Annotation

Плохо, если мы вокруг себя не замечаем несправедливость, чьё-то горе, бездомных, беспризорных. Ещё хуже, если это дети, и если проходим мимо. И в повести почти так, но Генка Мальцев, тромбонист оркестра, не прошёл мимо. Неожиданно для всех музыкантов оркестра взял брошенных, бездомных мальчишек (Рыжий – 10 лет, Штопор – 7 лет) к себе домой, в семью. Отмыл, накормил… Этот поступок в оркестре и в семье Мальцева оценили по-разному. Жена, Алла, ушла, сразу и категорически (Я брезгую. Они же грязные, курят, матерятся…), в оркестре случился полный раздрай (музыканты-контрактники чуть не подрались даже). И «обиженный» хозяин рынка в истерике – потребовал пацанов любой ценой вернуть. Вопреки всему, музыканты оркестра знакомятся с мальчишками. Мальчишки восхищены музыкой, музыкальными инструментами и «дяденьками» – музыкантами. Дали категорическое обещание не курить, не матерится, говорить только «правильные» слова… Дирижёр, лейтенант, вместе с музыкантами оркестра, принимает решение считать мальчишек воспитанниками, закрепляет за каждым из них наставника. Командир полка застаёт оркестр за одним из таких занятий, выслушав доводы дирижёра и контрактников, соглашается оставить мальчишек в полку… Тем не менее истерические требования Азамата заставляют начальника охраны рынка действовать агрессивнее. Мальцев и Кобзев почувствовали опасность для мальчишек. Делятся своими опасениями с женой Саньки Кобзева, Еленой, капитаном, следователем городской прокуратуры. Гейдар, решает задание «хозяина» выполнить кардинальным образом. Привлекает для этого своего давнего агента. Взрыв происходит, но не там и не так. Хотя раненых в Макдоналдсе много – и детей, и взрослых, воспитанники оркестра, Генка с Никитой, не пострадали, а вот Мальцев и Кобзев оказались в реанимации. Но Елена, жена Саньки Кобзева, следователь прокуратуры, уверена, её ведомство арестует преступников… Жена Мальцева, Алла, просит прощения у мальчишек и мужа… Но родители мальчишек даже через год, не считают нужным видеть своих детей…

Владислав Вишневский

Владислав Вишневский
Трали-вали

© Вишневский В.Я.

© OOO «Горизонт»

* * *

«…Жизнь прожить… не Штрауса с листа сыграть!»,

К.А.Харченко, старший прапорщик военного оркестра.

Неожиданно для себя запутавшись в автомобильной дорожной развязке московского транспортного кольца, Валентин Завьялов, военный музыкант, автомобилист с двухлетним стажем, растерянно оглядываясь по сторонам, чертыхнулся, и, сбросив скорость, провожаемый злыми взглядами потревоженных коллег автомобилистов, с трудом перестроился в крайний правый ряд шоссе, остановил машину. Огорчённо поморщившись, полез в бардачок за спасительной дорожной картой. В кармане не вовремя затренькал мобильный телефон. Валентин достал его, приложил к уху.

– Алё! – мрачным голосом произнёс он, другой рукой в это время, выуживая нужную ему карту. Атлас, как он и предполагал, конечно же, застрял в ворохе обычного хлама в бардачке в виде одёжной щётки, зеркала, фонарика, перочинного ножичка, стопки бумажных стаканчиков, ещё чего-то мелкого. Сколько раз он наводил там идеальный порядок, столько же раз Екатерина, жена Завьялова всё это успешно нарушала. Достаточно было ей только один раз сесть в машину.

– Валечка, ты где? – спросил в трубке заботливый голос жены. Екатерина часто звонила мужу, когда он был за рулём, беспокоилась.

– Здесь я, в машине, – меланхолично ответил он, наблюдая, как вместе с атласом из бардачка дружно вывалились несколько бумажных стаканчиков, зубастая щётка, расчёска. Когда не надо, всегда так, борясь с наплывающим раздражением, мысленно отметил он, – если б не звонок, этого бы не произошло. И, кстати, что главное, если бы жена не превращала машину в мусорное ведро.

– Я понимаю, что в машине, а где? Скоро тебя ждать? Обед уже готов. Мы ждём. – Волновался в трубке голос жены.

– Да здесь я. Уже в городе, на кольце. Поворот только на развязке проскочил, задумался. Теперь крутиться придётся. По карте сейчас гляну…

– Ну что ж ты… – огорчилась жена. – Мы уже и накрывать собрались.

– Да скучно одному. – Валентин кивнул головой, виновато пробурчал, – радио-джаз заслушался, вот и проскочил. Минут через тридцать, сорок, теперь, наверное, буду… Разберусь с картой… – пообещал он, поднимая с коврика и забрасывая – и щётку, и стаканчики – обратно в ящик. Хлопнул крышкой. Обычный хлопок, привычный, но сейчас к нему примешался более звонкий щелчок, вроде с хрустом, в правой стороне машины. Евгений удивлённо повернул голову на звук… Правое заднее пассажирское стекло, цвело мелкой сетью морщин, демонстрируя в середине свой «звёздный» эпицентр.

– Ч-чёрт! – подскочил он, машинально отключая телефон. Вот тебе раз! – Ооо… А-а-а… Кто это?

Невероятно обидно, досадно! Ещё бы! Его двухлитровая красавица серебристого цвета трёхлетка «ауди», кожаный салон, АБС, все мыслимые автомобильные примочки её года, четыре подушки безопасности, ни одной царапины, полированная, ни пылинки… получила повреждение. Не просто повреждение, – ущерб! Моральный и физический. Машина пострадала! Валькина гордость, красавица, любимица. Послушная. Удобная. Не капризная… Больше, чем Любовь! Маши-ина!!

Выводя Завьялова из оцепенения, вновь в руках звонко затренькал мобильник.

– Да погоди, ты! – не вслушиваясь, рявкнул он в трубку, зная, что это жена именно звонила, недовольная тем, что он так грубо оборвал предыдущий с ней разговор, и…

Снова выключил телефон, ища глазами злодея. Ага, найдёшь его… – Вот же ж, сволочи! – в сердцах стукнув кулаками по рулевому колесу, обречённо ругнулся Завьялов. – Ну, чёрт! Нет, ничего подобного! Похоже, именно этот злодей и стоял сейчас, как ни в чём не бывало, метрах в десяти от машины, за обочиной, и нагло ухмылялся Завьялову. Издевался. И не чёрт вовсе. Пацан. Мальчишка лет десяти, оборванец. Чумазый, вихрастый, ушастый, лицо в конопушках, в грязной, не по-росту большой рубашке, джинсовых серого цвета штанах, кроссовках на босу ногу, в руках рогатка. Из которой, понятное дело, только что нанёс лично Валентину Завьялову физический урон, не считая машины.

– Ах, ты ж, гад! – почему-то обрадовано воскликнул Валентин, неожиданно быстро, при его-то комплекции, выскакивая из машины. – Я тебе сейчас…

Ага, «щас»! Злодей ни дожидаться не стал, ни отстреливаться, хотя, мог бы, наверное, имея в руках такое грозное оружие, сразу же бросился наутёк. Бежал мальчишка хоть и оглядываясь, но очень проворно. Сверкали подошвы его кроссовок, на спине парусила рубашка, мелькали острые локти рук… Его преследователь – Валька, большой, крупный, ему не бегать, им сваи строительные забивать, пробежав по пересечённой местности метров пятьдесят – шестьдесят понял, что бесполезно старался, догнать не сможет, мальчишка проворным оказался. Окончательно разозлясь, остановился, встал, тяжело дыша и грозя кулаком… И пацан – повернувшись, остановился… Стоял, ехидно склонив голову набок, отставив ногу и подбоченясь. «Вот, гад!» – как заведённое, мелькало в голове Завьялова. И было от чего! Мальчишка – издеваясь, всем своим видом давал понять, бегать, мол, лучше надо, дядя, спортом заниматься, а не глазами сверкать.

– Ты зачем, это, а, гад? – рявкнул Валентин, понимая глупость ситуации, и свою беспомощность. – Машину испортил…

– Сам гад! – парировал наглец, преувеличенно равнодушно сплёвывая в сторону.

– Ты мне! Да я тебя… – дёрнулся было Завьялов, ища глазами подручные средства, но остановился. Ни дубин-палок, ни камней-снарядов поблизости не было, за исключением собачьих экскрементов. Забыл, в запале, что весь прилегающий к жилым района рельеф местности используется народом только для выгула домашних собак, или под автомобильные какие гаражи. А одним прыжком, как надо бы, преодолеть расстояние до наглеца Валентин физически не мог, не кенгуру, разве мысленно только.

– Я же не виноват, что ты, где не надо, встал… Я в ворону хотел… – пожав плечами, простодушно пояснил варвар, поигрывая рогаткой. – И вообще… Ещё обзывается… козёл! – мальчишка оскорблено качнул головой, надул губы.

– Кто козёл, я?! – Валентин Завьялов даже задохнулся от возмущения…

Вопрос остался без ответа. «Ты посмотри, он ещё и…» – кипел негодованием Валентин.

– В ворону!.. Я – козёл? – раненым бизоном гневно взревел Завьялов, указывая на свою «ласточку», сиротливо стоящую у шоссе. – Ты мне машину испортил! Машину! Стекло…

– Ничего, другую купишь. Молодой ещё, – хмыкнув, продолжал глумиться злодей.

– Ну, всё. Ты меня достал, гадёныш, – угрожающе дёрнулся в его сторону Завьялов…

Мальчишка, понимая свои преимущества, не шелохнулся, только глаза из простецки-невинных, сузились, стали злее…

– Ну, достань, достань! Давай! Чего ты встал? Слабо?

– Ничего-ничего, достану. Я родителей твоих найду… Они у меня… Ты у меня…

– Ага, три уши, дядя, найдёшь ты… – пацан с вызовом усмехнулся. – Ищи ветра в поле, терминатор. Давай, начинай. – Пренебрежительно сплюнув, варвар демонстративно отвернулся…

– Ладно. Хорошо… – отлично уже понимая невозможность немедленного физического воздействия на обидчика, с трудом гася эмоции, повторил Завьялов, многозначительно оглядывая прилегающий микрорайон, давая понять, что хорошо запомнил и пацана, и место преступления, и всё остальное, с этим, связанное… «Реутов» читалось вдалеке на гребне одной из жилых многоэтажек. Завьялов, ещё раз мстительным взглядом окинул мальчишку, всё так же преувеличенно беспечно разглядывающего безопасное для себя пространство, повернулся и побрёл к шоссе…

Усталым шагом, не оглядываясь, пройдя метров пять, Валентин неожиданно резко для его комплекции развернулся и бросился назад. Тактический приём такой, хитрость. Нет, и на этот раз не получилось, уловка не удалась, мальчишки на прежнем месте уже не было. Его вообще нигде не было, да! Завьялов удивлённо оглядел ровную местность – что за чёрт! – спрятаться негде. Куда он делся? Растворился парень, исчез? Мираж? Да нет, какой мираж, стекло в паутине… и щелчок. Ах, ты ж…

Торопливо подойдя к своей красавице «ауди», Завьялов с горечью оглядел разбитое стекло, обречённо покачал головой, повздыхал, размышляя куда сейчас ехать – в милицию? домой? – пару раз обошёл машину, выискивая ещё какие-нибудь варварские следы ущерба, сел в машину… Огляделся… Барсетки с документам, деньгами, ключами от гаража и квартиры в салоне не было…

– Уууу… О-о-о…

Хоть «у», хоть «а», хоть весь алфавит сейчас перекричи, бесполезно, салон иностранной машины не отечественный, легко гасит звуки, пусть и вопли, так что…

* * *

Вчера у Рыжего был день рождения. Он его не забыл. Только говорить никому не стал. Зачем? Чтобы снова какую-нибудь дрянь глотать? Или клей нюхать? Нет. Рыжий уже учёный. Третий год самостоятельно живёт. Уже понял жизнь. Знает, что в их стае дружбы нет, хотя делятся многим, особенно добычей. Тут – закон. Старшие зорко следят за всеми. Да и все друг за другом. Спрячешь – заложат, найдут – изобьют. А так, друзья, корефаны, братаны, братки.

Никита Бодров из дома ушёл летом, три года назад. Сразу после дня своего рождения… Семь лет тогда исполнилось. После «дня варенья». Варенья действительно было много, а вот подарков не очень… От мамы и папы, но самого папы не было… Где-то деньги который день зарабатывал. Правда потом он всё же пришёл, поздно ночью, и пьяный, на мать сразу раскричался. Она на него: «Где ты шляешься, сволочь? Опять по бабам? Где деньги? Пропил? У сына день рождения, подлец, а ты ни крошки в дом, ни игрушки…» Он, на неё: «Если б не ты…» И начал бить её: «Дрянь! Сволочь!..» Никита не выдержал, обливаясь слезами, испуганно крича, выбежал из своей комнаты: «Нельзя так на маму! Нельзя!.. Она не дрянь!», бросился матери на выручку. Не слушая, отец больно отшвырнул его… Это было нормально, понятно и естественно. Когда отец был пьяный – он не церемонился с сыном. Но мама… А вот почему мать на сына обозлилась, Никита понять не мог. Более того, она вытолкнула его за дверь, в свою комнату, и запретила выходить. Никита, глотая слёзы, стоял, трясясь, всхлипывая, тупо смотрел на закрытую перед носом дверь, не зная, что ещё сделать, как маме помочь. Пытался громко рыдать, чтобы отвлечь их, но это не помогло… Родители ссорились. Потом громкая ссора неожиданно перешла в мамины негромкие стоны… Папа замолчал, а мама отрывисто коротко всхлипывала, стонала. Но не от боли, от боли не так стонут, Никита знал это, а по другому, словно ей становилось уже хорошо, Никита отлично слышал разницу. Потом всхлипы совпали с равномерным скрипом пружин на диване… Никита всё понял: они трахаются, как на улице ребятня говорила. Любовью занимаются, говорили по телику. Тогда он и решил уйти. Уйти от них сразу, главное от предательницы мамы, и совсем. Утром он так и сделал.

За три года он где только не был, что только не делал… И в городе жил, и в пригороде… И на чердаках, и в подвалах, и строительных вагончиках, и в сараях, и в вагонах метро, и в вентиляционных шахтах, везде. В форточки, когда в двери, на дачах, например, с ребятами воровать залазил, в гаражи, в торговые платки, на склады… Куда угодно пролезть мог, потому что худой был. За яркий цвет волос получил прозвище – «рыжий». И попрошайничал Рыжий, и у чистеньких пацанов деньги отбирал, если удавалось, и с прилавков на рывок воровал… Мёрз, голодал, болел, всякую дрянь на вкус и на голову пробовал, когда «молодой» был. Потом уж, опыт и авторитет приобрёл, сам решать стал: пить или не пить, курить или нет, и вообще… Бегать научился, прятаться, драться, боль терпеть, обиды запоминать… Только подлости терпеть не мог… А её вокруг было много. Когда не мог уже терпеть, уходил в другие стаи… Таких много вокруг. Сверху может и не видно их, а Рыжий видел. Знал, чем занимаются, кто у них крыша, кто хозяин, центровой, старший, их промысел, их территории. Только каждый раз, на новом месте, вновь шестёркой становится не хотелось, а так… Ментов не любил, бичей презирал, извращенцев всяких ненавидел, девчонок тоже. Всё остальное было терпимо. Порой, даже весело, и интересно. В последнее время подружился со Штопором.

Штопор молодой ещё, ребёнок, лет семь, кажется, или шесть, мелкий совсем, недавно прибился, вернее из дома сбежал, как и Никита когда-то. Ему трудно сейчас, пока он новенький здесь, все его специально шпыняют. Проверяют на вшивость, сбрендит или нет, расплачется, пожалуется… Игра у ребят между собой такая, как в мячик, чтоб не скучно… А что ещё делать, когда делать нечего? Вечера длинные, ночи тоже… Рыжий не стерпел, защиту над ним взял. Крышей стал. Как командир у него теперь, или как брат… Хотя, старшие, те, кому все дневную выручку отдают, они рынки держат, всё в округе, Гейдар, Эльнур, Гарик, Закир, ещё какие-то, всех пацанов «братьями» называют, при этом смеются… Рыжему это не нравится. Они не нравятся. Хитростью, вероломством, жестокостью… Могут пообещать, а потом отберут всё, ещё и пинка больно дадут, или в ухо, или на счётчик поставят за неуважение старших. Это сильно огорчало… Ещё и «дурь» у них… Разная и много… Приманка для многих. И деньги. Много денег. А им всё мало и мало. Смеются. «Бэхи» у них, баксы, тёлки… Всё, говорят, схвачено, все в кулаке. И смеются… Не зря их за глаза черножопыми зовут, потому что души у них здесь чёрные и мысли. Но Рыжий многое старался не брать в голову, как советовали старшие ребята, все, в общем. Живи, мол, учили, и другим не мешай. Ни с кем Рыжий поэтому и не дружил. Но маленького, юркого Штопора он почти любил, или совсем любил. Заботился. Штопор многого не понимал, делал зеркально, но его обманывали. Смеялись над ним, издевались… Пока Рыжий не подрался из-за него, жёстко, без слёз. За нож даже схватился. Тогда от Штопора и отстали. Поняли, у Рыжего, значит, крыша поехала. Псих, придурок. Нормальное дело. Отступили. Штопор правильно всё понял, Никиты теперь одного держится. Никите интереснее стало жить, веселее. Забота потому что хорошая есть, дело. Не дело – младший брат.

До этого Рыжий на трёх вокзалах жил, там и работал, воровал где что плохо лежит, и всё остальное прочее… Потом менты всех гонять стали. Приказ, сказали, какой-то сверху им пришёл, извините. В детприёмники стали пацанов забирать, отлавливать. Кого куда. Пришлось сменить место работы. Сейчас перебрался в другой район. Под другой крышей работает, на трассе. Стрелком.

* * *

Утро в оркестровом классе начинается всегда почти одинаково, с обмена новостями.

Сегодня также.

– Валентин, почему такой грустный? Екатерина обидела, да? Ух, она такая нехорошая! – участливо заглядывая Завьялову в глаза, спрашивает товарища Александр Кобзев, Валька саксофонист-альтушечник, намекая на Екатеринин порой крутой нрав. Завьялов такой большой, гора против неё, она такая маленькая, до плеча едва, а как начнёт на мужа наскакивать, когда разойдётся, смех смотреть. Но Завьялов, странное дело, её побаивается.

– Нет, он растроился, что бензин опять на заправках подорожал, – по принципу – у кого что болит подсказывает Геннадий Мальцев, тромбонист. – Кто сегодня был на заправке, заправлялся? – не дожидаясь ответа, немедленно делится впечатлением. – Скоро от колонки к колонке ездить будем. – Восклицает это с болью и в сердцах. – Благосостояние народа не растёт, а мы с американцами уже, гадство, ценами сравнялись. Представляете? Кошмар! Сегодня на заправку подъехал, ё моё, а там… Подсчитал – прослезился, калькулятор зашкаливает. Двадцать литров только и долил. – У Мальцева очень большая проблема, все это знают. У него самая крутая машина в оркестре, почти шестилитровый додж «Дюранго», джип. Красавец! Пятидверка… Цвет «чёрная ночь»! Тонированные стёкла! Не машина – самолёт. Но бензин жрёт, сволочь, особенно деньги, по-чёрному, по возрастающей кривой.

Музыканты обычно на работу приходят к 8.45 утра. Многие раньше, чтобы военную форму привести в порядок, пылинки какие сдуть, портупею надеть, блеск на обуви навести… Кому что. Некоторые за инструмент свой сразу берутся: губы размять, пальцы… Другие треплются: новостями обмениваются, либо свежими анекдотами делятся. Музыканты, одно слово.

