал с мальчиком, облаченным в школьную форму.

— Мой сын, — объяснил он, догоняя своего подопечного. — Он надеется, что я смогу отвезти его домой. У меня кончается рабочий день.

— О, тогда послушайте, — Лесли оживился, и глаза его заблестели. — Мне очень не хочется задерживать вас. Я могу прийти в другое время.

— Молодцом! — Джордж одобрительно похлопал его по плечу. — Так держать, и все будет в порядке. При непременном условии, конечно, что вы говорите нам правду. Пошли, нам на третий этаж. Увы, налогоплательщики не обеспечили нас лифтом.

Доминик наблюдал, как они поднимаются по лестнице и исчезают за углом. Возможно ли, что все уже кончилось? Лесли Армиджер не похож на убийцу. Хотя кто знает, как должен выглядеть убийца? И все же Лесли не похож на душегуба.

Некой потаенной, мятежной частицей своего естества Доминик поневоле отождествлял себя с теми, кто, по стечению обстоятельств, оказался в беде, кого (заслуженно или незаслуженно) поймали в сети, загнали в угол сплоченные фаланги законопослушных граждан. Чувствовал в себе демона и трепетал, понимая, что силы лукавого беспредельны. Он не мог не отдать хотя бы толику своего сострадания преследуемым. Ведь и он мог очутиться на их месте. И, что еще ужаснее, дичью мог стать другой человек, бесконечно дорогой Доминику, безоглядно любимый им. Это могла быть Китти! Впрочем, Доминик отнюдь не радовался тому, что сейчас в роли дичи был молодой бедолага в дорогом, но поношенном костюме, с вымученной улыбкой и настороженным взглядом.

Он устыдился охватившего его чувства облегчения и поспешил укрыться от любопытного, хотя и дружелюбного взгляда дежурного сержанта. Выйдя на улицу, Доминик очутился в безликом сентябрьском мире, на который вот-вот опустятся сумерки, и уселся на одну из скамеек в палисаднике, чтобы дождаться отца.

Тут-то он и увидел красную «карманн-гиа», которая грациозно свернула с дороги и остановилась возле телеги старьевщика; распахнулась дверца, и показались длинные стройные ноги Китти. Сердце Доминика словно перевернулось в груди и сделалось таким огромным, что, казалось, вот-вот вырвется наружу.

С несвойственной ей медлительностью Китти закрыла дверцу машины и опасливо побрела по бетонной площадке ко входу в участок. По мере приближения поступь ее делалась все медленнее, и в нескольких ярдах от ступенек крыльца Китти остановилась, ломая руки. Было видно, что она терзается сомнениями. Она посмотрела по сторонам, собираясь с силами, и тут вдруг увидела Доминика, неподвижно сидевшего на краешке деревянной скамьи и судорожно прижимавшего к себе портфель.

Ее глаза радостно вспыхнули, но Доминик боялся верить своему счастью. Ведь она считает его просто случайным знакомым. Да и вспомнит ли ту давнюю встречу? Но в глазах Китти появился волшебный огонек, по лицу скользнула тусклая улыбка, тотчас сменившаяся выражением страха и тревоги. Китти подошла к Доминику, и он вскочил. Сердце колотилось так громко, что он едва расслышал ее первые слова.

— Доминик! Как я рада тебя видеть!

Он вынырнул из облака блаженства. Мгновение спустя Китти уже сидела рядом с ним и держала его сцепленные руки в своих. Ее огромные глаза казались манящим лиловым омутом.

— Лесли там, в участке? — уже во второй раз спросила она. — В магазине сказали, что его увезла полиция. Это правда? Он там, у них?

— Да, — отвечал Доминик, запинаясь, — он приехал с моим отцом. — Мальчик вернулся с небес на землю, и это было болезненно, но боль проходила, потому что Китти помнила его имя, потому что бросилась к нему с такой неподдельной радостью. Похоже, он этого не ожидал. Но негоже раздумывать о всякой ерунде, когда на лице Китти такая страшная тревога.

— О Боже! — воскликнула она. — Он арестован?

— Не знаю. Не думаю… Пока нет…

— Значит, твой отец тоже там? Лучше уж он, чем кто-то другой. Доминик, я должна с ним поговорить.

Глубоко вздохнув, она отпустила его руки и исполненным безысходности движением отвела со лба прядь гладких светлых волос.

— Я должна ему сказать, — тихо и устало продолжала она. — Потому что иначе они навесят это на бедного Лесли. А на него и так уже свалилось немало бед. Я не позволю им тронуть его. — Она подняла голову и посмотрела Доминику в глаза бесхитростным взглядом ребенка, признающегося в своих грехах и готового принять наказание, лишь бы сразу избавиться от невыносимого бремени своей вины. — Видишь ли, это я убила его отца.

Глава VIII

Доминик на мгновение утратил дар речи, а когда снова обрел его, голос его неожиданно изменил тональность и показался ему настолько ужасающе мерзким, что мальчик подумал: ну все, теперь мне конец. Но Китти, похоже, ничего не заметила.

— Ты не должна так говорить. Даже если… если ты чувствуешь себя в чем-то виноватой, все это ерунда, и ты не должна так говорить.

— Но я это сделала, Доминик. Так получилось, я не хотела. Он подошел ко мне и сказал: «Сейчас вышвырну Лесли отсюда раз и навсегда, вот будет потеха. И я должен кое-что тебе сказать. Не здесь, приходи в амбар, там нас никто не потревожит. Дай мне только минут пятнадцать, чтобы отделаться от его высочества, и тогда приходи». Я туда не собиралась. Уже выехала на шоссе и покатила домой, но потом передумала, вернулась по объездной дороге, поставила машину под деревьями и вошла во двор через задние ворота. Я думала, что, если еще раз попрошу его как следует, может, он и уступит, может, помирится с Лесли и начнет обращаться с ними по-человечески. В конце концов, Лесли его сын. Я не могла поверить, что разрыв окончательный, не по-людски это как-то. В амбаре был только Альфред. Он принялся делиться со мной своими великими планами на будущее. Был возбужден и доволен собой. На одном из столиков стояли большая бутыль шампанского и бокалы. О, Доминик, если бы ты знал, как все это было нелепо и непристойно…

У Доминика свело губы. Он не имел права говорить ей все то, что хотел сказать. Сердцу стало тесно в груди.

— Китти, я хотел бы как-то тебе помочь, — севшим голосом пробормотал мальчик.

— Ты мне и так помогаешь. Ты так добр ко мне. Ты продолжаешь относиться ко мне как к другу и не отвернулся от меня. Но еще отвернешься, вот увидишь!

— Ни за что! — возмущенно выдохнул он. — Никогда!

— Да, пожалуй, ты не из таких. Но позволь мне продолжить. Так легче, и к тому же, о Господи! мне нужно порепетировать. Представляешь, как тошно мне будет признаваться в таком деле.

Он схватил ее за руки. Теплые сильные пальцы Китти, чуть подрагивая, благодарно прильнули к его ладоням.

— Его осенила гениальная идея, — с сердитым смешком проговорила Китти. — Если Лесли не женится на мне и не вступит в дело, то он сам это сделает! Он хотел на мне жениться! Отсюда и это шампанское, и это возбуждение. Он меня даже не спрашивал, он просто сообщал о своем решении. Даже не притворялся, что испытывает ко мне какие-то чувства. Когда он меня обнял и хотел поцеловать, я даже не почувствовала отвращения, словно он просто заключал сделку, и все. Я пыталась заговорить с ним о Лесли, но он даже не слушал. Я так рассвирепела от ужаса и омерзения, что совсем потеряла голову и думала только об одном: как бы вырваться оттуда. Я оттолкнула его, будто беса. Мы стояли у стола на верхней площадке, куда он принес шампанское и бокалы. Не знаю, как это случилось: он подался назад, нога соскользнула с верхней ступеньки, и он покатился вниз, пытаясь ухватиться за что-нибудь руками, а потом рухнул на пол. Я бросилась к двери, боялась, что он встанет и схватит меня. Я не испытывала страха перед ним, просто все было так омерзительно, что я не выдержала бы нового разговора с ним. Но он лежал, уткнувшись носом в пол, и не двигался. Мне не пришло в голову остановиться и посмотреть, что с ним. Я побежала к своей машине, бросив его на полу. Вот видишь, я убила его и теперь должна признаться. Я не нарочно. Только сев за руль, я подумала, что он мог серьезно пострадать. Но, как ни крути, а вина моя, и я не допущу, чтобы они подозревали Лесли.

Она умолкла и внимательно посмотрела на него, уже жалея, что в минуту слабости открыла эту жестокую и унизительную тайну ребенку, достаточно взрослому, чтобы страдать, но еще не доросшему до умения правильно оценивать события. Но Доминик смотрел на нее не как мальчик, а как мужчина, пусть совсем юный, но в этот миг, несомненно, превосходивший ее мудростью. Он крепко держал ее руки, а глаза Доминика не давали ей отвести взгляд.

— О Господи! — в изнеможении молвила она. — Я негодяйка, потому что втягиваю тебя в это дело.

— Нет, Китти, ты правильно поступила, ей-богу, правильно. Я тебе докажу. Больше ничего не было? Ты уверена, что это всё? Ты его толкнула, он упал с лестницы и потерял сознание?

— Разве этого недостаточно? Ведь его нашли уже мертвым.

— Да, мертвым. Но ты его не убивала. — Он знал, что сейчас сделает, и это было ужасно. Это почти перевешивало ощущение радости от сознания ее невиновности, от того, что он может протянуть Китти ее собственный образ и показать, насколько он непорочен. Никогда прежде, даже в далеком шумном детстве, Доминик не болтал о том, что слышал от отца, но теперь он решился, и пути назад уже не было.

— Китти, послушай. В газетах писали, что Армиджер умер от травмы головы. Больше ничего. И вовсе он не упал с лестницы. Я знаю об этом от отца. Не говори никому, что я тебе сообщил. Когда Армиджер лежал без чувств, кто-то взял бутылку шампанского и умышленно размозжил ему голову, нанеся девять ударов. Эти удары прекратились, лишь когда разбилась бутылка. И это была не ты, верно?

Китти уставилась на него. В глазах ее ужас боролся с недоверием.

— Нет… нет, не я, я не могла, не могла… — прошептала она.

— Я знаю, что не могла. Конечно, ты не могла. Но кто-то это сделал. А ты, Китти, не убивала его. Ты ничего такого не делала, только оттолкнула его и случайно оглушила. Потом кто-то вошел и забил его до смерти. Вот видишь, тебе вовсе не обязательно что-то им рассказывать. Ты ведь не будешь, верно? Эта история с перчатками — ерунда, Лесли они не тронут, вот увидишь. Повремени хотя бы, пока все выяснится.

Она не слышала и половины его речи. Будто впотьмах, Китти ощупью тянулась за тонкой ниточкой, предложенной им и ведущей назад, к свободе. Заметив, что ее лицо окрасилось теплым румянцем, а глаза загорелись надеждой, Доминик преисполнился неведомым ему дотоле горделивым смирением.

— Ты серьезно? Ты не утешаешь меня волшебными сказками? Нет, ты бы не мог! О, Доминик, неужели я и впрямь не убийца? Ты не представляешь, как мне было скверно вчера утром, когда я узнала, что он умер.

— Конечно, ты не убийца. Я рассказал тебе правду. Но никому ни слова, ладно?

— Ну нет, — заспорила она, — я должна рассказать. Доминик, что бы я без тебя делала? Понимаешь, раз я не убийца, мне теперь все нипочем, но ради Лесли я обязана им рассказать. Я могу доказать им, что Армиджер был жив после ухода сына. Я могу доказать, что Лесли его не убивал. — Китти опечалилась, увидев на лице Доминика негодование, но она уже твердо знала, что должна делать. — Я и так запуталась и не пойду на попятный. Довольно с меня. Это сокрытие фактов. А так я буду знать, что Лесли не пострадает и его оставят в покое.

— Но тебе нельзя этого делать, — возразил Доминик, хватая ее за руку и усаживая на скамейку. — Ты можешь доказать, что Лесли его не убивал только в то время, когда ты сама была там. Но он вполне мог вернуться. Ведь кто-то туда приходил. И неужели не ясно, что, если ты расскажешь им все это, они подумают, что ты недоговариваешь, что задержалась там и прикончила его.

— Не понимаю, почему ты так говоришь, — глаза Китти округлились. — Ты же мне веришь. Почему они не поверят?

— Да потому, что им не положено никому верить. Да и доказательств у тебя никаких.

— Никаких, — согласилась она, чуть побледнев. — Но теперь я не могу отступить, я этого не выдержу. Ты не должен больше обо мне беспокоиться. Ты уже сделал для меня все, что мог.

Не скажи она этих слов, не коснись легонько кончиками пальцев его разгоряченного лица, он, возможно, нашел бы в себе силы продолжить спор и даже разубедил бы Китти. Но это прикосновение лишило его дара речи. Онемев, окаменев и затаив дыхание, он смотрел, как она уходит. А когда Китти оглянулась и скороговоркой произнесла: «Не бойся, я тебя не выдам», Доминик едва не расплакался от злости и отчаяния, потому что никак не мог набраться решимости крикнуть ей: да не о себе я пекусь, плевать мне на себя, я за тебя переживаю, а ты совершаешь чудовищную ошибку, и это невыносимо, потому что я люблю тебя.

Она ушла. Темный дверной проем поглотил ее, и теперь уже ничего нельзя было сделать. Доминик снова сел, сжавшись в комочек на краешке скамейки и мучительно борясь с собой, пока в голове снова не прояснилось и дело не предстало перед ним в самом ужасающем свете, словно сознание, подобно самоуверенному фокуснику, одним движением выхватило из колоды туза. Он лишил Китти возможности оправдаться, сославшись на неведение. Именно он, и никто другой. Если она придет туда и расскажет им то же, что рассказала ему, они сразу же увидят зияющую брешь, непременно увидят, как увидел он сам. Они спросят ее об орудии убийства и о ранах, а она сделает вид, будто не понимает, о чем речь. Ее недоумение будет выглядеть безупречно правдиво. А еще хуже то, что она так и не скажет им о его предательстве, не объяснит, откуда у нее эти сведения, чтобы не навлекать беду на него, Доминика. Стоит ей чуть обмолвиться, и они тут же заподозрят, что она знает, как произошло убийство. А уж тогда-то ничто не помешает им считать убийцей ее саму. Ведь о подробностях преступления известно лишь горстке людей, да еще убийце. Что же я наделал, ужаснулся Доминик. Ведь я вынес ей приговор.

Только что испытанное непривычное и пьянящее ощущение возмужания таяло. Доминику хотелось пойти в участок следом за Китти, признаться в своей ошибке, но ему не хватало смелости, и сознание этого обстоятельства вызывало дурноту. Разумеется, боялся он не за себя. Под угрозой оказалась карьера его отца. Работники следственных органов не должны обсуждать свои служебные дела с домочадцами.

Но у Фелзов исключительно дружная семья, и преданность всех ее членов друг другу не подлежит сомнению. В ней нет места условностям, потому что Фелзы безгранично верят друг другу. И это правильно, но лишь до тех пор, пока солидарность нерушима. А он ее нарушил. И теперь его отец скомпрометирован. Придется признаваться. Только так можно хоть немного исправить причиненное Китти зло. Но признаваться надо отцу, в разговоре с глазу на глаз, и никак иначе. Может быть, Китти еще удастся оправдаться, и тогда признаний не потребуется. Что, если, скажем, отец захочет уйти в отставку или…

Как же ему хотелось, чтобы Джордж поскорее вышел и отвез его домой. Тогда можно было бы попытаться выпутаться из этого ужасного положения. Но когда по кафелю вестибюля застучали каблуки и Доминик резко повернулся, чтобы посмотреть, кто вышел, оказалось, что это Лесли Армиджер. Он почти бежал и явно испытывал облегчение, будто заново родился. Старые перчатки, выброшенные им после покраски садового сарайчика, оказывается, впитали множество всевозможных жидкостей, включая креозот, битумную смолу, масляные краски и лаки, но крови на них не было. Едва увидев их, Лесли с облегчением рассмеялся. А он-то, дурак, навоображал себе черт-те что, вконец извелся. И все — из-за каких-то древних безобидных перчаток, выброшенных на помойку. По сути дела, его положение после этой бури в стакане воды не изменилось, но теперь ему верили гораздо охотнее. В итоге Лесли и сам почувствовал себя куда лучше. И это чувство освобождения, пожалуй, с лихвой возместило ему все пережитые страхи.

Сержанта-детектива Фелза вызвали с допроса, потому что к нему пришел посетитель, но Лесли не знал, кто он и связан ли визит с расследованием убийства его отца. Не знал и знать не хотел. Он держал путь домой, к Джин, был на свободе и, более того, почти полностью реабилитирован. Лесли поклялся себе, что больше никогда не позволит страху так легко овладеть им.

Спустя десять минут Джордж, наконец, вышел поговорить с сыном, да и то лишь затем, чтобы сообщить, что ему все-таки придется задержаться, возможно, на несколько часов, и что Дому лучше отправиться домой на автобусе. Стало быть, здесь ему не очистить душу признанием, это очевидно. Не успел он разомкнуть одеревеневшие губы и вымолвить хоть слово, как отец скрылся за дверью.

Чувствуя себя потерянным, Доминик поднялся и пошел домой. Больше ничего и не оставалось. На вопросы Банти он отвечал односложно, с унылым видом сел пить чай, безучастно проглотил его и уединился в своем уголке с учебниками, которых даже не замечал, потому что терзался тревогой и был как в тумане. Мать заподозрила, что у него начинается простуда, но Доминик с таким раздражением отверг ее попытку поставить ему градусник, что диагноз пришлось пересмотреть. У него что-то с головой, решила мать. И ему нужна не я, ему нужен отец. Интересно, что у них за дела?

Джордж вернулся только без двадцати десять, усталый и телом, и душой; в таком настроении к нему лучше было не лезть с расспросами. Банти покормила его и оставила в покое, прекрасно понимая, что в голове мужа бродят тревожные мысли и вскоре он поделится ими с нею. Наконец Джордж устало откинулся на спинку кресла и без малейшей радости в голосе проговорил:

— Что ж, всему конец, остались ликованья. Мы только что арестовали подозреваемого по делу Армиджера. Обвинение предъявлено Китти Норрис.

Восклицание Банти потонуло в громком скрипе стула Доминика. Он вскочил и, дрожа, пискляво выкрикнул:

— Нет! — а потом с тупым отчаянием обратился к отцу: — Пап, ради бога, мне надо поговорить с тобой об этом деле. Это очень важно. — Он умоляюще посмотрел на мать, губы его дрожали. — Мамочка, очень тебя прошу, ты не против, если…

— Ладно, ладно, дорогой, — сказала Банти, неторопливо нагружая поднос, словно ничего необычного не произошло. — Пойду мыть посуду.

Благодаря матери все, как обычно, вдруг предстало в спокойном, обыденном обличье, и Доминику захотелось попросить ее остаться, но он должен был поговорить с Джорджем наедине. Она убрала со стола, легонько задела Доминика по уху сложенной скатертью, когда убирала ее в шкаф, и унесла поднос на кухню, плотно закрыв за собой дверь. Отец и сын остались одни и беспомощно смотрели друг на друга. Никто больше не сомневался, что в семье наметился серьезный разлад.

Джордж не меньше Доминика хотел бы избежать его: он устал и пребывал в скверном расположении духа. А тут еще этот несчастный ребенок нарывался на ссору, которую, возможно, не удастся предотвратить даже обоюдными усилиями.

Что проку гадать, как лучше подойти к делу? Главное — сделать его.

— Ты знаешь, я был возле участка, когда Китти Норрис пришла просить о встрече с тобой, — в голосе Доминика слышались нотки отчаяния. — Я разговаривал с ней. Она рассказала мне всю эту историю о том, как столкнула Армиджера с лестницы, потому что он… он оскорбил ее. Но она говорила, что убила его, а ведь это не так! Она его не убивала! Ты должен мне поверить. Она ушла и оставила его там без сознания, только и всего. Она сказала…

— Не знаю, с какой стати мы вообще должны обсуждать эту тему, — проговорил Джордж, стараясь выказать терпение, но не имея ни малейшего желания копаться в деле, с которым все было ясно, — но если ты ждешь, чтобы я доставил тебе удовольствие, пожалуйста. Если она оставила его там оглушенным, то как же она узнала, что голову ему проломили бутылью шампанского? Если она его не убивала, если ушла с места преступления, а кто-то вошел и прикончил его, то как она узнала, каким образом это было сделано? В газетах сообщалось только о том, что он скончался от черепных травм. Вот и скажи мне, откуда она это узнала, если невиновна?

Значит, они выудили у нее эти сведения своими ловкими приемами, спрашивали и переспрашивали, вставляли хитрые замечания, пока она не выдала себя. Доминик возненавидел их всех, даже отца, но больше всего — самого себя, за то, что допустил такой ужасающе глупый просчет. Ему следовало бы знать, что она настоит на своем и выложит им все. Ведь Лесли нужно спасать любой ценой, этого Лесли, который, слава Богу, не пожелал на ней жениться, дурак несчастный, Лесли, которого она все еще так безумно, так мучительно и безнадежно любила. Медленно и осторожно Доминик сел за стол, оперся потными ладонями о его полированную поверхность и громко, но хрипло заявил:

— Она знала, потому что я ей сказал.

Он был рад, что сидит. Так оно безопаснее, и черт с ним, с достоинством. Кабы он стоял, у него могли бы подогнуться колени. Джордж подался вперед и тяжело встал. Упершись руками в стол, он тучей навис над сыном, и Доминик сник. Ему захотелось закрыть глаза, но он решил держаться до конца, потому что сам напросился на скандал и жаловаться ему было не на кого.

— Что? Что ты сделал? — переспросил Джордж.

— Сказал ей. Я считал, что ей не надо было признаваться вам в присутствии на месте преступления. Ведь Китти собиралась сказать вам, что убила Армиджера, но не знала, что его забили насмерть. Китти думала, что он разбил себе голову, когда свалился с лестницы. Но я-то знал, что это не она, поэтому обязан был развеять ее заблуждение. Я должен был ей сказать. Не мог не сказать. — Преисполненный отчаянной решимости, он с вызовом выпалил: — Я поступил правильно!

После страшного молчания, похожего на падение в пропасть, Джордж сказал:

— Спустить бы с тебя шкуру.

Доминик всем своим измученным сердцем жаждал именно такого наказания, но чутье подсказывало ему, что порки не будет. Уже два года как отец перестал хвататься за ремень. Теперь Доминику придется заплатить гораздо более высокую цену, а душевная боль будет острой и долгой, как никогда прежде.

— Я знаю, — уныло проговорил он, — но я должен был так поступить. Ничего другого не оставалось. А теперь вот вижу, что только напортил ей вместо того, чтобы помочь.

— Напортил или нет, но из-за тебя мы теперь не сможем оценить степень ее искренности. Полагаю, о других последствиях ты догадываешься сам, — сурово сказал Джордж.

Да, Доминик знал. Он подточил фундамент дома, расшатал опоры, на которых держится крыша. Он не допускал и мысли, что мог натворить такое. На миг его сердце разорвалось на две половинки. Одна принадлежала потрясенному и строгому отцу, другая — несправедливо обвиненной и брошенной в тюрьму Китти. Доминик даже пожалел, что не может лечь и умереть.

— Придется доложить об этом шефу, — сказал Джордж. — Себя я виню больше, чем тебя. Остается лишь признаться начальству, что я уже давно стал болтуном. Я не имел никакого права делиться с тобой сведениями, это было противозаконно. Я обязан был знать. Глупо было надеяться, что ты будешь всю жизнь держать язык за зубами.

И все же Джордж надеялся. Даже был уверен. И никогда не ставил под сомнение свою осмотрительность.

Ну, а Доминик только теперь осознал, сколь велика была цена безвозвратно утраченного доверия отца.

— Мне было трудно сделать это, — признался он и поежился. — Ведь раньше такого никогда не бывало.

— Одного раза достаточно. Утром я должен буду пойти к суперинтенданту Дакетту и взять всю вину на себя. Это будет честно и справедливо.

— Извини, — уныло сказал Доминик. — Ты обязательно должен это сделать?

— Обязательно. Это будет справедливо по отношению к тебе и Китти. Он имеет полное право потребовать моей отставки. — На самом деле Джордж был уверен, что отделается символическим выговором: дело почти закрыто, и никаких важных сведений Доминик не выдал. — Но впредь, — продолжал он, — мне, конечно, придется быть осторожнее и не говорить о работе в твоем присутствии. Больше этого не будет. А ты немедленно дашь мне слово не лезть в это дело. Ты уже и так наломал немало дров.