– Полный мажор! – притворно посочувствовал Александр Кобзев, он кларнетист, первый кларнет в оркестре. – Ты бы ещё самолёт тогда, после конкурса, пожадничал, купил… Вообще бы без штанов уже был. – Александра можно было бы и выделить за его острый язык, да частые хохмы в адрес товарищей и вообще, но они, музыканты, все, в принципе были такими, незлобивыми, да находчивыми. Только Кобзев опережал часто, подначивал, первым во многом был. Ему больше всех и доставалось от начальства.

– Не надо ля-ля, зато джип, – с гордостью отмахнулся Геннадий. – Сами же говорили – на рыбалку, охоту – здорово. А был бы самолёт, я б его в аренду сдал, получал бы сейчас дивиденды…

– Вот джип и сдай. – Легко посоветовал Леонид Чепиков. Тоже классный кларнетист. Он с Кобзевым дуэты исполняет. Говоря простым языком, концерты для двух кларнетов с оркестром.

– Ага, сейчас! Такую ласточку, да никогда, – огрызается Мальцев. – Пешком буду ходить, трали-вали, те сандалии, но не продам. Привык, потому что, сроднился.

С этим не спорили, все такими были. Если – до того как! – их объединяла работа, халтуры, пиво, рыбалка, женщины, то теперь, особенно цементируя, личный автотранспорт. Памятный. Классный, красивый, импортный, надёжный, быстрый… И как только раньше без него жили? Значит, не жили.

Темы утром в оркестровом классе всегда были разными, от узко личностных, до масштабов вселенной. Их огромное множество. Да в самой нашей стране, если взять, за одну хотя бы ночь, всегда найдётся что обсудить. Свобода слова, последствия перестройки тому гарантия.

– Так, что случилось, Валёк? Что нос повесил, сынку? – теребил товарища Кобзев.

– Стекло разбили, машину обнесли, – дрогнувшим голосом признался Завьялов.

– Что? – в голос ахнули слушатели. – Полный мажор! Твою? «Ауди»? Когда? Где?..

В оркестровке наступила тишина. Музыканты не только прекратили дудеть, клапанами перестали щёлкать. Собрались вокруг пострадавшего, окружили. Все понимали горесть и тяжесть проблемы товарища, но ещё не верили. С таким всегда сразу трудно смириться. Даже с чужим.

– Вчера, – горестно поведал Завьялов.

– Где? Кто?

– За МКАДом. Напротив Реутово. Из рогатки. Пацан. Рыжий. Пока я за ним бегал – чуть не поймал – из салона и вытащили…

– Ты машину не закрыл?

– Нет. А что закрывать, когда я один там был, да и некогда было. Я же за ним бросился… Поймал бы, голову бы оторвал стервецу. А вот…

– Ни хрена себе сыр-бор, дым коромыслом!.. – воскликнул Владимир Трубников, баритонист, и уточнил. – Деньги там, документы… страховка?.. Всё?!

– Нет, только деньги и страховка… – Угрюмо подтвердил пострадавший. – Я же в форме был, документы в кармане остались… – Завьялов всплеснул руками, в сердцах добавил. – А я ещё в машине китель снять хотел… Вообще бы тогда…

– И много денег?

– Да… – сокрушённо махнул рукой пострадавший, что можно было понять двояко. От сотен миллионов, если бы они водились, до пары-тройки сотен рублей, что более реально… Не в этом дело! Пусть и мелкие, но всё равно жалко. Потому что свои и ущерб же.

– И что? В милиции был? Заявил?

– Да заехал к ним в Реутово, в отдел… – бесцветным голосом признался Завьялов.

– Ну? Что менты говорят? – придвинувшись, спросил Трубкин, то есть Владимир Трубников.

– Бесполезно, говорят, – вздохнул Валентин. – Дохлое дело. Им, для «работы», нужен не только я, пострадавший, а сам преступник, ещё и свидетели… А так… Ждите, говорят. Не вы один. Документы – такое часто бывает, подбрасывают… в почтовый ящик. Может, и вам подбросят… Или позвонят… Ждите!..

– Вот, уроды!

– Ага, защитнички! Сам, значит, поймай, сам к ним преступника приведи, ещё и свидетелей предоставь. А они на что? Тунеядцы! Оборотни!

– Форму носить, да вопросы пострадавшим тупиковые задавать, типа, «и что же это вы так, понимаешь, сами, граждане, сплоховали, а? Надо было…»

– Ага! Почти так! – Валентин Завьялов хоть и не хотел, но вновь сильно расстроился, как и тогда, там, на шоссе. За ночь вроде и свыкся уже, переступил, а теперь, слыша сочувствие, негодование и поддержку товарищей снова раскис, расчувствовался. Даже шмыгнул носом. Что не вызвало возможной усмешки – в мужской-то среде, – наоборот, подчеркнуло трагичность ситуации. Минор. Совсем голый минор!

– Валёк, но заявление-то хоть они приняли, нет?

– Написал заявление… Обрисовал.

– Правильно… Хотя, зря… Не могут у нас стражи порядка частника защитить. Ни дома, ни на улице. На дороге, тем более. Я давно говорил, ружья нужно всем покупать. Ружья, мужики, ружья. Помповые, коль разрешили… Как в Америке, чтоб.

– Автомат лучше. С подствольником.

– Да вы что, шутите? Договоритесь ещё до тяжёлых пулемётов «ДШК» и магазинных гранатомётов «ГМ-94». Вообще на шоссе тогда выезжать нельзя будет…

– Ага, и в танке не спрячешься.

– Это точно.

– Итак-то…

– Да погодите, вы, трепаться. Валька, не слушай их. Скажи, ты пацана-то этого запомнил, нет?

– Запомнил. А чего его запоминать? Бестолку.

– Ты что! Этого так оставлять нельзя. Пацана найти надо.

– Найти, правильно. Изрисовать нещадно задницу ремнём… Уши оборвать…

– Вместе с башкой.

– Да.

– Этого мало. Машина-то почти новая…

– Жалко…

– Надо бы… Но, как его найдёшь? – обречённо развёл руками пострадавший.

– Найдёшь. Ты не один. Найдём его. – Уверенно заявил Кобзев. – Пацан не иголка в стоге сена. Да и Реутов, это не вся, извините, Москва, а район только. – Рубил рукой решительный Кобзев.

Обсуждение на этом в принципе и закончилось. Не само собой, а с приходом дирижёра. Лейтенант прервал разговор, неожиданно на целых десять минут почему-то раньше пришёл. К такому в оркестре не привыкли. Нонсенс! Прежний дирижёр, подполковник Запорожец, никогда себе такого не позволял. В класс входил ровно в девять ноль-ноль. Часы можно было по нему проверять. К этому привыкли. Хорошо было, – успевали приготовиться… Старшина оркестра и докладывал. Новый дирижёр ломал навыки. Как атомный ледокол Арктические льды, так же, похоже, не задумываясь. Даже сам старшина оркестра, старший прапорщик Хайченко, из-за этого порой попадал впросак. Как сегодня, например. Дирижёр вошёл, а старшины нет. Опоздал Константин Александрович – страж дисциплины и порядка. Хотя «воздух» у него есть: десять минут. Что делать? Кому из музыкантов лейтенанту докладывать, когда почти все из них прапорщики? Не успели музыканты и сообразить, как ввалился запыхавшийся старшина, старший прапорщик. И прямо с порога, ещё там, за спиной дирижёра, скомандовал: «Оркестр, смирно! Товарищ лейтенант…» Будто не опоздал, а в туалете был. Ну, хитрец, старшина, выкрутился. Вернее, молодец, выручил.

Кстати, не у одного Завьялова в оркестре собственные машины. Многие музыканты тоже обзавелись. Более того, конечно, импортными. Чтоб под капот годами не заглядывать. И не потому, что зарплату военным музыкантам прибавили, это хорошо бы, а потому, что конкурс международный полгода назад выиграли. Не верите? Это понятно. И сейчас даже многие не верят, считают, что хохма. Об этом долго рассказывать. Хоть и недавняя, а история. Ещё все телеканалы тогда, вся пресса трубили, помните? «Русские музыканты пришли, и победили», «Русские снова впереди», «Русский солдат-композитор-победитель», «Солдат Александр Смирнов национальная гордость, национальное достояние», и тому подобное. Так получилось.

Случайно, можно сказать прославились. Так вышло. Их срочник, музыкант Санька Смирнов, пианист, он в военном духовом оркестре на тарелках играл – и сейчас тоже, – одну свою тему американке Гейл Маккинли показал на фортепиано. Случайно, можно сказать, к месту, сыграл ей в американском посольстве. Именно там. Не верите? Хорошо-хорошо, это понятно, можете не верить, но это зафиксированный исторический факт. Более того, к общему удивлению, точнее к общему удовольствию даже в Стокгольм пришлось всем оркестром из-за этого слетать, показать Европе мастерство российских военно-духовых музыкантов… Хоть особо и не готовились. И не собирались. Там Санькина тема первый приз тогда получила, выиграла. Не просто грамоту, а по-европейски, денежный приз… Такие бабки!! Ни в сказке сказать, в руках подержать… Из армии можно было увольняться. Правда, никто не уволился. И Санька Смирнов тоже, пока. Он срочник, уже почти год прослужил, по местным меркам скоро на дембель. А жаль… Классный парень, и композитор, и пианист, да вообще. Сказал всем, вот уволюсь, сразу же начну гастролировать со своей прежней группой «Горячие русские пальчики». «Хот раша фингерз» по-американски. В пику, вроде, известным перцам «чили» которые. Что ещё? А… Дирижёр Запорожец, получив генерала, тут же ушёл на повышение. Перевели. Зам начальника оркестровой службы округа он теперь. Шишка. Начальник. Начальник-то начальник, но часто приезжает в свой бывший оркестр, сидит, слушает, грустит… Понятно, ностальгия у генерала, годы… Женька Тимофеев…

Да, главное, Женька Тимофеев, трубач, на своей Гейл женился, на американке. Ну, не женился, правильнее сказать обручился. Свадьба впереди. Ещё, значит, разок придётся за границу музыкантам слетать, к Женьке на официальную свадьбу. Так решили. Правда, никак с подарком молодожёнам не разобрались. Консенсус не получается… Женьке, товарищу, музыканты знают что подарить, а вот красавице Гейл… Тут вопрос. Тут проблема. Большая причём. Она ведь, как тот «Форбс» пишет – миллиардерша. В том смысле, что из семьи американских миллиардеров. Что ей подаришь? Вопрос! Но ничего, время есть, должны придумать. Женька к ней собрался. В этом году, осенью, в октябре, кажется, у него заканчивается подписка, решил, говорит, в Америке немного пожить, для начала. С тестем с тёщей познакомиться, к стране присмотреться, английский постараться выучить, потом и обратно… Что ещё? Всё вроде. Документы для МИДа он уже собрал, сдал, теперь ждёт. И ещё одно событие произошло в оркестре, вернее – два.

В оркестр пришёл Гарик Мнацакян. По конкурсу. На ставку кларнетиста-гобоиста. Точно кавказец. Вернее армянин. Один в один. Сам худой, невысокий, жилистый, весь чёрный, глаза и волосы чёрные, волосы на руках, груди, видимо везде чёрные, лицо бреет два раза в день, причёску – два раза в месяц; оркестранты его сразу проверили на юмор – всё в порядке, правда нервный, но только по делу. Кобзев его всё время цепляет, подначивает. У Сашки характер такой. Хохмит и хохмит. Но всё в рамках дружественной пикировки. В крайнем случае, Генка Мальцев их усмиряет. Смеясь, легко растаскивает в разные стороны. Лёва Трушкин – русский-армянин – над Гариком сразу «шефство» взял. Как над родственником по крови. Тоже темноглазый. Правда большой, носатый и объёмный, как танк. Говорит, кровь у них с Гариком одна. Да причём здесь они оба, когда у всех она одна – музыканты же, к тому же военные. Кто он там – армянин, дагестанец или ещё какой лезгинец уточнять не стали, в пивбаре показал себя с «правильной» стороны, это важно, с дудкой не расстаётся, это очень важно, женат – уже? ещё? – и сын, говорит есть, зимой живёт с мамой у подножья горы – в школе учится, а летом у Гарикиного деда Захария, в горах. Там у деда большая отара. Дед в своём родовом селенье так и живёт, прямо с рождения, и отец деда там жил и до Великой Отечественной, и потом тоже… Все орлы, в общем. И Гарик тоже. В его походке это читалось… Широко раскинув руки, он восхищённо тряс ими перед слушателями, сверкал глазами… «Летом у нас в горах так здорово, и зимой такая красота, такие просторы, такой воздух, а чача, а мясо…», взахлёб рассказывал Гарик, слов ему явно не хватало, но музыканты хорошо всё это представляли, даже пообещали как-нибудь с Гариком съездить. А почему нет? Тем более, что и сын Гарика тоже будет музыкантом. Вот, смотрите, какой он у меня джигит, видите? И мой дед тоже! – Гарик по сто раз в день показывал музыкантам фотографию мальчишки в огромной папахе и длинной бурке, часть которой легко прикрывала круп лошади. Рядом с конём стоял дед Гарика. Подбоченясь, отставив ногу, стройный, с бородой, в папахе и бурке, в черкеске с газырями, кинжалом на поясе… Красиво всё, по киношному здорово. Сашка Кобзев так и сказал: «Ух, ты, красиво! Как в кино!». На что Гарик сразу взвился, видя такой же отзвук в глазах музыкантов, подчеркнул: «Нет, вы что! Здесь всё настоящее и конь, и горы и кинжал… и сын, конечно, Таймураз, Таймуразик, значит, и дед мой, батоне Тимур. Ему уже восемьдесят шесть лет. Это два года назад было. А Таймуразику шесть тогда». Разглядывая, музыканты восхищались. Дед с внуком и правда здорово смотрелись на фоне коня и гор, красиво. Такими фольклорно-экзотическими фотографиями музыканты похвастать не могли. «А вот моя Армине, жена!». Доставая следующую фотографию, хвастал Гарик. Эту фотографию музыканты рассматривали с интересом. Черноокое, под широкими бровями, большеглазое, очень молодое девичье лицо, с двумя толстыми косами, пухлыми губами, прямым носом, огромными глазами, чуть кокетливо, из-подлобья глядящее в объектив. Да… Нежный образ, притягивающие глаза… Или взгляд… Армине. Тоже красивая, очень. «Украл?», глядя на фотографию, поинтересовался Сашка Кобзев. «Нет, сама пошла. Сказала, любит», особенным каким-то голосом ответил Гарик, и рассердился. – Ты что, почему украл, зачем сразу украл!». Генка Мальцев звонко шлёпнул Кобзева по затылку. «Уймись, калмык, сын степей». «Я не калмык, – в ответ огрызнулся Сашка, – я русский». «Все мы русские», ответил Мальцев, придерживая и Гарика. В общем, вписался Гарик в коллектив. Свой потому что. Хороший парень. И музыкант.

И другая новость, в оркестр пришёл новый дирижёр – назначили. Молодой совсем дирижёр, птенец, лейтенант. Лейтенант Фомичёв. Внешне пацан и пацан, но грамотный. Сверх меры даже. В принципе, хорошо это. Много классики стали играть, много чего серьёзного, чтоб лауреатству соответствовать, и вообще.

На те деньги, кстати, что привезли с собой, почти все музыканты в оркестре машины себе приобрели. Правда, не с завода, естественно, слегка подержанные. Секонд-хенд. Так экономнее. Но в отличном состоянии. Сдали на права. Некоторые музыканты инструменты свои обновили, что правильно. Инструмент и машина – в первую очередь. Семейные ребята, кто дачи, кто новую мебель прикупили. В отпуска за границу съездили, то сё… Обжились, в общем… Чего не служить, если с деньгами в семье порядок! Жаль только, что они, деньги, убывают, как прошлогодний снег весной. Это жаль.

* * *

Репетиции в оркестре не получилось. По крайней мере, для некоторых.

Лейтенант, молодой дирижёр, тоже невольно обеспокоился, увлёкся деталями вчерашнего происшествия с машиной и документами Валентина Завьялова. Тоже огорчился. Пострадавшему ещё раз пришлось в деталях всё рассказать – ему и всем – от начала и до конца. Снова всё пережить… Товарищи, рассматривая проблему, соль на рану сыпали щедро. Некоторые, сочувствуя, даже надавить невольно и растереть место старались. Не задумываясь! Так получалось. Кошмар! В итоге, лейтенант совсем неожиданно для всех решил:

– Значит, так, Валентин. Успокойтесь, возьмите себя в руки, и не расстраивайтесь. И не такие проблемы люди решают… Подумаешь, стекло в машине разбили… (Хмм, ему хорошо говорить, у него-то своей машины нет) – А вот документы, и вообще, в принципе… тут, да. Тут нужно быть принципиальным. Зло всегда должно быть наказано, это аксиома. Но… – Лейтенант задумался, потом поднял глаза. – Вам бы помощника толкового, из милиции, например, или из частного агентства, я думаю… Но это дорого, я слыхал…

– О! Зачем из милиции, товарищ лейтенант? – встрепенулся Алексей Чепиков. Тоже музыкант, тоже прапорщик, но альтушечник, естественно классный – а других в оркестре не было. – У Саньки же Кобзева жена следователем областной прокуратуры работает… мы знаем. Передовик, и всё такое. Вот и… бы… А?

– Ты что! – мгновенно отреагировал Кобзев, даже ругнулся. – Полный мажор! У неё же своих дел – выше крыши… И дома, и там… Что вы! Нет, только не её. Я не разрешу! Нет, нет, и нет! Категорически!

– Да я не про неё говорю, про тебя.

– Про меня! – открыв рот, изумился Кобзев. – А я-то здесь каким?..

Конечно, ни каким. Все музыканты с этим были согласны, все так считали. Так и смотрели на Чепикова. С недоумением и осуждающе, мол, сам-то хоть понял, что сказал, дядя?

Но дирижёр смотрел глубже, углядел золотник.

– Правильно, – неожиданно поддержал он Чепикова. – Очень хорошая, кстати, мысль, Алексей. Глубоко смотрите. – Чепиков от похвалы засмущался. – У вашей идеи хорошая база. – Лейтенант многозначительно указывал пальцем в потолок. Музыканты за пальцем проследили, а зря. – Взаимообогащение – смысл семьи. – Заключил лейтенант. – Нравственно, духовно, вообще… – Музыканты не понимали. Такое уже случалось. Высказывал иной раз сентенции лейтенант, по молодости, наверное, понять которые сразу было невозможно, но можно, если мыслить абстрактно, как порой лейтенант, в диссонансе с гармонией… И сейчас так… – Муж – жена – одна сатана… – уважительно подчеркнул дирижёр, и поправил. – В хорошем смысле слова, конечно. (Ха, он-то чего в этом понимает, если не женат ни ещё, ни вообще! Про сатану может и верно, хотя это больше относится к тёщам…). Лейтенант между тем начальственно прихлопнул ладонью по коленке. – Так что, я думаю, берите, Валентин, с собой товарища Кобзева, не пожалеете. Полезен-полезен будет. Если у него жена следователь, то и он должен кое в чём разбираться. В логике действий преступника, например, или в следственных деталях каких… дедукции… Или как там, у них? – К этому моменту уже все музыканты сидели с открытыми ртами. Послушать лейтенанта, получалось, что все они должны были уметь и шить, и стирать, и готовить, и… как их жёны… Или, извините, по следу за преступниками успешно ходить, как Мухтар, вернее, как жена Саньки Кобзева! Нет, конечно. – Поможет-поможет Кобзев, я уверен. – Не обращая внимания на озадаченные противоречивыми раздумьями лица своих музыкантов, светло продолжил дирижёр. – И… – взгляд дирижёра остановился на… – и товарища Мальцева тоже. У него машина большая, может преступников понадобится везти или спецназ, в общем, езжайте в милицию или куда там,… На поиски, короче. От занятий я вас освобождаю.

Кобзев округлил глаза. Последнее заявление его больше всего устраивало.

– Пока не найдём, да, товарищ лейтенант, до полного?..

– Да, – ответил лейтенант. – Так, нет, товарищ старший прапорщик? Обойдёмся?

Старшина от неожиданности недовольно крякнул, но ответил в тональности:

– Так точно. Чего уж!.. – неопределённо пожал плечами, мол, как тут спорить, если решение уже лейтенантом принято. – Дело-то, можно сказать, общее. – Пробурчал он. – Помочь надо товарищу, поддержать… Конечно.

– Спасибо, товарищ лейтенант, – дрогнувшим голосом поблагодарил командование Валентин Завьялов, пострадавший.

– Да, Кобзев, Завьялов, начните с рынков, палаток, – посоветовал вдогонку старшина Хайченко. – Если он с машиной вчера засветился, сейчас точно в толпе где-то прятаться будет. Прочешите подземные переходы, подвалы домов, чердаки…

– Ага, притоны, игорные дома, тотализатор… – легко продолжил перечень прапорщик Тимофеев, – ля-ля, тополя!

– Ну, хватит, Тимофеев, подначивать, – сердито оборвал старшина. – Ля-ля… Дело серьёзное, не до шуток.

– Будет сделано, – засуетился Кобзев. – Выполним! – торопливо, пока лейтенант не передумал, укладывая инструмент в футляр, заверил. – Применим дедуктивный метод, товарищ лейтенант, специальные технологии, никуда они не денутся, найдём. Так мы поехали, да, товарищ лейтенант? Можно?

– Я же сказал можно, – ответил лейтенант. – Если что – звоните.

– Ни пуха, Пинкертоны! – пожелал Тимофеев. – Полный мажор, трали-вали…

– К чёрту! – пропуская подначку, серьёзно ответил за поисковиков Мальцев.

Провожаемые завистливыми взглядами музыкантов, троица, неожиданно освобождённых от занятий, торопливо вышла за двери. Повезло, ребятам. Нет, как-то неудобно в таком случае завидовать. Скорее сочувствовать. Да, именно так, завистливо-сочувствующими взглядами и проводили.

* * *

И хорошо, что Геннадий утром заправил свой многолитровый «додж». Пригодилось. В машине не только уютно, но и солидно. В ней себя чувствуешь хозяином положения. Или жизни. Скорее всего, того и другого. Она для такого сорта людей, похоже, и выпускалась. А ездим – мы. Не хозяева, а эксплуатируемые. Нонсенс?! Парадокс?! Или закономерность? Вопрос!

Геннадий, он тромбонист, с отличием закончил консерваторию, 24 года, музыкант в третьем поколении. Симпатичный парень. Женат, но детей не родил ещё. Успеется, заявила Алла, Генкина супруга, пожить надо. Чуть рыжеватый, с белёсыми ресницами, светлыми глазами, крупными чертами лица и крупным носом. Часто доброй, но ухмылистой улыбкой. Высокий, с длинными руками, рыжими волосами на них, такими же рыжими веснушками на лице. Он сильно смахивает на какого-то французского киноактёра, или тот на Геннадия. Тот, наверное… Мальцев правит машиной заправски, одной рукой. Вжился в джип. Хозяин жизни. Рядом с ним, на переднем сиденье, развалясь, расположился Александр Кобзев. Тоже сейчас хозяин. Сзади, пострадавший-поисковик Валентин Завьялов, сейчас пассажир. Валентин с уважением оглядывает салон, большой, как гостиничный номер – против его «ауди». Огромная машина. Прекрасная. Мощная… Это он, как и раньше, отметил с одобрением. Но тут же с тонким ехидством подметил, нашёл недостаток в заморском продукте: а деньги жрёт, сволочь, как печка-буржуйка берёзовые поленья. Вот, капиталисты, дураки, не могли потоньше расход топлива изобрести. Винтик там какой-нибудь для «наших» оставить, чтоб самим, взять и подкрутить, и все дела.

– Надо переодеться, – перебивая мысли Завьялова, со знанием дела предложил Кобзев.

– Зачем? – откликнулся Мальцев. Когда он в форме, его ни один ГИБДДешник не останавливает, да и по-гражданке редко.

– Нужно слиться с массами, я думаю, – пояснил Кобзев. – Так мы ничего не выясним. От нас прятаться будут. Мы, в форме, как патруль или пожарники.

– О, точно! Хорошая мысль, трали-вали, вовремя, – Мальцев повернулся к Завьялову. – Если переодеваться, к тебе ближе, Валёк. Заскочим? Заодно кофейку выпьем. Переоденемся. Нет?

Такое не в первый раз. Завьялов спокойно кивнул головой.

– Поехали.

Сказано – сделано. И заехали, и переоделись, и кофейку выпили…

Через непродолжительное время въезжали уже в тот самый микрорайон Реутов. Неторопливо прокатив по основным улицам, с пристрастием оглядывая тут и там прохожих, в основном что ниже полутора метров, свернули вскоре к железнодорожной станции, прилегающему к нему рынку и церкви, видневшейся неподалёку справа, в отдалении.

– Ставим машину, – скомандовал Кобзев. – Начнём с рынка. Потом прочешем подземные переходы – они должны тут быть – потом церковь, магазины, дворы, и… Тормози, короче, приехали.

Мальцев послушно выполнил команду, припарковал машину на площадке возле универсама. На виду. Среди разной другой легковой мелочи, его джип смотрелся диким красавцем мустангом среди прочих коней и карликовых пони. Хорошая машина. Породистая. Музыканты солидно вышли из неё, с достоинством закрыли двери. Мальцев включил сигнализацию. Она послушно включилась. Хорошая сигнализация, горластая, громкая! Кстати, это естественно, какая машина, такая и сигнализация.

Двинулись…

Внешне теперь музыканты выглядели совсем по другому: не так красиво и интеллигентно, как было в военной форме. В некоей дисгармонии. Одежда, которая нашлась в гардеробе Валентина для Геннадия Мальцева, была по высоте почти как раз, чуть, может, коротковата, а вот по ширине – свободна. Весьма даже. Словно, человек взял, и неожиданно похудел. Килограмм этак на пять-десять. На голове легкомысленная бейсболка, на груди рубашка с коротким рукавом, ниже, свободные в поясе и вообще, джинсы «Вранглер», на ногах кроссовки. С Кобзевым было сложнее. Он метр шестьдесят пять. Для него с трудом подобрали выцветший спортивный тренировочный костюм сына Валентина, Вадьки, пятиклассника. Почти в обтяжку получилось. Как у гимнаста. Но с рекламной вывеской «Адидас» тут и там. На ноги подошли мальчишеские разбитые кроссовки, на голову красная бейсболка, благо у Трушкина-младшего их штук пять, а может, и больше.

Сам Валентин выглядел гораздо приличнее. Как дядя-директор рядом с беспризорниками или около того… В светлых летних брюках, лёгких туфлях, тенниске, в солнцезащитных очках на носу. Ничего лишнего. Солидный взрослый человек. Босс. Удачливый предприниматель. Но рядом с ним странно одетые люди. Правда, если учесть на какой крутой машине они приехали, – ничего странного, значит, так боссу и надо, если приехали. Охрана, наверное, у человека такая… Важно, что он за босс? Кто они вообще? С чем сюда и зачем приехали? А что именно так выглядят… Что скажешь? Хозяева жизни могут себе некоторую небрежность на людях позволить. Под ноги они редко смотрят Идут себе и идут. Хорошо бы мимо…

На часах начало второго дня. 13, с мелочью. Середина дня. Покупатели подходят и подходят… Темп работы рынка увеличивается. Все необходимые рабочие руки задействованы на подвозке свежего товара. Тот самый варвар, значит, может быть где-то и здесь… Уже здесь, или ещё… На это и рассчитывала поисковая группа.

Первое, что бросилось в глаза музыкантам, когда они вошли под крышу рынка, цепкие взгляды торговцев; яркие мелкие рекламные цвета и разнообразные формы продуктов; сутолока; высокий смешанный шум и пряный овощефруктовый запах. Запах особенный, аппетитный, притягивающий, вызывающий активный потребительский интерес, и желание что-нибудь вкусное купить. В крайнем случае, посмотреть на них. Ох, какие они!.. Надо же! Неспешно продвигаясь между рядов, Завьялов внимательно смотрел по сторонам. Гуськом за ним шли его товарищи.

– Караван-сарай, – с непонятной интонацией, коротко оглянувшись назад, откомментировал Валентин. – Тьма народу…

– А продуктов сколько! Ужас! Вот молодцы, торгаши. Полный мажор! Это же всё надо было где-то собрать, привезти… – поддержал Кобзев. – Молодцы! А цены, смотрите… Вот, сволочи! Кто же такое купит? Охренеть!

– Покупают, – меланхолично заметил Мальцев. – Но не все. Я б этих чёрных, поганой метлой из города, и вообще из страны гнал. Не люблю я рынки. Не наш дух здесь. Противно. Не хожу никогда.

– Как же?! А где вы с женой продукты покупаете, разве не на рынке? – спросил Трушкин.

– Да на рынке… Но я в машине обычно сижу, – нехотя ответил Мальцев.

– А чего так? Стережёшь? – механически съязвил Кобзев.

– Ага, стережёшь! – хмыкнул Мальцев. – Видеть я этих торгашей не могу… Сплошной караван-сарай. Словно не Россия, а одна Средняя Азия вокруг. Тьфу! – сплюнул.

– Нет, а мне нравятся рынки, – признался Кобзев. – Особенно запах, шум бодрящий… Столпотворение… Можно поторговаться.

– Ага, поторговаться… – передразнил Мальцев. – Долиберальничаемся мы с ними, отравят они нас когда-нибудь… Если не уже…

– В каком смысле? – создав неожиданный для толпы затор, встал озадаченный поисковик Завьялов. Троица остановилась.

На них наталкивались, их обтекали, обходили… Валентин не замечал. Справой стороны, слевой, с высоко расположенных торговых рядов им кричали: «Падхады дорогой, молодой, красывый, мальчик-дэвочка-а-а! Лубой клубника папробуй… Винаград сматры-ы-ы… яблочки-и-и… А? Всё для тыбя! Дёшево отдам!»

– В прямом… В смысле, в переносном… – не слушая зазывал, отмахнулся Мальцев. – Позже скажется… Когда вымрем… Видите, какие рожи вокруг. Улыбаются, а глаза злые, перевёрнутые… Не нравимся мы им.

– А они нам… Сила действия, равна силе противодействия… – философски заметил Кобзев.

– Ну и сидели бы у себя дома… А приехали к нам – знайте место…

Это да, это конечно! После такого точного заявления, как в «десятку», диспут прекратился. Вопрос иссяк. Их, наконец, столкнули с места… Затор разошёлся, людской поток выровнялся, успокоился, принял все те же непредсказуемые, хаотичные направления. Вновь кружила по рынку толпа пёстро одетых людей с сумками и пакетами: и молодых, и старых, и плохо одетых, и не очень, и худых, и толстых, и… Всяких.

– Ну, что, Валёк, смотришь? Не видно? – спросил Кобзев, свободно идя за широкой спиной товарища. В принципе, в душе он согласен был с Генкой Мальцевым, за прилавками хотелось бы видеть других людей, не таких хитрых. Улыбчивых бы, душевных, радушных, своих, это да.… Чтоб, черноголовых меньше было, не предсказуемых… Но, кто сказал, что торгаш не должен быть себе на уме. Вроде, всегда так было. Но то, что именно эти могут их, горожан, Россиян, отравить, так не мыслил, хотя… Что-то было в этом, жутком, чёрном, мистическом, пророческое. Пожалуй…

– Вот! – остановившись, воскликнул вдруг Валька Завьялов, показывая рукой на один из прилавков.

– Он? – стреляной гильзой из казённика, выскочил из-за спины Кобзев. – Где?

* * *

– Не он, но похож. – Вглядываясь, ответил Трушкин и уточнил. – Меньше. Ростом меньше.

И правда. С внутренней стороны прилавков, там где торговцы стоят друг другу спиной, и где сложены их продуктовые торговые запасы, возле одной из торгашек, на груде объёмных, нераскрытых ещё мешков с товарами, полулежал мальчишка лет семи-восьми. Нога на ногу, одна рука под головой, отдыхал. На голове копна волос, лицо худое, руки тонкие, одежда замызганная, на круглом маленьком лице улыбка, во рту сигарета. Мальчишка о чём-то разговаривал с толстой тёткой-торгашкой. Вернее, слушал. По-возрасту не подруга, бабушка ему, если не прабабушка, но разговаривали они весело, задорно, как равные… Какую-то историю в лицах ему бабка рассказывала, успевая между тем вовремя реагировать на частый покупательский интерес к своему товару. Слушая, мальчишка ухмылялся, по-взрослому кивал ей, с чем-то соглашаясь, качал ногой в растоптанных старых ботинках на толстой подошве.

– Эй, орёл! – через прилавок позвал его Завьялов. – Можно на пару секунд? Помощь нужна.

Не смотря на общий «базар», мальчишка легко отфильтровал обращение к себе. Не меняя позы, лениво повернул голову, нашёл взглядом нуждающегося в его помощи, перекрикивая шум, спокойно без особого любопытства высоким, тонким голосом отозвался:

– Я?

– Да! – кивнул головой Валентин. – Ты.

– Чё такое? – лениво качнув ногой, спросил он.

– Дело есть…

– Не… я занят, – ответил мальчишка. – Некогда.

– Ну я серьёзно… а! – заторопился Завьялов. В голосе слышались униженные, просительные ноты. – На три рубля дело.

Озорно сверкнув глазами, мальчишку тут же мгновенно опередила тётка.

– Не соглашайся на три рубля. Пусть стольник дают, – и во весь щербатый рот улыбнулась, давая понять, здесь с шуткой дружат.

– Ага, сейчас! Может штуку сразу? – подыграл Кобзев.

– А мы не гордые, давай, дядя, не боись, мы и штуку возьмём, ага… Ну! – от души веселилась тётка. Неформальное общение – двигатель торговли. – Иди, коль зовут, – толкнула она мальчишку. – Поговори. Только не долго, у меня. – И чутко отвлеклась на очередную возникшую перед ней покупательницу, которая деловито выкладывала уже на весы отобранный для себя лук…

Мальчишка вздохнул, потянулся, нехотя поднялся, пару раз, по-взрослому скривив лицо затянулся сигаретой, бросил её под ноги, растёр ботинком, сплюнул под ноги, подтянул штаны, нырнул под прилавок и… исчез.

– Эй! – опоздало оглядываясь по сторонам, забеспокоился Завьялов. – Эй… Куда он? Полный мажор! Эй, эй!

Из-за высоких фруктовых, овощных и прочих продуктовых выкладок-терриконов на прилавках, разных тёток-дядек торгашей за ними, снующих подносчиков, глазеющих на покупателей помощников торгующих, больших и маленьких весов, мешков, коробок, сумок, рассмотреть, куда делся мальчишка, и что вообще там у них, у торговцев, под прилавками, было не возможно.

– Всё, упустили пацана, трали-вали, те сандалии. Сбежал обмылок. – Хохотнул Мальцев.

– Тьфу, ёпт… – подпрыгивая, чтоб потерянную цель взглядом где поймать, оскорблено воскликнул Кобзев. – Надо было без разговоров с ним… За шкирку, и…

– Эй, чего вам?

Поисковики повернулись на высокий тонкий голос за спинами и внизу. Там стоял тот самый мальчишка. Руки в брюки, склонив голову на одно плечо, прищурившись, с любопытством смотрел снизу вверх.

– Какое дело? Ну? – деловито спросил он.

– А! – обрадовано воскликнул Валентин и признался – А мы тебя потеряли, думали, это… провалился…

– Нет, там некуда проваливаться, там бетон, – притопнув, серьёзно ответил мальчишка, указывая себе под ноги. – Как здесь. Ходы там быстрые под прилавками, когда от ментов надо это, ноги сделать или… – оборвал себя, насупил брови. – Ну, чё такое? Мне некогда. А вы не из милиции? А то я…

– Нет-нет, – заторопился Завьялов, придерживая парня за рукав. – Тут шумно. – Предложил. – Давай, на воздух, на минутку… Мороженое хочешь?

– Чё я, маленький, чё ли! Пива, если… холодного, крепкого.

– Ну, ты, даёшь, пацан! – изумился Мальцев. – В твоём возрасте! Гланды застудишь.

– Нет. Я железный. Мне ничего не делается. А куда мы идём?

– Да не бойся, выйдем только…

Выбравшись из рыночной толчеи на воздух, остановились. Прямо перед ними, подъезжали и отъезжали грузовые и легковые машины. Шли, спешили люди… Кто-то уже с покупками шёл, кто-то ещё собирался отвариться… Вся прилегающая площадь и подъезды были в людском движении. Справа, выруливая, подъезжал к остановке очередной автобус. К нему уже, спешила вереница людей, с объёмными сумками в обеих руках. Слева, в отдалении, громко, монотонно, но перезвонисто зазвонили вдруг церковные колокола…

– Понимаешь… – начал было Завьялов, но остановился. – Тебя как зовут?

– Штопор, – ответил мальчишка.

Мальцев с Кобзевым понимающе переглянулись. Завьялов сдержал улыбку.

– Я понимаю, – сказал он. – А имя? Настоящее…

– Ну, Генка, кажись, – кисло ответил пацан. – А что?

– Ага, Генка! Так вот, Гена, понимаешь, мы ищем мальчика… – худенькое тельце мальчишки заметно напряглось. Валентин уловил это, дружески предупредил. – Нет-нет, я же сказал, мы не из милиции… Наоборот… Не бойся. Мы не обидим. Меня зовут Валентин, дядя Валя, значит. А это дядя Саша…

– Ну ладно тереть, у меня время нету… Тёть Шура – слыхал ведь, не долго, сказала…

– Хорошо-хорошо, мы быстро. Так вот, дядя Гена, твой тёзка, – Завьялов указал на рыжего Мальцева, – наш товарищ, вчера где-то здесь заметил мальчика, и потерял его. Представляешь? Рыжий такой, постарше тебя. Дядя Гена поговорить с ним хочет… Новость для него хорошая есть. Ты не знаешь такого?

– Рыжий такой? Как этот? – Мальчишка кивнул на Мальцева. – Так это наш Рыжий, наверное, мой друг, и брат. А что? А какая новость?

– Да-да, рыжий такой, – доверительным тоном обрадовано запричитал Завьялов. Удача! В такое трудно было поверить. Неужели, вот так, сразу, взяли и нашли! Сразу, и без проблем! – Точно, небольшой такой мальчик, – торопился закрепить видимый успех Валентин. – Рыжеватый. Где его можно увидеть? Как поговорить? Поможешь?

– Влёгкую. А какая новость?

– Отлично! А где сейчас он?

– А стольник?

– О-о-о! – Осуждающе протянул Мальцев. Но Завьялов спохватился.

– Ну ладно-ладно, конечно, стольник. – Торопливо полез в карман, достал деньги, отсчитал, протянул. – На! Только на Макдоналдс, не на пиво. Хорошо? Уговор дороже денег. Идёт? – Мальчишка небрежно сунул деньги в карман, кивнул головой, идёт, поднял глаза. – Где он живёт, где его родители? Знаешь? – торопился закрепить позиции Завьялов.

– Нет у него родителей… – Мальчишка посмотрел по сторонам, презрительно сплюнул себе под ноги, сказал – Одна мамка, кажись… И нигде он не живёт… Везде. А что?

– Везде?! – отчего-то обрадовался Валентин и, указывая на Мальцева, торжественно сообщил Генке. – А тут папа его нашёлся. Представляешь? Искал, искал, и нашёл… Вернее, потерял…

У Мальцева с Кобзевым лица от неожиданного известия вытянулись, но мальчишка этого не заметил, выуживал из кармана своих штанов сигареты: мятую пачку, за ней зажигалку…

– Ум-м… – неопределённо промычал он. – Щас, – произнёс, вытягивая из пачки сигарету.