— Да не могу я! Не сделаю я этого! Говорю тебе: Китти не знала, пока я не сказал ей. Ты должен мне верить. Неужели ты не видишь, что против нее нет никаких улик, кроме этой? Пап, вы должны отпустить ее, разве не понятно? Вы не имеете права задерживать ее теперь, когда я все тебе рассказал. Она невиновна, и, если ты этого не докажешь, тогда, ей-богу, я сам это сделаю!

Терпение Джорджа лопнуло. Он уже открыл рот, чтобы сказать нечто такое, о чем, разумеется, тотчас пожалел бы и что стоило бы Банти нескольких дней кропотливых искусных переговоров, призванных примирить отца с сыном, но тут гневный детский голос вдруг сорвался, и это спасло Джорджа от необдуманного высказывания. Он пристально вгляделся в бледное сердитое лицо, в полные боли глаза. Доминик не испугался испытующего взгляда отца. Дело было слишком важное, на карте стояли честь и достоинство, а все остальное казалось сущим пустяком.

И тут Джордж понял. Это было сродни удару обухом по голове. Родное дитя, на которое он смотрел как на малыша и которое вело себя как капризный молокосос, вдруг дарит ему проникновенный взгляд, исполненный мужской печали. Разумеется, зрелость и детство еще долго будут бороться в его душе, и только потом этот взгляд обретет мощь и силу. Но сегодня Джордж увидел первых предвестников грядущих перемен и в ужасе подумал: о Господи! А я еще подтрунивал над ним из-за этой девушки. Как же глупо могут вести себя родители с собственными детьми!

Джордж с великой осторожностью подошел к столу и, сев напротив сына, тихо и рассудительно сказал:

— Ладно, малыш, твоя взяла. Я был несправедлив. Ты подвел меня впервые, и, с учетом всех обстоятельств, твое прегрешение не так уж серьезно. Разумеется, тебе было нелегко. Не думай, что я не понимаю твоих побуждений. Я не виню тебя за то, что ты не стал хранить наши тайны. Наверное, на твоем месте я поступил бы так же. А поскольку я уже много лет нарушаю правила, можно сделать это еще раз и рассказать тебе, как обстоит дело. Это тебя не обрадует, — печально добавил он. — Но, возможно, ты хотя бы начнешь связно мыслить. Когда Китти Норрис изложила нам свою версию, мы попытались откопать как можно больше подробностей. Опросили всех жильцов ее дома. Семейная пара с первого этажа видела и слышала, как Китти вернулась домой. Это было не в половине одиннадцатого, как она говорила вначале, и не в одиннадцать десять, как она говорит сейчас, а вскоре после полуночи. Китти отказалась говорить, где была эти полтора часа.

— Они могли ошибиться… — выдавил Доминик.

— Я не говорил, что она это отрицала. Я сказал, что она не пожелала дать какое-либо объяснение. — Голос Джорджа звучал все мягче и мягче. — И это еще не все, Дом. Мы принесли одежду, в которой Китти была в тот вечер. Я знаю, на ней было черное шелковое платье с длинной юбкой. Еще на ней была индийская шаль, такая штука из газа, расшитая золотом и переливающаяся. Вот что странно: уголок шарфа оторван, и мы до сих пор не нашли этот лоскут ткани. На подоле юбки с левой стороны — несколько пятен, они почти невидимы, но тесты подтверждают, что это кровь той же группы, что и у Армиджера. В пивной я не заметил, в каких туфлях она была, но мы нашли их по бурому пятнышку на носке левой туфельки. Тоже кровь, Дом. Той же группы. Мы проверили. Это кровь Армиджера, а не Китти.

Доминик смежил веки, но все равно видел мысленным взором серебристые сандалии, блестевшие в руках Китти в яхт-клубе. Возможно, в пивной она была в другой обуви, но именно эти сандалии стояли сейчас перед глазами мальчика.

— Извини, старина, — сказал Джордж. — Это еще не конец света, да и не конец дела тоже. Хотя виды на будущее отнюдь не радужные. Справедливости ради я был обязан сказать тебе об этом. Не принимай слишком близко к сердцу.

Он положил руку на плечо сына и ласково потер его жесткую щеку костяшками пальцев.

Доминик резко поднялся и, как слепой, направился к двери. Чуть не сбив с ног Банти, он бегом бросился к лестнице. Банти проводила его взглядом, затем посмотрела на Джорджа и замерла в нерешительности, не зная, бежать ли ей за сыном. Джордж на всякий случай сказал ей «Нет!» и покачал головой.

— Оставь его в покое, — посоветовал он. — Все будет хорошо, только не трогай его.

Глава IX

Наутро, когда пришла пора спускаться к завтраку, он уже все обдумал и выработал твердую позицию, от которой не собирался отступать ни на шаг. О его решимости свидетельствовали стиснутые зубы и бледность черт, которые, похоже, за одну ночь обрели зрелость. Судя по припухшим векам и синим теням под глазами, в сумеречные утренние часы он предавался не грезам, а мучительным размышлениям. К завтраку он вышел спокойный и собранный, тщательно приветствовал родителей, давая понять, что от вчерашней тучи не осталось и следа, а за столом был как никогда внимателен к матери. Она с серьезным видом подыгрывала ему. Двое мужчин в доме — это становилось забавным. К Джорджу у Банти не было серьезных претензий, но ему не повредит, решила она, если в доме появится соперник, да и ей будет повеселее. Жаль только, что Доминик идет к зрелости через такие тернии. Лучше бы это было как-нибудь иначе! Банти и Джордж проснулись чуть свет и стали обсуждать дела сына, всеми силами стараясь заглушить тревожные нотки в голосах. А теперь они с беспокойством наблюдали за ним, едва ли не с болью ощущая, как он мучительно подбирает слова.

— Насчет вчерашнего вечера, пап, — заговорил, наконец, Доминик, сдерживая дрожь в голосе и стараясь, чтобы речь его звучала непринужденно. — Я обдумал все, что ты мне сказал, и… и спасибо за откровенность. Но в одном я совершенно уверен. Для меня это — доказательство, хотя для тебя, возможно, и нет. Когда Китти говорила со мной, она не знала, как был убит мистер Армиджер. Поэтому она не могла быть убийцей. Я не жду, что ты поверишь в это, ведь ты не видел и не слышал ее тогда. А я видел и слышал, а потому верю. А все другие улики не доказывают ее вины. Их можно объяснить как-то еще.

— Мы еще будем над этим работать, — сказал Джордж. — Постараемся снять все неясности. Я ведь сказал тебе: дело еще не закрыто.

— Не закрыто. Но ведь вы будете заделывать прорехи с одной-единственной мыслью в голове. Логическое завершение этого вашего снятия неясностей — суд и приговор, разве не так?

Джордж, тронутый искренней печалью сына и восхищенный его умением по наитию найти нужные слова, резко спросил:

— Черт возьми, неужели ты думаешь, что мне это нравится больше, чем тебе?

Окруженные синими тенями глаза метнули на него испуганный взгляд и тут же снова уставились на стол.

— Наверное, нет, — осторожно ответил Доминик. Судя по интонации, ему хотелось бы подольше поразмышлять над тем, что означает вопрос отца, но гораздо более неотложные дела требовали его внимания. — Только я отталкиваюсь от того, что мне известно, и поэтому дело видится мне в ином свете. Возможно, идя каким-то другим путем, я сумел бы выяснить то, что не под силу выяснить вам. Как ни крути, а попробовать стоит, ты и сам это видишь.

— Полагаю, тебе и впрямь этого хочется, — признал Джордж.

— И ты не возражаешь?

— Нет, при условии, что ты не будешь нам мешать. Но если ты наткнешься на что-то существенное, не забывай, что твой долг — известить об этом полицию.

— Полагаю, это не означает, что и ты должен все мне рассказывать!

На этот раз голос Доминика прозвучал заносчиво, и Джордж решил, что надо бы как-то повлиять на сына, иначе он вырастет настоящим эгоистом. Пока дело явно к тому и шло.

— Нет, — твердо сказал он. — И после вчерашнего ты не должен этому удивляться.

— Ладно, — согласился Доминик, разом помолодев на несколько лет и почувствовав жгучий стыд. — Извини меня.

Он с решительным видом встал из-за стола и вышел, ни словом не обмолвившись о своих намерениях.

Была суббота. Что ж, по крайней мере, не придется корпеть над книгами, не видя их, и грезить на уроках. А значит, не придется и злиться из-за всего этого. Банти проводила Доминика в сад, и он принялся подкачивать шины своего велосипеда. Не задавая никаких вопросов, она сказала «Счастливо, котенок!» и поцеловала его. Она полагала, что еще может сделать это, поскольку делала так всегда, отправляя сына на какое-нибудь страшное испытание вроде экзамена одиннадцать плюс или первого дня школьных занятий. Доминик уважал давно заведенный ритуал и, исполняя свой долг, поднял голову, чтобы подставить матери губы с той же заученной непринужденностью, с какой делал это в пятилетием возрасте. Но вместо того, чтобы быстро вытереть губы тыльной стороной ладони и снова усердно склониться над насосом, он выпрямился и посмотрел на мать полными тревоги глазами, принадлежавшими то ли мужчине, то ли мальчику.

— Спасибо, мама, — с грубоватой нежностью ответил он, ибо этого требовал обряд.

Она сунула ему в карман десять шиллингов:

— Аванс на расходы.

На миг Доминику показалось, что мать относится к нему недостаточно серьезно.

— Я не шучу, — проговорил он, хмуро взглянув на нее.

— Я тоже не шучу, — заверила его Банти. — Девушку эту я не знаю, но ты ее знаешь и, уж коли ты говоришь, что она этого не делала, я тебе верю, и меня убеждать не надо. Если я могу чем-нибудь помочь, обращайся ко мне, ладно?

— Ладно! Спасибо, мама!

Он благодарил ее не только за десять шиллингов. Поначалу Доминик подозревал, что этим подарком мать просто хочет приободрить его. И даже не за предложенную помощь и поддержку, а за понимание его чувств к Китти. Она знала, что это чувство взрослого человека, что оно неподдельно, сильно, серьезно и достойно уважения. Он испытал мгновение восторженного обожания матери, поразительных новых открытий в познании этой женщины, которые сопровождают мужчину на трудном пути к зрелости. И Банти, знавшая, когда нужно исчезнуть, поспешно удалилась в дом, чувствуя себя почти такой же юной, как и ее сын.

Однако эти вспышки теплых чувств никак не могли помочь Китти, и Доминик почувствовал еще более тяжелый груз ответственности. Оседлав свой велосипед, он поехал по проселочной дороге, которая вскоре привела его к «Веселой буфетчице». На перекрестке он съехал на поросшую травой обочину, уставился на злосчастный дом и углубился в размышления. Здесь уже почти не было зевак; в центре внимания теперь оказалось место, где, вероятнее всего, находилась Китти. О ее аресте сообщили утренние газеты и радио, и новость мигом обросла слухами, которые, подобно виноградной лозе, оплетают заборы сельских домиков и пускают глубокие корни в городах. Китти Норрис! Вы можете в это поверить?

У обочины дороги торчала новая вульгарная вывеска из ажурных чугунных прутьев. Двери пивной откроются только после похорон, разрешение на которые было дано на вчерашних слушаниях у судьи. О, как разозлился бы Армиджер, узнав, что лишился субботних и воскресных барышей, да еще из-за такого пустяка, как собственная кончина. Говорят, похороны будут в понедельник, и устройство их поручено Реймонду Шелли, а не Лесли Армиджеру. Люди, привыкшие мыслить традиционно, уже начинали лицемерно осуждать Лесли за отсутствие сыновних чувств и заявляли, что он не придет на похороны. А почему это, удивился Доминик, они считают, что он обязан там быть? Ведь он лишился отцовского расположения, и ему запретили испытывать сыновние чувства. Если он и жалеет покойного отца, это говорит лишь о его великодушии. А каковы его чувства к Китти, которая добровольно сунула голову в петлю, чтобы спасти его? Наверное, теперь он уже знает об этом. Ведь это известно всем и каждому. Проезжая мимо пригородных ферм, Доминик чувствовал, как дрожит и звенит воздух, полный сплетен. Он увидел двух женщин, стоявших по разные стороны забора и наверняка судачивших о падении Китти, щедро сдабривая выдумками голые факты.

Доминик поехал по маршруту, избранному Китти тем вечером. Вот место, где она остановилась перед тем, как свернуть вправо и взять курс на Комербурн; это было примерно в четверть одиннадцатого. Где-то по пути она передумала и пожалела, что не осталась; где-то перед следующим поворотом направо в узкую улочку, которая тянется до опушки леса и вывела ее на дорогу позади ферм. По ней она подъехала к «Веселой буфетчице» сзади. С одной стороны дороги тянулись поля, с другой — болотистые заливные луга. Вероятно, здесь Китти ехала медленно и осторожно: она водила машину лихо, но не безрассудно, а ночью на извилистой и стиснутой высокими кустарниками дороге от фар мало проку.

Решив вернуться, Китти, естественно, направилась в объезд, а не по шоссе. Скорее всего, она приняла это решение, когда увидела впереди развилку. Да, вероятно, так и было. У развилки человек невольно останавливается и размышляет, куда свернуть. Итак, именно здесь Китти сказала себе: «Я должна еще раз попытаться убедить его».

Проехав треть мили, Китти подкатила к очередному правому повороту возле знака «Вудз-Энд». Это даже не деревня, а, скорее, хутор: несколько ферм, длинная подъездная дорога, крошечная лавчонка и телефонная будка. Отсюда — снова направо, на старую дорогу, а там чуть больше четверти мили до высокой ограды «Веселой буфетчицы». Китти поставила машину «под деревьями». Когда Доминик добрался до этого места, ему стало ясно почему. Дорога здесь была шире. Слева тянулась поросшая примятой травой обочина. Очевидно, тут, у опушки леса, часто останавливались машины, и в этом месте можно было съехать с дороги. Ведь тогда, наверное, было уже половина одиннадцатого, пивнушка закрывалась, и хотя большинство посетителей воспользовалось бы шоссе, вполне возможно, что кто-то из сельских поехал бы домой этим путем.

Доминик слез с велосипеда и медленно прошел последние пятьдесят ярдов от стоянки до задних ворот. Собственно, ворот не было, просто широкий проем в высокой ограде и два железных столба, преграждавших путь автомобилям. Амбар (он же — танцевальный павильон) был совсем рядом: Китти оставалось только пересечь дальний конец двора, чтобы добраться до двери и войти внутрь, где ее уже ждал Армиджер, опьяненный своей новой идеей и ничуть не сомневающийся, что Китти скажет ему «да».

Сколько на это ушло времени? Что случилось в павильоне? Неизвестно, но продолжалось это недолго. Вот она пытается убедить его внять ее ходатайству за Лесли, он же и слушать не хочет, одержимый своими великими планами и убежденный, что Китти на его стороне; они похожи на двух чудаков, пытающихся сообщить друг другу нечто важное, но совсем не то, что так жаждет услышать каждый из них. Они совершенно не понимают друг друга, словно говорят на разных языках. Если Китти была на этом месте в половине одиннадцатого, то вполне могла сбежать от Армиджера еще до одиннадцати, даже при том, что какое-то время ушло на парковку и, возможно, на колебания, принятие окончательного решения войти в павильон. Армиджер сразу берет быка за рога, так что на изложение своего дела ему вряд ли понадобилось бы четверть часа. Китти говорит, что приехала домой десять минут двенадцатого. Это вписывается в общий хронометраж, и, хотя соседи опровергают ее заявление, именно это время должна была назвать девушка, если хотела, чтобы в ее версию поверили. Да, решил Доминик, где-то без десяти или без пяти одиннадцать она выбежала из павильона, оставив Армиджера лежащим у подножия лестницы.

А что потом? Китти, по ее словам, хотела только одного — поскорее убраться оттуда. Как убраться? Доехать до следующего поворота, а там снова обогнуть «Веселую буфетчицу» и выехать на шоссе? Или развернуться под деревьями и возвратиться той же дорогой? После недолгих раздумий Доминик решил, что она развернулась: этот путь был короче. Места для разворота здесь вполне хватало. Скорее всего, она поехала назад к Вудз-Энду и минут через пятнадцать должна была прикатить домой. Но не прикатила. Почему?

В конце концов Доминик утвердился в мысли, что Китти солгала. Но зачем? Куда девался целый час? Мальчик был уверен, что она не возвращалась и не убивала Альфреда Армиджера. Тогда почему бы не сказать полиции, что произошло за этот час? Может быть, в деле замешан еще один невинный человек, которому Китти не хочет навредить своими показаниями?

Она хотела поскорее убраться отсюда. Если Китти этого не сделала, значит, не смогла.

Доминик двинулся обратно к Вудз-Энду, разбрасывая ногами опавшую листву. Он предпочел идти пешком, потому что люди слишком медленно обдумывали имевшиеся скудные сведения, и он хотел, чтобы ноги работали в том же темпе. Здесь Китти развернулась и поехала назад, и все же возвратилась домой лишь за полночь. Возможно, злость, стыд и разочарование вынуждали ее гнать машину. Допустим, на этом отрезке пути она почувствовала страх и захотела узнать, сильно ли пострадал Армиджер. Но этот страх не остановил ее, не заставил повернуть назад, а наоборот, гнал ее дальше все быстрее и быстрее. Так почему же она не приехала домой в самом начале двенадцатого, как следовало бы?

И тут он понял почему.

Это должно быть правдой: слишком уж все просто. Доминик мысленно услышал, как ревущий на малых оборотах мотор чихнул и заглох. Увидел мысленным взором, как Китти включает резервный бензобак, а потом в ярости откидывается на спинку сиденья, потому что и он пуст. Наверное, полдня Китти подбадривала себя мыслью, что у нее есть еще целый галлон. Говорила себе: «Заеду к Лоу, когда в следующий раз покачу за город, заправлюсь в Ли-Грин…» Это вполне в ее духе.

«Не впрок мне эта наука. У меня кончается горючее посреди Хай-стрит или на полпути к площадкам для гольфа». Теперь ему отчетливо слышался ее голос, вспоминалось каждое слово, сказанное ею. Тот, кто знал Китти хуже, чем он, и не пользовался ее доверием, никогда не мог бы найти это простое объяснение. Да, у нее всего-навсего кончилось горючее! С ней такое случается постоянно. Она сама ему говорила.

Тогда возникает вопрос, где это случилось? Подумав, он решил, что это должно было произойти недалеко от «Веселой буфетчицы» и на приличном расстоянии от Комербурна. Если бы Китти застряла рядом с городом, то могла бы просто «проголосовать» на шоссе и попросить водителя либо дать ей немного бензина, либо заехать на станцию обслуживания и оставить сообщение. Нет, она осталась без бензина где-то здесь, поблизости от бывшей гостиницы. И не захотела останавливать проезжающие машины, не захотела получить канистру горючего со станции техобслуживания. Не хотела никоим образом привлекать внимание к факту своего присутствия здесь.

Доминик так живо представил себе ее душевное состояние, что у него самого участился пульс и застучало в висках. Наверное, с каждой минутой Китти боялась все больше и больше. А вдруг Армиджер серьезно пострадал? Получается, что она бросила его на произвол судьбы. А если он умрет? Возможно, ей приходила в голову мысль вернуться, но не хватило смелости. Пусть и нечаянно, но она совершила ужасный поступок. В ее тогдашнем состоянии вполне естественно было желание скрыть, что она вообще приближалась к этому месту после того, как уехала из пивной по шоссе в четверть одиннадцатого.

Положим, это случилось где-то здесь, рассуждал Доминик, медленно шагая по левой обочине старой дороги. В этом случае Китти было бы нелегко убрать машину с проезжей части, поскольку дорога довольно узка и извилиста. Если присмотреться, может быть, и удастся найти это место: пытаясь убраться с дороги, Китти просто не могла не наехать на живую изгородь. Возможно, в таком случае на ее машине ободрана краска?

Он почти дошел до Вудз-Энда, когда обнаружил место, где какую-то машину явно отгоняли на кочковатую травянистую обочину. Под живой изгородью виднелись следы колес, кусты были поломаны, трава примята. Но вот кто оставил эти следы? Неизвестно. И узнать об этом можно только от Китти.

Предположим, чисто теоретически, что именно здесь у нее кончился бензин. Каковы будут ее дальнейшие действия?

Она попытается связаться с кем-нибудь по телефону, значит, пойдет в Вудз-Энд и позвонит оттуда человеку, которому полностью доверяет. Этот человек и привез ей бензин. Но Китти молчала о нем, чтобы не подвергать опасности быть уличенным в соучастии и сокрытии убийства. Уж такой она человек.

Мало-помалу Доминик добрался до телефонной будки, с минуту постоял, разглядывая ее, а потом, сам не зная зачем, открыл дверцу и заглянул в этот пыльный шкаф, украшенный образчиками современной настенной живописи. Доминик отпустил дверь, и она начала закрываться, когда вдруг мальчик краем глаза уловил золотистую вспышку. К дверной петле прицепился темный клочок ткани, расшитый золотом. Он был почти прозрачный и напоминал раздавленную бабочку.

Доминик протянул было руку, чтобы извлечь лоскут, но передумал и только разгладил его пальцами, после чего разглядел крохотные золотые цветочки, вышитые на почти неосязаемом шелке. Уголок индийской шали с красно-синим отливом, которая была на Китти в ночь убийства. Вот и недостающая деталь, без которой полиция не могла сложить головоломку. И он, Доминик, чудом обнаружил ее.

Мальчик решил оставить все как есть. Закрывшись в будке, он дрожащей рукой набрал номер отца.

— Это Доминик Фелз. Попросите папу, пожалуйста. Я знаю, но это очень важно, речь идет о расследуемом деле.

Зарывшийся в бумаги Джордж не хотел отрываться от работы, но не хотел и рисковать, потому что болезненно переживал свою недавнюю оплошность. Поэтому он все-таки взял трубку. И с трудом поверил в то, что услышал.

— Я в телефонной будке в Вудз-Энде. Я нашел тот лоскут, который, как ты говорил, оторвался от шали Китти.

— Что?

Доминик терпеливо повторил свое сообщение и продолжал:

— Он зацепился за дверь. Должно быть, Китти спешила, и край шали оторвался. Я понимаю, я его так и оставил. Буду охранять до твоего приезда.

— Как же тебе это удалось? — с чисто человеческой досадой спросил Джордж.

— По наитию. Приезжай, расскажу. — В голос Доминика вкралась нотка самодовольства, хотя на самом деле он не чувствовал ликования: слишком велика ставка и слишком мало пока сделано. Дожидаясь отца, он размышлял, следует ли рассказать ему все и если нет, то насколько он обязан быть откровенным. Этот обрывок шелка был единственным вещественным доказательством, поэтому, возможно, лучше выложить отцу все как есть. Нелады Китти с бензином, к примеру, тоже могли заинтересовать следствие, как и смятая живая изгородь.

Он изложил Джорджу ход своих мыслей и был польщен вниманием, с каким отец слушал его. Он даже поставил на конверте, в который Джордж убрал лоскуток, собственные инициалы, хотя и понимал, что делает непростительную уступку своему тщеславию.

— В общем, это звучит разумно, — согласился Джордж, осматривая живую изгородь. — Надо проверить машину, нет ли там каких следов.

— Наверное, мне не разрешат повидаться с Китти? — тщательно подбирая слова, спросил Доминик.

— Боюсь, что нет, Дом. К ней можно попасть, только если на то будет очень веская причина, а такая может быть лишь у адвоката и близких родственников. Нет, сейчас это невозможно.

— Понимаю. Я и не думал, что получится. Но ты-то можешь к ней зайти, правда? При желании ты мог бы сам задать ей все эти вопросы и узнать, на каком месте у нее кончился бензин и кому она звонила из будки. Не думаю, что она скажет. Но ей и невдомек, что тебе известно о звонке. Может, и выдаст ненароком какую-то тайну. Она и врать-то толком не умеет, — сказал Доминик, проглатывая ком в горле. — Может забыться и сболтнуть. — Он провел носком ботинка по глубокому следу колеса в мягкой траве и хмуро уставился на свои ноги. — Ты не передашь ей кое-что от меня? Ничего противозаконного. Просто привет. А еще скажи, что я всеми силами стараюсь ей помочь.

— С радостью передам, — торжественно пообещал Джордж.