– Подожди курить, – остановил Завьялов. – У меня от дыма голова болит.

– Совсем-совсем не куришь? И вы тоже? – недоверчиво сощурившись, спросил мальчишка, заглядывая снизу вверх, и заявил. – А я курю. Привык уже.

– А мы не курим. И тебе бросать надо, – наставительно заметил Кобзев и добавил, глядя в сторону – Ну полный мажор!

Завьялов придержал Кобзева рукой, не кипятись.

– Я ж говорю, караван-сарай! – не меняя приветливого лица, напомнил и Мальцев.

Действительно! Все трое, они, много чего могли сейчас сказать мальчишке, опираясь на свой личный – детский и взрослый – педагогический опыт, включая и собирательный мировой, но могли испортить налаживающийся вроде бы контакт. Валентин вовремя вмешался, отвлёк:

– Ты поможешь нам найти этого рыжего, сейчас, нет? Деньги мы тебе заплатили…

– Ха, деньги… – по-взрослому усмехнулся пацан, и тяжело вздохнул. – Ладно. Стойте здесь. Я щас…

– Эй-эй… – вновь запоздало отреагировал Кобзев, но мальчишка, крутанувшись, уже растворился в толпе, исчез. Действительно штопор.

– Спугнули! Плакал стольник, трали-вали, – снова с высоким сарказмом подчеркнул Мальцев и, что-то вспомнив, осёкся. – Да, Валька, какого ты отца тут пацану приплёл? Зачем?

– Не знаю… Само как-то… – признался Трушкин. – Надо же было что-то говорить…

– А-а-а, шутка! Хорошая шутка. Прикол. Хохма. У меня челюсть чуть не выпала. У Саньки глаза. Я видел.

– Не берите в голову, – отмахнулся Завьялов. – Лишь бы не сорвалось.

– Про отца ерунда! – пропустил шутку Кобзев. – Вы слышали, этот щёнок пиво, говорит, любит, причём, холодное, и курит, как паровоз… Видели? В его-то годы! Если б мой так пацан, я б его через спину, офицерским ремнём!.. Эх, страна, мать её!

– Родителям врезать надо, тётке этой самой, торгашке, – поправил Мальцев. – По самые не хочу… Я б, с удовольствием.

– Если они у него есть… – усмехнулся Завьялов.

– Конечно, есть. Не инкубаторский же… – заметил Кобзев.

– Угу… – В унисон буркнули Завьялов с Мальцевым.

Настроение почему-то испортилось, сразу и напрочь, да и погода на дождь похоже настраивалась… Порывистый ветерок поднимал лёгкую пыль, с ней обрывки бумаг, лёгкие пакеты… Небо хмурилось…

– Что делать будем? – через паузу спросил Кобзев. – Ждать?

– А как же… – начал Завьялов…

Но Мальцев перебил:

– Сказал же вам, Штопор, щас, значит, щас, – и сдерживая смех продолжил. – Наш Штопор слов на ветер не бросает, ёлы-палы! Зуб даю! Век воли не видать!

Мужчины невесело рассмеялись.

* * *

И правда, мальчишка довольно быстро вернулся. Вьюном вывернулся из плотной покупательской толпы. Подбежал, запыхавшись.

Кобзев не удержался, наставительно поднял палец, сурово подчеркнул:

– Правильно тебе взрослые говорят, надо бросать курить. Бросишь, не будешь задыхаться. Капля никотина…

– Знаю, – отмахнулся Штопор. – Этот не потому. Я его нашёл, но он занят. Его там, это, жизни учат.

– Как это учат? Кто? Почему? – насторожился Завьялов.

– Азамат.

– Какой Азамат?

– Ну, этот, который старший над всеми… хозяин.

– Как это учит?

– Ну, этой, ментовской дубинкой.

– Рыжего дубинкой? За что?

– Работать не хочет? Отказывается… Штрафные заработал…

– Дубинкой? Где это?

– Тама…

– Серьёзно? Не шутишь?

– Я? Ей-бо!

– Ну-ка, показывай дорогу…

– Вы, правда, пойдёте? Не забоитесь?

– Веди!

Мальчишка крутанулся… Музыканты, словно лодка на тросу с берега, за уходящим катером, рванули за маленьким «Сусаниным».

Народ на рынке недовольно оборачивался, нехотя уступал дорогу, ругался… Их понять можно. Трое здоровых мужиков, локтями расталкивая, бегут за оборванцем мальчишкой. Который, явно что-то у них украл. Но положенного сочувствия к пострадавшим в толпе не было. Некоторые граждане умышленно даже старались придержать преследователей. Задумчиво, глядя на какую-нибудь торговую выкладку – столбом – останавливались вдруг на пути догоняющих. Наиграно возмущались потом, когда их грубо сталкивали с пути… Странное дело, воришку жалели.

Первым за Штопором бежал невысокий Кобзев. Ему то и дело приходилось подпрыгивать, чтобы не потерять из-вида маленькую юркую фигурку. Потом уже бежали крупные Мальцев, за ним и Завьялов. Они видели только затылок и плечи Кобзева. Таким вот сложным образом виляя за Штопором, в каком-то тесном лабиринте, группа наткнулась на остановившегося вдруг мальчишку.

– Мне дальше нельзя, – переводя дыхание, глотая окончания слов, отрывисто, шёпотом, сверкая глазами, заявил он. – Вам туда. – Указал в сторону груды коробок. Предупредил. – Там, это… охрана… – и крутанувшись, исчез в обратном направлении…

– Охрана, это хорошо, – заметил Мальцев. – Люблю, когда есть охрана. Главное бы не СОБР.

– Откуда здесь СОБР? – удивлённо воскликнул Кобзев. – Чур-чур!.. Пошли, посмотрим. – Сказал, и первым шагнул в указанном направлении. Короткий тесный проход закончился маленькой комнатой-прихожей. Сбоку узенький диван, рядом журнальный столик. На нём заварной чайник, стаканы, старые журналы. Два стула. Сбоку, напротив, закрытая дверь. На диване два молодых парня азиатской наружности лениво листают журналы. Круглолицые, просто одетые, спортивные. Подняли головы, – не ожидали.

– Эй, вам чего? – спросил один, запоздало приподнимаясь.

– Сиди, – бросил Кобзев, легонько ткнув охранника в лоб, возвращая его в прежнее положение. – Мы к Азамату. С дружеским визитом. – И не дожидаясь возражений, открыв дверь, шагнул за порог. За ним шагнул и Завьялов. Мальцев, прикрыв дверь спиной, остался в прихожей, с охранниками. Улыбка на лице Мальцева говорила о яркой и непоколебимой интернациональной дружбе. Охранники молча глядели на Мальцева и на дверь, вслушиваясь, размышляли, как поступить…

В комнате, куда вошли незваные гости, находилось два человека. Видимо тот самый Азамат, азиат, дядька лет сорока, полный, холёный, и какой-то мальчишка. Азиат, с красным, возбуждённым лицом, со спущенными брюками, широко расставив колени, согнувшись, сидел на диване. Между его ног, спиной к двери, на коленях стоял мальчишка, яростно сопротивляясь, молча уворачивал лицо, от попыток хозяина силой заставить мальчишку согнуть голову. Рядом стол с фруктами, мобильный телефон, несколько бутылок вина, фужеры, милицейская дубинка, чуть прикрытая полотенцем. Поодаль высокий холодильник, и напротив телевизор. Телевизор игриво журчал голосом кривляющейся певицы «муси-пуси»…

– Эй… – по-бабьи всплеснув руками, испуганно воскликнул хозяин, отпуская голову пацана. – Что такое? – Мальчишка тут же вскочил на ноги, рванулся рукой к столу, Кобзев его опередил, перехватил дубинку. Мальчишка оглянулся, коротко глянул на освободителей, в глазах мелькнула радость, но тут же погасла, глаза расширились, он узнал того водителя, которому вчера повредил из рогатки машину.

– Дяденьки, не бейте меня, я не хотел, я отремонтирую, я не сам, меня заставили… это они… – завопил он, прижимаясь спиной к стене.

У азиата сильно тряслись руки, брюки не застегивались, подняться с дивана он не мог, в глазах стоял ужас, бескровными губами ловил ртом воздух…

– Кто… Кто…

– Конь в пальто, падла! Мы СОБР для тебя, понял, гад? – переворачивая стол, рявкнул Завьялов… За дверями, тут же ответно загремело… Кобзев с плеча взмахнул дубинкой… Хозяин дёрнулся, закрываясь… Дубина пришлась на предплечье. Подпрыгивая, дядька взвыл… Кобзев ещё раз огрел его, ещё, потом ногой врезал в пах… Хозяин, стеная, корчился на полу. За дверью слышалась возня, короткие вскрики, затем дверь с шумом распахнулась, в комнату ворвался Мальцев, держа на замахе полированную столешницу от бывшего журнального стола… Не понадобилось…

И здесь уже всё закончилось. Только телевизор, как ни в чём не бывало, продолжал подпевать и подмигивать мусипусистой певицей. Мальчишка, в ужасе вжавшись в угол комнаты, во все глаза глядел на прошедший разгром…

– Это мы чуть-чуть тебя жизни поучили, – наклоняясь к хозяину, сказал Завьялов. – Ты понял, сволочь?

– Не… не… – хрипел дядька, ещё больше сжимаясь и пряча голову.

– Ты смотри, он ещё не понял! – угрожающим тоном воскликнул Мальцев. – Нужно повторить…

– По… нял… По… Не… – громко стонал дядька. – Не… бей… Я боль… ше… не… не…

– А мы не бьём, мы учим… – с угрозой в голосе заметил Кобзев. – Хорошо запомни, за что ты получил. Подонок.

– Я… за…

– Всё. Он понял. Хватит с него. Пошли отсюда, – приказал Завьялов, оглядывая комнату. Найдя глазами мальчишку, махнул ему. – С нами…

Мальчишка, всё ещё дрожа, осторожно вышел из угла…

В прихожей тоже всё было перевёрнуто… Один охранник ещё не пришёл в себя, другой пытался встать с пола.

– Лежать! – рявкнул ему Мальцев. – Ну! – Топнул ногой. Охранник послушно распластался, затих.

– Уходим.

– Пошли…

Торопливо привели себя и одежду в порядок, вышли из лабиринта… На рынке ничего внешне не изменилось. Всё так же суетились посетители рынка. В той же, мирной тональности, с горловыми выкриками давил на уши вязкий шум, заполнял тот же смешанный пряных запах, так же, где равнодушно, где с затаённой ухмылкой, где и открыто, с вызовом, сверкали из-за прилавков глаза азиатов…

Не успели втянуться в людской кошёлочный поток, как под ногами появился Штопор, Генка. Его глаза светились и удивлением, и восхищением, главное, радостью. Мальчишка понимающе переглянулся с освобождённым товарищем, зашагал рядом. Так, дружно, и вышли. Преследователей не было. Гуськом направились к своей машине.

– А ты куда? – глянув на Штопора, спросил Мальцев. Он шёл в цепочке замыкающим.

– С вами, – за Штопора ответил рыжий. – Ему же нельзя теперь здесь.

– Почему? – удивился Кобзев.

– А его заложат потому что… – также, за Генку, ответил рыжий. – Накажут.

– С чего это? Мы же по-тихому, в роде… Никто же не заметил… – не поверил Кобзев.

– Ага, не заметил. Все уже про вас здесь знают, – подпрыгивая и на ходу подтягивая штаны заметил Штопор.

– Рынок. Один дом, одна семья… – как хорошо заученное повторил рыжий.

– Знаете они какие дружные? – восхищённо пропищал Штопор.

– Не то, что мы… – скривился рыжий.

– Мы? – переспросил Кобзев. – Кто это мы?

– Не вы… – ответил рыжий.

– Эти, местные, москвичи, – ответил Штопор. – Которые здесь живут… Они жизни не знают… Их учить надо… Так Азамат всегда говорит, да!

– Ничего себе заявочки! – не согласился Мальцев, но оглянулся… Никаких внешних изменений, на его взгляд, не было. Ни в людской среде, ни в окружающей архитектуре, ни в… Если в атмосфере только. Накрапывал мелкий дождь. Дождь, не дождь, сеянец, мокрота… – А относительно жизни, нас, парень, учить не надо. Видали мы учителей… И немцев, и поляков, и татар и шведов, не считая японцев с финнами и прочих… Историю-то помнишь? Или не проходили ещё в школе? Ты вообще в школе-то учился, нет, ходил?

– Не-а… – словно хвастаясь, весело ответил младший.

– Я только собирался, – буркнул Никита.

– Что вы говорите? – удивился Мальцев. – Вот это новость… дым коромыслом! Слышь, ребята, мужики-то, оказывается, в ноль неграмотные. Как с дерева.

– Мы не с дерева, мы с рынка.

– Один хрен… Значит, ни читать, ни писать, вы не умеете, да?

– Не-а. Но я мог у складывать, если буквы большие, и если они не длинные, а Никита даже мелкие может, но медленно, и не всегда понятно… Зато я быстрее Никиты считаю…

– Ага, только до десяти, – поправил Никита.

– Фигушки! Не парь мозги: десять раз до десяти могу. Да, могу! Спорнём на американку, спорнём?

– На африканку. За то ты в баксы выручку перевести не можешь!..

– А на хрена мне твои бак…

– Эй-эй, пацаны, уймитесь, не спорьте. Чего вы завелись! Всё понятно, – придержал их за плечи Кобзев. – Валёк, – обратился он к Завьялову, – полный мажор, может их сразу в Зоопарк отвезти…

– Ты чё? Чё мы там не видели? Мы там несколько недель весной жили. Там холодно, но есть где прятаться, и жрачку можно всегда достать. Но там менты гоняют. Ещё эти… клювами щипаются, и крыльями бьют… Бо-льно!

– Вот страна, ёп… – ругнулся Завьялов.

– Не страна, родители…

– А я говорю страна… – стоял на своём Валентин. – За парадными лозунгами, да враньём «Нынешнее поколение… Всё для детей», упустили пацанов… мать их, сволочей!..

– И стариков, – напомнил Мальцев.

– Да, и стариков, да! – взорвался Завьялов. – Стыдно смотреть…Бля… На всё это… Стыдно!

– Валентин, без матов… – кивая на пацанов, одёрнул Кобзев.

– Да нельзя без матов, Сашка, нельзя! Достали уже… пидоры эти с Охотного ряда, да чиновничье сучьё! Доперекрашивались, комсомольцы хреновы!

Кобзев, показывая на пацанов, толкал Валентина, не надо при них. Штопор заметил это, небрежно отмахнулся:

– А вы ругайтесь, ругайтесь, мужики, мы привыкшие… Это в масть.

– Видал? – в бессилье ярился Завьялов. – Нам разрешают! Можно! Потому что в масть!!

Мальцев поторопился перевести разговор в менее опасное русло.

– А насчёт учёбы, Александр правильно вам сказал, пацаны, нас силой не научишь. Всякие инородцы на нашу земля приходили… кто уполз, а кто и в земле остался… Жаль, об этом забывать стали. Ещё Александр Невский говорил – был такой великий русский воевода: «Кто с мечом к нам придёт, от меча и погибнет».

– Это который на коне на площади?

– Нет, то маршал Жуков, но тоже как князь Невский. Маршал Суворов ещё за нашу страну бился, и победил, и… Да у нас много таких. В школу пойдёшь узнаешь.

– Я не пойду. Меня не возьмут.

– Как это не возьмут? Ты что, дефектный?

– Чего? Сам ты дефектный. Я переросток…

– Ты – переросток? Ты – шкет! И Никита тоже… – взрослые улыбнулись, только Завьялов ещё злился.

– Ничего-ничего, – грозил он. – Надо будет – напомним. Прочистим кому надо память.

– Ага, это нашему хозяину прочистить надо, – заявил Штопор. – Говорит, что всё знает, что скоро другая власть на землю придёт, их, мусульманская.

– Говорит, что он учёный. К нему все идут. И русские тоже. «Шишки» всякие, менты. У него везде уши. Везде свои… Всё схвачено. Мафия. – Презрительно сплюнул Рыжий. – Деньги!..

– А вот хрена ему, и под жопу коленом: ху-ху, не хо-хо!

Всё дружно рассмеялись, хотя было над чем задуматься.

Подошли к машине. Мальцев, отключив сигнализацию, открывал водительскую дверь. Усаживался и Кобзев. Завьялов помогал мальчишкам забраться на заднее сиденье…

– Какая уматная машина… Джип! – восторженно причмокивая, оглядываясь и прыгая на сиденье, пропел Штопор. – Ваша? Вы тоже что ли мафия, да?

– Ага, мафия… Две мафии, – в усмешке хмыкнул Мальцев включая зажигание…

У Валентина Завьялова затренькал мобильный телефон. Валентин достал его.

– Алё, – бросил он в мобильник… Выслушал, коротко ответил. – Да, уже… Ага, повезло, нашли. Правда, пришлось в локальный конфликт ввязаться… Нет, чуть-чуть… Да без милиции, я говорю, так только… Нет, не выясняли ещё… Сейчас отъедем, товарищ лейтенант, поговорим… Что? В часть? Ждёте? Хорошо, едем. – Выключил телефон. – В часть едем. – Сказал товарищам. – Нас ждут.

– Кто нас ждёт? – сощурившись, снизу заглядывал в глаза Генка.

– Наши. Свои, – ответил Кобзев.

Рыжий, нахохлившись, молчал. Его заметно трясло…

– Давай, Генка, жми, пока погони нет… – заметил Завьялов. – Срубай с хвоста.

– Ага, а я умею?! – переспросил Мальцев.

– Не важно. Главное, газуй.

* * *

– Эй, охрана, сволочи… Сволочи… Вы где? – Тоненько взвизгивал хозяин, боясь ещё крикнуть в полный голос. За дверью было тихо, или почти тихо. Боль во всём теле, шум в ушах, страх и сумбур в голове мешали человеку понять, почему он один, почему его не защитили… В голове гудело. Подскочило давление. Очень сильно болело в паху. Онемели оба предплечья. Ныла спина… Ни разогнуться, ни рук поднять, чтобы встать, опереться… И охранников нет… – Эй!.. Эй… Вы, сволочи, ублюдки, сюда!

Дверь всё же, наконец, открылась, на пороге появился первый охранник, один… Испуганными глазами смотрел на Хозяина, в непривычно скрюченной, жалкой позе сидящего на полу… на общий разгром в кабинете.

– Отец, хозяин, извините, что с вами? – на слабых ещё ногах, хромая, шагнул он на помощь. – Вы ушиблись? Вам помочь?

– Сволочь! Ты где был? Где ты был? Быстрее… Почему они прошли? – задыхаясь от злости, выкатив глаза, брызгал слюной Хозяин. – Где вы были? Где Ильдар? Ой…

– Извините, Хозяин, он там, сейчас… Мы не успели… – бормотал охранник, поднимая Хозяина. – Извините. Я осторожно, я помогу…

Хозяин – тяжёлая туша, морщился, поднимаясь, стонал. Не разгибаясь, подтянув к животу колени, отвалился на спинку дивана.

– Воды… – просипел он. Охранник метнулся к холодильнику. Достал запотевшую бутылку, крутанул пробку, налил в стакан, протянул. Хозяин едва не выронил стакан. Не мог в руке удержать. Вода расплёскивалась…

– Ой, мои руки!.. Сломали! Помоги! – Плаксиво потребовал он.

Охранник перехватил стакан, поднёс к губам Хозяина. Обливаясь водой, поскуливая, Хозяин сделал несколько глотков.

– Кто это были? – Не отрываясь, глядя поверх стакана спросил он. – Кто? Откуда?

– Я не знаю… Мы думал вы… Они сказали… к вам… с дружеств… – и вовремя осёкся, хозяин мог расценить это как издёвку.

– Ишак ты! И мама твоя ишак! Ты понял, кто ты, дурак? Зря я послушал Гейдара и взял тебя к себе, пригрел, зря доверил! Кто они такие? Какие друзья? У меня нет таких друзей… О-о-о! – Запричитал он, пряча лицо в руках. – Какой дурак я был, что рассчитывал на вас. Надо было русских брать, – стонал он. – Больше бы пользы было. – Тут он лукавил, охранник это знал. Не мог он русских взять. Не доверял потому что. Свои надёжнее. – Сейчас же сюда Гейдара! – Слабым, но с металлом в голосе, приказал он. Гейдар, ближайший родственник Хозяина, отвечал за внутреннюю безопасность на рынке. Охранник, скрывая боль, криво бросился в двери.

Гейдар появился мгновенно.

– Что такое, дорогой! Что случилось? Кто это тебя… здесь так? За что? Кто посмел? – растерянно засуетился Гейдар, подскакивая к шефу, заглядывая в глаза.

– Это я должен тебя спросить? Ты должен это знать! – отстраняясь, взревел Хозяин. – И они. – Ткнул пальцем в охранника. – Где Ильдар? Где этот ваш ниндзя сраный.

– У него челюсть сломана и рёбра, кажется. Скорую вызвали… – Стоя в дверях, растерянно шепелявил разбитым ртом первый охранник.

Чувствовал он себя очень плохо, и не столько физически. Обманутым себя чувствовал, а это больнее. Ему говорили, иди в охрану, там понты, спокойное дело. Хозяина пальцем никто не тронет. Ни менты, не местные, о своих и говорить нечего… Так только припугнуть если своих когда придётся, и всё. Всё схвачено, отлажено, смазано. Будешь как сыр в масле кататься, только тренировки, жратва от пуза, да девок каких хочешь… Он и пошёл. И вот, на тебе! Как под бульдозером побывал!

– У-у-у! – зло передразнил Хозяин. – Ско-орую они вызвали… Ишаки вы трусливые… Гавнюки вы, а не охранники.

Гейдар, не вслушиваясь, растерянно оглядывал разгромленную комнату.

– Не понимаю! Почему я ничего не знаю? Почему без предупреждения? За что? Что за наезд?

– Сволочь! Это ты мне должен сказать кто они такие, эти – трое… Ты!! Из СОБРа они, сказали…

– Как? Здесь СОБРовцы были?! Из СОБРа? – Испугался Гейдар… – Это плохо. Плохо… Очень плохо! Но почему я не знаю. Мне бы сказали… И вообще, почему трое? Почему не в масках? Они же так не… Тут что-то не то… Кого-то из них мы, значит, обидели… Хорошо, что так всё обошлось!

– Как так? Ты что, ох… – возмутился хозяин. – Чего хорошо? Меня избили, изувечили, опозорили…

– Извините меня, я не то хотел сказать… Это не их стиль. Я знаю. Те ребята не так действуют. Чище работают. Чётче, я хотел сказать.

– Спасибо, брат, ты меня успокоил. Большое тебе спасибо. А-а-а!.. – запричитал, выгибаясь. – Моя спина, мои руки… О-о-о!.. Что я людям плохого сдела-а-ал? За что? С чего вдруг? Где твоя служба? Куда она смотрела? Зря мой хлеб едите! Ты…

– Нет, Азамат, извини, я всё узнаю. Я сейчас… Только пять минут… Что-нибудь нужно, врача, сиделку? Налить что-нибудь?

– Не налить! – огрызнулся шеф, дёргаясь и кривясь от боли. – Мне этих троих сюда надо, – злым голосом кричал Хозяин. – Особенно маленького, и пацана этого, Рыжего… Он мне должен. – И снова обиженно заскулил. – Так унизить, так оскорбить, и где… В моём доме, в моём…

– Не расстраивайтесь, не переживайте. Разберёмся – я разберусь – кто это и откуда. Найдём, и накажем.

– Это я накажу. – Истерически взвизгивая, перебил Хозяин. – Я! Сам! Ты понял? А ты найди, притащи их сюда. Дай мне их, дай… Твоя работа…

Минут через десять начальник внутренней службы безопасности торгового объекта вернулся, проведя сбор первичной информации от своих негласных сотрудников. На каждом таком объекте, существует две, как минимум, службы охраны, внешняя, официальная, которая на воротах стоит и ночью охраняет, есть и внутренняя, негласная. Единоверцы, земляки, однокровники, которые ту или иную работу старательно на рынке выполняют: кто торгует, кто пустые коробки, мусор подбирает, кто товар подвозит, кто в местном кафе работает, кто… попутно слушает, смотрит, наблюдает, запоминает, подмечает… Чуть что, как вороны на свалке, предупредить могут. Причём, делают это добровольно, стараясь во всём быть полезными своему начальнику, хозяину. Потому что под крыло к себе взял, на чужой земле, в чужом городе, работу дал, защитил. В нынешней ситуации – дорогого стоит.

Гейдар выстроил данные. Трое русских были на рынке, ходили, смотрели, ничего не купили, потом за Штопором почему-то гонялись, прошли к Хозяину, потом вышли вчетвером, на выходе к ним присоединился тот самый Штопор – непонятно! – ушли через центральный выход. Прошли в машину, чёрный джип, додж «дюранго», номер такой-то, и уехали.

– Выяснить?

– Да! Всё! – взревел Азамат – Немедленно! Что за люди? Откуда? Зачем приходили? Почему взяли с собой этих двоих ублюдков… Особенно выяснить, что они о рынке знают? Что они могут рассказать? Немедленно пробей…

Уже через двадцать минут, связавшись по сотовому телефону со своим русским братом из городского управлении ГИБДД, потом и с другими такими же «братьями», бывший подполковник, Гейдар, знал кому принадлежит чёрный джип «дюранго», ещё через полчаса личные данные хозяина машины, военнослужащем, контрактнике. Для этого пришлось покопаться в закрытых базах сначала МВД страны, а потом и в базе МО РФ. Обычное дело. Нормальное. Деньги решают всё. Они и обеспечивают доступность.

– Я узнал, – докладывал он вскоре Хозяину. – Ничего страшного, они точно не из СОБРа. Они из Минобороны. Тыловые вояки. Сырьё! Сморщим!

– Да мне хоть тыловые, хоть окопные! – Продолжал беситься Хозяин. – Меня унизили… Понимаешь? Меня! Найди их. Ты понял? Найди, я тебе сказал.

* * *

Оставив машину на небольшой стоянке возле воинской части, хмурые музыканты-поисковики, вместе с мальчишками, в той же гражданской одежде, не переодеваясь, прошли через КПП на территорию полка. Правда, с заминкой. На проходной их остановил дежурный офицер, майор. Не столько по-форме остановил, сколько по-содержанию.

Музыкантам дежурный не удивился, хоть и не в военной форме были, а их гостями заинтересовался. Внешний вид смутил. Строго говоря, дети – не очень большая редкость в любом полку, в любом армейском подразделении. Военнослужащие, такое бывало, приводили своих детей, жён, других родственников, в основном на праздники, место своей работы показать, похвастать, удивить… Нормальное дело. Чтобы дети гордились, жена крепче любила, родственники уважали…

А сейчас…

– Эй, а… эти куда? – Озадаченно спросил дежурный офицер, не найдя приличного определения внешнего вида молодым гостям. Ни лица их, ни одежда близко не напоминали те, чистенькие, праздничные лица школьников, к которым привыкли… Совсем наоборот: чумазые, нечёсаные и одежда неряшливая. Взгляды – не привычно восторженные, скорее насторожённые. Хулиганы или оборванцы, не гости. Что оскорбительно для гвардейской мотострелковой. К другому привыкли. – Это… эти с вами? – указывая рукой, и нажимая на «это», «эти», спросил он.

– Да, товарищ майор. – Хмуро ответил Завьялов. Хмуро потому, что пока ехали, не смог он определить своего отношения к возникшей ситуации. Не смог. Расстроился окончательно. Хмурился. – На экскурсию. – Сказал он. – В оркестр. Можно?

– А, в оркестр? – С пониманием воскликнул майор, хотя лицо его говорило об обратном. Уже в спину гостям, офицер спохватился, крикнул. – Только по части не ходите. Чтоб командир не увидел.

– Так точно. – Кивнул Мальцев, он замыкающим шёл.

Военный оркестр в армейском полку, совершенно необходимая, и очень полезная составляющая. Исключить оркестр, всё равно, что лишить полк его знамени, либо всего вооружения. Это патриотический камертон, лицо подразделения, его краса и гордость. Когда звучит военно-духовой оркестр, не только в солдатском строю грудь колесом гнёт, глаза восторженным огнём зажигает, но и у гражданских людей душа вспыхивает нежной и трепетной любовью, гордостью, восторгом за себя, за свою страну, за… Да вообще… На трудовые подвиги тянет. Долго потом тот восторженный огонёк в душах тлеет, греет воспоминанием. Потому что музыка соответствующая. Особая. Патриотическая. Военная.

Под небеса планку душевную поднимает. Даже выше – в Космос. Ей-ей!.. Военно-духовой оркестр.

* * *

На ходу захлопывая дверцы, две неприметные девятки рванули от рынка. В каждой по пять человек, молодых, тренированных. Среди них и Гейдар, он главный. Оружие на этот раз с собой не взяли. Только бейсбольные биты, и сумки с формой. На тренировку, мол, если что, едем, спортсмены. Машины не новые. Это специально, чтоб не жалко бить и бросать их было, и бойцы разовые, как презервативы, из резерва братки. Не примелькавшиеся: все славянской наружности – сборняк. Какие в Средней Азии, в Закавказье в других местах СНГ в прокуратурах засветились, здесь в бегах. Но с порохом знакомы, прошедшие и огонь, и воду… Повезёт – «перезимуют», не повезёт – никто плакать не будет. Такого сора много.

Машины, одна за другой, шли плотно, чтоб не потеряться. Хоть и торопились, но ехали не нарушая правила. Нельзя было лишний раз на проверку нарываться. Документы у ребят хоть и добротно сделаны, но всё же липовые. Правда не каждый постовой ДПС, или участковый могли это установить. Спецтехника нужна была. Только у Гейдара, и обоих водителей с документами полный порядке. Давно потому что здесь, при деле.

Водители хорошо знали город, таких и подбирали, кто быстро осваивался, запоминал. Знали любые объекты, кроме армейских, конечно. Нужды потому что в них раньше не было, не тот профиль бизнеса, а вот сейчас понадобилось…

Гейдар, заглядывал на дорожные указатели, сверялся с картой, молчал. Молчали и остальные. Боялись старшего. Уважали за доверие к себе. Знали место. С интересом заглядывали в окна. Кто первый, кто второй только раз выезжали в город… Город большой… Москва… огромный… вселял и страх и надежду…

* * *

– А-а-а, вот он какой, оказывается, наш варвар, – злорадно, едва ли не хором, воскликнули музыканты военного оркестра, встречая входящую поисковую группу с двумя задержанными языками. Группа задержания крупная, мощная, языки мелкие, грязные, с кислым запахом. – Попались, поганцы?

Мальчишки вздрогнули, не ожидая такого именно приёма, сжались, бросились к двери… Там стоял Мальцев.

– Даже двое! Хорош улов! А почему двое? – спросил лейтенант. – Подельники? Один стёкла бьёт, другой машину грабит? Классический вариант.

– Ну! Рассказывайте, паршивцы! Колитесь! – нарочито грозно прикрикнул Хайченко. – Коли попались!

– Какую машину? – мгновенно расплакался Штопор, за поддержкой оглядываясь на Завьялова, Кобзева и Мальцева. – А говорил наши! – прерываясь всхлипами, зло передразнил Завьялова. Он не понимал. Видел только, он в ловушке, в западне. Его обманули. Их обманули. – Дяденьки, – в голос взревел Штопор, размазывая по лицу грязные следы. – Отпустите! – Зло сверкал глазами. – Я не виноват!.. У-у-у, гады! Не наши вы, не наши!! Папка приедет, он вас всех убьёт. Убью! Зарежу! Голову отрублю! Всех взорву. Отпустите-е-е…

Рыжий тоже понял, что из одной разборки попал в другую, сбежать возможности нет, канючить не в его правилах, сжав зубы, закаменел, стоял молча, набычившись. Глаза потускнели, кулаки за спиной сжались. Отключился. Невидящими глазами смотрел на окно.

Музыканты, не вникая в нюансы, готовы уже были смачных оплеух пацанам надавать, горели праведным, воспитательным огнём, готовы были к определённой уличной сатисфакции, к разборке. Каждый из них очень легко себя представлял на месте не просто пострадавшего товарища Трушкина, тем автомобильным стеклом разбитым себя представляли, царапиной на облицовке, вмятиной, битой машиной.

– Ты посмотри, какой боевой, а!.

– Колитесь! Ну!

– Ещё угрожает он: взорву… Ишь, ты!.. Где деньги? Где документы? Ну!

– Какие деньги? Стольник… да? – ревел мальчишка, зло оглядываясь на Завьялова… – Взорву-у-у… Не наши вы, потому что… Гады! Гады, гады, га-ады-ы-ы…

Завьялов, Мальцев, Кобзев прятали глаза.

– Подождите, – обращаясь к своим товарищам, наконец, вымолвил Завьялов. – Тут разобраться надо. – Сейчас он себя чувствовал совсем плохо. Нужной злости к парню не было. Не-бы-ло! Только пустота в душе и расстройство. Словно из Трушкина вынули главный его стержень. Он опустился на стул.

На фоне громкого рёва Штопора возникла пауза.

– То есть? – Прерывая паузу, теряя запал, пробасил старшина Хайченко. – Да подожди ты реветь! – делано замахиваясь, прикрикнул на мальчишку. Штопор, предупредительно дёрнувшись, привычно втянул голову в плечи, с громкого рёва перешёл на умеренный.

– Новые данные открылись, – сообщил Кобзев.

– Что за данные? – озадаченно хмуря лоб, поинтересовался лейтенант. – То есть?

– Отдельно поговорить нужно. Без них, – кивнув в сторону мальчишек, предложил Завьялов. – Обсудить кое-что…

– Да, – подтвердил Кобзев, и добавил. – Обстоятельства… Полный мажор!

– Понятно, – бросил лейтенант, поднимаясь со стула. – Тогда, значит…

Мальчишек оставили под замком. Оркестровый класс заперт, на окнах решётки.

Вынести, украсть, ничего не возможно. И правильно, куда их ещё, таких, отбросов общества, в полку денешь? Некуда! Музыканты вышли в коридор, прошли в курилку.

* * *

– Ну! – останавливаясь в курительной комнате, потребовал лейтенант. – Что такое?

В несколько минут Завьялов с Кобзевым рассказали историю поиска и захвата злоумышленника.

В курительной комнате было гулко, тесно, стало тихо. В соседней туалетной комнате громко бежала вода, со строевого плаца, в открытое окно, доносились глухие команды: «Раз, раз, раз-два, три-и-и…», под равномерный топот солдатских сапог.

– Вот, сволочь! – Произнёс Хайченко. – Подонок!

– Там всё разнести надо было. – Резюмировал Трубников.

– А мы итак… – Без особой гордости заметил Кобзев. А чем гордиться? Действительно, любой бы на их месте…

– Понятно. Молодцы, мужики. Главное, разобрались. – Послышался вздох облегчения и одобрительные возгласы музыкантов, напряжение пошло на убыль. – Ну всё, значит, нам можно идти, да, товарищ лейтенант, разобрались, а то поздно. Дома, сами понимаете, разборки, то сё. – Музыканты заторопились. Не все, но многие. В принципе правильно, не зря ждали, увидели, узнали, всё уже было ясно и понятно. Главное зло было наказано, а с мелкими проблемами Трушкин и сам разберётся. Не маленький.

– Да, конечно, кому пора, я не задерживаю, – отозвался лейтенант.

Часть музыкантов прощались вообще и со всеми, другие персонально с Завьяловым, Кобзевым, и Мальцевым – потянулись на выход. Захлопали дверями. В опустевшей курительной комнате остались старшина Хайченко, лейтенант Фомичёв, Лёнька Чепиков, Владимир Трубников и Женька Тимофеев. Тот, как раз, который в Америку уезжает, первая труба, солист. И троица поисковиков.

– Ну, и что делать будем? – оглядывая оставшихся, ломая тишину, спросил Леонид Чепиков.

– С кем? – словно забывшись, задумчиво переспросил лейтенант.

– С этими… С пацанами, – напомнил Леонид.

– А что с ними делать? – пожал плечами старшина. – Всё ясно. Пусть родители за них беспокоятся. Мы кто для них? Не родственники, не судьи.

– Они брошенные, или беспризорники, – бесцветным голосом, с нажимом, заметил Завьялов.

– Это одно и тоже, – отмахнулся Кобзев.

– Нет, – с жаром не согласился вдруг Чепиков. Он знал. Ему в школе классная руководитель настоятельно однажды порекомендовала, как кутёнка в миску мордой натыкала, прочесть несколько книжек по воспитанию детей. У Леонида, как у родителя, пробелы, оказывается, неожиданно возникли с его сыном, второклассником Борькой… Одну только и прочитал книжку. Заумная такая. Но её хватило. – Я читал… – с гордостью похвастал он. – Брошенные – одно, беспризорные – другое. Получается, брошенные, это когда…

– Лёня, Леонид, – гипнотизируя Чепикова взглядом, приводя как бы в чувство, перебил старшина. – Нам, здесь, какая разница? – Перебил он потому, что на эту тему можно было говорить не только до ночи, но и всю жизнь, в принципе. По крайней мере, он это помнил по всем своим дошкольным, школьным и отроческим университетам. Теперь вот, по опыту воспитания своих дочерей… Воспитывал, воспитывал… А одного рецепта так и не нашёл. У него – одно, у жены – другое, у бабушек – третье, у дедов – четвёртое, у учителей, вообще охапка мнений.

– Ладно, всё понятно. Не спорьте. Куда их сейчас? – вздохнув, примирительно переспросил лейтенант. Он вообще в детской педагогике ничего не понимал. Он ещё не родитель! А приводить примеры, как его в недалёком детстве компота лишали… Смешно. Не та ситуация.

– Накормить бы надо, – предложил вдруг Трубников. – Голодные, наверное. Перенервничали.

– А потом? – С нажимом спросил Кобзев.

– А потом…

– Назад им нельзя. – Напомнил Мальцев.

– Вы знаете, а мне пацан понравился… – С улыбкой признался вдруг Трубников. – Маленький пацан, но удаленький. Что-то из него вырастет!

– Ага, такой же шустрый, активный, как мой Борька… – Продолжил Алексей Чепиков. Музыканты знали его Борьку. Один в один папа.

– Это Штопор… Вернее Генка. – Голосом робота, выдал справку Завьялов. Настроение у него катастрофически уходило, ухудшалось… – Курит, как паровоз! Привык, говорит, уже. Пиво холодное любит, и матерится, наверное.

– Да? – испуганно воскликнул Чепиков. – Понятно. – Растерянно произнёс и, заметно остывая, промямлил. – То-то он так орал. Я думал, укусит сейчас, гадёныш. Мой-то Борька, такого, конечно бы, себе не позволил… – И умолк, чтоб не сглазить.

– Укусишь тут… – эхом отозвался Завьялов. – Ёлы-палы!

– Валентин, вы их жалеете, кажется, да? – глядя на Завьялова, спросил лейтенант. Он заметил, что с ним что-то не то происходит, понял по-своему, поддержал. – Вам стекло разбили, машину испортили, деньги украли, а вы? Другую щёку подставляете?

Завьялов тряхнул головой, словно приходя в себя.