Он не стал говорить сыну, что на водительском сиденье машины Китти они обнаружили два крошечных пятнышка крови, очевидно, с подола ее платья, и что мелкие царапины на переднем крыле уже несколько часов занимают их мысли. Утаивать эти сведения от Доминика, вносившего такой большой вклад в следствие, было несправедливо, но уговор есть уговор, и по его условиям мальчик не мог рассчитывать ни на какие откровения.

В тот же день Джордж наведался к Китти. От нее как раз выходил усталый и опечаленный Реймонд Шелли, бережно прижимавший к груди свой раздувшийся портфель, будто в нем хранилась драгоценная жизнь Китти. Джордж столкнулся с Шелли в коридоре. Теперь, когда они стали противниками, им было нелегко говорить друг с другом.

— Вы, конечно, понимаете, — начал Шелли, — что защита отвергнет предъявленное обвинение. Любой грамотный врач докажет, что ни одна женщина не могла причинить таких телесных повреждений.

Джордж не ответил. Он уже пытался обсудить этот вопрос с Дакеттом, и тот, смерив его насмешливым взглядом, заявил следующее: «Ты шутишь? А если он неподвижно лежит на полу? Крепкий десятилетний ребенок — и тот сумел бы отделать его».

— Уму непостижимо! — выпалил Шелли, беспомощно покачав головой. — Китти! Я знал ее с пеленок, она бы и мухи не обидела. Это неправда, Фелз. Такого просто не может быть. Никогда не прощу себе, что оставил ее в тот вечер. Знай я, что у него на уме, мог бы предотвратить все это.

Неужели мог бы? — с сомнением подумал Джордж и проводил расстроенного Шелли сочувственным взглядом. Достаточно ли большое влияние он имел на Армиджера? Как там назвал его Лесли? Прикрытием. Им пользовались как фасадом и прикрытием. Хозяин поверял ему свои тайны ровно настолько, насколько это было целесообразно. Нет, Шелли не смог бы сманить атакующего быка в сторону, а попытавшись, стал бы еще одной жертвой.

Китти уже пережила первую боль, уже оплакала свое бессилие, одиночество и стыд. Слава Богу, Доминик не знал и никогда не узнает о ее минутной слабости. Что бы там ни рисовало мальчику воображение, эта картина не имела ничего общего с действительностью, которую лицезрел Джордж. Китти первым делом извинилась за вчерашнее, сделав это просто и непосредственно, без тени смущения. Мол, что было, то прошло и больше не повторится.

— Простите, я не на шутку напугала вас. Не думала, что буду так потрясена. Никогда не знаешь, чего ждать от себя в пиковом положении. А ведь я всегда считала себя уравновешенной.

— Мой сын передает вам привет, — сказал Джордж, — и еще велел сказать, что делает для вас все, что может.

Она подняла голову и улыбнулась ему. Но Джордж знал, что эта улыбка адресована Доминику. Китти побледнела и осунулась, но в общем и целом передряги не изменили ее облика, если не считать глаз, которые, казалось, сделались еще больше, и жалобно опущенных уголков губ. На Китти были все те же неброские свитер и юбка, в которых она принимала Джорджа у себя дома. Рядом с ней лежала раскрытая книга, придававшая девушке сходство с прилежной студенткой, которой вскоре предстоит важный экзамен.

— Вы уж поблагодарите его за меня. Он, пожалуй, единственный, кто верит, что я не убийца. Уста младенцев… — она взмахнула рукой, словно пытаясь поймать некстати вырвавшееся слово. — Нет-нет, не говорите ему, что я так сказала. Это и обидно, и не соответствует действительности. Просто поблагодарите его от моего имени и передайте привет. С любовью.

— Мы обнаружили то место, где вы наехали на живую изгородь, когда у вас кончилось горючее, — заявил Джордж таким же непринужденным тоном. — Почему вы не рассказали нам об этом? Вы должны были знать, что мы непременно его найдем.

— Это заслуга Дома, — Китти снова улыбнулась своим мыслям, и эта улыбка тоже предназначалась Доминику. — Молодец! Надо же, запомнил! Но, знаете, даже он мог ошибиться. Однако больше ни слова об этом. Тема эта мне неприятна, и вам не заставить меня говорить. Если честно, то вы уже ничего не можете для меня сделать, разве что прекратить свои посещения. Вы — еще ничего, а вот бедный старина Рей приходит с такой несчастной миной, что у меня сердце разрывается. А больше никто ко мне не стремится.

— У вас же тьма друзей, и вы это знаете, — сказал Джордж, едва успевая следить за неожиданными перепадами ее настроения.

— Было когда-то. Самая популярная дебютантка года, вот кем была Китти. Знаете, сколько достойных молодых людей хотело жениться на мне, когда стало ясно, что Лесли отпал? Семеро просили моей руки, а еще пятеро намеревались. А знаете, сколько человек хотели увидеться со мной сегодня? Чтобы доказать, как они меня любят? Один. И это был Лесли, тот самый, который никогда не притворялся, будто любит меня. — Она засмеялась, и смех этот звучал искренне, приятно, даже весело. Только теперь Джордж понял: все-таки Китти извлекла из своей беды кое-какую выгоду.

— Они его пропустили?

— О да, ведь он — сын моей жертвы. Да и росли мы вместе, как брат и сестра. Он был очень добр ко мне, — добавила Китти, глядя на свои сложенные чашечкой ладони и улыбаясь печально-задумчивой нежной улыбкой, ради которой любой мужчина совершил бы чудеса. — И ужасно расстроен. — Китти не заботило, кто будет свидетелем ее печали или восторга. Времени на стыд и притворство уже не оставалось. — Думаю, он даже чувствует ответственность за меня, потому что убитым оказался именно его отец. Как будто Лесли мог чем-то помочь. Он так смущен, будто сам втянул меня в эту историю. Но я влипла в нее без посторонней помощи. Надеюсь, вы не примете это за признание?

— Влипнув в историю, вы помогли кому-то выпутаться.

Она повернула голову и взглянула на него. Наконец-то Китти стала внимательно слушать, что ей говорят:

— Скажем, тому человеку, которому вы позвонили, чтобы попросить бензина. Нам это известно, ведь вы оставили клочок своей шали в двери той телефонной будки в Вудз-Энде. Думали, мы не узнаем об этом звонке? Уж лучше бы вы все рассказали сами. Ведь мы и без вас все выясним. Это дело времени.

— Я вовсе не спешу, — Китти улыбнулась, поддразнивая его, хотя и ее упрямство тоже имело печальный оттенок.

— Кто это был, Китти? Сообщите нам имя. Будет куда хуже, если мы сообщим его вам.

— Я даже не знаю, о чем вы говорите. Послушайте, вот что пришло мне в голову. Если меня осудят, я не смогу получить наследство, ведь так? Что же тогда будет с деньгами? Как-то не удосужилась спросить старину Рея, слишком уж усердно гладила его по руке и приговаривала: «Ну, ничего! Ну, ничего!» Вам что-нибудь известно?

— Не знаю, но предполагаю, что деньги перейдут к ближайшему родственнику, если только в завещании не содержится запрета.

— Прекрасно! — Воскликнула она и удовлетворенно вздохнула: — Тогда Лесли и Джин больше не придется нуждаться, они будут богаты. Думаю, я тоже должна составить завещание.

Джордж открыл рот, чтобы ответить, но не смог произнести ни слова. Китти подняла голову: своим молчанием он на миг пробил воздвигнутую ею стену, и Китти принялась придумывать, чем бы оправдать свое высказывание. Ее находка оказалась неудачной.

— Да ладно, — торопливо и вкрадчиво проговорила она. — Я вовсе не то имела в виду. Даже если мои дела пойдут совсем плохо, за такое убийство не приговаривают к смертной казни.

Глава X

— Вот она, — сказал Лесли, отступая от стола. — «Радостная женщина» собственной персоной. Я принял ваш совет и вчера забрал ее у Кранмера. Что вы о ней думаете?

Если бы Джордж дал правдивый ответ, то, вероятно, сказал бы: «Так себе!» Прислоненная к стене, чтобы на нее падал свет из окна (или то, что заменяло свет этим хмурым воскресным утром), доска выглядела очень невзрачно: сохранились одни пастельные тона; более сочные краски выцвели, превратившись в грязно-бурые пятна. Маловата для гостиничной вывески, примерно двадцать на восемнадцать дюймов, но даже при таких размерах фигура могла быть побольше. На плоском фоне, который когда-то, возможно, был темно-зеленым или синим, пока его не закрасили несколькими слоями вязких коричневых лаков, был изображен поясной портрет женщины со скрещенными на узкой девичьей груди руками, прикрытыми плохо написанным муслиновым платочком. Плечи ее были отведены назад, длинная шея стараниями живописца оказалась бесформенной и клонилась вперед наподобие стебля цветка, дабы придать равновесие запрокинутой голове. Лицо в три четверти, высокое чело ярко освещено, на губах — улыбка. Несомненно, восторженная. Это было видно при всей одномерности изображения. Женщина явно улыбалась своим мыслям и не намеревалась делиться радостью со зрителями. Да, слово «радостная» тут было вполне уместно.

— Я не разбираюсь в живописи, — признался Джордж, стараясь, чтобы его высказывание не прозвучало пренебрежительно. — Честно говоря, картина весьма уродлива, верно? Странная мешанина. Эта оборка вокруг шеи, эта копна волос, похожая на крылья, и эти локоны по бокам навевают мысли о ранневикторианском реализме. Но поза и не викторианская, и не реалистичная. Скорее иератическая, напоминающая древнеегипетские картины. Я не горожу чепуху?

— Напротив. А что, по-вашему, уродливо — сочетание красок или детали?

— Детали, я полагаю. Сочетание красок уравновешенно. Я имею в виду фигуру. Цветовые плоскости грубоваты, но, я думаю, лишь потому, что картину все время подновляли любители по мере старения и выцветания красок.

— Знаете, — предостерегающе сказал Лесли, — вам лучше сбавить обороты, а не то вы превратитесь в художественного критика. — Разглядывая это невзрачное творение, он совсем забыл, что его отношения с Джорджем до сих пор замешаны на взаимных подозрениях и потенциальной вражде. — Да, именно так и было. Лет, наверное, двести. Всякий раз, когда картина нуждалась в подновлении, какой-нибудь доморощенный живописец брал в руки кисти, краски основных цветов и малевал, где надо; это напоминало мозаику. А время от времени какой-нибудь горе-художник начинал фантазировать и подрисовывал локоны, похожие на штопоры, которым, как вы очень справедливо заметили, здесь не место. Уверен, что глубже третьего слоя эти живописцы не проникли. Но форма, расположение фигуры, осанка — все это от оригинала. И это прекрасно! И я хочу извлечь картину из этого гроба, хочу увидеть, какой она была, прежде чем стала вывеской торговца. Убежден, это «прежде» было. Не всегда же эта картина украшала гостиницу.

Джин шла на кухню. Остановившись, она внимательно посмотрела на смеющуюся женщину и задумчиво сжала зубами ручку вилки, которую держала в руке.

— Знаете, она напоминает мне что-то, вот только никак не пойму, что именно. Ты думаешь, она всегда смеялась?

— Думаю, что всегда. Видно по наклону головы. Повезет — увидим, и уже скоро. Повезу ее сегодня к одному парню, он руководит университетской галереей, — с довольным видом пояснил Лесли. — Я звонил ему вчера. Это Брэндон Лукас. Оказывается, я знал его сына, он тоже учился в Оксфорде. Так что Лукас сразу согласился. Похоже, даже выказал большое желание взглянуть на картину.

— А у Кранмера забрали ее без труда? — поинтересовался Джордж.

— Без малейшего. Он не очень хотел расставаться с картиной, но, похоже, после ваших дотошных расспросов его интерес к ней иссяк.

— Он предлагал вам продать ее?

— Предлагал.

— За сколько?

Джордж не сразу почувствовал, что в комнате стало холодно, с опозданием уловил напряженность, внезапно возникшую между супругами. Ему не следовало задавать такой вопрос: ведь деньги — больная тема для этих людей, проживших вместе совсем недолго. Их вечно не хватало. Их несправедливо отняли. Их приходилось выпрашивать, и это было унизительно.

— За шестьсот фунтов, — резко отчеканила Джин и направилась к двери.

Лесли погасил сигарету, пальцы его дрожали.

— Когда отец предлагал пять сотен, ты и притрагиваться к ним не хотела, — возмущенно воскликнул он. — Ты сказала, что я правильно сделал, отклонив его предложение. Чем же ты теперь недовольна?

— А теперь предложили на сотню больше, — холодно пояснила Джин. — И предложение исходило не от твоего отца. Это честные деньги от торговца картинами, они бы не жгли мне руки, и я могла бы тратить их, не испытывая душевных мук.

Вот, значит, как. Как только цена стала соблазнительно высокой, Джин захотела, чтобы Лесли согласился. Все логично и понятно. Она тигрица, ждущая потомства, она хотела обустроить логово для своего тигренка, но не любой ценой, а лишь без ущерба для гордости. Будь ее вера в Лесли непоколебима, как прежде, Джин дудела бы с ним в одну дудку и шла вместе с мужем по намеченному пути. Но его единственная непоправимая ошибка положила конец их медовому месяцу. Теперь Лесли приходится доказывать, что он чего-то стоит, веры ему больше нет, Джин будет безжалостно взвешивать и осмысливать каждый его поступок, но не из жадности, а потому, что ради ребенка она готова на все. Оглядев убогую, тесную комнатку, Джордж понял, что не может винить ее. Синица в руках лучше, чем журавль в небе.

— Ну, допустим, я принял бы предложение, а потом выяснилось бы, что картина стоит в десять раз больше. Да ты бы меня со свету сжила, — горячился Лесли. Услышав свой раздраженный голос, он покраснел и, дабы закончить этот неприличный спор, переставил картину на другое место. Радость обладания ею была омрачена. Ему стало неловко. Джин, вероятно, тоже. Она остановилась на пороге и, не поворачивая головы, сказала:

— Ладно, чего уж теперь. Дело сделано. Может, еще повезет.

— Поверьте мне, миссис Армиджер, — уверенно проговорил Джордж, — если Кранмер предложил за нее шестьсот, он точно знал, что заработает на ней гораздо больше. Он серьезный делец. Не отдавайте ее, пока не выслушаете мнение беспристрастного знатока.

Он подошел к Лесли, чтобы взглянуть на картину еще раз. Его внимание привлекло странное украшение на груди женщины. Что-то похожее на крупную овальную брошь с рельефным орнаментом. Она оттеняла бледность длинных рук, покрытых сеточкой трещин.

— У вас есть какие-то догадки, не так ли? — с любопытством спросил Джордж.

— В общем-то есть, хотя я в ней не уверен. Слишком уж она смелая. Я предпочел бы не говорить о ней, не заручившись мнением более знающего специалиста. — Лесли завернул доску в старую тряпку и водворил ее в угол. — Извините, она занимала все мои мысли, мне было трудно думать о чем-то другом, но я уверен, что вы пришли сюда не затем, чтобы говорить о картине. Что-нибудь насчет Китти? — При мысли о ней Лесли посерьезнел, его собственные радости и беды отступили в тень.

— Да, — подтвердил Джордж. — Вчера утром вы нанесли ей визит, так?

— Да, как только смог выбраться из магазина. Я даже и не знал, что ее арестовали, пока не пошел на работу. Но в чем же дело? Ведь все было в полном порядке, разве не так?

— О, разумеется. Просто мне стало любопытно, может быть, с вами она откровенничала охотнее, чем с нами. Она отказывается сообщить, что делала тем вечером, с одиннадцати до двенадцати, и мы подозревали, что ее молчание объясняется нежеланием втягивать в это какого-то другого человека. По-моему, Китти поправит свои дела, если расскажет о событиях того вечера все без утайки.

— Это вопрос ее виновности или невиновности?

— Именно так.

— Что ж, — сказал Лесли после короткого раздумья, — вам я верю. Но если вас интересует, говорила ли она мне вчера утром что-нибудь такое, чего не рассказала вам днем, то отвечаю, что нет, не говорила. Ни слова о моем отце или том вечере. Мы это не обсуждали. Она только сказала, что не убивала его, а я заявил, что ни секунды не сомневался в этом. Полагаю, это веская причина, чтобы начать сотрудничать с вами.

— Да, если вы действительно в это верите. Как долго вы были у нее? Полчаса или около того? Если вы не разговаривали, что же вы тогда делали?

— Большую часть времени, — проговорил Лесли, и краска гнева вдруг залила его миловидное лицо, — Китти плакала, а я пытался ее утешить. — Гневался он недолго, вспышка негодования быстро угасла. — Ничего душераздирающего, просто ей нужно было выплакаться. Она ничего мне не говорила об этом загадочном часе. Полагаю, вам известно, что вы не единственный, кто спрашивал меня об этом? Вчера ко мне приходил ваш сын.

— Я этого не знал, но не удивляюсь. — Доминик не сказал отцу о походе к Лесли и о своих поисках в этом направлении. Похоже, он ничего и не раскопал. — У нас с ним деловое соглашение, — пояснил Джордж с тусклой улыбкой. — А задавал он вам вот какой вопрос. Если бы Китти оказалась в отчаянном положении и нуждалась в срочной помощи человека, который без колебаний помчался бы к ней на ночь глядя и спас от неприятностей, к кому бы она обратилась?

— Нет, это не его слова, но в общем и целом беседа сводилась именно к этому. В былые времена я мог сказать, что она обратилась бы ко мне. Мы близко дружили, росли вместе, она была мне как младшая сестренка, но мой отец все разрушил своим ужасным замыслом. А чего еще было ожидать? Китти странная, милая, забавная, искренняя, но при этом очень одинокая. Я души в ней не чаял. Думаю, она во мне тоже, пока отец все не испортил. Вчера я действительно спросил ее, почему она не звонит мне, когда ей плохо, а Китти сморозила какую-то чушь. Мол, у меня теперь нет телефона. Как будто это причина вычеркнуть меня из своей жизни. Вы что-то сказали?

— Нет, — Джордж покачал головой, — продолжайте. К кому она обратилась бы, если не к вам?

— Вообще-то парни вьются вокруг нее, как пчелы, куда бы она ни пошла, но я не могу себе представить, чтобы она обратилась к кому-то из них. Думаю, это был бы человек постарше. Тетка, например, та, что ее растила, да вот только она умерла около года назад. Ее управляющий, милый старикан, она знает его всю жизнь, или Рей Шелли, неофициально он ее дядя, они всегда прекрасно ладили друг с другом, особенно после того, как он попытался заступиться за меня, когда разразился этот скандал. Пожалуй, это все. Ну, что, невелика от меня помощь?

— Возможно, не так уж и мала.

— Не поймите меня превратно. Я хочу помочь Китти, а не вам. Не обижайтесь, я знаю: вы исполняете свой долг. Но я не полицейский, я всего лишь друг Китти.

— Ладно, — сказал Джордж, примиряясь с тем, что его исключили из числа людей, — это понятно. Между прочим, надеюсь, мой сын ясно дал понять, к какой категории он относится? — По мелькнувшей в глазах Лесли улыбке он понял, что Доминик заслужил теплый прием в этом доме.

На пороге Джордж обернулся и добавил:

— Да, вот еще что. Наверное, вам приятно будет узнать, что мы все-таки нашли человека, подтвердившего ваши показания. Оказывается, в конце улицы живет один углекоп, работающий в ночную смену в Уоррене. Он вылезал из шахтерского автобуса на углу, когда вы свернули на эту улицу. Теперь мы довольно точно знаем время. Без четверти одиннадцать плюс-минус две минуты. Вот так.

— Понимаю, — медленно проговорил Лесли. — Что ж, спасибо за добрую весть. Пару дней назад она обрадовала бы меня гораздо больше. Как вы говорите, теперь это уже не имеет большого значения.

— Мы только вчера вечером вспомнили про шахтерский автобус. Будь иначе, я бы вам раньше сказал. Ну, удачи вам с вашей «Радостной женщиной». Как вы ее повезете? На автобусе как-то неловко. Я мог бы предложить вам фургон, если есть нужда.

— Очень вам благодарен, мы берем фургончик Барни Уилсона, когда он не пользуется им. Он дал мне запасной ключ, чтобы я мог брать машину, когда нужно. Он держит его в гараже департамента, что на автостраде, поскольку дома гаража нет.

— Вы надежный парень, — похвалил его Джордж, выходя на лестницу. — Многие не побоялись бы доверить вам и своих жен.

Он медленно ехал домой и думал: что ж, эта встреча кое-что дала, хотя остались кое-какие досадные мелочи. Например, «Радостная женщина», это захудалое творение низменного происхождения и затрапезного вида, за которое проницательный торговец готов был выложить целых шестьсот фунтов. Есть ли связь между картиной и смертью Армиджера? Она не укладывалась в версию, которую Джордж начал обдумывать после вчерашнего визита к Китти, но, если картина окажется ценной, может статься, что связь есть. Во всяком случае, такую возможность следует рассмотреть, и повнимательнее.

Впрочем, если убийство совершено из-за денег, то уж, конечно, речь идет не о нескольких тысячах, которых, возможно, и стоит это в высшей степени значительное произведение искусства. Речь может идти только обо всех деньгах Армиджера, тех самых, которые, как наивно полагал Лесли, рано или поздно должны были достаться ему. Четверть миллиона или около того. Неужели он действительно смирился с мыслью, что придется обходиться без них? Даже если он не мог поправить свои дела и был внутренне готов жить в столь непривычной ему бедности, разве нельзя допустить, что он согласился бы пойти сколь угодно далеко, поняв, что судьба предоставляет ему сказочную возможность вернуть себе богатство?

Нет, об этом можно забыть. В тот вечер Лесли ушел из «Веселой буфетчицы» безо всяких дурных намерений. Он хотел прогуляться до дома пешком. Что ж, так он и поступил. Это подтверждается вполне убедительными показаниями углекопа. Он не стал бы околачиваться у пивной и, случайно увидев паническое бегство Китти, возвращаться в павильон, чтобы завершить начатое ею дело. Это исключено. К тому времени Лесли уже был в Комербурне — в миле с четвертью от места преступления. Если убийца он, значит, возвращение в павильон было намеренным, но намерение это зародилось внезапно. Может быть, он услышал крик Китти и поспешил на помощь?

Джордж пришел к этой мысли, лишь когда ему, наконец, стало ясно, что он уже не сомневается в невиновности Китти. Он не понимал, чья это заслуга — то ли самой Китти, то ли Доминика. Во всяком случае, Джордж не удивился. Он всего лишь признавал истину, установленную двадцать четыре часа назад. Признавал с большим опозданием.

Не Китти. Кто-то другой. Кто-то, кому она позвонила из Вудз-Энда? Допустим, возбужденная Китти сказала кому-то, что Армиджер лежит без сознания в амбаре. Допустим, этот кто-то имеет или неожиданно находит вескую причину добить Армиджера. Вину можно свалить на Китти. Редкая удача. Такой шанс выпадает раз в жизни.

На эту мысль Джорджа навела сама Китти. Разумеется, совершенно бессознательно. «Если меня осудят, я не смогу получить наследство, ведь так? Что же тогда будет с деньгами?» И еще: «Прекрасно! Тогда Лесли и Джин больше не придется нуждаться, они будут богаты».

Стечение совершенно случайных обстоятельств создало убийце идеальные условия. Ему не пришлось даже терзаться муками совести из-за гибели Китти. Ведь она «совершила» неумышленное убийство, за которое не приговаривают к смертной казни. Но даже если убийство неумышленное, виновник не может получить наследство после смерти жертвы. Если бы Китти осудили, она, даже лишившись денег Армиджера, вышла бы из тюрьмы обеспеченной и еще довольно молодой женщиной. Четверть миллиона. Да за такие деньги убийца сумел бы даже убедить себя в том, что не причинил ей особого зла. Этот куш наверняка заглушил бы любой голос совести.

В этих рассуждениях было два слабых места. Во-первых, Лесли не имел машины, на которой он мог бы примчаться в тот вечер к амбару. Во-вторых, у него не было телефона. Позвонить Лесли можно было только днем на работу. Два непреодолимых препятствия. Впрочем, одно из них уже преодолено, поскольку Лесли мог пользоваться фургоном Барни Уилсона в любое время. Запасной ключ был у него, а фургон стоял совсем рядом, во дворе автопарка. А что, если и второе препятствие окажется столь же пустячным?

Дело усложнялось. Но Джорджа не оставляла мысль, что истина проходит сквозь всю эту путаницу прямой линией, словно выведенной по линейке. А истина заключалась в том, что человек, получивший возможность сорвать куш в четверть миллиона, вполне может отказаться от жалких шести сотен.

Вот только телефона у Лесли нет.

Глава XI

Воскресным вечером Доминик пришел к отцу. У него был такой решительный вид, что Джордж сразу понял: мальчик настроен на серьезный разговор. Банти ушла в церковь. Оно и к лучшему. Джордж не возражал бы против ее присутствия на совещании, но Доминик явно хотел поговорить наедине, считая, что матерей следует ограждать от таких ужасных вещей, как убийства. Преисполненный сознанием свалившейся на него ответственности, он, похоже, осуждал отца, все эти годы делившегося с ней своими тайнами.

— Пап, я все думал об этих перчатках, — начал он, усевшись напротив Джорджа и взгромоздив локти на стол.

— Да, и что же? — По правде говоря, не такого вступления ожидал Джордж, ну да ничего. От разговора о перчатках все равно не уйти.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Те перчатки, что принадлежали Лесли, с ними все в порядке, но ведь у кого-то были другие, испачканные. И от них предстояло избавиться. Бутылка была вся в крови. Ведь убийца был в перчатках, я прав?

— Прав. Ну и что?

— Понимаешь, ты не говорил, была ли Китти тогда в перчатках.

— В помещении — нет, — тут же ответил Джордж. — Но в машине у нее вполне могли быть перчатки. Наряжаясь для вечеринки, она, вероятно, надела и перчатки. В них сподручнее вести машину.

— Да, но ты так и не нашел никаких окровавленных перчаток среди ее вещей. — Это был не вопрос, а утверждение. Доминик пристально следил за реакцией отца и был вполне удовлетворен ею. — Знаешь, я все время думаю, что же произошло в тот вечер. Если я правильно понимаю, Китти выбежала из амбара и помчалась домой, но вскоре у нее кончился бензин. Она в ужасе. Убеждена, что совершила преступление, что Армиджер сильно пострадал, а возможно, и умер. Надо бежать. Звонить на станцию техпомощи или куда-то еще она боится. Бежит к телефонной будке и звонит другу, которому может доверять, объясняет, где находится, просит привезти немного бензина — канистру или просто шланг, чтобы можно было откачать, словом, что угодно, лишь бы поскорее попасть домой. Никому ни слова, просит она, и приезжай поскорее. Я сделала нечто ужасное. И выкладывает все как на духу, ведь она в таком состоянии, когда просто необходимо выговориться. А теперь предположим, что человек, которому она звонит, имеет все основания желать Армиджеру смерти. До тех пор он, может, и не вынашивал никаких замыслов, но теперь видит, что его час настал. Армиджер в амбаре, без сознания, легкая добыча, если только не придет в себя до моего прибытия, к тому же есть человек, считающий себя виновным. Я не говорю, что он решил убить Армиджера, но вполне мог пожелать ознакомиться с обстановкой. Он же ничего не терял. Если Армиджер очухался и ушел, так тому и быть. Если держится за голову и стенает от боли, можно изобразить сочувствие, посадить пострадавшего в машину и успокоить Китти. Но если он все еще лежит без памяти, это шанс, один на миллион. И этот человек едет, но не к Китти, а прямо к амбару. Армиджер без сознания, и убийца не упускает свой шанс.

— Давай дальше, — спокойно сказал Джордж, вглядываясь в напряженное лицо сына. Как бы горячо они ни отрицали этого, но отец и сын были очень похожи. Банти видела это сходство, а ярче всего оно проявлялось в те мгновения, когда кто-то из них заставлял ее сердиться. Если они увлекались одним и тем же делом, то и действовали одинаково, и Доминик, будто тень, повторял все шаги отца. Но теперь Джордж уже и не знал толком, кто из них тень. — Продолжай, и посмотрим, как ты управишься с мелочами.

— Я могу их увязать, — ответил Доминик. — Все до единой. Этот неизвестный готов действовать, но уверенности у него еще нет. Никакого оружия, никаких особых приготовлений. Он не искушает судьбу. Перчатки он надел просто потому, что в них удобнее вести машину холодной ночью. Итак, он решил использовать долгожданный шанс. Когда он входит и видит Армиджера лежащим там на полу, то хватается за первое попавшееся орудие, за гипсовую статуэтку в алькове справа от двери. Я знаю с твоих слов, что они очень легкие и полые внутри. Поэтому убийца отбрасывает статуэтку прочь. Та разбивается о стену, убийца бегом поднимается по лестнице, хватает бутылку и бьет ею свою жертву до тех пор, пока бутылка не разлетается на куски. Потом он опомнился, увидел, что Армиджер мертв, и принялся заметать следы. Надо избавиться от перчаток, да побыстрее. Выбросить их через несколько сотен ярдов, потому что ему предстоит ехать к Китти и увозить ее. Иначе она наверняка заподозрит его, как только станет известно об убийстве. Убийца в выигрышном положении. Никто ничего не узнает. Ему даже нет нужды наводить вас на Китти, сами разберетесь. Но ему необходимо забрать ее, иначе это сделает кто-нибудь другой, и тогда Китти проговорится, что звонила, но за ней не приехали. А это может показаться подозрительным, правильно?

— Да, наверное, — согласился Джордж.

— Возможно, он ничего не имел против Китти и не принуждал ее брать вину на себя. Даже хотел бы, чтобы это сошло ей с рук, при условии, что ему самому не угрожает опасность. Итак, он должен был создать впечатление, будто примчался из города прямо к Китти. В амбаре он пробыл недолго. Теперь надо избавиться от перчаток, залить в машину Китти канистру бензина, но прежде — убрать следы крови. Главное же — перчатки. Так что он должен был выбросить их до встречи с Китти.

— А ты у нас сообразительный, — заметил Джордж. — Что ж, продолжай. Как он избавился от перчаток?

— Времени у него в обрез, возможностей почти никаких, верно? Отойти подальше от дороги некогда. Да еще надо прятаться от Китти. Он осторожно выскальзывает из амбара, закрывая дверь левой рукой, потому что перчатка на ней не так сильно испачкана кровью, как правая. Не думаю, чтобы он решил спрятать перчатки где-нибудь в амбаре, даже если там и есть укромное местечко. Затем он снимает перчатки, выворачивает их наизнанку и, возможно, правую засовывает в левую, чтобы наружная поверхность была как можно чище. Я осматривал место. Позади амбара есть водосток, прикрытый решеткой. Соблазнительно, но уж слишком очевидно: если перчатки не унесет водой, они так и останутся под решеткой, а там полиция будет искать в первую очередь…

— Действительно, там они первым делом и посмотрели. Разумеется, предварительно обыскав сам амбар. Давай дальше.

— Остаются только дорога, живая изгородь и канавы, да еще лесок напротив. Вроде бы очевидно, но, по-моему, нужно очень много людей и времени, чтобы дотошно обыскать такой лес. Даже полоску вдоль дороги, и ту не осмотришь толком. Там такой слой старого валежника, что можно копаться сто лет и ничего не найти. Я, во всяком случае, спрятал бы перчатки в лесу, а потом поспешил на выручку Китти, разыграл тревогу, наполнил бак бензином и сказал: езжай домой и не волнуйся по пустякам, с этим старым дураком наверняка ничего серьезного не случилось. А Китти так рада видеть его, что задевает подолом юбки его брюки, запачканные кровью. Может, она его обнимала? А на туфельку ей упала капля крови с его рукава. Впотьмах они этого не заметили. Вот и все. Я ничего не упустил?

Джорджу пришлось признать, что сын учел каждую мелочь.

— Ты вполне уверен, что он совершил убийство до того, как отправил Китти домой, а не после?

— Разумеется. Ведь Армиджер мог очухаться. Если этот парень сперва поехал к Китти, едва ли у него хватило бы духу вернуться в амбар потом. Да и желание, наверное, уже пропало бы.

Джордж задумчиво молчал, и Доминику это молчание было в тягость. Мальчик вложил в свою вдохновенную речь весь пыл, все надежды, но, когда его рассказ подошел к концу, Доминик задрожал и принялся украдкой изучать лицо отца в поисках тех или иных признаков одобрения, затянувшееся молчание тревожило его.

— Ну, скажи же что-нибудь! — выпалил Доминик дрогнувшим от напряжения голосом. — Черт возьми, сидишь как воды в рот набрал. Тебе плевать, если Китти упекут в тюрьму на всю жизнь. Для тебя не имеет значения, виновна она или нет.

Джордж внезапно очнулся от дум, взял сына за шиворот и встряхнул, мягко, игриво, но одновременно и строго. Пылкая речь сына оборвалась. Да и то сказать, Доминик был ошеломлен собственной напористостью куда больше, чем Джордж.

— Хватит базара. Придержи коней, мой мальчик.

— Хорошо, извини. Но ведь ты сидишь сиднем. Разве я ничего не заслужил.

— Головомойку ты заслужил, — ответил Джордж. — Так что кончай поддевать меня. Если бы сегодня пополудни ты съездил к лесу, то увидел бы там полчище полицейских, ищущих эти перчатки. Поиски идут не только там. Может, мы и не очень уверены, что найдем их там, но не меньше твоего хотим отыскать эти злосчастные перчатки. Мы даже еще не знаем, имеют ли отношение к делу те маленькие пятнышки крови на подоле платья Китти. Хочешь верь, хочешь нет, но ты не единственный, кто умеет сводить концы с концами. Мы даже пытаемся выяснить, кому она звонила той ночью. Вот над этим ты и поработай, а как найдешь ответ, дай мне знать.

Взгляд Доминика сделался спокойнее, в глазах засветилась радость. Вот, значит, как, — подумал он. — Вы ищете перчатки, чтобы закрыть дело. Но ты, отец, уже внутренне согласен со мной и не веришь, что Китти убийца. Я знал, что в конце концов ты примешь мои доводы.

Доминик воспрянул духом. Теперь он не одинок в своих убеждениях. Теперь у него есть союзник.

— А я уже и так над этим работаю, — заявил Доминик. — Более того, мне кажется, что я приближаюсь к разгадке.

Но он не стал делиться своими догадками с отцом. Святой Георгий заметил еще одно знамя на горизонте, и теперь предстоит гонка. Кто же поспеет к дракону первым?

Глава XII

Утром в понедельник, примерно за час до того, как Армиджера вопреки всем предсказаниям проводил в последний путь его угрюмый сын, Китти Норрис минуты на две появилась в суде и была отправлена обратно в камеру еще на неделю.

Во время кратких слушаний она сидела спокойно, ни разу не улыбнувшись и не глядя ни на кого, даже на Реймонда Шелли. Она покорно вставала, когда ее просили, и садилась, словно ребенок, напуганный незнакомой обстановкой и чужими, властными и капризными людьми.

Глаза ее от выплаканных слез и бессонницы сделались похожими на глубокие ямы и, казалось, занимали поллица. Она переводила взгляд с одного недоброжелателя на другого в надежде отыскать хоть узкую брешь в их сплоченных рядах. Китти не чувствовала страха, она отдалась на волю волн и терпела их удары, ибо ничего другого не оставалось. Это было грустное зрелище. Слава богу, хоть Доминик этого не видит, думал Джордж, которому пришлось выполнять неприятное поручение и доставить Китти в суд.

Весть об этом облетела весь город, и у здания собралась толпа зевак. Среди них был и одинокий репортер с фотоаппаратом, который ослепил Китти своей вспышкой, прежде чем Джордж успел защитить ее. Он должен был предвидеть, что Китти Норрис с ее машинами, нарядами и поклонниками всегда давала газетчикам повод интересоваться ею, и теперь ее имя наверняка попадет в заголовки. Ее прекрасные печальные черты оживились впервые со дня ареста, она отпрянула, не сумев отличить бестактное любопытство от оголтелой злобы, и Джордж едва успел поддержать ее. Он почти внес Китти в машину, но и там ее преследовали назойливые взгляды и ропот толпы. Разинув рот, она смотрела в зарешеченное окошко. Наконец машина тронулась и повезла ее прочь от здания суда.

— Зачем они так? — дрожа, спросила Китти. — Что я им сделала?

— Они не желают вам зла, дорогая, — ласково пояснила надзирательница, — просто им интересно. Привыкнете.

Ничего себе утешение, подумал Джордж, почувствовав, как рукав Китти касается его рукава. Он тоже страдал. Но, кажется, странные слова тюремщицы все-таки успокоили девушку. А от Джорджа она, собственно, и не ждала никакой поддержки.

— Вам нужно собраться с духом, Китти, — сказал он, помогая ей выйти из машины.

— Зачем? — просто спросила Китти, глядя сквозь него в какую-то холодную пустоту.

— Ради себя и друзей, которые верят в вас.

В горле у него запершило. Казалось, голосовые связки возмущены таким непрофессиональным заявлением. Но Китти вдруг улыбнулась. Она напрягла глаза и на миг даже увидела Джорджа. И мягко сказала:

— О да, я не должна подводить Доминика. Передайте ему, что я приму бой, когда прозвучит гонг. Разве я могу проиграть, когда он у моего угла ринга?

Что ж, угрюмо размышлял Джордж, возвращаясь в центр Комербурна, меня поставили на место, и поделом. Человек-невидимка — вот кто я такой. Должность, а не человек, да еще враждебная должность. Это больно. Джордж понимал, что рассуждает глупо, но от этого становилось еще хуже. Ревность всегда унизительна, а уж ревность к собственному сыну — унижение просто невыносимое.

Благодаря расшалившимся нервам и угнездившемуся на задворках сознания чувству легкой вины Джордж стал особенно ласковым и внимательным к Банти. Это было опасно, потому что жена прекрасно знала его и была очень умной женщиной. Но годы близости свели на нет все его хитрые потуги, сделав их по-детски наивными. Так что не стоило и стараться. Банти любила мужа и не собиралась уступать кому-либо даже толику своих прав на него.

После долгой нервотрепки, которая ни к чему не привела, Джордж частенько пробуждался от неглубокого и беспокойного сна с мучительным сознанием своей никчемности и тянулся к Банти не как к утешительному призу, а как к лекарству от мук. И она, раскрыв объятия, принимала его, даже в полусне понимая, что воплощает в себе всю женственность мира, которую, если надо, без остатка отдаст своему мужу. Чаще всего Джордж именно среди ночи охотно поверял ей свои тайны. И вот в первые часы ночи со вторника на среду он поведал ей о своем еще не очень обоснованном убеждении в том, что Армиджера убил человек, которого застрявшая без бензина Китти позвала на помощь.

— Неужели Китти не заподозрила этого? — спросила Банти. — Она не стала бы молчать, если бы пришла к такому же заключению. У нее нет причин защищать убийцу, даже если он привез ей бензин.

— Нет, конечно. Но она наверняка позвонила человеку, близко ей знакомому, которому полностью доверяла. Убийство — это не книжная головоломка, тут каждый подозревает каждого, у кого были возможность и мотив. В таком деле приходится руководствоваться тем, что ты знаешь о людях, и судить по принципу: этот способен, а этот нет. С домочадцев и друзей подозрения снимаются. И человек, который пришел на помощь Китти, не вызвал у нее подозрений. Представь себе, что ты в беде, я прихожу на помощь, а потом на этом месте находят труп. Ты допустила бы мысль, что я убийца?

— Ни за что на свете, — сказала Банти. — Но я могла бы подозревать почти каждого, кроме тебя.

— Например, Доминика? Или старого дядю Стива?

Банти вспомнила своего дядю по отцу, этого старого барашка, и засмеялась.

— Ой, не смеши меня, дорогой! Этот милый старый дурачок?

— Или Криса Дакетта, например?

— Нет. Но я понимаю, что ты имеешь в виду. В беде ты доверился бы только людям, которых не мог бы заподозрить ни в чем дурном. Но если бы в последствии кто-нибудь все-таки заронил тебе в душу подозрение, разве ты не стал бы задаваться вопросами? Может, именно таким образом ты и заподозрил Китти?

— Уж и сам не знаю, — с чувством ответил Джордж. Хоть он и уткнулся носом в волосы Банти, а все же голос выдал его. Он не мог скрыть тревоги и негодования. Впрочем, обмануть Банти было невозможно, и Джордж даже не стал пытаться. — Она просто отказывается говорить об этом телефонном звонке, и все. Ей известно, что мы знаем о нем, но… нет, она не отрицает, просто притворяется, будто не понимает, о чем речь, а иногда даже не притворяется, а просто молчит и словно витает где-то, как будто нас не существует. Ни я, ни Дакетт так и не добились от нее толку. Ничего не смогли вытянуть. Разумеется, я сказал ей, что человек, которому она звонила, может оказаться убийцей. Я ее стращал, угрожал ей, настаивал, но лишь помог Китти укрепиться в своей решимости не выдать его.

— Потому что она не верит в его причастность, — сказала Банти.

— Да, не верит. И говорить с ней бесполезно. Она думает, что подставит невинного и что мы вцепимся в него мертвой хваткой, как вцепились в нее, — с горечью ответил Джордж и прильнул губами к шее жены, ища успокоения.

— А Крис Дакетт все еще думает, что это ее рук дело?

Джордж пробубнил что-то утвердительное. Он слишком устал и не мог оторваться от Банти, а посему приник к ее губам.

— Итак, начальник любой ценой хочет добиться ее осуждения, ты любой ценой стремишься изобличить кого-то другого, человека, которого Китти считает невиновным и который будет так же беспомощен, как она сама, если по ее милости попадет к вам в лапы. Неудивительно, что девочка отказывается от борьбы за себя и не желает говорить.

Джордж увидел ловушку и возмутился. Он вовсе и не желает добиться своего любой ценой, никто не обвиняет людей просто так. Необходимо кропотливо изучить все передвижения этого неизвестного лица, а уж потом…

— Если Китти не откроется тебе, почему бы не подослать к ней человека, которому она уж наверняка все расскажет? Я знаю ее гораздо хуже, чем ты… — она погладила Джорджа по щеке, и он испугался, что жена хочет усмирить его потаенную боль, хотя и надеялся, что это не так, — но все-таки мне кажется, что, если ты убедишь Лесли Армиджера расспросить ее, она может не выдержать и признаться. Возможно, я ошибаюсь, — ласково добавила Банти, прекрасно зная, что не ошибается, — но они росли вместе и, я слышала, любят друг друга.

— Этого-то как раз я и не могу сделать.

— Почему не можешь?

— Потому что он и есть тот человек! Потому что, несмотря на одно обеляющее его обстоятельство, я почти уверен, что это был Лесли. — Он почувствовал, как пальцы Банти, ласкавшие его голову, дрогнули. Она не верила ему. — Знаю, у него нет телефона, и Лесли не преминул сообщить мне об этом. Но подумай, какой громадный куш он мог получить.

— Все же мне не ясно, каким образом Лесли мог это сделать, — сказала Банти.

— Мне тоже не ясно. Отсутствие телефона — непреодолимое препятствие.

— Да нет, я не о том. Мне не ясно, почему ты подозреваешь Лесли. Ведь, даже если бы Китти могла позвонить ему, она почти наверняка не сделала бы этого.

И Банти объяснила почему. Когда она умолкла, Джордж уже спал, посапывая ей в щеку. Банти поцеловала его, вздохнула, сказала: «Бедный мой старичок» и тоже погрузилась в сон.

Проснувшись перед рассветом, Джордж сразу вспомнил все, что говорила ему жена, и рывком сел на постели. Потом медленно, стараясь не потревожить Банти, улегся опять и принялся пядь за пядью изучать уже пройденный путь.

Вечером Джордж пришел домой поздно и на взводе: целый день бурной деятельности ничего не дал. Поэтому он ни капли не обрадовался, когда из гостиной ему навстречу выскочил Доминик. Джордж как раз рассматривал свое отражение в зеркале. Усталое, раздраженное, осунувшееся лицо сорокаоднолетнего мужчины с прямыми каштановыми волосами, седеющими на висках и уже не прикрывающими лоб, как прежде. И вдруг в зеркале появилась его шестнадцатилетняя копия, свежая, как парное молоко, с ресницами, похожими на листья папоротника, и густой, как куст терновника, шевелюрой. Личико было совсем юное, гладкое, и все треволнения и беды мира не могли лишить его весенней свежести. Разница была не в пользу Джорджа. Доминик нетерпеливо смотрел на отца и, затаив дыхание, ждал новостей.

— Извини, малыш, — сказал Джордж, — мы их еще не нашли.

Доминик не шелохнулся. Встревоженные глаза следили за каждым движением отца, когда тот вешал пальто и шагал к лестнице. Мальчик мысленно дал полицейским время до сегодняшнего вечера. Если перчатки еще не найдены, бессмысленно надеяться, что они когда-нибудь отыщутся, и нечего ждать у моря погоды. Надо действовать! Когда сплавляемые по реке бревна создают затор, кто-то должен взорвать заряд, чтобы снова пустить плоты по течению. Доминику было нелегко представить себя в роли динамитной шашки, но настала пора браться за дело. Причем на сей раз — без помощи отца, потому что избранная Домиником наступательная тактика не понравилась бы полиции. Стоит обмолвиться о ней Джорджу, и все пойдет к черту. Надо действовать в одиночку, а если придется просить помощи, то не у отца. Доминик не все еще знал и, по условиям соглашения, не мог обратиться с расспросами к Джорджу. Значит, придется наводить справки у Лесли Армиджера.

— Мамуля, я ухожу, — сказал Доминик.

Был уже девятый час, и мать удивилась, но не стала спрашивать, куда и зачем, а только сказала: «Ладно, милый, не слишком задерживайся». Доминику захотелось стиснуть ее в объятиях, но мать держала горячий утюг, и поэтому он благоразумно воздержался. Она даже не сказала: «Но ведь ты еще не сделал уроки!» Любая другая мать уже давно замучила бы своего сына, если бы он уделял так же мало внимания домашним заданиям.

Доминик оседлал велосипед и покатил в Комербурн. Вскоре он открыл низкую чугунную калитку и вошел в садик миссис Харкнесс. Внизу был звонок, но Армиджеры не всегда его слышали, поэтому приходилось подниматься наверх и стучаться в дверь их квартиры.

Окутанный облаком сигаретного дыма, Лесли сидел за столом над грудой книг. Он не мог позволить себе отлынивать от работы, напротив, он с головой ушел в свои занятия. Из Оксфорда он вернулся без степени, поскольку, подтверждая опасения отца, беспечно тратил его деньги, играя в карты, страстно увлекаясь живописью, прожигая жизнь и блистая в обществе. Занимался он из-под палки, только чтобы не опозориться и потрафить старику лектору, имевшему свои собственные взгляды на предназначение университета. И теперь ему приходилось наверстывать упущенное. Женитьба положила-таки конец его не в меру затянувшейся юности.

— О, извините, — смутившись, сказал Доминик. — Если вы заняты, я, пожалуй…

— Да нет, заходи, все в порядке. — Лесли закрыл книгу и, отодвинув ее в сторону, расправил затекшие плечи. — Перерыв — это всегда хорошо. О Китти ничего нового?

Доминик покачал головой.

— Вы ведь больше не ходили к ней?

— Нет. Нельзя просить об этом слишком часто, все равно не разрешат. Еще чем-нибудь могу помочь?

— Ну, в общем-то, да. Может, вам это покажется нелепым, но я хотел спросить вас об этой вашей картине. О том, как ее пытались вернуть. Думаю, это поможет. Видите ли, у меня есть версия, но я пока не могу понять, разумна ли она. Мне не хватает подробностей.

— По-твоему, «Радостная женщина» может иметь отношение к делу? — спросил Лесли, с любопытством разглядывая его сквозь тонкую пелену дыма. В Доминике не было ничего странного. Это-то и казалось странным. Долговязый, приятной наружности, в меру общительный, уверенный в себе, не по годам серьезный, хотя, возможно, так и надо. Брось его в толпу сверстников в любой школе, и он приземлится на свои крепкие ножки и тотчас расчистит себе местечко. Можно было догадаться, что он преуспевает, что в играх опережает соперников, а в учебе — и подавно, да еще может позволить себе несколько аристократических увлечений, таких, как, скажем, скалолазание и театральная студия, и, возможно, какой-нибудь бзик вроде неумеренной страсти к мотоциклам или слабости к блондинкам. И вот при всей этой дивной заурядности он смело берется за дело об убийстве, такое необычное, что об итогах разбирательства можно лишь гадать, и догадки эти будут совершенно фантастическими. Лесли присмотрелся, и ему показалось, что у Доминика не все в порядке со зрением: взгляду не хватало сосредоточенности. Вероятно, подумал Лесли, сейчас все мы малость не в фокусе, просто Доминик очень молод, и у него это проявляется ярче.