– Нет, а я вот всё думаю, а если б мы опоздали? – опережая Валентина, одним вопросом приковал общее внимание Мальцев. Когда Генка волнуется, он ещё рыжее становится, словно лампочка с возрастающим напряжением. – Если б мы вообще мимо проехали, а?

– А ничего бы и не было, – спокойно, как самый старый, вернее, как самый опытный, за всех ответил старшина. – Как и раньше бы, наверное. А что?

– А как раньше было? – нагнув голову, Мальцев требовал прямого ответа. – Ты знаешь, старшина, как раньше было? Ты видел?!

В комнате запахло ссорой, возникло напряжение.

– А при чём тут я? Я не знаю… Решили бы, наверное, – теряясь, и от этого злясь, ответил старшина. Не любил Константин Саныч когда его к стенке припирают. Не мальчик, в конце концов. – Решали же как-то? – сжимая кулаки, рявкнул он. – Мы-то причём.

Присутствие лейтенанта сдерживало пока страсти.

– Вот именно, – вспыхнул и Завьялов, взорвался. – Мы не причём. Мы всегда не причём!! Мы – люди, старшина. Мы взрослые люди. А на самом деле не люди, а дерьмо… Да, дерьмо, если спокойно смотрим, как детвора, шпана, мелюзга, наши дети, беспризорничают, по помойкам лазят, попрошайничают, курят, пьют, от рук отбиваются, СПИДом болеют, и вообще… И это всё на фоне, как говорят, развивающегося российского демократического государства. Когда одни – дворцы себе за заборами с военизированной охраной отстраивают, другие прячутся за кордоном, жизни нас оттуда учат, другие деньги в банках замораживают, оставшихся лохов обворовывают… а мы не причем… Мы всегда не причём! Тогда кто мы? Кто мы, ну? Люди? – Завьялов говорил быстро, почти кричал. – И никакие не лучшие мы. Правильно командир сказал. Упаковались. Дерьмом обросли, совесть проели… Вот мы кто! Я ещё утром голову хотел – не важно кому – за машину оторвать… Хотел, да! А увидел пацанов… И во что их тычут… Мы тычем! Ты! Я!.. Рука не поднимается… Они, и… Рыжий, Штопор… наши пацаны, и этот… Хозяин. Мы вот тут… все… умные, чистенькие… Лауреаты…

– Кстати, и я так же думаю. Зеркально! – воскликнул Мальцев… – Мне тоже противно! Тоже не по себе!

– О! А причём тут лауреаты? – с обидой в голосе изумился Чепиков. Но его не слышали. Заговорили уже все, громко, и разом.

…О том, что надоел этот бардак в стране. Надоела мафия, безденежье, отключения света, воды, сытые морды чиновников, вот раньше… детская преступность, беспризорность, оборотни…

– Стоп! Хватит! – Гневно оборвал старшина. – Остановитесь! Что вы раскричались? Мы не депутаты, и здесь не Госдума… – распалённые обличительными эмоциями, музыканты пристыжено оглядывались на окружающие стены курительной комнаты. Старались не слышать кислый табачный и туалетные запахи, отрывистые звуки строевых команд с плаца. Точно не Госдума, более того… – Мы не решим эту проблему, мы – не решим… – рубил рукой Константин Саныч, правильные слова говорил, знакомые. Они находились сами собой, легко, привычно, звучали громко, звонко, расслабляли, заглушали наплывающее было недовольство собой и острое раздражение… – Это вам не Штрауса с листа играть, или Равеля… Не наше это дело, заниматься чьими-то детьми, – рубил рукой старшина. – Чужими при том… Со своими бы разобраться… Мы не педагоги, не учителя младших классов. Мы музыканты… Мы военные… Мы на службе. За это нам и… – на этом он запнулся, уточнять почему-то не стал, сказал другое, более важное. – Нам служить нужно отлично, играть хорошо. И всё. Каждый, пусть, на своём месте так будет служить, как мы… – это он в адрес прошлого лауреатства видимо намекнул, а может и в сторону майского поздравления командира полка с воинскими успехами, было такое.

– Правильно, – подключился и лейтенант. – Пусть каждый в стране делает своё дело. – Офицер выдержал паузу и добавил. – И хорошо пусть делает. – И снова, через паузу, когда все уже точно глубоко осмыслили вышесказанное, предложил решение. – Значит, я думаю так, товарищи, поступим, ребят накормим, всё как положено, и в детдом сдадим или куда там, правильно? В общем, куда положено, в таких случаях.

– В милицию лучше. – Подсказал Лёнька Чепиков. – Там детские комнаты есть, соответствующие инспекторы. Спецподготовка. Армейский режим. Они знают, что делать. Кстати, по телевизору не давно показывали, я видел. Очень симпатичные инспекторши там, молодые… лейтенантши… из педвузов.

– Значит, родителей найдут или родственников. Пусть милиция ими занимается, а не мы. Им это ближе. – Высказался и Евгений Тимофеев.

– Пацанам только говорить не надо, сбегут. – Угрюмо заметил Мальцев.

– А мы и не будем им говорить, поехали и поехали…

– Я не поеду. – Опустив голову и отворачиваясь, отказался Завьялов.

Лейтенант понимающе кивнул головой…

– Не возражаю. Значит, поедут: Мальцев и Кобзев…

– Конвойными. – С усмешкой, серым голосом подсказал Завьялов.

– Ага, щас, – с обидой воскликнул Кобзев. – Ты чего? Сопровождающие мы, сопровождающие.

– Да, именно сопровождающими. – Подтвердил лейтенант.

На том бурное обсуждение и закончилось, почти ссора, разлад, если уж откровенно. Потому что не соединила стороны проблема, а разъединила при видимом их согласии. Не все были согласны, но подчинились. А что можно было ещё сделать? Действительно, не интернат, не МЧС, не благотворительная организация, а вооружённые силы страны. Армия, пусть и музыканты. Другой профиль, другие задачи.

* * *

Если откровенно, у Аллы жизнь как-то не складывалась. Так, как в мечтах хотелось.

Почти тридцать лет женщине. Собою хороша. Красивая, стройная, ухоженная. Блондинка. Глаза большие, глубокие, серо-голубой металл, с тенью изумрудной морской волны, полные губы. Девичья аккуратная грудь. Детей у Аллы ни от первого, ни от второго брака ещё не было. Алла с этим не торопилась. Считала, всё ещё впереди, ещё пожить для себя надо. Только скептические морщинки в уголках губ со временем появились, да взгляд порой излишне ироничный. Так ведь и было с чего. Первый муж строителем был, инженером. Всё время что-то строил, строил… А сами в однокомнатной хрущёвке жили, жили… Алла ждала, ждала… Тоска зелёная. Всё для неё обещал сделать, когда в ЗАГС шли, на руках обещал носить. Потом забыл или остыл. Некогда, говорил, работы много. Вот объект сдам… Так и жили, от объекта к объекту. Скучно жили, хотя деньги водились. Слава богу, разошлись. Теперь вот за музыкантом замужем. За военным музыкантом, за прапорщиком. Поменяла фамилию. С Петровой, на Мальцеву. Хорошо? Наверное.

Почти год жили весело, дружно, потом Алла снова загрустила. Почему? А кто его женщин знает, если они сами себя понять не могут. Устала, наверное. Музыканты народ непоседливый, да и служба армейская не особо спокойная. С деньгами часто проблемы были. Но муж выкручивался. На халтуры какие-то часто ездил, башли привозил, часто «зелень», а тут ещё вдруг, лауреатами международного конкурса стали. В прессе и на телевидении фурор был, аж целую неделю. Фотографии, поздравления… Главное, Геннадий деньги домой из Стокгольма привёз. Машину большую купил, заграничную, мебель новую. У Геннадия трёхкомнатная квартира в хорошем районе от родителей осталась – обставили. В отпуск на Кипр в прошлом году съездили… Что ещё? Да, отложили кое-что на черный день, так, немного, но, снова теперь на его жалованье сели… Нет, пока грех жаловаться, всё вроде есть. Но скучно. Геннадий предлагал несколько раз, давай, мол, детей заведём, хотелось бы!.. Алла отшучивалась, дети не тесто, чтобы их заводить, не котята, – время должно подойти. Не хотела. Узнать лучше друг друга бы надо, игриво смеялась, привыкнуть. Уже четвёртый год совместной жизни пошёл. Алла понимала, возраст у неё критический, надо бы рожать. Порой думала над этим. Копалась в себе, желая найти материнский отклик, но, увы, его почему-то всё не было и не было. Пусто там было. Всё так же строго контролировала любовные постельные процессы, предохранялась. Не успевал муж иной раз и кончить, как она с притворным ужасом выскальзывала из постели, бежала в ванную комнату… под удивлённый и обескураженный взгляд Геннадия. Геннадий хмурился, вздыхал, но не возражал, а что он мог сделать, если Алла не решила ещё. Рано, наверное ей, а может, и не надо ещё… или уже… Вздыхал пока.

Алла недавно пошла на работу. Первый муж запрещал работать, второй не возражал, но Алла долго не могла решиться выйти из дома, устроиться на работу. Хозяин парикмахерской, Александр Ганиевич, пожилой уже, но крепкий на вид азиат, узбек, или армянин, Алла не разбиралась в этом, принял её. Долго раздумывал, оценивающе оглядывая её своим мудрым прищуренным взглядом. Алла смущалась, алела румянцем, не привыкла к такому. Гендиректор заметно наслаждался её смущением, ещё больше фигурой молодой женщины, ещё и ещё раз просил пройтись перед ним, повернуться… Внимательно разглядывал её пальцы рук, говорил: «Пальцы у вас необыкновенно хорошие, Аллочка, женственные, нежные, чуткие, должны клиентам понравиться. Парикмахерская у нас элитная, мнение клиентов для нас закон…» Для неё тоже. Взял её ученицей, в её-то возрасте… За красивое лиц, стройную фигуру, томный и глубокий взгляд, и пальцы рук, конечно.

* * *

Не успели отъехать от воинской части метров пятьсот-шестьсот, как Мальцев вдруг резко затормозил машину, и нарушая правила, через сплошную линию разметки решительно развернулся, увеличивая скорость, поехал в противоположную сторону. Кобзев, упираясь ногами и руками едва удержался, чтобы не снесло с сиденья, пряча недоумение повернулся к Мальцеву. Сохраняя невозмутимость, спросил:

– Пустой? На заправку, что ли?

– Нет, – через паузу ответил Мальцев и улыбнулся Кобзеву. Улыбка была особенной, не такой, как раньше, не привычной. Не радостной, не злой, не ироничной, как бывало, а… Другой. Полутон в ней другой мелькнул, особенный, в другой гармонии… Осветлённый, что ли, высветленный… Как, наверное, у выздоравливающего больного. Когда, зуб болел, болел, например, потом его доктор взял и вылечил. Больной встал с кресла, уже и не больной… Но ещё и не здоровый, а вот такой уже… выздоравливающий. Потому что на душе уже светло стало, легче… Хотя остаточные болевые ощущения где-то ещё и есть. Такая вот у Мальцева улыбка промелькнула. Странная улыбка. Кобзеву она не понравилось. Вернее, он её не понял.

– Другой дорогой, что ли? – пряча заинтересованность, снова спросил Кобзев. Он на переднем сиденье сидел. Беспризорники молча сидели сзади. Лица без выражений, серые, отсутствующие. Догадались, видимо, куда их везут. Раскусили. Кобзев поэтому назад старался и не смотреть. Вообще-то Кобзеву было всё равно, какой дорогой поедет Генка. Если и дальней, то и лучше. Потому что кошки на душе скребли. Противно было. Как не старался Александр их не замечать, они проявлялись. Когда сознание вдруг натыкалось на них, Кобзев себя чувствовал явным подлецом, откровенным предателем. Словно это своего он сына к злой тётке на чужбину везёт… Даже двоих. Кобзев в душе чертыхался от этого, дёргал головой, отмахивался. Он же не Герасим, они ведь не Муму… И Герасиму, наверное, больно было… Во все глаза старался смотреть по сторонам, но обмануть себя картинками не мог. Пейзаж, помимо его воли, то расплывался, то наоборот сужался, сознание вновь упрямо фокусировалось именно на той больной в душе ноте – не хорошее дело Кобзев делает. Ох, не хорошее… Участвует в нём.

– Ко мне домой, – с той же странной полуулыбкой, ровным голосом ответил Генка. – Трали-вали…

С ума сошёл!.. У Кобзева от удивления лицевые мышцы заклинило. Вытаращив глаза, несколько секунд он воздух ртом ловил, потом выдавил:

– Куда? Ты что, серьёзно, Генка? К тебе? Зачем? – уже догадываясь, с ужасом вперемежку, восхитился Александр. – Полный мажор! Офонарел?

– Нормально! – ответил Мальцев, и снова улыбнулся. Теперь его улыбка была той же самой, как и раньше, привычной, озорной. – Те сандалии.

– А… – про сандалии было понятно – присказка, сказка впереди. Кобзев поднял брови, хотел спросить про Аллу, жену Генкину, но воздуха не хватило.

– Разберёмся! – с нажимом, но с тем же восторженным озорством отрезал Генка. Настроение его заметно улучшилось. Коротко глянув назад, на ребят, подмигнул им.

Ему действительно стало хорошо. Очень даже. Как никогда. Грудь уже не давило, мысли не путались, воздуха хватало, настроение появилось. Более того, оно бурлило, пело, играло. Словно до этого он долго и отчаянно падал с какой-то большой высоты, боясь и страшась падения, не мог остановиться, ни чего путного, на гладкой вертикальной поверхности под руку не попадалось – тоненькие верёвочки с ниточками в лучшем случае, и вдруг, он ухватился за канат. Даже не трос, а канат… За который, казалось, не только держаться, на нём стоять можно был, ходить даже, приплясывать… Такой он был верный и надёжный. Вот как! Всё сразу решило. Все нервы, сомнения, угрызения совести, которые бились в клубке, набухая, будоража, царапаясь, беспокоя, не находя выхода, грозя разорвать, взорвать Мальцева, уничтожить всё, и мозг его и тело… И вот… Одна только правильная мысль. Решение… И всё… Всё исчезло! Он почувствовал себя не просто радостно и облегчённо, а словно сильнее ещё стал, выше, больше, взрослее. Именно такого важного решения ему в жизни и не хватало: большого, самостоятельного. Генка с восторгом поймал себя на мысли, что это решение он принял уже давно, тогда ещё, когда вообще всё было не ясно, когда все спорили, орали… А он уже тогда принял его! Но не различил в гуще мнений и эмоций… Генка снова улыбнулся сам себе, своим мыслям. А всем, и Саньке Кобзеву сказал:

– Не боись, Сашка, прорвёмся… – Обернулся назад, к ребятам, спросил. – Так, нет, мужики?

«Мужики» не ответили, они не слушали. Они ехали в милицию, в спецприёмник.

* * *

Нужная Гейдару воинская часть расположилась почти в черте города, но далеко. Район незнакомый. Территория чужая, условно говоря, но хозяева, как известно, всегда между собой могут договориться. Не впервой… Это если понадобится… А может и обойдётся.

Больше двух часов на дорогу потратили.

– Направо здесь сворачивай, направо… – оторвав взгляд от карты, приказал Гейдар. Водитель вовремя свернул… – Теперь медленнее, не проскочи… – Предупредил он выглядывая в окна машины. Справа бесконечной серой лентой тянулся бетонный забор… – Объедем по периметру сначала, если получится… Посмотрим.

Вторая машина остановилась в начале забора. Для начала работы одной пока было достаточно. Так поставил задачу Гейдар. Гейдар в прошлом профессиональный военный, подполковник в отставке, академию Генштаба СССР заканчивал. В Афганистане воевал, отмечен правительственными наградами, благодарностями, по ранению уволился из армии, как и большинство его «товарищей по несчастью» выпал в осадок, без работы остался. Числится сейчас «Советником по развитию бизнеса» у своего дальнего родственника, в Москве.

Что именно та воинская часть, у Гейдара сомнения не было. В отдалении возвышался жилой массив, а здесь за забором, несколько пятиэтажек, да круглые крыши ангаров зелёного цвета. Характерные признаки, отличительные… И, естественно, красные звёзды на воротах, и дверь КПП…

Девятка проехала до конца забора, развернулась, поехала обратно. Ничего внешне примечательного. На небольшой автостоянке набор стареньких советских авто, вокруг пыль, грязь, неухоженность… Маскировки, наверное, ради… И никакого американского «дюранго». Гейдар усмехнулся.

– Останови здесь, – приказал он. – Я сейчас. Ждите. – Вышел, решительно направился к дверям КПП. Без стука открыл дверь, вошёл вовнутрь. Узкий сквозной проход, в середине трубчатая вертушкой, за ним солдат со скучным лицом, с повязкой на рукаве, слева, в дежурной комнате, за большим стеклянным окном в стене, за столом, дежурный офицер, майор, тоже с повязкой. Привычно пахнуло армейским казённым запахом прокуренного помещения, влажной приборкой, запахом сапожного крема…

– Товарищ майор, здравия желаю. – По военному поздоровался Гейдар. На лице плавала простоватая улыбка. – Извините, можно вопрос?

Майор, поднял взгляд, приветствие проигнорировал, а на вопрос ответил:

– Ну, я слушаю, – безлико произнёс он. «Обычный обыватель. Или машина грузовая нужна, или рабсила», профессионально определил.

– Я это, товарищ майор, спросить хотел, – с жаром начал посетитель. – Тут у вас какой-нибудь машины, потяжелее «москвича» не найдётся? Я тут рядом живу, аккумулятор сел, потаскать на галстуке бы надо, джип, что ли какой… Я заплачу.

Майор понял, что не ошибся. Обычное дело, житейское. Особенно зимой или весной. Правда сейчас лето, но «чайников» на гражданке в любое время года хоть отбавляй. Но потаскать машину, это не прикурить. Пятью минутами не обойдёшься… Офицер нахмурил брови, думал. Прибрасывал, сколько можно заработать… Знал, дежурный УАЗ у штаба стоит, вызвали, другие в разъездах… Облом.

– А там, на стоянке, «доджа» нету? – майор кивнул в сторону улицы. – Большой такой, чёрный. Американец.

– Там, нету… Там мелочь одна, лёгкие, – с горьким сожалением подтвердил посетитель.

– Значит, Мальцев уже уехал. Он мог бы. – Сказал майор, и развёл руками. – Так что… Ничем, дорогой товарищ, извините, помочь не могу. На дороге голосуйте. – И вновь опустил глаза на стол. Вернее, в приоткрытый ящик стола, там виднелся край раскрытой книги.

– Придётся, – уже отходя, с сожалением вздохнул посетитель, и вновь вдруг вернулся, заглянул в окно. – А давно?

Дежурный с трудом оторвал взгляд от книги, с заметным раздражением спросил:

– В смысле?

– Я говорю, а давно он уехал, «додж», этот?

– А, джип? Да с час, наверное, может полтора. Я не смотрел.

Посетитель вновь простецки улыбнулся…

– А я, значит, в это время, как дурак, по гаражам бегал. Надо было сразу сюда… Балда! Теперь уж и не найду его…

– Да, конечно, если дома только… Время-то уже… – Сказал майор, механически глянув на часы… о, скоро уже и развод…

– Спасибо, товарищ майор, извините, что побеспокоил. На дороге придётся голосовать, как прошлый раз…

– Ага, как прошлый раз… Всего хорошего. – Пробурчал майор, глядя уже в книгу. Гейдар шагнул на выход. У дверей его, громко топая сапогами, догнал дежурный солдат…

– Извините, товарищ, у вас не найдётся сигаретки, или докурить, случайно? – почти в спину, смущаясь, спросил он.

– Не курю. – Не поворачиваясь, резко бросил Гейдар, и вышел, гулко хлопнув дверью.

Домашний адрес Мальцева был известен. Всё остальное, значит, дело времени, и…

* * *

Когда военные дяденьки не стали их сразу бить, там, в комнате, как предполагали беспризорники, а вышли куда-то посовещаться, покурить, наверное, Штопор мгновенно перестал плакать, метнулся по углам комнаты в поисках спасительного выхода, но окна были надёжно забраны в глухую металлическую решётку, дверь заперта, выхода не было. Рыжий наоборот, даже с места не сошёл, только вяло покосился по сторонам.

Штопор подбежал к другу, нервно спросил:

– Ну что будем делать? Что?

Рыжий безразлично качнул головой.

– Ничего не будем делать. Посмотрим. Бить не должны… Хотя, меня могут…

– Я буду кусаться, – воинственно заявил Генка. – Или вот этим драться буду, – сказал он, выхватывая с широкого стеллажа, где лежали-стояли, ожидая будущей работы музыкальные инструменты духового оркестра, короткую, но увесистую, блестящую зеркалом трубу. Их там – таких, много было – больших, средних и не очень. Штопор выбрал по весу подходящую… – Как вмажу любому между глаз. Чтоб знали… Не дамся. За что они нас схватили, а?

– Я на работе стекло из рогатки разбил. Толстому.

– Ух ты! Который амбал, Евгений? А зачем?

– Я ж говорю, на работе был. Пока он за мной бегал, Свист его и обчистил.

– Свист? – Штопор сильно удивился, даже рот от испуга раскрыл…

Свист, взрослый парень, ещё только за двадцать, а лицом, и телом что старик. Невысокий, но гибкий, с покатыми плечами. Лицо серое, округлое, нос кривой, волос на голове редкий. Взгляд ускользающий, но быстрый, хитрый, губы плоские, часто в ухмылке. Свист на несколько уровней выше пацанов в стае был. Даже не в самой стае, а над ней, или около неё. Все знали, Свист мужик блатной. Несколько ходок в тюрьму за ним числилось. Даже, говорит, в убийстве по малолетке участвовал, потом в разбойном, каком-то, в другом чём-то… По пьяне Свист часто рассказывал пацанам разные тюремные байки, учил, хвастал. «Учитесь, шпана, – говорил, – пока я живой, ага! На зоне пригодится! В хату придёте, скажете от меня, вам полная лафа. Зуб даю! Бля буду! Век воли не видать!» Интересно было слушать. А может и свистел, трепался в смысле. Но работал он фартово, удачливо. Щипачил. Всегда с Козлом. Это погоняло у пацана такое. Козёл дохляк, лет двенадцати, сам худой, руки худые, лицо, ноги… А изобразить и голосом, и походкой, и даже лицом вроде, кого угодно мог. Большой актёрский талант в мальчишке заложен был, главное, не пропадал, в дело шёл… Шутил часто над пацанами, как крикнет где неожиданно голосом Гарика или Эльнура, а то и самого Хозяина: «Какого х… бездельничаете? Марш все на работу!» Пацаны подхватятся со страху, а это Козёл оказывается пошутил, напугал всех… Мяли ему бока за это, но так, легонько, по дружески… А артистов разных показывал – особенно баб, без счёту. Влёгкую. Без подготовки. Память цепкая была. Всё в голове вмещалось. Раз услышит – навечно. Как с листа потом… Когда ночью где спали вместе, или балдели, он веселил всех, клёво было. Ночи-то длинные, делать нечего. Словно концерт пацаны смотрели. Правда пил, курил и нюхал Козёл всё что с катушек сбивало, не раздумывая. Болел потом… Свист только с ним и работал, с одним и тем же помощником. Бригада у них. Но Козёл часто подводил своего старшего. Ночью, после работы, напьётся, например, какой-нибудь дряни, или «дури» накурится и утром – ни в дугу. Не может работать, даже на ногах не стоит. Тогда вынужденный простой… Свист бил его за это. И сильно порой. Козёл и не защищался. Да и не мог, в таком-то состоянии. Понимал – виноват, подельника подводит. Но когда в норме был, всегда с удачей возвращались. Хозяин хвалил их. Выделял. Свиста, конечно. Хотя все пацаны в стае считали, если бы не Козёл, хрен бы так Свисту везло. Свист поэтому, кажется, и не менял его, и бил так, чтобы не забить совсем уж… Да и мастерски бил, без синяков… По шее, по ушам, поддых… Но Свист говно был, хозяину постоянно на пацанов, сучара, стучал, закладывал. Пацаны это узнали быстро, поняли от кого масть идёт, но отомстить Свисту пока не могли: за ним взрослые стояли, и Хозяин. Свист, сволочь, разговаривает с тобой, улыбается, начальство и старших матом ругает, подначивает, заводит, а потом пацанов наказывают за их язык. По разному. Когда изобьют, когда опустят, когда доли лишат, когда на счётчик поставят… А Свист улыбается. Сволочь, потому что. В принципе, если по честному, таких в стае было много. В законе это было. Нормально.

– Ага, – скривился Рыжий, вздохнул. – С ним работать пришлось, вместо Козла.

– Ты что, он же говно мужик, ссученный! – удивлённо отстраняясь, чтоб рассмотреть друга, взволнованно воскликнул Штопор. – Все пацаны так говорят. Зачем с ним?

– А я что, хотел? Меня не спрашивали, – слабо огрызнулся Рыжий. – Гейдар определил. Иди, говорит. Козёл опять какой-то дури надышался, с катушек съехал, не вышел на работу, вот меня и… Или с ним идти, или деньги ломать.

– Не-е-е, я бы не пошёл. Я бы как дал ему! А эти что с нами будут делать? – Кивая на дверь, спросил Штопор. – Сдадут куда-то? В ментовку или в тюрьму? А я жрать хочу.

– В ментовку, конечно, в спецраспределитель, – ответил Рыжий. – Там и пошамаем.

– А я в ментовку не хочу. Там козлы одни. Я сбегу. Я из машины сбегу.

Рыжий по взрослому усмехнулся.

– Не-е, из машины не получится. Там двери на замках. Я пробовал, знаю. Рванём, когда садиться в машину будем или когда выходить… Если держать не будут.

– Я как ты! Я с тобой.

– Ага! Если не получится удрать, делаем вид, что ничего не знаем, ничего не понимаем…

– А я могу как Санька-немой… М-м-м… У-у-ум-м-м… Похоже?

– Похоже. Только так очень долго нужно притворяться. Ты не сможешь. Расколешься… Или провода к тебе специально подведут, машина, говорят, такая есть дознавательная в ментовке, всех раскалывает.

– Меня не расколет. Я железный.

– Тихо… Идут!

* * *

– Аллочка, – заглянув в зал, взглядом и таким же голосом, как сладкая густая патока, завораживая, уже на третий день её работы позвал Мальцеву директор. Шесть мастеров работали, два кресла пустовало. Плохо администратор с клиентурой работает, замечание нужно сделать, отметил директор. – Зайдите, пожалуйста, ко мне. – Приказал он.

– Сейчас. – Ответила она, отрывая взгляд от рук своей учительницы, мастера Галины. Наставница разрешающе кивнула, иди, коль начальник зовёт. Алла уже процесс подготовки к мелированию понимала. Способности её были налицо, старательность тоже, но Галина, как и остальные товарки, угадала уже особое внимание хозяина к новой ученице, заметила это. С Аллой нужно быть повежливей, решила она, мало ли что в этой жизни может произойти, ободряюще ей улыбнулась. – Иди-иди. – Отпустила ученицу. – Наработаешься ещё, успеешь, ага.

Алла быстро обтёрла руки полотенцем, коротко глянула на своё отражение в зеркале, поправила волосы – светлым протуберанцем, полыхавшим вокруг головы, – выпрямляя спину, дёрнула плечами, пошла в сторону кабинета директора.

Александр Ганиевич, тот, пожилой, но крепкий азиат, с благообразным лицом и мудрым взглядом, к которому в его элитный парикмахерский салон пошла работать молодая, с красивой фигурой, руками балерины и очень женственной походкой Алла, супруга Геннадия Мальцева, был владельцем не только парикмахерской, как многие думали, но и нескольких обменных пунктов в столице, совладельцем продовольственного и вещевого рынков, дольщиком двух казино, небольшого ресторанчика, и двух автостоянок.

Алла вошла в кабинет, остановилась.

– Проходите-проходите! – радушно воскликнул он, вежливо приподнимаясь, рукой указывая на изящный стул возле красивого, светлой полировки рабочего стола директора. – Присаживайтесь. – Алла присела, закинула ногу на ногу, поправила юбку и подол рабочего фартука. Директор с удовольствием не спускал с неё взгляда, в упор рассматривал – от причёски, до туфель. – И как вам у нас, – так же ласково спросил он, видя что женщина смущена. Это его бодрило. – Нравится?

– Да. Нравится. – Скромно ответила она, и заметила. – И Галина хорошая. Хорошо учит. Спасибо. Она хороший мастер.

– Да, у нас все такие. – С деланной небрежностью согласился директор. – Кстати, я её спрашивал, она вас уже хвалит. Да, говорит, руки у вас очень хорошие, всё хорошо получается. Быстро выучитесь. Мастером станете. А мастера нам нужны!..

Алла не нашла что ответить, неопределённо пожала плечами, спасибо, мол, улыбнулась и опустила глаза. Понимала, хвалить её рано. За такое короткое время особо проявить себя она, конечно же, не могла, но похвала директора ей была приятна. Его радушие вообще приятно тревожило, по особому беспокоило.

– Как вы смотрите, Аллочка, если я вам покажу парочку других элитных салонов, так сказать по обмену опытом, а? – Всё так же добродушно улыбаясь, неожиданно предложил он.

– Сейчас? – изумилась она.

– Да, сейчас. А что? – Спокойно ответил он.

– Я же на работе!

– И я тоже, – парировал он, и шутовски развёл руками, – как видите. И время, кстати, рабочее – девятнадцать часов. Самое время в салонах. Поехали. – Видя, что она ещё раздумывает, как это можно расценить, сказал. – Это приказ. Деловая поездка. Не беспокойтесь. Мы часто будем выезжать на стажировки.

Под косые взгляды работниц салона директор и Алла вышли на улицу, сели в его машину, серый «Мерседес» С240, с люком, тонированными стёклами. В салоне Алле понравилось. Более удобный, чем джип мужа, даже роскошный, с приятным сладковатым расслабляющим запахом.

– Нравится? – словно угадав, спросил Александр Ганиевич.

– Что?

– Машина. – Ответил он, указывая на салон. Машины он любил. Свою внешне старался не выделять, ни лаком, ни полировкой, но внутри всё было ухожено. Ковры на сиденьях. Такой же, но более мягкий ковёр, под ногами, тонированные стёкла, ароматный запах, современная мощная акустическая система Bose, CD. Уютно.

– Хорошая. У нас такая же, только большая.

– Автобус, что ли? – Пошутил Александр Ганиевич.

– Нет, у мужа джип. Американский.

– О! Круто! Он тоже бизнесмен?

– Нет, он музыкант.

– А-а-а, тогда понятно. Шоумен! Ночью занят, днём спит.

– Нет. Он военный музыкант.

– О-о-о, тогда тем более… похвально! В армии, и… Интересно!

– А куда поедем, – пропустив его удивление, спросила Алла. – Где это?

– А, как у нас на Востоке говорят, старший верблюд дорогу знает. – Перешёл он на более лёгкий тон. – Поехали! – Ответил, запуская двигатель. Чуть отъехав, директор продолжил разговор. – Аллочка, можно вас попросить не обижаться, если я – старый человек – буду вам говорить сегодня комплименты? Я не могу удержаться.

– Смотря какие.

– Клянусь Всевышним, только хорошие! Вы других не заслуживаете. Понимаете, Аллочка, я человек пожилой… Пожилой, нет?

– Ну нет, наверное… Вы ещё…

– Вот, значит, мне уже можно говорить красивой молодой женщине достойные её комплименты… У вас, клянусь Аллахом, невероятно красивые глаза… Да-да! Они, как ночные звёзды, манящие, притягивающие, не раскрытые…

– Ну…

– Пожалуйста не перебивайте! И взгляд, и улыбка… Когда я вас увидел, я понял, всё, дни твои Александр-ака, сочтены… Спокойные, я имею в виду… Не смущайтесь. Это правда. Я никогда не видел такой гармоничной женщины, как вы. И руки, и фигура…

– Вы знаете, я замужем…

– Да-да, я знаю! И очень завидую вашему мужу. Очень! Такой цветок, и… Простите за нескромность, скажите… Если ваш муж такой крутой, почему он разрешил вам, такой милой и обаятельной женщине работать? Почему отпустил? Я не понимаю…

– Он не отпускал. Я сама решила. – Немного красуясь, заявила Алла.

– О, вы мудрая женщина… – По-восточному воздев руки к небу, вскликнул Александр Ганиевич, уточнил. – Потому что ко мне пришли. Слава Аллаху! Я это оценил. Спасибо.

– За что?

– Как за что? – Делано удивился Александр-ака. – Вы же могли мимо пройти, Аллочка! Обойти! Вообще в другую сторону уйти… И я бы не знал. Это не возможно. Я бы жить дальше не смог…

– А вы бы и не узнали…

– Как это не узнал? Что вы, Аллочка, сердце не чувствует расстояние. Оно чувствует другое… – С болью в голосе говорил Александр Ганиевич, скорее не говорил, а ворковал уже. Между тем искоса ловил глазами её соблазнительные колени, край юбки, который если чуть резче увеличить скорость, поднимался чуть выше, оголяя её умопомрачительные, казалось, ноги, а руки её, и грудь, и губы, волновали всё больше и больше…

– Вы знаете, я так разволновался, что даже проголодался, а вы? – меняя тему неожиданно поинтересовался он. Они уже ехали по Садовому кольцу в районе метро Марксистская. Пока Алла раздумывала, можно или не нужно, он уже повернул машину на улицу «Б. Каменщики», как значилось на уличной доске. – Не возражаете? – спросил он, и не дожидаясь ответа увеличил скорость. Ехал к малоприметному ресторанчику с вызывающим названьем «Амстердам».

У Александра Ганиевича, среди прочего, была одна слабость, которую он от себя не скрывал – женщины. Две другие – деньги и хорошую еду, он не афишировал, считал делом глубоко личным, залогом душевного спокойствия, а вот женщины действовали на него как весенний заяц на застоявшуюся борзую. Всё в нём загоралось, он молодел, становился игривым, готов был что угодно для своей избранницы сделать, лишь бы она сдалась ему, легла в постель. Причём, с годами избирательность его эволюционировала, а главное пристрастие оставалось неизменным: Александр Ганиевич любил женщин. Не вообще, а русских.

Да, именно так. Русачек! Доверчивых, нежных, не знающих сладкой жизни ни вообще, ни в частности, с дивными русыми косами, светловолосых, с жаркой грудью, страстными губами, широкими бёдрами, требовательных до ласк, что-то новое для себя желающих открыть в себе, и в нём, в Александре, конечно… Это что-то! Александр Ганиевич очень любил этот процесс. От первого взгляда, когда сознание ещё не отреагировало, а кровь уже вскипает, до последнего мгновенья, когда он изливается в её требовательное и податливое лоно… О-о-о!.. Взять в наложницы жену инородца, тем более своего победителя – дорогого стоило. Так азиатская кровь требовала. Из века в век, годами. Может, Александр-ака над этим и не задумывался, но так точно и поступал. Его не интересовали женщины доступные, которые, угадывая в нём деньги, сами на него вешались, включая проституток. Даже пятнадцатилетних девочек в последнее время перестал любить, холодных, жадных, глупых, доступных, хотя среди них и попадались «звездочки его души», а увлёкся тридцатилетними. Теми, кто ещё горит, кто понимает толк в любви, смысл в этом видит, себя и чувства не жалеет… За кем ухаживать надо, добиваться… И не просто добиваться, а желательно на коленях, чтобы в кровь сдирая… И чтобы преданная внешне мужу была. Чтоб заставить её отвернуться от мужа, переубедить, сломать, влюбить… Чтобы всё бросила, к ногам его упала… Тогда и кайф, тогда и чувства… Завоёванные чувства всегда дороже случайных, пусть и горячих, но мимолётных, или купленных. Последнее вообще не в счёт.

Пройдя за администратором зала в отдельный кабинет, клетушку густого красного цвета, словно кетчупом в морщинах застывшую, не кабинет, камера пыток, нахмурясь, машинально отметила Алла. Спутник уловил.

– Что-то не так? Не нравится здесь, да? Не нравится?

– Цвет какой-то… – Поёжилась Алла. – Мрачный. Как застенки какие-то.

Александр Ганиевич весело рассмеялся сравнению, именно так порой здесь при нём и было. Правда другим девицам здесь нравилось.

– Давайте перейдём. – С готовностью согласился он. – Желание женщины – для меня закон. – Пафосно воскликнул, и глядя ей прямо в глаза, подчеркнул. – Тем более такой женщины! – Точнее было бы сказать – в такой момент. Но это он предусмотрительно оставил при себе. Всему своё время. Главное, не спугнуть, не оттолкнуть, – заворожить… Игра только начиналась. И он уже включился в неё. Теперь Александров Ганиевичей было как бы два. Один, сидел за столом, вёл игру, страдал, разгорался… Другой Александр Ганиевич мудрый, и спокойный гурман, был как бы рядом, но в стороне. Именно оттуда, сбоку, приятно наслаждался этапами развивающейся любовной истории условного двойника. Любовался им. И охотником, и жертвой, главное – победителем. Не только победителем в будущем, но и в каждом реальном мгновении.

Только другие лабиринты и кабинеты ресторана были не лучше. Весь цветовой тон вообще был в пользу чёрного и красного. К этому добавлялся холодный отблеск зеркал в боковых простенках, и давящая чернота потолка, в серебристых звёздах, низко нависшая над головой, рукой можно достать. Странные вкусы у рестораторов. Не хотелось бы сравнивать с душами, но невольно наталкивает на размышления.

– Сейчас поужинаем, поговорим…

Правда, особо поговорить не получилось. Алла почему-то замкнулась, едва притронулась к рулету из говядины, фаршированного свининой, а вино только пригубила. Мудрый Александр-ака не стал торопить события, участливо нагнулся через красиво накрытый стол. – Если вы устали, – предложил он. – Я могу отвезу вас домой.

– Да, спасибо, Александр Ганиевич, – поблагодарила она. – Лучше домой. У меня голова что-то разболелась…

– Что вы говорите? Какая беда! Ай-яй-яй!.. Это я вас, негодяй, утомил. Извините старика. Заболтал. – Мужчина участливо наклонился над столом – А у вас дома есть какие-нибудь лекарства? Мы можем заехать по пути в аптеку…

– Спасибо, есть. – Остановила она, благодарно касаясь его рукой. Рука его была горячей, её тоже. Участливо прищуренные глаза Александра Ганиевича светились теплом и добрым участием. Он как добрый волшебник, подумала она. Она будет моей, подумал он. И каждый улыбнулся своим мыслям, а потом и весело друг другу.

– Аллочка, – беря её руку, с трепетом в голосе начал он. – Можно мне поблагодарить вас за приятный вечер, и подарить вам мой сотовый телефон? Вы не обидитесь? – Спросил он, целуя её руку.

– Зачем это? – Алла потянула руку назад. Но директор держал мягко, но крепко. – Это наверное, неудобно. Такая вещь…

– Ничего особенного. Пустяк. Когда я вам вдруг понадоблюсь, на этот значок нажмёте, – указал он на светящиеся кнопочки, – я и отвечу… мало ли что. – Сказал он, закрывая и протягивая ей плоскую коробочку мобильного телефона.

От цветов Алла вежливо, но категорически отказалась, спасибо. Не могла она домой вернуться с цветами. Спутник это понял, не стал настаивать. Вернулись к машине, молча доехали до подъезда. Александр Ганиевич, как и положено воспитанному человеку, тем более с Востока, хотел было из машины выйти, дверь даме открыть, руку подать, но Алла решительно отказалась, спасибо, я сама… Кавалер понял, не хочет, чтобы мужу доложили. Правильно, девочка! Умница! Рано пока.