Они уселись, и Лесли рассказал Доминику о «Радостной женщине». Мальчик слушал, время от времени задавая вопросы. Во взгляде его читалась надежда. В разгар повествования вошла Джин и принесла Доминику чашку шоколада и печенье. У Джин было трое младших братьев, и она считала, что мальчиков надо кормить как можно чаще.

— Итак, этот торговец, этот Кранмер, намекнул вашему отцу, что картина ценная, — глаза Доминика заблестели. Он что-то прикидывал в уме. Пока выходило, что он прав. — Но явился к вам мистер Шелли?

— По поручению отца, разумеется.

— А почему это разумеется? Вы знаете это только с его слов. Послушайте, а вдруг дело было так. Кранмер предполагает, что ваш отец выбросил картину как не имеющую ценности, но знает, что на самом деле она может стоить очень дорого. Боясь поссориться с вашим отцом, антиквар звонит ему в контору, чтобы предупредить. Мистера Армиджера нет на месте. Антиквара связывают с мистером Шелли, и он сообщает, что Армиджеру не надо отдавать картину, потому что она стоит целое состояние. Но вместо того, чтобы передать это хозяину, мистер Шелли поступает иначе. Он убежден, что вы уже вряд ли наладите отношения с отцом и у вас не будет возможности поговорить с ним о картине. Шелли знает, как воспользоваться этой неожиданной удачей. Вы будете тянуть с ответом, — говорит он Кранмеру, — это позволит нам поделить выручку, не дав Армиджеру ни пенни. В итоге Шелли приходит к вам и заявляет, что-де отец сожалеет о злой шутке и предлагает вам пятьсот фунтов за картину. Вы говорили, что у Шелли были наличные. Вам это не показалось странным?

— А что тут особенного? Отец всегда имел под рукой наличные деньги. Хотя твоя версия имеет право на существование. Думаю, что это и впрямь почти верный способ заполучить вывеску. Но если старик Шелли старался только ради себя, он не отважился бы ни на какие дальнейшие шаги после того, как я ему отказал. Слишком большой риск.

— А если соблазн слишком велик? Вы ему отказываете, поэтому Шелли возвращается и крадет письмо вашего отца — единственное доказательство того, что вы — владелец картины. Шелли рассчитывает, что вы не будете вступать ни в какие отношения со своим отцом: ни принимать даров, ни видеться с ним, ни разговаривать и, конечно, выдвигать против него обвинений. Он уверен, что вы просто махнете рукой и забудете о картине, поэтому ее ценность так и останется для вас тайной — Кранмер позаботится об этом. Скажет «мазня», и все дела. Поэтому вы, должно быть, думали: эка мелочь, он сам выставил себя дураком, так пусть подавится этой картиной. Старый дурак засуетился, когда до него дошли слухи, что мы советовались с торговцем, и теперь он выставил себя ослом точно так же, как прежде — плутом. Так что пусть повесит эту доску на стену, чтобы она напоминала ему, как он перехитрил даже самого себя.

Увлекшись, Доминик забылся и заговорил на разухабистом языке, который с учетом обстоятельств можно было бы счесть даже оскорбительным.

Что бы он ни думал об Армиджере, нельзя так отзываться о покойнике. Даже если у Лесли не было особых причин любить отца, он, Доминик, не имел права забывать о нормах поведения. Он побледнел, потом покраснел до корней волос и поспешно затараторил:

— О, послушайте, извините меня, я не должен был распускать язык, это ужасная наглость. Мне очень жаль. Мне не следовало забывать, что он ваш отец, и все такое.

— А, ладно, — горько усмехнувшись, сказал Лесли. — Очень может быть, что я и сам выразился бы так же. Не стесняйся, обзывай моего папашу как хочешь, из-за этого он не стал бы злиться. Надо отдать ему должное: обстряпывая свои каверзные делишки, он никогда не корчил из себя благодетеля.

— Вы правда не обиделись на меня? Я был просто хамом. Но вы понимаете, что Шелли и впрямь мог рассуждать таким образом. Тут он попадал в яблочко, ведь вы же не стали бы претендовать на картину, узнав от Кранмера, что ваш отец отстаивает права на владение ею, вы просто послали бы все к чертям и предоставили вашему отцу копаться в грязи. А Шелли с Кранмером могли втихую сбыть товар и поделить выручку между собой. И вдруг, когда он возвращается из пивной и сидит дома, ему неожиданно звонит Китти.

Вы говорили, что Шелли — один из тех людей, к которым Китти могла обратиться, если бы попала в беду. Допустим, она все ему рассказывает, а потом просит приехать и помочь ей выбраться. Не сознавая важности своего заявления, она рассказывает ему, что вы беседовали с отцом в амбаре. Ведь мистер Армиджер сообщил ей о своей встрече с вами. А теперь представьте, каково Шелли. Случилось то, что он считал невозможным. Вместо того чтобы махнуть рукой, вы мчитесь к отцу и выговариваете ему за грязную шутку. Разумеется, он не понимает, о чем идет речь, и в итоге все выплывает наружу. Шелли конец! Он проработал с вашим отцом… сколько лет? Только подумайте, что с ним было бы, если бы его вышвырнули. Пришлось бы начинать все сызнова, в условиях, когда ваш отец — его личный враг, когда Шелли опозорен и ему грозит судебное преследование. А тут звонит Китти и, задыхаясь, сообщает, что столкнула вашего отца с лестницы и он лежит в амбаре без сознания. Если Шелли хочет избежать скандала и получить свою долю от продажи картины, он должен действовать. Сейчас или никогда. Он велит Китти успокоиться и сидеть на месте, обещает тотчас приехать, садится в машину и мчится к амбару. И добивает вашего отца.

Супруги в страхе и растерянности вытаращили глаза. Когда Лесли заговорил, голос его звучал нарочито спокойно:

— Полагаю, такое возможно. Вражда с отцом для Шелли хуже конца света. При таких обстоятельствах он мог бы пойти на крайность. Отец смотрел сквозь пальцы на мелкие мошенничества, считая их неизбежным злом, но когда речь шла о больших деньгах… Да еще такой удар по его тщеславию… Каково это — вдруг узнать, что ты не самый ловкий пройдоха в округе!

— А когда вы обвинили его в краже письма, он заявил, что впервые об этом слышит, так?

— Так, — без особой уверенности подтвердил Лесли. — Но ведь он вполне мог врать, и я решил, что так оно и есть. Но теперь я думаю, что события могли развиваться так, как ты говоришь.

Все это время Джин напряженно молчала. Она сидела, подперев кулаками подбородок, и переводила взгляд с мужа на гостя. Вдруг она сказала:

— Нет, не могли. И не развивались. Уж не обессудьте, мальчики, но вы допустили одну ошибку, из-за которой все ваши рассуждения летят к черту. Нет, я не говорю, что Шелли не мог убить. Но, если убийца он, значит, все происходило иначе.

Доминик и Лесли уставились на нее.

— Иначе? — в один голос переспросили они.

И Джин изложила им свою точку зрения. Ласково, рассудительно и назидательно, как воспитательница детского сада, беседующая с самыми способными из своих подопечных.

Глава XIII

Наступил октябрь, холодный и ветреный, с ливнями днем и заморозками на почве ночью. Трава перед правлением компании «Эль Армиджера» пожухла и погрузилась в зимнюю спячку, листья вдруг посыпались с деревьев подобно дождю, и голые кроны изящным кружевом выделялись на фоне желтой поредевшей листвы и грозового неба, по которому неслись тучи. В здании впервые включили отопление на полную мощность.

В пять часов в четверг Рут Гамилтон спускалась по лестнице, прислушиваясь к вою ветра за высоким окном. Плечи ее поникли. Ночь обещала быть грозовой. Погожие деньки миновали, и последние следы лета разом исчезли.

Старик Чарлкот, пенсионер, работавший вахтером в вестибюле, вышел из своей клетушки и надел пальто. Мисс Гамилтон обычно уходила последней, и он частенько проклинал ее обостренное чувство долга — не вслух, конечно, ведь она имела большую власть. Натягивая темно-синие рукавицы домашней вязки, он поглядывал одним глазом на настенные часы, а другим — на лестницу, так что пареньку, изо всех сил старавшемуся привлечь его внимание, пришлось потрудиться. Что нужно здесь этому школьнику, да еще в такое время?

— Что там у вас, Чарлкот? — поинтересовалась мисс Гамилтон, важно спускаясь с лестницы и ступая на полированный пол. — Что-нибудь стряслось?

Ну почему она не могла задержаться хотя бы на минуту? Доминик уже убрался восвояси, а теперь она начнет добросовестно и дотошно допытываться, что нужно этому прохиндею, и придется торчать тут час, а то и больше.

— Все нормально, мисс, я справлюсь. Этот парнишка спрашивал мистера Шелли, но тот ушел минут десять назад. Не думаю, что у него срочное дело.

Паренек прижал к груди свой школьный портфель и пылко заспорил:

— Еще какое срочное! Мне необходимо сегодня же поговорить с ним. Но, если он уже ушел, то… — Он огорченно передернул плечами. Его вытаращенные, полные тревоги глаза блестели. Он заискивающе посмотрел на мисс Гамилтон, прося поддержки. Ей показалось, что губы мальчика дрожат. — Какая жалость. Уж и не знаю, что мне теперь делать.

— Сожалею, но мистер Шелли ушел сегодня пораньше. У него очень много работы. — Она не стала вдаваться в детали: что это дитя может знать о заботах Рея Шелли? — Боюсь, сегодня с ним встретиться не удастся. У него деловое свидание, которое займет весь вечер. — Шелли должен был встретиться с адвокатом Китти. — Нельзя ли перенести на завтра?

— Я не могу пропускать школу, — смущенно, но с достоинством объяснил паренек. — Мне следовало бы прийти сегодня пораньше, но у меня была тренировка по регби. Я так спешил, надеялся, что, может, застану. — Он явно не успел как следует принять душ. Под левым ухом так и остался ком земли, грязная полоса тянулась через весь левый висок, и зоркие глаза мисс Гамилтон сразу заметили ее. Она хорошо знала мальчишек и мигом поняла, что с этим парнем творится неладное, хотя внешне он выглядел вполне нормально.

— Мы раньше встречались? Я уверена, что знаю тебя.

По лицу Доминика пробежала улыбка, которая тотчас сменилась встревоженной миной.

— Этим летом мы пару раз играли с вашим клубом. Может, вы видели меня на чаепитии. Я немного играю в шары — так, не очень хорошо. Меня зовут Доминик Фелз.

— Фелз? Однофамилец сержанта?

— Он мой отец, — сказал паренек и еще крепче сжал свой портфель, при этом по его лицу пробежала дрожь. — Мне надо поговорить с мистером Шелли об этом расследовании…

— Но ведь твой отец наверняка не одобрил бы…

— Он не знает, — сказал Доминик, сглотнув слюну. — Я действую сам и хочу поделиться с мистером Шелли кое-какими мыслями.

Уж это точно. Доминик дрожал от сдерживаемого возбуждения и при малейшем поощрении был готов дать волю языку. Мисс Гамилтон привыкла внимательно выслушивать, признания мальчишек, иные из которых были совсем не похожи на этого благовоспитанного подростка. Она бросила взгляд на стенные часы. Чарлкот тоже многозначительно поглядывал на них. Он умел ценить свободное время и не собирался проникаться сочувствием к этому занудному парню. Он не желал слушать ни единого слова его речи.

— Может, я сумею помочь? — ласково спросила мисс Гамилтон и, заметив, как Чарлкот красноречиво закатил глаза в безмолвной богохульной мольбе, подавила злобную улыбку. — Зайдем ко мне?

Ключи противно звякнули.

— Все в порядке, Чарлкот, — примирительно проговорила секретарша. — Можете оставить одну наружную дверь открытой. Я запру, вам не обязательно дожидаться нас.

Старик застегнулся на все пуговицы и с достоинством проговорил:

— Запирать двери — моя обязанность, мисс. Но если вам угодно менять заведенные порядки… — Мисс Гамилтон так и подмывало сказать: «Убирайся-ка ты, старый болван, пока я не вывела тебя на чистую воду», — но она смолчала. Когда Чарлкот злился, он понижал температуру батарей или забывал разнести чай. Не надо было принимать его на работу.

— Считайте это приказом, — быстро проговорила секретарша, — и немедленно бегите домой, к миссис Чарлкот. Я позабочусь, чтобы все тут было в порядке. — И, крепче взяв Доминика под руку, она повела его к лестнице. — Давай-ка поднимемся ко мне в кабинет, там поуютнее.

— Вы правда не возражаете? — спросил Доминик, радостно идя за ней. Секретарша чувствовала, что он слегка дрожит. Видимо, не так-то просто будет развеять его тревогу, но, по крайней мере, можно вникнуть в дело и помочь пареньку советом. Мисс Гамилтон привела его в свой кабинет, усадила в кресло, пододвинула стул так, чтобы следить за Домиником, не давая ему возможности избежать ее пытливого взгляда, и села. Впрочем, он и не собирался что-либо утаивать. Его открытый взгляд был серьезен и печален, а когда мисс Гамилтон взяла сигареты, давая ему время прийти в себя, Доминик вскочил, схватил со столика спички и предложил ей огня. Очень по-мужски, если не считать того, что пальцы его так сильно дрожали, что ей пришлось придерживать его руку своей. Мальчик чуть не плакал.

— Садись, детка, — велела она, — и расскажи мне, в чем дело. Что все это значит? Зачем тебе мистер Шелли?

— Видите ли, он стряпчий мисс Норрис, и я решил, что лучше всего обратиться к нему. Кое-что случилось, — сказал Доминик, комкая слова. — Кое-что ужасное. Мне просто необходимо рассказать кому-то, я не знаю, что делать. Полиция искала перчатки. Поиски идут с тех самых пор, как открыли дело, и теперь…

— Перчатки? — тупо переспросила мисс Гамилтон. — Какие перчатки?

— Перчатки убийцы. Говорят, тот, кто убил мистера Армиджера, был в перчатках и, наверное, сильно запачкал их кровью. Они думают, что он их спрятал или выбросил сразу же после убийства. Их ищут повсюду, чтобы завершить следствие. Я их тоже искал, потому что, — он поднял полные отчаяния глаза и посмотрел ей в лицо, — я был совершенно уверен, что это не перчатки мисс Норрис. Я убежден, что она невиновна, и хотел доказать это. И я их нашел, — сдавленным шепотом закончил он.

— Тогда все в порядке, — четко, с выверенными интонациями проговорила мисс Гамилтон. — Ты же этого и добивался, верно? Полагаю, ты передал их отцу, и теперь дело пойдет. Так о чем же ты беспокоишься?

Он поставил портфель на пол. Лишившись этого якоря, руки его вцепились в колени. Лицо Доминика оживилось.

— Нет, я не передал их полиции. Я никому не сказал ни слова. Я не хочу, это невыносимо. Я не знаю, как мне быть. Я-то думал, это будут мужские перчатки, но они оказались женскими. Это перчатки Китти.

Он спрятал лицо в ладонях, голос его сорвался, и Доминик заревел, тщетно стараясь прервать недостойные мужчины всхлипывания. Мисс Гамилтон положила свою сигарету в пепельницу и, взяв Доминика за плечи, встряхнула его, сначала ласково, затем — чуть строже.

— Ну, успокойся, это же глупо. Давай, рассказывай. Где же ты их нашел? Как так получилось, что полиция не смогла, а ты отыскал?

— Я не могу, — выдавил Доминик сквозь слезы. — Не имею права. Просто так вышло. Если я расскажу, вам тоже придется лгать.

— Послушай, я же пытаюсь помочь тебе. Если ты станешь темнить, как же я смогу судить, насколько серьезна вся эта история с перчатками? Может, ты заблуждаешься. Может, это другие перчатки, и ты зря переживаешь.

— Те самые, я знаю. И теперь полиция скажет… что она… — Он старался подавить сотрясавшую его икоту и не мог произнести ничего вразумительного. Расспрашивать было совершенно бесполезно, Доминик был на грани истерики. Мисс Гамилтон удалилась в ванную и вскоре вернулась со стаканом воды, который протянула Доминику движением настолько властным, что отказаться было невозможно. Красный, заплаканный, он выпил воду, и его почти перестало трясти.

— На них кровь, — выдавил он. — Что же мне делать?

Мисс Гамилтон отступила на шаг и в задумчивости уставилась на мальчугана, который тер глаза костяшками пальцев.

— Именно это ты хотел спросить у мистера Шелли?

Он жалобно кивнул.

— Он ее стряпчий, и… и я подумал, может, мне лучше отдать их ему. Я надеялся, что он возьмет на себя ответственность, потому что я… я…

— Ты мог бы их уничтожить, — осторожно проговорила мисс Гамилтон, — если уж на то пошло. Сожги их и забудь.

— Нет, не могу! Как же так? Разве вы не видите, в каком я положении? Ведь мой отец… Это просто ужасно! Он же мне до-ве-ря-ет! — Доминик снова едва не расплакался, но совладал с собой. — Это же Китти!

Безнадежно влюбленные шестнадцатилетние мальчики — зрелище жалкое, а Доминик в его положении и впрямь нуждался в сочувствии. Он не сможет долго влачить это бремя. Рано или поздно все выплывет наружу, и это станет ударом для его отца. Кто-то должен избавить мальчишку от этого гнета.

— Послушай меня, Доминик, — твердо сказала женщина. — Ты совершенно уверен, что Китти не убивала мистера Армиджера?

И где только Китти подцепила такого невероятного поклонника, и как это они так быстро перешли на приятельское обращение по имени? Впрочем, у Китти всегда были очень странные привязанности.

— Тогда, — продолжала она, — имей мужество отстаивать свои убеждения. Не говори ни слова мистеру Шелли. Он юрист, было бы нечестно свалить ответственность именно на него. Ты можешь отдать эти перчатки мне. Я не юрист и могу иметь собственное частное мнение.

Доминик вытаращил на нее глаза и захлопал длинными ресницами.

— Законно это или противозаконно, — убежденно сказала она, — но мне не по душе мысль, что Китти упрячут на всю жизнь в тюрьму по моей милости, даже если она и впрямь, защищаясь, убила бесстыжего и бесцеремонного старика. Я, как и ты, далеко не уверена, что она убийца. Я возьму на себя ответственность. Давай считать, что это я нашла перчатки.

— О, правда? — радостно воскликнул Доминик. — У меня прямо гора с плеч.

— Тебе даже не обязательно знать, что я с ними сделаю. Отдай их мне и забудь о своей находке.

— О, я был бы вам так благодарен! Они не здесь, потому что я пришел сюда прямо из школы и не мог таскать их с собой весь день — это рискованно. А вдруг кто-то из любопытных одноклассников стащил бы их у меня? Но сегодня я приеду в Комербурн еще раз, на музыку. Тогда и привезу, ладно?

— Да, конечно. Правда, часть вечера я должна провести в клубе. Где живет твоя учительница музыки?

Доминик дал ей адрес. Он вновь обретал уверенность и спокойствие. Учительница проживала на Хедингтон-Гроув, в небольшом тупичке рядом с Брук-стрит, на самой окраине города.

— Я ухожу от нее в девять, чтобы успеть на комерфордский автобус в девять двадцать.

— Сегодня об автобусе можешь не беспокоиться, — добродушно молвила мисс Гамилтон. — Я закончу свои дела в клубе, подберу тебя на углу Брук-стрит и отвезу домой. Буду там в девять. Договорились?

— Чудесно, если, конечно, это вас не очень затруднит. Вы так добры. — Он еще раз протер глаза, поспешно и стыдливо, и нервно провел пальцами по волосам. — Вы уж простите, что я был таким ослом. Я и правда не знал, что мне делать.

— Теперь полегчало?

— Еще как. Огромное вам спасибо!

— Ладно, а сейчас беги вон туда и умойся. Потом отправляйся домой и постарайся не волноваться. Но больше никому ни слова, — предупредила она, — а то мы с тобой попадем в переплет.

— Я никому не скажу! — пылко пообещал он.

Она проводила его до тихого вестибюля, потом — на темную улицу и, погасив свет, заперла дверь. Паренек снова обрел почву под ногами и решил щегольнуть мужской галантностью, чтобы как-то загладить свой недавний срыв. Он услужливо распахивал перед дамой двери и сопровождал ее до самой стоянки, где ждал большой старый «райли».

— Тебя куда-нибудь подбросить? Я могла бы отвезти тебя на автобусную остановку, если ты собираешься домой.

— Большое спасибо, вы очень добры, но у меня велик. Я оставил его у ворот.

Тем не менее, Доминик проводил ее до машины, галантно придержал дверцу и осторожно закрыл ее, когда женщина уселась за руль. Он стоял рядом до тех пор, пока она не выудила из «бардачка» черные лайковые перчатки. Надев их, мисс Гамилтон запустила двигатель. Доминик отступил, освобождая место для разворота, и с застенчивой улыбкой помахал рукой вслед отъезжавшей машине.

Когда она скрылась из виду, он вдруг ощутил, какой холодный сегодня ветер, и бросился к велосипеду. Налегая на педали, Доминик покатил к центру города.

Глава XIV

В четверг вечером профессор Брэндон Лукас по пути в школу изящных искусств, куда он шел скорее по обязанности, нежели по желанию, сделал один из своих непредсказуемых крюков и заглянул к Лесли и Джин Армиджерам. Этот визит можно было считать запланированным, поскольку профессор принес с собой записи, касающиеся «Радостной женщины», но он не хотел признаваться в этом даже самому себе. Как бы там ни было, посещение Лесли позволит ему оправдаться перед школьным начальством за опоздание. К тому же в колледже плохо кормят, а в Комербурне есть очень приличный маленький ресторанчик.

Слишком близорукий, чтобы прочесть надпись на звонке Лесли, и слишком своенравный, чтобы думать о таких мелочах, он потревожил тишину вечерней улицы дробным стуком дверного молотка, и миссис Харкнесс была вынуждена открыть ему дверь. Профессор произвел на хозяйку столь неизгладимое впечатление, что ее мнение о Лесли разом стало на порядок выше, чем было прежде.

Лукас поднялся наверх и застал Лесли моющим посуду в раковине на лестничной площадке. Он уловил запах кофе, весело бурлящего в серебряной посудине, и восторженно воскликнул, выказывая изысканность манер: «О, я как раз вовремя! В „Крылатом коне“ дивная стряпня, но кофе — хуже некуда!» Сообщив таким образом, что потчевать его не нужно, профессор устроился в кресле и заверил хозяев, что и развлекать его тоже нет необходимости.

— Собственно говоря, я еду в Художественное училище, и долго мне засиживаться нельзя. Я заглянул, только чтобы сообщить о ходе дела. Вы, мой мальчик, нашли мне очень интересную работу.

Лесли вошел в комнату, расправляя рукава рубашки, и достал рюмки и заветную бутылочку коньяка, привезенную Барни Уилсоном из Франции, где он проводил свой летний отпуск. Джин, как фокусница, извлекла откуда-то стеклянное блюдо, о существовании которого Лесли и не знал, и наполнила его дорогим шоколадным печеньем. Лесли подумал было, что такой богатый светский лев, как Лукас, достоин лучшего угощения, но, увидев, как охотно и часто тянется к печенью его рука, успокоился. К тому же Джин надела блузку цвета меда, которая оттеняла ее иссиня-черные волосы, а коже придавала свежесть утренней росы.

— Итак, картина чего-то стоит? — спросил Лесли. — Меня так и подмывало заняться ее изучением, но я боялся к ней прикоснуться.

— У вас возникли какие-нибудь идеи?

— Весьма неопределенные. Но тут есть о чем подумать. О дате написания, например, и о стиле, в котором она выполнена.

— Вы показывали ее кому-нибудь еще?

— Местному торговцу. Он выдвинул теорию, что первоначально это был портрет, написанный местным художником восемнадцатого века по имени Котсуорт.

— Чушь собачья! — прокаркал Лукас с лающим смешком, и его эспаньолка дернулась к потолку, словно дротик.

— Не столько чушь, сколько хитрость. Я говорю так, потому что потом он предложил мне шестьсот.

— Вот как, надо же! И вы отказались. Молодец! Стало быть, вы, наверное, все-таки сообразили, что здесь работал не жалкий маляр Котсуорт. Конечно, сообразили. Заметьте, рыночная ценность, возможно, не очень велика. Я не уверен, стоит ли это открытие больших денег именно сейчас. Но сальдо может оказаться весьма внушительным, если учесть все связанные с делом обстоятельства.

Лесли с испугом обнаружил, что его руки дрожат от волнения. Он не стал смотреть на Джин: она, чего доброго, подумает еще, что муж наслаждается торжеством над ней, ведь профессор поддержал его точку зрения.

— Когда, по-вашему, была написана эта картина? — оживился Лукас. Он не поддразнивал молодых людей, но предлагал им что-то вроде игры «угадай-ка».

Ладно, решил Лесли, если уж на то пошло, подыграю и с умным видом скажу, что от меня требуется.

— До тысяча четырехсотого года.

В его устах это прозвучало очень самоуверенно. Но слово — не воробей. Лесли дерзко выпятил подбородок, изображая из себя храбреца, не желающего уклоняться от прямого ответа.

— Мне показалось, что поза натурщицы — в духе тех времен. Или руки, без суставов, длинные изогнутые пальцы без фаланг. А платье! Если убрать более поздние слои, думаю, мы увидим нечто вроде плиссированной драпировки, которой в пятнадцатом веке уже не было.

— А стиль? Вы говорили, у вас есть идеи.

Лесли вздохнул и рискнул взглянуть на Джин.

Ее округлившиеся глаза изумленно смотрели на него. Лесли не понял, то ли жена гордится им, то ли дивится его нахальству и предвкушает неминуемый провал.

— Думаю, это картина из здешних мест, — осторожно проговорил он. — Мне кажется, она тут уже не одно столетие. Рядом с местом, где ее впервые повесили. Она никогда не была вывеской пивной. Единственное, что выходит за рамки традиции, это смех…

— Вот-вот, — согласился Лукас, пытливо глядя на молодого человека, — смех. Пусть это вас не озадачивает. Смех присущ любой традиции. Это печать индивидуальности, признак таланта. Такого не предугадаешь и не скопируешь. Полет вдохновения просто поражает. Но продолжайте. За рамки каких традиций выходит этот смех? Вы еще не добрались до сути.

Поражаясь собственной изобретательности, Лесли сказал:

— Это овальное включение, похожее на брошь, вот что заставило меня призадуматься. В своей первоначальной форме оно было чем-то вроде рентгеновского снимка метафизического мира. Не правда ли?

— Это вы мне скажите.

— Значит, так и было. Это образ ребенка, которого она носила. Это Мадонна Благовещения или Явления Архангела Гавриила… еще перед родами, во всяком случае…

— Мадонна «Магнификата».[2] Похоже, вы справились с делом и без помощи специалиста, мой мальчик.

— Раньше я даже думать об этом не осмеливался, — с нервным смешком признался Лесли. — Вы же намекнули, что я могу делать самые смелые предположения, иначе я бы не отважился даже теперь. Вы в самом деле хотите сказать, что такое произведение искусства с четырнадцатого века валялось где-то на пыльных чердаках и висело на ветру над входом в харчевню?

— Скорее, со второй половины шестнадцатого. Вы, конечно, знаете, что дом, с которого снята эта доска, когда-то был фермой монастыря в Чарноке? И что его последний настоятель ушел на покой после Диссолюции?

— Один мой друг раскопал что-то такое в архивах, но прежде я, увы, ничего об этом не знал.

— Не знали? Забавно. Я тоже не знал, но, кажется, это правда. В этой доске меня поразило сходство с одним из фрагментов росписи чарнокской приходской церкви. Я не знаю, знакомы ли вы с пастором. Ученый старичок, хорошо разбирается в средневековом искусстве. Его конек — стекло, но он знает и местных иллюстраторов древних рукописей, и художников-декораторов, и очень много лет занимался поисками произведений искусства, исчезнувших из Чарнока во время Диссолюции. Нынешняя приходская церковь — жалкие остатки старой монастырской, и те реликвии, которые ему удалось найти, пастор вернул на прежнее место. Голова ангела со свитком — единственная деталь украшения алтаря. Возможно, из часовни Богоматери. Больше у него ничего нет.

— И по-вашему, мы нашли Богоматерь? — спросил Лесли, который был слишком возбужден, чтобы сохранять серьезность.

— Очень может быть. Я заходил к пастору. У него есть записи, свидетельствующие о том, что часть убранства выбросили после ухода последнего настоятеля. По мнению пастора, ангел со свитком — это ангел «Магнификата». У пастора есть свидетельства того времени, а также более поздние упоминания о картине, которые позволяют нам составить о ней довольно подробное представление. И, должен сказать, есть все основания надеяться, что ваша доска — это Пресвятая Дева из того же алтарного убранства. Имя живописца не известно, найдены другие его работы, включая иллюстрации в древних рукописях. В одной из них есть картинка, очень напоминающая вашу Мадонну.

— Там тоже улыбка? — тихо спросила Джин.

— Да. Доказательства настолько сильные, что я не предвижу больших трудностей в установлении подлинности вашего фрагмента. Пастор видел его. Если я объявил его подлинным после известных колебаний, то пастор не сомневается вовсе. Он воссоздал образ Мадонны из разных фрагментов, и получилась картина, имеющая бесспорное сходство с вашей. Потом он сделал еще один эскиз с панели в ее сегодняшнем виде и со своих более ранних источников, чтобы показать, что должно получиться после реставрации.

Он бросил свой раскрытый портфель на стол и, достав из него стопку бумаг, с довольным видом разложил их перед Лесли.

— Я принес вам его записи и рисунки, чтобы вы могли изучать их на досуге, если пожелаете. А вот его последний эскиз. Это она. Такая, какой была, и какой еще будет.

Эскиз был совсем маленький, меньше четвертушки листа бумаги. Лесли придвинулся поближе, чтобы рассмотреть его. «Радостная женщина» лишилась своей кружевной косынки, штопорообразных локонов и оборочек на манжетах. Она стояла во всей своей изысканной древнеанглийской простоте. На плечи ее была наброшена синяя мантия поверх сорочки шафранового цвета, а волосы были зачесаны назад и убраны под белое покрывало. Она откинулась назад, чтобы уравновесить носимое ею бремя, и обхватила себя слабыми, как лилии, руками. На ее скрещенных ладонях стояло символическое изображение еще не рожденного сына. Она смотрела на небо и смеялась от радости. Казалось, в мире не существует никого, кроме нее. Совершенная в своем одиночестве, она сама воплощала в себе все мироздание.

Лесли облизал губы и задал вопрос, который просто не мог быть уместным сейчас. Но ему необходимо было получить ответ.

— Как вы думаете, сколько дадут за эту картину? Разумеется, если мы не ошибаемся?

— Как повезет. Но это работа уважаемого мастера, и вполне вероятно, она уникальна. Надо еще учитывать вкусы местных антикваров. Думаю, не меньше семи-восьми тысяч фунтов.

Завороженные, притихшие, Джин и Лесли стояли, слегка соприкоснувшись рукавами, и видели мысленным взором все те блага, которые сулила им судьба.

— А пастор? Его можно рассматривать как потенциального покупателя? Эта картина очень нужна ему, если он так уверен…

— Да уж точно, он бы отдал за нее все что угодно. Увидев ее, он лишился сна и потерял аппетит. Но он уже обратился за дотацией в двадцать тысяч на содержание своей бедной разваливающейся церквушки и не может выделить деньги на покупку Мадонны.

— Даже когда надо водворить ее на место, — добавил Лесли. Он отодвинулся от Джин, чтобы заглянуть ей в лицо, но она отвернулась и разглядывала рисунок. Лесли подумалось, что она, наверное, не догадывается о том, что руки ее сложены точно так же, как у Девы Марии на картине.

— Даже когда надо водворить ее на место. Но найдутся и другие покупатели. Если вы дождетесь того дня, когда о картине заговорят, то сможете получить вдвое больше предполагаемого. — Профессор Лукас закрыл свой портфель и отодвинулся от стола. Парень, видимо, нуждается в деньгах, подумал он, и нечего пенять на него за сладостное предвкушение.

— Я не смогу заплатить за реставрацию, — проговорил Лесли, и голос его слегка дрожал от избытка чувств, потому что он уже принял решение. — Готова ли ваша лаборатория взять это на себя, если я верну эту вещь Чарнокской церкви?

Лукас встрепенулся, вытаращил глаза и медленно поднялся на ноги.

— Милый мой, вы понимаете, что говорите?

Да, он понимал и должен был заявить об этом твердо, чтобы отрезать себе пути к отступлению. Горло свело от страха. Лесли боялся смотреть на Джин, зная, что она никогда не поймет и не простит его. Но Лесли должен был так поступить, чтобы и дальше жить в ладу со своей совестью.

— Она ведь не моя, — пояснил он. — Она просто случайно попала ко мне после массы малоприятных перипетий, и мне это не по душе. Она должна вернуться на свое законное место. И не потому, что это место — церковь, — почти сердито добавил он, опасаясь, что его поймут превратно. — Я думал бы так же, будь это светская живопись. Она создана для определенного места и определенной цели, и я хотел бы, чтобы она туда вернулась. Правда, получилось бы неловко, если бы я вернул ее пастору, а он не нашел бы денег на реставрацию.

— Если вы не шутите, этот вопрос не должен вас беспокоить. Я, разумеется, охотно взялся бы за это дело в нашей мастерской. Ей-богу, мне очень не хотелось бы отдавать картину кому-то другому. Но все же, мой мальчик, посвятите выходные дни раздумьям, — бодро посоветовал профессор, хлопнув Лесли по плечу. — Я оставлю все это у вас.

— Я уже принял решение, но, конечно, с радостью прочту ваши материалы. Не думайте, что я рисуюсь, — осторожно сказал Лесли, — хотя, вероятно, и в этом не было бы ничего плохого. Но предположим, что я принял чрезвычайно выгодное предложение, и картина уплыла в Америку или ушла в чью-нибудь частную коллекцию здесь. Тогда от нее не будет никакой пользы, и я чувствовал бы себя подлецом. Нет, я хочу, чтобы она вернулась восвояси, а если мне не могут заплатить за нее, что ж, так тому и быть. Впрочем, мне кажется, что они и не обязаны платить. Там, куда она отправится, ее увидят все, кто захочет. И такой, какой они и должны ее видеть. Вот тогда я, наверное, и впрямь почувствую, что она моя. А сейчас я этого не ощущаю.

— Я вовсе не пытаюсь вас отговорить, мой мальчик, и вам нет нужды стараться меня переспорить. Просто я не хочу, чтобы вы пороли горячку, а потом жалели об этом. Вы как следует все обдумайте, а потом поступайте так, как сочтете нужным. Позвоните мне через несколько дней, хорошо? И встретимся снова, возможно, в галерее, если у вас найдется время. А теперь мне нужно идти. — Он сунул свой отощавший портфель под мышку. — Доброй ночи, миссис Армиджер! Спасибо вам за кофе, он был превосходным.

Джин стряхнула оцепенение и попрощалась с гостем. Когда Лесли, проводив его вниз, вернулся в комнату, она стояла у стола, на бледном ее лице застыло выражение недоумения. Она внимательно разглядывала рисунок пастора.

Лесли тихонько прикрыл за собой дверь, ожидая, что Джин заговорит или хотя бы взглянет на него. Когда она не сделала ни того, ни другого, он растерялся. Лесли не знал, что сказать, он боялся показаться ей жалким или, наоборот, воинственным. Джин, казалось, не чувствовала терзавшего Лесли напряжения. Она была погружена в глубокое раздумье.

— Я не мог поступить иначе, — беспомощно проговорил он, сознавая, что оправдывается.

Она вздрогнула и, подняв голову, посмотрела на него темными, большими, ничего не выражавшими глазами потрясенной женщины.

— Она же была моей, — резко, исступленно выпалил он. — Я мог делать с ней все, что хочу.

— Я знаю, — мягко сказала она, и где-то в глубине ее пустых глаз затеплилась тусклая улыбка.

— Наверное, я тебя разочаровал. Мне очень жаль. Но она не принесла бы мне радости, если бы я…

Вяло взмахнув рукой, Джин бросилась к нему.

— Замолчи, дурак! — воскликнула она. — Я готова тебе голову оторвать!

Джин схватила его за плечи, словно намеревалась привести свою угрозу в исполнение, но потом обвила мужа руками, уткнулась носом ему в грудь и приглушенно зашептала прямо в сердце:

— Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Он ничего не понимал, он был в полной растерянности. Ему никогда не осмыслить этого неожиданного поступка, как не осмыслить всех своих прошлых ошибок. Быть может, он отнесет реакцию Джин на счет знаменитой женской логики? Быть может, именно так женщины воспринимают мужскую твердость? Может быть, теперь возьмет ее в ежовые рукавицы? Ну да теперь это уже не имеет значения, потому что он поверил в жену. «Я люблю тебя», — еще раз повторила она. Он машинально и осторожно обнял Джин, словно она могла разбиться и поранить ему пальцы, но почувствовал прикосновение ее округлого теплого живота и затрепетал, недоумевая и обретая надежду.

— Ты уж извини, Джин, — забормотал он, барахтаясь в сбивающих с толку потоках нежности, испуга и радости. — Как-нибудь обойдемся и без этих денег. Я знаю, ты считаешь меня безответственным, но я ничего не мог поделать, я не чувствовал, что она моя. О, Джин, не плачь!

Она подняла голову. Нет, она не плакала, она смеялась, смеялась от чистой радости. Она смотрела на мужа и была очень похожа на женщину, изображенную на рисунке пастора.

— Ох, да помолчи же ты, дурачок, — снова попросила она. — Ты просто невозможен!

И поцеловала его, потому что это было приятно, а еще потому, что поцелуй помешал бы ему говорить глупости. Не имело смысла пытаться выразить словами пережитое ею откровение, внезапное понимание того, как они на самом деле богаты, все трое, включая их будущего ребенка. Подумаешь, какие-то там мелкие трудности. Да при таком богатстве это — сущий пустяк. Разве могла она испытывать что-то, кроме жалости, к старому Альфреду Армиджеру, который имел так много и не мог поделиться с другими? Ей ли бояться лишений и разочарований? Ведь ее муж, бедняк, лишенный всяческого достояния, может позволить себе делать такие великолепные подарки.

— Значит, ты не против? — спросил он в изумлении, боясь перевести дух. Впрочем, Лесли не ждал ответа. Не все ли равно, понимает ли он, каким образом произошло это внезапное и полное слияние их душ? Бесполезно спрашивать Джин, как ему удалось вернуть ее. Случилось чудо, вот и все. Неловкость и натянутость исчезли. Они умолкли и обнялись, полные благодарности друг к другу.

Услышав тихий стук в дверь, они очнулись. Легкое чопорное тук-тук означало, что пришла миссис Харкнесс и, как обычно, с претензиями. Лесли неохотно оторвался от жены, снова быстро привлек ее к себе и пошел открывать дверь.

Вопреки обыкновению миссис Харкнесс не была ни скованна, ни настроена враждебно. Она все еще пребывала под целительным впечатлением от профессора Лукаса.

— Недавно приходил юноша, мистер Армиджер, и принес вам вот это письмо. Он просил передать его сразу же, но ваш посетитель был еще здесь, и я не захотела вас беспокоить.

— Юноша? Какой юноша? — переспросил Лесли, сразу же вспомнив о Доминике. Хотя и не понимал, с чего бы вдруг тому приносить записку на ночь глядя и почему он сам не поднялся наверх, чтобы передать письмо лично.

— Это сын миссис Мур с нашей улицы. Я решила, что не будет большой беды, если я вручу вам письмо через четверть часа.

— Я тоже так думаю. Спасибо, миссис Харкнесс.

Он закрыл дверь, хмурясь и в беспричинной тревоге глядя на конверт.

Сын миссис Мур был ровесником и школьным товарищем Доминика, возможно, одноклассником. При нужде Доминик вполне мог использовать его в качестве посыльного. Да, но что это за нужда?

— Что это? — спросила Джин, пытливо заглядывая ему в лицо.

— Не знаю. А ну-ка, посмотрим. — Он вскрыл конверт и начал читать. Ощущение тепла и умиротворенности растаяло, едва Лесли пробежал глазами первые строки.

«Уважаемый мистер Армиджер,

Я попросил Мика Мура принести Вам письмо ровно в половине девятого, потому что в девять часов мне понадобится Ваша помощь. Дело важное, но я не решился сообщить о нем раньше, чем за полчаса до указанного времени. Узнав все загодя, мой отец помешал бы мне. Но если сообщить ему в должное время, он как раз успеет на место и будет свидетелем. Надеюсь, он даст мне возможность довести дело до конца. Я боюсь звонить домой сам, поскольку к телефону может подойти мама, а я не хочу ее пугать. Нельзя, чтобы она что-то знала. Поэтому я решил, что лучше всего будет послать Вам записку.

Я хочу, чтобы Вы сделали следующее. Свяжитесь с моим отцом и скажите ему, пусть полиция будет на углу Хедингтон-Гроув и Брук-стрит в 9 часов. Там будет ждать машина, чтобы забрать меня и отвезти домой в Комерфорд. Полицейские должны непременно последовать за ней, это очень важно.

Я немного поторопил события, но полицейские должны увидеть все своими глазами, иначе мои старания пойдут насмарку, и Китти не будет никакой пользы.

Если со мной что-то случится, постарайтесь помочь Китти. Мне все равно, лишь бы с ней все было в порядке.

Спасибо.

Доминик Фелз».

— Что за черт! — недоуменно проговорил Лесли. — Шутит он, что ли?

— Нет, уж какие тут шутки, когда дело касается Китти. Он на полном серьезе, Лесли, — проговорила Джин, схватив его за руку. — Он напуган! Что он такое сделал?

— Бог его знает! Что-нибудь сумасбродное. Сунул свой любопытный нос… О боже! — в ужасе выдохнул Лесли, когда взгляд его упал на наручные часы. Он выскочил за дверь и с грохотом помчался вниз по лестнице. До девяти оставалось одиннадцать минут. Выбора не было: приходилось принимать писанину Доминика всерьез.

Он слышал стук каблучков жены, бегущей следом. В дверях он повернулся и крикнул ей, чтобы она оставалась дома. Он обо всем позаботится и скоро вернется. Но Джин бросилась за ним к телефонной будке, на бегу застегивая пальто.

Казалось, на поиски номера Джорджа Фелза ушло сто лет и еще столько же — на ожидание ответа. Разумеется, трубку сняла Банти. Лесли не мог говорить с ней, памятуя о нежелании Доминика пугать мать. Нет, ничего срочного. Если мистера Фелза нет дома, можно подождать. Ничего страшного, он перезвонит. Лесли повесил трубку и набрал другой номер.

— Полицейский участок Комербурна? Внимание, это очень срочно. Пожалуйста, немедленно сделайте то, о чем я вас попрошу, а уж потом я вам все объясню. Звоню вам по делу Армиджера. Я Лесли Армиджер, и мне не до шуток. Если мистер Фелз у себя, позовите его. Ну, нет, и ладно. Тогда выслушайте меня…

— Я пригоню фургон Барни, — прошептала Джип ему на ухо и, выскочив из будки, побежала по улице, дробно стуча каблучками.

— Угол Брук-стрит и Хедингтон-Гроув, девять часов, — настойчиво повторял Лесли. — Мы поедем им навстречу отсюда, а вы уже постарайтесь быть у них в тылу.

Когда он повесил трубку, было без двух минут девять.

Глава XV

В который раз за вечер Доминик фальшивил. Злясь на себя, он ловко переиграл, исправив свою ошибку, и виновато признался:

— Извините! Ну и напортачил. Может, хватит на сегодня?

— Пожалуй, — согласилась его учительница, мисс Клегхорн, — но твои родители платят мне за часы, мой мальчик, и ты свой час отыграешь как миленький, даже если заставишь меня лезть на стену. Я уж подумываю, не взять ли мне старую добрую линейку из слоновой кости, чтобы шлепать тебя по пальцам всякий раз, когда ты терзаешь мои бедные нервы.

Доминик извлек из фортепиано звук, похожий на издевательский смех, и скорчил учительнице рожицу. Учительница была толстушкой лет шестидесяти с небольшим, живой, как терьер, и прекрасно ладила со своим учеником. Если бы не это, Доминик и вовсе не видел бы смысла ходить к ней по четвергам. Банти вечно твердила, что умение играть хотя бы на одном музыкальном инструменте входит в бесценную сокровищницу достоинств молодого человека, и постоянно тыкала его упрямым носом в клавиши. И Доминик совершал этот еженедельный подвиг, хотя в глубине души не исключал, что мать, возможно, права, и это умение, чего доброго, еще пригодится ему.

— Линейка из слоновой кости! — фыркнул Доминик. — А я не верю, что она у вас есть. И еще меньше верю в то, что вы били ею кого-нибудь по рукам.

— Эй, поосторожнее! А то ведь никогда не поздно начать, и линейке не обязательно быть из слоновой кости. Ладно, за дело. Все равно не отвертишься. Давай-ка еще разок, и, ради бога, сосредоточься на том, что делаешь.

Он старался как мог, но беда была в том, что разум Доминика витал в совсем других сферах. Стиснув зубы, он снова старательно отыграл этюд, но мысли его опережали ход времени. Мальчик прикидывал, какие могут сложиться обстоятельства и есть ли в его распоряжении средства, чтобы справиться с положением. Особенно беспокоило его то, что действовать предстояло на основе одних лишь догадок и на любом этапе ничего не стоило дать маху. Но теперь уже поздно идти на попятный, а значит, нет смысла и трусить.

— И как же ты думаешь научиться хорошо играть, если не упражняешься? — продолжила учительница. — И не умасливай меня этими замысловатыми переборами. Убери руки с клавиатуры и слушай, когда я говорю с тобой.

Он покорно убрал руки и сидел, сложив их на коленях, пока она его пробирала.

До девяти оставалось еще несколько минут, но Доминику не хотелось приходить ни минутой раньше. Если Лесли выполнил его просьбу, полиция уже должна вести наблюдение за углом улицы. Появиться там сейчас означало раньше времени засветиться, и тогда разъяренный отец тут же потребует от него объяснений и погубит все, чего он добился с таким трудом. Даже самые благоразумные отцы ведут себя очень странно, когда дело касается ущемления их авторитета, а детям грозит опасность. А в том, что опасность, которую он накликал на свою голову, совершенно реальна, Доминик нисколько не сомневался. Тут-то и была собака зарыта. Если ему ничто не угрожает, значит, он безнадежно сбился с пути, и тогда, при всей его хитрости и изобретательности, он ничего не докажет, и Китти останется за решеткой. Нет, нельзя убегать от опасности, надо следить за ее приближением, сидеть подобно загипнотизированному удавом кролику и ждать, пока в него не вцепятся зубы. А если начать дергаться, то, скорее всего, ничего так и не удастся доказать. Дай бог, чтобы взрослые подоспели вовремя. Теперь он, Доминик, всего лишь наживка, приманка для хищника.

— Ты какой-то задумчивый сегодня, — сказала мисс Клегхорн, ухватив его за каштановые волосы и встряхнув. — Даже не слышишь, что я предлагаю тебе какао и печенье. Сама не понимаю, чего я хлопочу, когда ты заслуживаешь только одного — чтобы тебя без ужина отправили спать. Что с тобой? В школе дела плохи или еще что-нибудь?

Школа! У них только одно на уме. Если тебе шестнадцать, значит, тебя непременно должна беспокоить школа, и ничего больше.

— Нет, со мной все в порядке, ей-богу. Просто день такой, не могу ни на чем сосредоточиться. К следующему разу все наверстаю.

— Уж постарайся! Вот держи. Выпей все, а то на улице холодно, и ты еще, чего доброго, околеешь, пока будешь ждать этот старый автобус. Я всегда говорила, что эта автобусная станция — самое продуваемое место в городе.

Доминик тянул какао до девяти часов. Лучше уж опоздать на пару минут, потому что она вполне может задержаться в клубе.

— Скажу маме, что, по вашему мнению, я делаю большие успехи, — нахально заявил он, надевая пальто. — Хорошо?

— Можешь сказать ей, что, по моему мнению, тебя следует отшлепать, и она могла бы оказать нам такую услугу. Ну, будь осторожен на улице. На дороге ледяная пленка. Только октябрь, а уже морозы, вот чудеса!

— Доброй ночи! — крикнул Доминик от калитки.

— Доброй ночи, Доминик! — учительница медленно, почти неохотно закрыла за ним дверь. Что это нынче с мальчишкой? — подумала она с раздражением. Наверняка у него что-то на уме. Надо бы поговорить с его матерью. Она включила телевизор, села и вскоре забыла о Доминике Фелзе.

Он дошел до конца улицы, стараясь не замедлять шаг, но не очень преуспевая в этом. О Господи, помоги мне держаться непринужденно! Я не должен ошибиться, иначе не стоило и затевать это дело. Смелее! Раз уж взялся, покажи, на что ты способен. И не забывай о Китти! Он вспомнил о ней, и внезапно ему стало тепло, нервное напряжение ослабло, и на душе полегчало. Да что такое опасность, в конце-то концов? Ты ведь освобождаешь от опасности Китти. То, что сейчас случится, ей не повредит, наоборот, может принести свободу. Доминик приободрился. Все будет хорошо. Когда придет час, он не струсит, не увильнет.

Разумеется, он допускал, что она может передумать и не приехать на встречу. Но она приехала. Приближаясь к углу тихой холодной улицы, он увидел окутанный сумерками длинный лоснящийся «райли», вальяжно расположившийся у бордюра, острого и сверкающего, будто стилет. Секретарша с улыбкой распахнула дверцу. Прежде он никогда не замечал, как тиха и пустынна эта часть города поздним вечером. Вокруг не было ни души, лишь одинокая машина проехала мимо по середине широкой мостовой. Когда она скрылась из виду, наступило безмолвие. В студеной тишине шаги Доминика звучали неестественно громко. Под ногами холодно поблескивал иней, над головой равнодушно мерцали звезды.

— Привет, Доминик, — бросила мисс Гамилтон, убирая с переднего сиденья груду вещей — шарф, сумочку, стопку клубных объявлений и большой фонарик, тут же закатившийся в какой-то угол.

— Привет, мисс Гамилтон! Я вам так благодарен. Я и правда вам не в тягость? Ведь я могу и на автобусе.

— Не глупи, — спокойно сказала она. — Садись в машину. Ехать каких-то четверть часа. Сейчас слишком холодно, чтобы дожидаться автобуса. — Она потянулась через Доминика и нажала кнопку на дверной ручке. — Изрядно поизносилась. Надо бы заменить ручку. Приходится запирать, а то она может открыться, особенно на повороте. А поскольку у меня иногда бывают довольно резвые пассажиры, это чревато неприятностями.

— Сегодня у вас никого, — заметил Доминик, посмотрев на заднее сиденье.

— Только что высадила двоих. Клуб все еще заседает, но я не могу торчать там весь вечер. — Она откинулась на спинку сиденья и посмотрела на мальчика со снисходительной улыбкой.

— Ну как, принес? — вкрадчиво спросила она. — Или, может, передумал и отдал отцу? Не волнуйся, я не буду тебя за это винить, я все пойму.

— Я их принес.

— Тогда давай. Я их спрячу, и ты сможешь забыть обо всем этом деле. Никто не напомнит тебе о нем, я-то уж точно. Ты никому не говорил?

— Нет, никому.

— Очень хорошо. И не говори. Отныне и впредь тебе не надо волноваться. Если Китти невиновна, она выкрутится. А мы с тобой уверены, что так оно и есть, правильно?

— Да, конечно, — он извлек из сумки мягкий неряшливый сверток, из которого торчал уголок полиэтиленового пакета. В свете уличных фонарей сквозь грязный пластик можно было разглядеть мягкую черную лайку. Доминик вручил сверток мисс Гамилтон, доверчиво глядя ей в лицо своими большими глазами, и вздохнул с огромным облегчением, словно с его плеч свалилась гора.

Она лишь на миг опустила глаза на сверток, потом наклонилась, чтобы открыть «бардачок», и засунула перчатки в самый дальний угол.

— Не бойся, — сказала она, перехватив его тревожный взгляд, — я о них не забуду. Они в надежных руках. Сделай, как я сказала, выкини это из головы. Больше тебе ни видеть их, ни думать о них не нужно. И вообще, больше о них ни слова — ни сейчас, ни впредь. Дело закрыто, и все. Понял?

Доминик кивнул и, помолчав, чуть слышно проговорил:

— Спасибо.

Мисс Гамилтон запустила мотор. Мимо них в сторону города почти неслышно промчался мотоцикл, и вскоре его негромкий самодовольный треск стих вдали. Одинокий пожилой мужчина, возвращавшийся от почтового ящика, свернул в переулок. В холодном темном безлюдном мире жили только тревожные ожидания и призрачное эхо, не имевшее подлинных голосов. Доминик знал, что не должен оглядываться, хотя его так и подмывало повернуть голову и окинуть взглядом улицу. Он напрягал слух в надежде уловить звук запускаемого мотора, замерзшего и ленивого, но ничего не слышал. А оглядываться нельзя: ведь, с точки зрения мисс Гамилтон, он ничего не подозревающий дурачок, простофиля, не сообщивший об их встрече ни одной живой душе. На чем же сосредоточиться? Ну конечно, на машине! Тем более что она заслуживала толику пылкого внимания. Да и взрослые думают, что шестнадцатилетние непременно должны интересоваться «тачками».

— Какого года выпуска ваша машина? — полюбопытствовал он, наблюдая за умелой водительницей, и даже испытал чувство блаженства, когда старый «райли» мягко и плавно тронулся с места. — Это правда очень старая марка? Антиквариат?

— Не совсем. Не хватает нескольких лет. — Отвечая на его вопросы, секретарша улыбалась сдержанной, снисходительной улыбкой взрослой женщины, внимательной к детям, даже готовой снизойти до того, чтобы разделить их интересы, но где-то в глубине души завидующей детской способности к безоглядному увлечению, уже давно не доступному ей самой. Именно такой улыбки и можно было ожидать от нее в сложившихся обстоятельствах. Увы, улыбка эта ни о чем не говорила. А ведь ему и нужно-то было всего лишь два-три ясных намека. И он понял бы, верно ли сделал свой выбор. Но ее глаза не заблестели, морщины не сделались резче. Впрочем, сейчас уже не до этого.

— Вы лихо водите, — заметил он, и это прозвучало искренне.

— Спасибо на добром слове, стараюсь, — ответила она.

Дорога сделалась уже, деревья остались позади. Садовые ограды сменились живыми изгородями вокруг полей. Доминику хотелось податься вправо и заглянуть в зеркало заднего обзора, но делать этого было нельзя.

— Мы поедем вдоль реки, — объявила мисс Гамилтон. — Так короче. Ты, небось, еще и не начинал учиться вождению, а?

— Это довольно сложно. Мне ведь еще нельзя выезжать на дорогу, а на аллее у дома не разгонишься, там всего несколько ярдов. У нас в школе хотели устроить курсы, земли-то много, но пока ничего не вышло.

— Это отличная идея, — уверенно сказала она. — В школе вам бы не составило труда научиться управлять машиной. Сейчас это важный элемент общего образования.

— Но мне кажется, что они слишком боятся за свои цветочные клумбы и прочее имущество. Знаете, как школа гордится своими розами?

Надо же, с удивлением думал он, оказывается, можно говорить о таких отвлеченных вещах, даже когда в горле пересохло от недавнего напряжения, а сердце так и стучит. Доминик покосился на мисс Гамилтон и увидел в свете последних уличных фонарей ее резкие суровые черты, легкую улыбку, лоснящиеся черные волосы. Потом они свернули на темную дорогу под деревьями, и в свете фар замелькали призрачные стволы, тонкие, будто струны арф. Где-то справа, за стеной деревьев, слышался шепот реки, стынущей в холодном мерцании звезд. Летом тут стояли бы несколько машин, приютивших возлюбленных, целиком ушедших в свои переживания. Среди деревьев прогуливались бы парочки, на травке у реки валялись бы отдыхающие. Но это летом, а не теперь. Сейчас им теплее в задних рядах кинотеатров, в прокуренных кабинках кафе. А сюда никого не заманишь, и без влюбленных дорога эта пустынна и тиха.

Это произойдет здесь, решил он, где-то на этом отрезке пути, когда до опушки леса останется примерно пол мили. Он судорожно ухватился за жесткие ребра сиденья, чувствуя, как вспотели ладони. Доминик вовсе не был уверен, что сможет пойти до конца. И дело не в страхе. Как вести себя под пулями? Как избежать удара, если нет укрытия? Он пошевелил пальцами и, почувствовав боль, испугался. Неужели он так крепко вцепился в сиденье? Силы есть, и он вполне может постоять за себя, но надо подгадать так, чтобы были свидетели. Они должны увидеть, что против него замышлялось недоброе, одного его слова будет недостаточно. А если они не едут сзади, если они не успели, то случившееся с ним, возможно, все-таки послужит доказательством невиновности Китти, а ее уж никак не обвинишь в тех смертях, которые могут постичь людей сегодня вечером.

Мисс Гамилтон протянула левую руку и, открыв «бардачок», выудила пачку сигарет. Она замедлила ход и правила едва ползущей машиной одной рукой. Заученным движением она вытряхнула из пачки сигарету и полезла в карман в поисках зажигалки, но не нашла ее.

— Ох, да она же у меня в сумочке, — спохватилась мисс Гамилтон, останавливая машину. — Может, ты достанешь ее мне, Доминик?

Он оглянулся на захламленное заднее сиденье. Сумочка завалилась в угол вместе с фонариком. Старая машина была просторной, между передним и задним сиденьями оставалось много места. Доминику пришлось влезть на сиденье с ногами и податься далеко вперед. Он проделал это с ужасным предчувствием неизбежного, потому что мысленно уже много раз переживал это страшное мгновение. Все его естество бунтовало, тело сопротивлялось, словно зверек в ловушке, но Доминик пересилил себя и повернулся затылком к секретарше. О боже, хоть бы поскорее! Мне не выдержать, сейчас обернусь… Нет, нельзя! О Китти! Может быть, ты даже никогда не узнаешь…

От удара потемнело в глазах, Доминика швырнуло на спинку сиденья, от боли и ужаса перехватило дыхание. А потом он провалился в какой-то пустой колодец, где не было ничего, даже тревоги и мук беспомощной любви.

Глава XVI

— Хотелось бы знать, что мы ищем, — сказала Джин, прильнув к ветровому стеклу «бедфорда» Барни Уилсона и напрягая глаза. — Мы даже не знаем, какая это машина и чья она. Это может быть и такси. Мы не знаем ровным счетом ничего.

— Только не такси, — убежденно заявил Лесли. — Парень что-то подстроил, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. Похоже, он вызвал кого-то на поединок.

— Мы даже не знаем, по этой ли дороге они поедут. Тут есть еще и шоссе.

— В любом случае полиция прочешет обе. Больше тут ничего не придумаешь. Я не могу раздвоиться и потому еду только по одной, менее оживленной. Эй, там впереди фары. А ну-ка, смотри в оба.

От приближающихся фар, свет которых то и дело застили деревья, их отделяли два-три поворота извилистого шоссе, но расстояние быстро сокращалось. Плавный вираж, и снопы света описали дугу. Еще поворот, и вот лучи уже бьют в глаза на коротком прямом участке. Лесли намного сбавил скорость и занял середину дороги, стремясь ослепить встречного водителя и заставить его ехать помедленнее. Тот заблаговременно выключил дальний свет и теперь принялся гневно мигать фарами, но ничего не добился и опять мстительно врубил свет на полную катушку, чтобы проучить наглеца за безобразное поведение. Лесли прищурился, стараясь сфокусировать глаза на ветровом стекле встречной машины, и различил какое-то лицо, то ли мужское, то ли женское. Наверное, на освещенной дороге определить это было бы легче.

Негодующе завыл гудок. Лесли воскликнул: «О Господи!» и подал свой фургон немного вбок, давая дорогу длинному лимузину. Хороший водитель, мелькнула мысль, с характером, едет уверенно и целеустремленно.

— Нет там никакого мальчишки, — успела проговорить Джин и тут же ахнула, ухватившись за приборную доску, поскольку Лесли резко затормозил. — Лесли! Что ты делаешь?

Впрочем, это было ясно и так, и Лесли не стал тратить сил на объяснения. Он съехал на обочину под деревьями и крутанул баранку, разворачивая фургон.

— Эй, ты что-то заметил? Его же там не было.

— Неизвестно, — бросил Лесли и дал задний ход. Он держался с совершенно не свойственной ему прежде самоуверенностью. — Разве ты не узнала эту машину? Пробуксовав по траве, они вылетели на шоссе и помчались следом за исчезающими в темноте задними фонарями. — Это же машина Гамми! Совпадение? Вряд ли. Слава Богу, что я так хорошо знаю эту машину — я ее распознаю и в темноте, по звуку клаксона. А вот Гамми этот фургон не знает. Она видела меня в разных тачках, но только не в этой.

Джин прильнула к нему, мелко дрожа.

— Лесли, ну допустим даже, что это ее машина. А что, если его там нет? А вдруг что-то уже случилось? — Она не стала говорить, что совершенно немыслимо заподозрить мисс Гамилтон в преступлении и насилии, ибо теперь уже не было ничего немыслимого, все правила, условности и табу полетели к чертям. — Разве она не могла выбросить его на дорогу?

Да, об этом он как-то и не подумал. Лесли содрогнулся, но не сводил глаз с удалявшихся огней и по-прежнему давил на педаль.

— За нами должна ехать полицейская машина.

— Да, но на дороге так темно. Это черное покрытие…

— Она сворачивает! — возбужденно воскликнул Лесли и вдавил педаль в пол. Если Гамми невиновна и просто едет по своим делам, зачем ей сворачивать вправо? Там ничего нет, кроме глухой аллеи для влюбленных, упирающейся в берег реки. Это даже и не аллея, а всего лишь гужевая тропа в лесу. Когда-то там были ворота с пятью перекладинами. Ворота уж больше года не закрывались, они заросли травой и висели на одной петле. Еще со времен давних летних пикников Лесли довольно хорошо знал это местечко. Там у реки — широкая полоса травы, по которой машины доезжают до самой воды. Но что там делать одинокой женщине холодным октябрьским вечером?

Лесли въехал на эту дорогу и остановился.

— Здесь ты вылезешь и дождешься полицейской машины.

— Ну уж нет, — испуганно ответила она, цепляясь за руку мужа. — Я иду с тобой.

— Вылезай! Кто-то должен встретить полицию. Их же еще не видно. Господи, Джин, не тяни время.

Она резко убрала руку и выбралась из машины. Въезжая под сень деревьев, Лесли видел, как она смотрит ему вслед огромными округлившимися глазами. Лицо Джин сделалось бледным. Ей не хотелось отпускать Лесли одного. Убийства и погони были так далеки от их обыденной жизни. Да и кто мог поручиться, что обойдется без револьверов? Но выйдет ли из них хорошая команда, если они уже сейчас начинают тянуть в разные стороны? Джин проводила глазами фургон, враскачку ехавший по глубоким колеям, и, дрожа от холода, послушно принялась наблюдать за шоссе. Итак, Лесли принял решение, и сразу же стало ясно, кто в семье главный.

Ехать по промерзшей колее было трудно, фургон швыряло из стороны в сторону. Лесли больше не видел задних фонарей «райли», не слышал шума его мотора. Он крепко держал руль и со всей возможной быстротой продвигался вперед, к голому берегу реки, озаренному призрачным светом звезд. Деревья поредели, Лесли снизил скорость, выключил фары в надежде остаться незамеченным и медленно подкатил к опушке леса.

«Райли» стоял на низкой террасе, покрытой травой и инеем, носом к берегу, готовый отправиться в обратный путь. Обе дверцы были распахнуты, будто распростертые надкрылья жука, собирающегося взлететь. Мисс Гамилтон волоком тащила что-то к воде — что-то тяжелое и неподатливое. Женщина и ее ноша напоминали какое-то покалеченное животное на фоне белесой водной глади, неподвижной и тускло блестящей, но вместе с тем живой и трепещущей, будто серебристая лента.

Пока Лесли съезжал вниз по неровной земле под деревьями, голова работала четко, и он знал, что надо делать. Перекрыть путь к отступлению, поставив фургон поперек дороги. Но от этого плана пришлось отказаться, потому что времени было в обрез. Мисс Гамилтон была уже у самой воды, а Лесли знал, что течение тут очень быстрое, да и вода, должно быть, очень холодная. Поэтому он, не мудрствуя лукаво, заорал во всю глотку, включил дальний свет и, вдавив педаль в пол, направил машину прямо на мисс Гамилтон. Черт с ней, пусть убегает, лишь бы сейчас же отпустила парня.

Машина съехала с дороги и забилась, будто выброшенный на берег дельфин, несясь по кочкам и выбоинам поросшего травой берега. Раскачиваясь, подпрыгивая и ныряя, фургон с ревом катил по траве. Лесли увидел, как секретарша, напуганная шумом и светом, съежилась и на мгновение выпустила свою ношу. Потом вскинула голову и дикими глазами уставилась на фургон. Лицо ее в свете фар казалось твердым и гладким, словно из мрамора, рот был разинут, полные страха и гнева глаза вылезли из орбит. Во взгляде еще чувствовалась былая властность, и Лесли вряд ли решился бы с уверенностью заявить, что секретарша повредилась умом. Она наклонилась и, ухватив юношу под мышки, с неистовой решимостью оторвала его от земли. Спотыкаясь, женщина торопливо поволокла его к реке. Тяжелое, безжизненное тело выскользнуло из ее рук, но она снова вцепилась в него, словно клешнями. Ей не терпелось покончить с делом.

Секретарша сдалась, лишь когда фургон резко свернул и, визжа тормозами, остановился в нескольких футах от нее. Вскрикнув, она оттолкнула тело юноши и, будто гончая, ринулась к своей машине. Волосы ее растрепались и оттеняли бледность лица. Лесли выпрыгнул из фургона и попытался схватить женщину за руку, но потерпел неудачу и решил заняться гораздо более важным делом. Он бросился к бесчувственному Доминику.

Ей почти удалось привести свой замысел в исполнение. Еще несколько секунд, и парень был бы в реке. Голова его и одна рука свесились с травянистого склона, и безжизненные пальцы застыли над самой поверхностью воды. Лесли опустился на колени и, оттащив Доминика от реки, перевернул его навзничь. Лицо мальчика, обрамленное растрепанными каштановыми волосами, посерело и осунулось, глаза были закрыты. Чуть разомкнув губы, он мелко и часто дышал. И то слава Богу. Лесли быстро ощупал его, подхватил на руки и начал осторожно подниматься, но в этот миг взревел мотор «райли».

Он совсем забыл, что она до сих пор владела смертельным оружием. Женщина все еще хотела разделаться с ними. Она могла развернуться и сбить их машиной. Теперь-то ей все равно, скольких людей отправить на тот свет. Лучи фар скользнули по фургону, ослепили Лесли, и «райли» ринулся на него. Шатаясь под тяжестью Доминика, он неуклюже бросился наутек. Добежать до деревьев он, конечно, не успевал и потому кинулся к фургону, надеясь укрыться за ним. Вряд ли секретарша будет таранить фургон. Не станет же она разбивать «райли», лишая себя единственного средства передвижения.

Споткнувшись о кочку, Лесли растянулся у заднего колеса «бедфорда». «Райли» пронесся всего в нескольких дюймах от его дрыгающихся ног, Лесли даже услышал хруст мерзлой травы. Машина промчалась мимо. Лесли всхлипнул от облегчения и расслабился. Йотом сполз с Доминика и распластался на земле. Его тошнило от страха.

Шум мотора стихал, «райли» враскачку удалялся к шоссе, где стояла Джин. Преодолев слабость, Лесли вскочил на ноги, пробежал несколько шагов и остановился. Бессмысленно: через две минуты «райли» будет на шоссе. Он сложил ладони рупором и заорал так, что с деревьев посыпался иней:

— Джин! Берегись! Убегай!

Он был совсем не уверен в том, что она не сделает какую-нибудь глупость. Лесли достаточно хорошо знал Джин. Она скорее умрет, чем уступит.

Петляя на извилистом шоссе, сияя фарами, из Комербурна мчались две полицейские машины.

Джин стояла посреди шоссе и неистово махала руками, когда вдруг услышала надрывный рев «райли», пробиравшегося по проселочной дороге. Приглушенный расстоянием надрывный вопль Лесли заставил ее вздрогнуть. Она бросилась на обочину и напряженно вгляделась в черный туннель, образованный кронами деревьев. Нет, это не фургон. Что там у них случилось? Где Лесли? Что он делает? Ни в коем случае нельзя упускать эту Гамилтон. Джин подбежала к расшатанным воротам и, подставив плечо под верхнюю перекладину, подняла их и прижала к прочному столбу. На воротах еще сохранился толстый деревянный засов, и Джин с грохотом задвинула его, а сама забилась под живую изгородь и наблюдала, как «райли» во весь опор мчится к препятствию.

Перекладины разлетелись, один из столбов покосился от удара. Трава и щепки со свистом брызнули во все стороны. «Райли» не хватило скорости, чтобы сразу же сбить барьер, машина буксовала, тщетно стараясь снести разломанные ворота. Дребезжало треснувшее лобовое стекло, одна фара оторвалась и отлетела прочь, мотор заглох. Джин сжалась в комочек и даже заткнула уши от страха.

В конце концов она опасливо выбралась из кустов и заметила приближающийся фургон, он враскачку поднимался по склону, приближаясь к затихшему «райли». Джин разглядела растрепанные волосы Лесли, его встревоженное лицо и безвольно покачивающуюся голову Доминика на старом коврике Барни Уилсона. Обе полицейские машины стали у обочины, из них проворно выскочили пятеро в штатском и тут же овладели положением. Двое приблизились к разбитой машине, двое других принялись разбирать сломанные ворота, а пятый — это был Джордж Фелз — направился к «бедфорду». Он влез в кабину, сел рядом с сыном и, положив его болтающуюся голову на руку, осторожно ощупал ее.

Доминик очнулся, сразу же ощутил страх и боль и почувствовал, что его, как ребенка, держат на руках, и чьи-то пальцы нежно поглаживают ему голову, изгоняя из нее дикую боль, пульсировавшую, подобно ударам отбойного молотка. Доминик с благодарностью приник к этой руке и поспешил зажмуриться, чтобы подавить слезы.

— Мамочка, голова болит! — ворчливо промычал он и услышал в ответ нежный голос отца:

— Да, старичок, я знаю. Лежи тихо, мы что-нибудь придумаем, скоро пройдет.

От удивления он резко открыл глаза, чтобы убедиться, что это не сон, но тут же снова закрыл их, потому что даже ничтожное усилие причиняло сильную боль. Доминик все-таки успел увидеть нависшее над ним лицо, и у него не осталось никаких сомнений: это был отец. Что ж, если он воспринимает окружающее, значит, дела не так уж плохи.

Доминик парил где-то за порогом сознания, но все равно вспомнил о единственно важном для него сейчас деле.

— Это не Китти, — невнятно промямлил он, но отец все понял. — Теперь ты знаешь, да?

— Да, Дом, теперь мы знаем. Все в порядке, все отлично, ты просто отдыхай. — Он уже погружался в оцепенение, из-под прикрытых век на руку Джорджа медленно скатывались слезинки. Вдруг какой-то кошмарный шум вырвал его из забытья, и Доминик встрепенулся. Кто-то громко и злобно хохотал, грубо, истошно, с подвыванием.

Он вытаращил глаза, натянутые нервы его затрепетали. Он посмотрел в окно, увидел Лесли и Джин на фоне широченных плеч Дакетта, а чуть дальше — какое-то дикое существо в разорванном черном костюме. На щеке зиял порез, длинные черные волосы упали на лицо. Окровавленная Менада бессильно потрясала скованными руками, а ее искаженные яростью уста выплевывали яд, уже давно отравивший душу этой женщины.

— Да, это я, я убила его. Мне плевать, пусть все знают. Думаете, вы меня напугали своими обвинениями? Я убила его неумышленно, так что и не надейтесь повесить меня за это. Я знаю законы. Он отнял у меня двадцать лет жизни! — хрипло кричала она. — Уж сколько раз я могла бы выйти замуж, но нет, я все надеялась на него! Двадцать лет служила ему подстилкой, терпела, ждала, когда эта старая кошелка, его жена, околеет…

Доминик задрожал в объятиях отца и начал всхлипывать. Он ничего не мог поделать, подавить слезы не удавалось. Мисс Гамилтон разом утратила все достоинство, всю свою холодную корректность. Это было невыносимо. Доминик спрятал лицо в складках отцовского пальто и заныл, как ребенок, но это не помогло заглушить крики секретарши.

— … а потом все ждала, уже после ее смерти. И никакой награды. Ничего не добилась в жизни, только ждала и ждала своего часа. И что же я от жизни получила? А потом вдруг звонит мне она, эта дура, кричит, умоляет, чтобы я ей помогла — это я-то! — и ноет, что, мол, он задумал жениться на ней! А что же тогда получала я, я, которая отдала ему столько лет своей жизни? Ничего, никаких прав — только все ту же рутину: днем — печатай ему на машинке, ночью, если он того пожелает, принимай его в своей постели. А вожжи-то в руках у нее, у нее! Да, я убила его, — выкрикнула она и поперхнулась. — Но ему и этого мало. О, если бы он был в сознании, если бы чувствовал каждый удар, каждый удар! Будь моя воля, я бы убила его десять раз за то, что он сделал со мной!

Глава XVII

Доминик не помнил, как его везли в фургоне. Джордж заботливо держал сына на руках, а Лесли ехал с такой осторожностью, как впоследствии рассказывала Джин, будто вел карету скорой помощи, полную рожениц. Врач заявил, что у мальчика легкое сотрясение мозга. Ничего страшного, память восстановится. Его уложили в постель и напоили каким-то зельем, от которого прошла боль, а с нею исчезло и все окружающее. «С ним все в порядке, — заверил врач. — Завтра подержим его на легком успокоительном, и к вечеру он у нас будет огурчик».

Ночью он один раз проснулся, отбиваясь от кого-то, возбужденно что-то крича. Банти принесла ему попить, и он жадно проглотил воду, спросил, что случилось, и снова уснул у нее на руках. Перед рассветом он начал бурно всхлипывать во сне, но, смочив горячий лоб сына водой, лаская и увещевая его, Банти постепенно добилась того, что приступ прошел. Наутро Доминик проснулся голодный, с ясной головой и пожелал поговорить с отцом.

— Только вечером, — твердо сказала Банти. — А сейчас он занят, хлопочет об освобождении мисс Норрис. Ты ведь об этом беспокоился, да? Пусть это тебя не волнует, не нервничай, все в порядке.

— Ох, мама! — с легкой обидой упрекнул ее Доминик. — Ты так спокойна. — Ты на меня не очень сердишься, а?

— Ну, ты же знаешь, — дружелюбно сказала Банти, вынимая градусник, подтвердивший, что температура у него нормальная, — так, немножко.

— Только немножко? Мам, послушай, я перерасходовал свои средства. Эти перчатки стоили двадцать три одиннадцать. Вот уж не знал, что они такие дорогие. Как насчет обращения с требованием о возмещении убытков?

— Что ж, ладно, сыщик не должен тратиться при исполнении своих обязанностей, — успокоила его мать, заметив, что бодрость и веселье Доминика слишком нарочиты. — Странно, что ты не пошел в лавку к Хейвордам. Они бы записали покупку на мой счет.

— Ах ты, черт! — смущенно воскликнул Доминик. — Вот не сообразил!

К вечеру ему разрешили разговаривать без ограничений. Позже с него, возможно, снимут показания, а пока надо дождаться отца и рассказать все ему.

— Как там, все в порядке? — спросил Доминик, даже не подождав, пока Джордж подвинет стул к кровати. — Китти освободили? — Он не мог справиться с дрожью в голосе, когда произносил ее имя.

— Да, освободили, все в порядке. — Джордж больше ничего не добавил. Остальное расскажет она сама. Доминик прекрасно понимал, что сделал для нее. Да и Джордж не собирался умалять славу сына. — Тебе больше не надо беспокоиться, дружок. Ты своего добился. Как твоя голова?

— Побаливает. И трудно поворачивать шею. Но в общем-то все ничего. Чем это она меня ударила?

— Ты не поверишь: резиновым кастетом, начиненным свинцовой дробью. Любимое оружие юных стиляг-хулиганов.

— Не может быть! — Доминик разинул рот от удивления. — Где она могла достать такую штуку?

— Неужели не догадываешься? У мальчишки из своего же клуба. Отобрала у него несколько недель назад, да еще отчитала за незаконное ношение оружия. — Жаль, что Альфреду Армиджеру уже не оценить этой иронии. Ну, и что же навело тебя на ее след?

— В общем-то, это заслуга Джин. Я подумал, что все причастные к этому делу лица знали мистера Армиджера много лет, и меня удивило, почему это вдруг одному из них в тот вечер стало невмоготу его выносить. И я решил, что настоящим мотивом должно быть нечто важное, полностью меняющее жизнь этого человека. Поэтому, когда мы узнали о том, что Китти звонила кому-то, вероятно, будущему убийце, я понял, что мотив следует искать в этом телефонном разговоре. Тогда я выстроил потрясающее дело против мистера Шелли и решил проверить версию на Лесли и Джин. Но Джин сказала: нет, так быть не могло. Она сказала, что Китти обратилась бы не к мужчине, а к женщине. Она сказала, — Доминик придал своему голосу твердости, чтобы со всей присущей мужчине авторитетностью воспользоваться лексиконом взрослых, — что Китти недавно испытала нечто вроде острого чувства негодования, когда этот старый негодяй стал предлагать ей свою любовь, даже не любовь, а просто хладнокровную сделку. И, понимаешь, дело усугублялось тем, что… — Он повернулся и уставился в стену. Ему трудно было сказать такое даже теперь. Все усугублялось тем, что Китти еще любила Лесли, и наглое предложение его отца выйти за него замуж наверняка потрясло ее. — В общем, Джин сказала, что в подобных обстоятельствах она сама обратилась бы за помощью к женщине. — Он был рад тому, что голос его не подвел — ведь он еще не совсем оправился и, если не следил за собой, легко срывался на крик.

— Понимаю, — молвил Джордж, вспомнив, как ночью Банти теми же фразами переориентировала его и пустила по следу той же добычи. — Стало быть, ты подумал о женщине, которая была постарше, хорошо ей знакомой и бывшей тем вечером рядом.

— Да. И я подумал, что же Китти могла такого сказать, отчего ей вдруг захотелось убить мистера Армиджера. И начал копать. — Да, именно здесь можно было что-то найти. Мальчишки мало что упускают из виду; даже достойный презрения слушок — и тот аккуратно регистрируется их пытливым умом. — Готов спорить, — продолжал Доминик, — что Китти даже не знала, что там болтают о нем и мисс Гамилтон, такой уж она человек. Она далека от подобных вещей. Если б ей рассказали что-нибудь эдакое, она пропустила бы это мимо ушей. Она просто не слышит того, что ее не интересует.

Джордж не был склонен следовать за сыном в заповедные глубины сознания Китти. Там не было постоянного места ни для одного из них.

— Итак, поскольку мы не могли отыскать перчаток, ты решил по-крупному сблефовать и притвориться, что нашел их. Как же ты взялся за это дело?

Доминик выложил все, радуясь возможности скинуть с себя этот груз. Теперь, в этой знакомой, спокойной домашней обстановке было нелегко воссоздать ощущение страха, но порой его охватывала дрожь.

— Я отправился туда, когда узнал, что старина Шелли уже ушел, и сделал вид, будто хочу поговорить с ним о деле, по которому ведется следствие. Как только она клюнула на это и предложила рассказать все ей, у меня появилась уверенность в своей правоте. И, когда я сообщил ей, что нашел перчатки и что они женские, и поделился желанием скрыть от следствия вещественное доказательство, я уверился еще больше, потому что она сразу же предложила отдать ей перчатки и обещала позаботиться о них. Иными словами, уничтожить. Ни с того ни с сего люди обычно так не рискуют, особенно ради какого-то парня, которого едва знают. Верно? Если, конечно, у них нет на это весьма основательной причины. Она попыталась узнать у меня, где я их нашел и как они выглядят, чтобы убедиться, есть ли у нее основания бояться. Но я разыграл истерическую сценку, и она не могла добиться от меня ничего вразумительного. Ты понимаешь, она не могла позволить себе ни малейшего риска. Поэтому и сказала, чтобы я отдал их ей. И, если бы я тогда это сделал, уж и не знаю, что бы она предприняла: я давно чувствовал, что она считает меня не меньшей угрозой, чем эти перчатки, и хочет отделаться и от них, и от меня. Я разыгрывал из себя довольно эмоциональную личность и уверен, что она думала так: этот дурачок обязательно проболтается, придет день, и он все растреплет своему отцу. Мне кажется, она хотела бы что-то сотворить со мной прямо там, в кабинете. Все ушли, и она могла бы отвезти меня куда-нибудь подальше и выбросить. Но я сказал, что перчаток у меня с собой нет, и обещал принести их ей вечером, когда приду на урок музыки. Ты бы только видел, как она на это клюнула! Ведь никто не знал, что мы собирались встретиться, и, если бы я исчез, никто бы ее не заподозрил. Она сказала, что после клуба будет ждать меня в конце улицы. И настойчиво внушала мне, что я не должен никому говорить ни слова. Вот тогда-то я уверился окончательно. Это она в тот вечер избавилась от окровавленных перчаток где-то возле амбара, это она убила мистера Армиджера. Зачем еще ей подстраивать мне такую западню?

— А почему, — мягко спросил Джордж, — ты не пришел ко мне и все не рассказал? Зачем тебе понадобилось разбираться с таким опасным делом в одиночку? Разве ты не мог довериться мне? — Он спохватился, заметив, что допустил ошибку, позволив себе нотку упрека. — Хорошо, я знаю, знаю! — поспешно поправился он. — Доказательств не было, и ты чувствовал, что должен найти их. Но разве обязательно было для этого использовать себя в качестве живца?

— Видишь ли, зайдя так далеко, я уже не мог остановиться. А если бы я рассказал тебе, ты бы не дал мне продолжать. Тебе пришлось бы вмешаться. Я мог провернуть это дело, но ты не мог позволить мне так поступить. Ты не винишь меня?

— Нет. Виню я только себя. Я должен бы вести себя так, чтобы ты больше доверял мне, — ему не следовало так говорить. Доминику сделалось только хуже от этого самобичевания. — Ладно, ничего, — мягко сказал Джордж. — Ты чувствовал, что должен сделать это, и сделал. На том пока и остановимся. Откуда ты знал, какие перчатки нужно ей предъявить? Это, наверное, было нелегко. Окажись они не похожими, она бы с первого взгляда поняла, что ты лжешь.

— Но в таком случае она поняла бы, что я ее подозреваю и пытаюсь расставить для нее сети, верно? И тогда она тоже попыталась бы от меня избавиться. Так что это не имело значения. Но я подстраховался: вижу, что она без перчаток, поэтому провожаю ее до машины, и вижу их у нее в «бардачке» — простенькие, из лайковой кожи, черные и совершенно новенькие, швы почти не засалены. Поэтому я решил, что, скорее всего, она купила пару, очень похожую на ту, которую выбросила, и тогда поехал в город и купил такие же. Я помял их и чуточку состарил, но даже и после этого завернул так, чтобы ей только чуть-чуть было видно. Ну, а все остальное ты знаешь, — Доминик облегченно вздохнул и откинулся на подушки. — Я не мог предположить, что Лесли Армиджер так поздно получит мою записку, а то назначил бы встречу на восемь часов вместо половины девятого.

— Так было бы лучше, — нежно сказал Джордж. — А то они разыскали меня только в начале десятого. Я был на бензоколонке возле ее дома. Когда мы добрались до угла Брук-стрит, ни тебя, ни «райли» там уже не было. Если бы не Лесли…

— А вдруг она откажется от своего признания? Вы сможете добиться обвинения, не имея ее настоящих перчаток?

— О, тут не будет никаких сложностей. В ее машине полно следов крови, она во всех швах водительского сиденья. Гамилтон промыла кожу, но допустила обычную ошибку — пользовалась горячей водой. Да и в нитях кровь всегда остается. Мы обнаружили «молнию» от черной юбки, которая была на ней в тот вечер, и две декоративные металлические пуговицы с передней планки. Они были в печной золе у нее дома. Она, должно быть, думала, что пиджак ее запачкан кровью, и послала его на церковную распродажу подержанных вещей, но мы его нашли. Правый рукав слегка забрызган кровью. Так что обвинение будет. Должно быть, она опускалась возле него на колени, так мне кажется. Как бы там ни было, она сочла необходимым сжечь эту юбку. Неудивительно, что подол платья Китти оказался запачканным кровью в том же месте, где он соприкасался с юбкой Гамми.

Разглядывая одеяло, Доминик вдруг спросил:

— Ты видел ее сегодня?

— Кого, Рут Гамилтон?

— Нет, — отвечал Доминик, внутренне напрягаясь. — Китти. Когда они… Когда ее освободили.

— Да, видел.

— Говорил с ней? Как она выглядела? Она что-нибудь сказала?

— Вид у нее был все еще немного ошарашенный, — ответил Джордж, вспоминая вытаращенные фиолетовые глаза, в которых еще не было веры. — День, другой, и она оправится. Вскрывшаяся правда стала для нее еще одним потрясением, но ничего: когда я ее видел, она уже начала приходить в себя. Говорила, что собирается сделать укладку волос и купить новое платье.

Доминик молчал. Его пальцы теребили край одеяла. На отца он не смотрел.

— Еще она говорила, что хотела бы повидать тебя сегодня вечером, если, конечно, ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы принимать посетителей.

Глаза Доминика загорелись. Он оторвал голову от подушки и сел.

— Нет, правда? Кроме шуток? — Он почувствовал восторг, но одернул себя и решил оставаться спокойным. — Ты, небось, сказал ей, что меня нельзя беспокоить, — предположил он.

— Я сказал ей, что у тебя только шишка на голове. Не думаю, что от одного вида Китти она сразу станет меньше, — Джордж усмехнулся. — Часов в восемь она будет здесь. У тебя четверть часа, чтобы мало-мальски привести себя в порядок.

Доминик позвал Банти и уже начал вставать, но Джордж решительно уложил его снова и принес ему новенький шелковый темно-зеленый халат — подарок к прошлому дню рождения, который был слишком хорош для повседневной носки. Его приберегали для особых случаев.

— Оставайся на месте. Сейчас ты кажешься очень привлекательным. Вот, возьми, поработай над деталями. — Он бросил на постель зеркало и расческу и оставил сына предаваться блаженству.

Он уже закрыл за собой дверь, когда Доминик вдруг окликнул его: «Эй!» Когда Джордж оглянулся, он сказал:

— Кто-то ведь рассказал ей обо мне. О том, что я сделал. Иначе как бы она узнала… зачем бы ей захотелось…

— Неужели рассказали? — удивился Джордж. — Интересно, кто мог это сделать?

Он встретил Банти на лестнице; она спешила на писк своего не оперившегося птенчика. Джордж вдруг почувствовал облегчение и благодарность к ней. Он не стал доискиваться причин, а просто приподнял жену и поцеловал.

Банти отнеслась с большим уважением, чем Джордж, к пылкой и непривычной для нее заботе сына о своей внешности. Она восприняла это без улыбки, так же серьезно, как и сам Доминик. Она принесла ему шелковый шарфик Джорджа и завязала его красивым бантом. Доминик был чересчур возбужден, чтобы обижаться на чрезмерную опеку, тем более что она шла ему впрок. Он даже позволил ей протереть губкой свое лицо и расчесать волосы щеткой.

— Понимаешь, ты не должен слишком ее волновать, — ласково предупредила его Банти, орудуя расческой. — Не забывай, что она много пережила, и ее легко расстроить. Постарайся быть с ней спокойным и вежливым, и все будет хорошо. — Она была вознаграждена, почувствовала, как напряжение отпускает сына; дрожь его улеглась, и Доминик глубоко вздохнул, чтобы вновь обрести душевное равновесие.

Китти пришла ровно в назначенный час. Она стала бледнее, похудела и выглядела хуже, чем во время их последней встречи. На губах ее играла печальная, чуть изумленная улыбка, вернувшаяся к Китти после долгой разлуки. Сердце его наполнилось гордостью. Ее новое одеяние представляло собой костюм из грубого шелка цвета то ли меда, то ли янтаря. Судя по тугому пучку светлых волос, кто-то потратил немало времени и сил. Она села у его постели, вытянув великолепные длинные ноги, и посмотрела сперва на носки своих нелепых хрупких туфелек, затем на Доминика.

Неловкость нависла над ними, как радужный мыльный пузырь. Потом Китти вдруг наморщила нос и улыбнулась ему, и тогда он понял, что все в порядке, что старался не зря. Тень еще не исчезла, не растворилась, улыбка пока казалась не совсем настоящей, но вскоре все будет в порядке. Она улыбнется. Возможно, не ему, но все-таки благодаря ему.

— Что же мне сказать тебе? — начала Китти. — Вот доказательство тому, что доброе дело — само по себе награда. Если бы мне тогда не приспичило сдать кровь, то, может, я никогда и не встретила бы тебя. И где бы я тогда очутилась? Уж точно за решеткой!

— Они бы и без меня разобрались, — скромно сказал Доминик. — Оказывается, папа шел верным путем, только я этого не знал. Такой уж я большой умник. Думал, никто, кроме меня, не сделает дело как следует. — Что бы подумали Джордж и Банти, если бы слышали его сейчас? От льстивых слов Китти ему захотелось упасть на колени и признаться ей во всех своих недостатках, просить прощения за то, что он такой нескладный, и кричать от радости, потому что казался ей гораздо более симпатичным парнем, чем себе самому.

— Я знаю, какой ты, — заявила Китти. — Ты уверен, что чувствуешь себя хорошо? Никаких болей, ничего такого?

— Я совершенно здоров, только мне все равно не позволят вставать до завтра. А ты себя как чувствуешь?

— О, превосходно. В тюрьме я сбросила десять фунтов. — На этот раз ее улыбка была более теплой и ровной. — Как говорится, нет худа без добра. А что, разве я плохо выгляжу?

— Ты выглядишь изумительно, — выпалил Доминик.

— Отлично! Все благодаря тебе! — Она подалась вперед, теребя краешек стеганого одеяла. — Хотела рассказать тебе о своих планах, Доминик. Тебе первому. Насчет всех этих денег. Они мне не нужны. Я бы просто отказалась от них, но, прежде чем сделать это, я должна быть уверена, что они достанутся Лесли. В противном случае мне придется принять их и найти способ передать Лесли и Джин. Я твердо решила, что они их получат, вот только как лучше это устроить? Завтра хочу встретиться с Реем Шелли и поговорить с ним на эту тему.

— Лесли не захочет их брать, — не очень уверенно предположил Доминик, потому что плохо знал Лесли и считал нахальством со своей стороны давать Китти советы.

— Да, я знаю, не захочет. Но, думаю, все-таки возьмет, чтобы не расстраивать меня. — Она едва не сказала «расстраивать меня еще больше». Этот мальчик был так серьезен и обходителен, так чертовски мил, что Китти не хотела заставлять его страдать. — И Джин, я думаю, позволит ему это сделать, по той же причине. А я уезжаю. Если я им понадоблюсь на суде, наверное, придется остаться, пока все не кончится, но после этого я сразу же отчаливаю. Не могу я тут больше жить, Доминик, по крайней мере сейчас.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Да, — молвил он, стараясь унять стук сердца, которое, казалось, стало слишком большим и не умещалось в груди. — Я могу это понять. По-моему, ты правильно сделаешь, если уедешь.

— Это не из-за того, что я побывала в тюрьме, боюсь смотреть людям в глаза, и все такое, — объяснила она. — Вовсе не из-за этого. Просто мне нужно вырваться отсюда.

— Я знаю, — сказал Доминик.

— Знаешь? Ты действительно знаешь, каково это — любить человека, который даже не замечает тебя?

Он не ответил, потому что к горлу подступил комок, и Доминик начал задыхаться. Но тут, похоже, до Китти дошел смысл сказанных ею слов, и она поняла, что он ответил бы ей, если бы мог это сделать. С тихим, жалобным, нежно-покаянным стоном она соскользнула со стула и опустилась на колени возле его постели, взяла его руки в свои и прижалась к ним щекой. Волосы ее волной растеклись по его коленям.

Доминик утратил дар речи. Он мягко высвободил руку и погладил Китти по голове, потом — по щеке, провел дрожащим пальцем по гладкой брови, нежным мягким губам.

— Найдешь кого нибудь еще, — сказал он тоном умудренного опытом мужчины. — Просто подожди, пока все уляжется. Вот уедешь отсюда, и все переменится. — Он слушал свой собственный голос и поражался: слова, которые должны были казаться ему горькими, звучали медоточиво, вместо ощущения утраты он испытал чувство торжества. — Не стоит сразу селиться где-нибудь. Поезди по белу свету, тогда у тебя будет больше возможностей. Ты встретишь его, вот увидишь.

Она не двигалась, позволяя ему утешать себя и прислушиваясь к голосу, в котором уже начинали проскальзывать низкие зычные мужские нотки. Весь день она гадала, что бы ему принести, но решила, что подарка, способного достойно увенчать его триумф, попросту не существует, а потому в конце концов пришла с пустыми руками. И, сама того не ведая, вручила Доминику искупительный дар своего неприкаянного, одинокого «я», нуждавшегося в ободрении, чтобы пуститься в плавание по новому курсу.

— Знаешь что, — тихонько проговорила она, щекоча губами его ладонь. — Ты совершенно прав. Так я и сделаю.

— Поезжай в Индию, поезжай в Южную Америку, во все эти страны с чудесными названиями. Везде есть люди. Хорошие люди. Тебе только нужно впустить их в свое сердце.

— Нашлись бы даже такие же славные, как ты, — сказала она и улыбнулась ему, поуютнее притулившись щекой к его ладони. Китти не знала, надо ли ей стараться продлить его удовольствие и просить помочь составить план путешествий в дальние страны. В конце концов она решила, что это ни к чему. Она могла сделать для него только одно: подвести черту и навсегда уйти из его жизни, оставив прекрасное воспоминание, которое никогда не будет омрачено. Конечно, он будет переживать, но недолго, и переживания эти принесут ему радость. Не то что мои собственные! — с грустью подумала Китти. Уж как я страдала, день за днем, месяц за месяцем, без конца! Сама виновата, сама виновата! С ним этого не случится, я не допущу.

— Именно так я и сделаю, — сказала она. — И, когда я найду его, ты будешь первым, кто узнает об этом.

Она приподнялась и неуверенной рукой ласково провела по его выстриженному затылку. Доминик едва почувствовал, как ее пальцы касаются повязки. Лицо Китти расплылось перед глазами. Доминик набрал в грудь воздуха и вдруг обнял ее, крепко прижав к сердцу. Он неумело поцеловал ее в шею и губы. Неумело, но вовсе не неуклюже, с порывистой невинной страстью.

Губы его были гладкими, свежими и прохладными, они творили чудеса, даря ей надежду и радость, смех и нежность. Китти не выскальзывала из объятий, ласково поддерживая Доминика, но вот он опомнился и мягко, но решительно отстранил ее. Девушка изящным плавным движением поднялась с колен и отступила на шаг.

— Прощай, Доминик! Спасибо тебе за все! Я тебя никогда не забуду.

Она уже вышла из комнаты, и дверь тихонько закрывалась за нею, когда он негромким, сдавленным от волнения голосом произнес: «Прощай, Китти! Счастливо тебе». Он не обещал помнить ее вечно, но она знала: скорее греки забудут Марафон, чем он забудет ее.

Когда полчаса спустя к нему заглянула Банти, Доминик крепко спал, свернувшись калачиком на подушках. На губах его играла легкая довольная улыбка, как у сытого младенца.

Китти сдержала слово. Спустя девять месяцев, в разгар лета, Доминик увидел возле своего прибора красивую открытку с видом гавани Рио-де-Жанейро. Текст гласил:

«Я нашла его, и ты первый, кто узнал об этом. Его зовут Ричард Бэйнем, он инженер. В сентябре свадьба. Очень счастлива. Да благословит тебя Бог! С приветом Китти».

Доминик озадаченно прочел послание, начертанное совершенно незнакомой рукой. Было утро, он еще толком не проснулся и поэтому не сразу понял, о чем идет речь. Девять месяцев — срок немалый. В конце концов он растерянно пробормотал: «Китти?» И тотчас, уже совсем другим тоном добавил: «Ах, Китти!» Вот и все. Но он не выбросил открытку, а тщательно запрятал в свой бумажник, и больше никто никогда не видел ее. А потом встал из-за стола и отправился по своим делам. Глаза его горели от воспоминаний, и казалось, что Доминик разом сделался на несколько дюймов выше — настоящий мужчина с блестящим будущим и совсем неплохим прошлым.

notes

1

Кто от этого выиграет? (лат.)

2

«Магнификат» — хвалебная молитва, произнесенная Девой Марией после признания ее Елизаветой матерью Господа (Лк., 1:46–55). Название происходит от первого слова молитвы: «Величает душа моя Господа».