* * *

Припарковав джип неподалёку от своего подъезда, заглушив двигатель, Мальцев с улыбкой решительно повернулся к беспризорникам. Мальчишки сидели опасливо сжавшись, с любопытством и настороженностью заглядывая в окна машины. Внутренний двор не похож был на милицейский. В центре неогороженное футбольное поле, небольшая вытоптанная площадка ограниченная штангами ворот, на нём, местная детвора – несколько человек – дружно гомоня, отчаянно гонялась за мячом. В стороне возвышался одинокий баскетбольный щит, с грустно загнутым вниз кольцом. С другой стороны поля, за воротами, желтела полупустая малышковая песочница, были и покосившиеся хромые качели… Много зелёной травы и припаркованных по окружности территории легковых автомобилей. В песочнице малышня, рядом, под грибком несколько молодых мамаш кто с коляской, кто с собакой, кто с детским велосипедом… Обычная картина, обычного московского дворика… Главное, не спецприёмник. Мальчишки коротко переглянулись. Мальцев, перехватив взгляд, спросил:

– А что вы скажете, орлы, если я вам, например, предложу у меня немного пожить, а?

Мальчишки смотрели во все глаза, не понимали… Где-то был подвох… Думали. Такого им раньше не предлагали… Одежду какую – да, деньги – бывало, выпить чего – часто, за компанию – курево, пинка, гадости некоторые, но пожить в… доме, в квартире… Такого не было. Быть не могло. Значит, точно хитрость где-то спрятана, ловушка приготовлена. Почему? За чем?

– Это как? – недоверчиво насупившись, первым отозвался Штопор. – За что?

– С какой стати? Почему? – не отстал и Рыжий.

– А ни за что. Просто так. – В том же своём тоне, почти весело заявил Мальцев. – Понравились, может быть…

У мальчишек мелькнул испуг, надулись губы, а-а-а…

– О-о-о, не-е-т, нам это не подходит. Вы не на тех напали, дядечка. Мы с педерастами не дружим.

– Я не дамся! – Как на пружинах подскочил меньший, прижался к своему защитнику, другу. – Отпустите, дяденьки! – плаксиво, приглушая ещё вопль, воскликнул. – Я сейчас заору. – Пообещал, демонстративно набирая в грудь воздух.

Мальцев с Кобзевым испугались…

– Да вы что… – Музыканты воскликнули почти разом… – Тихо! Подождите! Как вы такое подумать могли, наглецы.

– Мы же со всей душой к вам, от чистого сердца, серьёзно… – Взмолился Мальцев. Не такой реакции он ожидал, даже подумать о таком не мог. – Я как отец хотел к вам…

Мальчишки внимательно слушали. На лицах теперь плавала недоверчивость и насторожённость…

– Ага, с ремнём, значит? – с недетским ехидством поддел Штопор.

– Да нет! С каким ремнём? Почему с ремнём, трали-вали? – беспомощно оглядываясь на Кобзева, озадаченно лепетал Мальцев. Лицо Кобзева выражало полное недоумение. Так иногда Кобзев смотрел в свои ноты, где видел явную непонятность. Константин Саныч, старшина оркестра, расписывая партии, мог иной раз фортель выкинуть… Или так надо, глядя в ноты тупо размышлял Кобзев, или ошибка… Сейчас именно так выглядел.

– А ты сказал, как отец… – напомнил Штопор, и с высоким укором разъяснил. – А отцы всегда с ремнём ходят. Я знаю. Да вот!

– Это плохие с ремнём, – не согласился Мальцев. – А я добрый. Видите – я рыжий. А рыжие все добрые. Как вот, Никита. Да? – Мальцев отважился даже по голове мальчишек в знак примирения погладить, но те отстранились. Они не такие. Знают хитрость взрослых и вероломство.

А с другой стороны, именно эти дяденьки, мужики, то есть Рыжего от наказания вовремя избавили, наподдавали Хозяину, не испугались… Привезли к себе на разборку, но не наказали – простили! – накормили даже, потом только в ментовку повезли… Но…

– А немного, это сколько? – тоном «бывалого воробья» поинтересовался Штопор.

– А сколько хотите… – пожал плечами Мальцев.

– До утра, значит?

– Можно и больше…

– Да? А у тебя дети есть?

– Нету.

– А жена?

– Есть.

– А она добрая?

– Она? – Мальцев запнулся… Хороший вопрос. А действительно, какая она, его Алла?

Если отбросить внешние её данные, хотя, как их отбросишь, красивая, улыбчивая, правда в последнее время больше молчаливая, замкнутая… То смотрит на мужа внимательно, исподволь наблюдая за ним, то глаз не поднимет… Работать пошла… В парикмахерский салон… Мальцев не возражал. Напротив, давно хотел, чтобы она дома не скучала, на работу ходила. Отвлекалась… Теперь работает… Правда заметной весёлости не прибавилось. Характер у неё… Раньше считал, хороший, спокойный, хозяйственный, сейчас… Вот сейчас бы так не сказал… В ней что-то изменилось. Настроение часто грустное, близкое к раздражительности. Но не злая она, нет… С чего бы! Но и не… добрая. Последнее Геннадий отметил с удивлением. Потому что открытием это было. Хоть и неожиданным, но верным. Было с чем сравнить. Генка хорошо помнил свою мать, сестру, бабушку… В них не было такой внешней показной красоты, как в Алле, но они были наполнены и нежностью друг к другу и ко всем, и добротой, и сердечностью… Они лучились этим. Генка хорошо это помнил… А здесь… Тепла в его семье не было. Нет-нет, не было. Алла излучала спокойствие, заметную иронию, и равнодушие… Ко всему окружающему, и к мужу, кажется. Мальцев вздохнул. Раньше он такого не замечал. Вернее принимал за некий шарм, своеобразную особенность женского характера, Аллочка, она же такая… красивая! Привлекательная! Желанная! А вот добрая ли она?

Мальцев снова вздохнул, возвращаясь к сути прямого вопроса. Мальчишки и Кобзев смотрели на Мальцева внимательно, ожидали ответа.

– Конечно, – натянуто улыбнувшись, дипломатично выкрутился Мальцев, – она ведь женщина… – Подумал и непонятно к чему обобщил. – А женщины, как известно… Сами понимаете… – Мальчишки не понимали, Кобзев тоже. Мальцев смешался и нашёл выход, заявил. – Так что – всё хорошо. Пошли, орлы?

Мальчики, переглянувшись, пожали плечами, ладно, пошли, почему бы и нет. Только Кобзев правильно понял заминку друга, он тоже боялся реакции Аллочки на такой именно радостный сюрприз.

Вопрос Штопор задал не случайно. Его в людях давно интересовало: почему одни люди добрые, а другие злые? И каких всё же больше? Почему на его пути злые и подлые встречаются чаще? Почему так? Если добрый – это же наш человек, это хорошо. А если нет – он же чужой! Это же видно! Почему тогда с плохими не борются? Почему они живут? Вот Рыжий, Никита, это хороший человек, это видно… Потому Штопор и дружит с Никитой, чтобы Никите легче было. И дядьки-военные тоже, кажется хорошие, а эта – жена рыжего, она кто? Какая? Это важно. Устал потому что Штопор от плохих людей. Устал защищаться, вернее, совсем не успевал…

* * *

– Убью, гаденыш!.. – Истерично взвизгивала молодая еще, неопрятно одетая женщина, суматошно дергаясь по маленькой восьмиметровой кухне. – Сколько ты еще мои нервы будешь трепать, сволочь, а? – спрашивала она. – Сколько, я тебя спрашиваю? – звонкая оплеуха, припечатав ухо мальчишки, наполовину выключает из его сознания визгливый голос матери.

Худой, лет шести, сын этой женщины, Генка, маленький, глазастый, лобастый, стоит перед ней, вдали от спасительных дверей кухни, у окна, виновато опустив голову, дергается, морщится от страха перед мелькающими в гневе руками матери. Особенно внимательно следит за руками. Подзатыльники, и брань сыплются на него привычно щедро и почти все, как не крутись, достигают своей цели. К словам матери мальчишка и не прислушивается, за руками её старается следить. Крик и слова – это ерунда, это так себе. Как мама говорит: слону дробина. Опасны ее руки. Особенно сейчас. Вот если б всё происходило в комнате, там было бы лучше – места больше. А на кухне хуже: много разных болючих предметов вокруг, которые запросто могут подвернуться ей под руки.

– Зачем ты это сделал, а? Зачем? – Кричала мать. – Ты знаешь сколько это стоит, а?.. Где я такие деньги возьму? Ты подумал? – женщина опускается на табурет, безвольно свесив руки, качает головой. – Господи, сил моих больше нет терпеть все это…

Сейчас она совсем некрасивая. Волосы растрепались, свисают спутанными прядями. Старый, сколько помнит себя мальчишка, халат на ней небрежно прикрывает её рыхлое белесое тело и повисшие груди без тугого бюстгальтера. Короткие полы халата едва прикрывают некрасиво раздвинутые ноги в старых бабушкиных тапочках. Лицо и руки, которые когда-то, раньше, в детстве, мальчишка с восторгом любил, сегодня, сейчас, опять злые, обжигающие.

– Что молчишь, как придурок? У-у, вылитый папочка, сволочь такая! – опять замахиваясь, вскипает мама. – Чтоб вы сдохли все… – кричит она, затем громко взывает куда-то вверх, в потолок. – Господи, как мне всё это надоело. Навязались на мою бедную голову. А-а-а! – всхлипывая, раскачиваясь на табурете, стонет мама.

Кто – все, мальчик не понимает. Кроме него и матери в квартире больше никого и нет. Правда в его жизни были ещё и бабушка и папа, который «сволочь», как теперь говорит мама. Но бабушки давно уже нет – умерла, а папа почти год назад ушел куда-то. Бросил их, как со знанием дела говорили пацаны во дворе, слинял куда-то, с пониманием уточняют другие, к тёлке другой ушел, молодой, заявляли третьи.

Бабушку он помнил плохо, она умерла когда ему было четыре года. Это было давно. Из того времени он помнил только страшные похороны, и жалобную музыку. Но еще помнил, как она часто гладила его по голове, целовала и успокаивала. Помнил ее мягкий ласковый голос, от которого он быстро почему-то засыпал, и вкусные разные пирожки. Особенно с морковкой. Папу он помнил хорошо в основном по шоколадным конфетам, по шершавой бороде, сильным рукам, запаху табака, пота и бензина. Еще отец иногда катал его в своей машине. Машине такси – папа на ней работал. Мальчик гордился папой и сверкающей лаком папиной машиной, мягкими сидениями, громким сигналом… но в ней его укачивало, и сильно тошнило от резкого запаха бензина. Папа от этого расстраивался. Мама почему-то нервничала, ругалась на папу:

– Не катай его в своей блядовозке, я тебе сказала! – выговаривала она. – Не хватало чтобы и он какой-нибудь заразы от тебя подхватил.

Тогда мальчишка не понимал, что это за название такое у машины, но догадывался, обидное что-то, так как родители сразу после этого начинали громко ссорится. Папа, хлопнув дверью опять неожиданно уезжал на работу, а мама плакала и ругалась на него. Особенно часто плакала и ругалась теперь, когда он так давно уехал на работу… Ещё прошлой осенью, если честно. Но мальчик особенно и не грустил без отца. Хотя раньше, ему даже нравилось, когда поругавшись между собой, родители вдруг принимались демонстрировать свою любовь к нему, жалеть его и даже баловать… Кто сильнее и крепче его любит. Игрушки какие-нибудь покупали, мороженое. От этого ему становилось вначале хорошо, а потом о нем вдруг забывали. Ему становилось грустно. Тогда он убегал во двор, к мальчишкам, в другую интересную жизнь.

Там, во дворе, тоже было не просто, но все по другому. Без тоски и без надрывов. Много места, много детей, много разных машин, много каких-то незнакомых людей… много вокруг всего интересного. А если взять и пройти через длинную и гулкую арку в их доме, правда вонючую, можно было сразу попасть на большую и шумную улицу, в город. Туда Генке строго-настрого было запрещено ходить, но туда бегали все дети, или многие, и даже часто. Там, за углом – такая прелесть, совсем-совсем близко, с утра и до вечера продают в киоске мороженое, разную шипучую вкусную воду с заманчивыми и вкусными названиями «Фанта», «Спрайт», «Кока-Кола», «Пепси»… и большое количество жвачки с красивыми фантиками. Через арку ходят за хлебом и за молоком, и за сигаретами, и пьяной водкой… Если у кого есть деньги. А если нет, как у Генки, например, тогда можно и без денег, просто смотреть на машины и на других людей… Чужих людей, разных, которые ходят туда-сюда, мимо. Как кино по телевизору смотреть. Только кино большое, настоящее, больше самого большого телевизора, интереснее.

– Зачем ты это сделал? Ты слышишь или нет?.. Я тебя или кого спрашиваю? Оглох? – откуда-то из далека доносится срывающийся на крик голос матери.

– А чё он сам… первый… обзывается.

– Кто?

– Пашка, этот.

– И как же это он так тебя обозвал?

– Он… тебя обозвал!

– Меня?.. – опешив, удивленно переспрашивает мама. – И как?

Мальчик в смятенье раздумывает, говорить, не говорить….

– Как, я тебя спрашиваю? – настаивает мама. – Ну?

– Он сказал… он сказал, что… что ты шлюха.

– Что? – мама резко соскакивает со стула. – Что ты сказал?

– Это он сказал.

– А ты повторять, да? Повторять?! Сволочь! Я тебе покажу сейчас, как повторять. – И набрасывается на сына с кулаками. Увертываясь, получив всё же несколько больных затрещин, мальчик находит момент, выскальзывает из кухни, юркнув в коридор, выбегает на лестничную площадку. Ему вслед громко несется: «Лучше не приходи домой, выродок. Прибью! Сволочь! Гадёныш!», и громкие рыдания.

И не приду, обиженно думает про себя мальчик, несясь вниз по сумеречной, пахнущей кошачьим пометом, мочой и какими-то противными лекарствами лестнице, – вот и пусть себе рыдает. Пусть! Порыдает, порыдает и перестанет, злорадно думает он.

Большой двор, из трёх высотных жилых домов и серым бетонным забором, с почему-то угасшей за ним стройкой, радостно встретил Генку ярким летним солнцем. В середине двора громоздились остатки некогда приличной детской площадки, сейчас помятой и разгромленной большими, взрослыми пацанами, загаженной вечно гавкающими и тявкающими собаками всех пород и мастей, туда-сюда нагло рыскающих по площадке и обязательно мокро тыкающихся носом в Генкины ноги, руки, лицо. Генка – маленький, им и прыгать не надо, морщился, отворачивался, нервно махал на них руками. «Ф-фу, пошла-пошла, отсюда, ну!..» А собакам это почему-то нравилось. Виляя хвостами, извиваясь всем телом они отскакивали, приседали, подпрыгивали, обязательно норовя лизнуть прямо в лицо. Генка и реагировать-то не успевал, так это у них быстро и ловко получалось. «Ф-фу!», притворно грозно кричал Генка, прикрывая лицо руками.

Вокруг площадки, да и на ней, круглый год стояли или уезжали, бибикая и взвывая сигнализацией – особенно ночью – воняя дымом и бензином машины разных марок и размеров. Красовались с десяток где серых, где коричневых гаражей-ракушек. Тут же прогуливались или дремали на редких скамейках молодые мамаши с бледными лицами, но ярко раскрашенные своими женскими пудрами и красками, с разноцветными же детскими колясками. Иногда их заменяли тучные или совсем уж худые бабушки с суровыми морщинистыми лицами, и уж совсем редко когда чьи-нибудь папы или дедушки. Всё это было давно знакомо, знакомо и не интересно. Особенно сейчас, когда мать так Генку зря обидела. Он не сволочь, и не гадёныш он… Он… Мальчик. И хороший он мальчик, вот… От обиды и жалости к себе, Генка снова начал горько всхлипывать. Он же не виноват, что мальчишки так говорят… Если она… она… Так делает… Всхлипывая, и растирая слёзы кулаками, Генка незаметно для себя вошёл в арку, потом прошёл её, вышел на запретную для него улицу… Это раньше запрещённую. А теперь нет… Пусть… Пусть она поплачет… Пусть покричит, поищет… Утирая слёзы, Генка обошёл торговый киоск, рассматривая яркие разноцветные надписи и этикетки… Генка уже мог буквы в слова складывать.

– Мальчик, ты почему плачешь? Ты чей? Как тебя зовут? Кто тебя обидел? – неожиданно раздался над его ухом чей-то ласковый голос. Генка оторвался от разглядывания этикеток, повернул голову. Рядом, склонившись к нему, широко улыбаясь, стояла взрослая тётя. Лицо доброе-доброе, почти как у его бабушки, когда-то. Хорошая тётя, значит, подумал Генка, добрая, ответил:

– Ничей. А зовут меня Генкой.

– Геночка, значит, – ещё ласковей пропела тётенька. – А почему ты здесь? Ты где живёшь? Ты заблудился?

– Нигде, – хмуро ответил Генка.

– А-а-а!.. А я смотрю, такой хороший мальчик, и плачет… Ты любишь мороженое? А чай с печеньем и с вареньем, а?

– Да! – признался Генка, с удовольствием вспоминая вкус мороженого и варенья. – Люблю! – Мороженое ему всегда покупал только папа, когда приезжал, это давно было, а варенье только по праздникам. Мама разрешала. Последний раз на первое мая… Недавно совсем…

– Ты поможешь мне донести сумку, Геночка, а то у меня, старой, руки отваливаются, – пожаловалась она, протягивая ему лёгкий совсем пакет. Генка пожал плечами, и не старая она совсем, конечно поможет. – А потом мы чайку попьём с вареньем и конфетами… – по-голубиному, голосом ворковала Женщина. – Ты Геночка любишь клубничное?

– Да! – Сказал Генка. Он и клубничное любил, и все другие…

– Ай, помощник! Ай, мужчина! – Восхитилась добрая тётенька глядя, как он легко нёс «тяжёлый» для неё пакет. Пакет был действительно лёгким, даже для Генки. Но он нёс его старательно, серьёзно, потому что его оценили, похвалили даже.

Это давно было… Тогда ещё, в прошлом году. В той, странной домашней Генкиной жизни.

* * *

Набрав код, вошли в подъезд. Первым Мальцев, за ним Штопор, потом Никита, последним шёл Кобзев. Ему бы сейчас в худшем случае в машине остаться, в лучшем бы домой уехать. Не хотелось встречаться с Аллой. Он мог представить себе её реакцию. Ярко и образно. Уже опасался. Но, пришлось. Нельзя было бросать друга на съедение тигрице, жене, то есть если образно. Поднялись на лифте на двенадцатый этаж. Вошли в одну из четырёх квартир на площадке, закрыли дверь за собой, замок глухо клацнул. Рыжий машинально отметил, замок простой, два поворота, и…

– Ау! – сразу от порога, звонко крикнул хозяин, скидывая тимофеевские кроссовки, заглядывая в просторный коридор, разделявший квартиру на отдельные комнаты. На призыв никто не отозвался. – А-а-а! – поворачиваясь к гостям, обрадовано воскликнул Геннадий, хлопая себя по лбу. – Алла же сегодня у нас на смене. Я и забыл. Она поздно придёт… Ещё и лучше! Проходите.

Гости разулись, оба мальчишки были в дырявых носках неопределённого цвета, сделали по шагу от порога. Повеселел и Кобзев. Отсутствие Аллы его вдохновляло.

– Вот здесь мы и живём… – Геннадий, на правах хозяин провёл упирающуюся экскурсию по всем комнатам, кухне, ванной и прочим помещениям, показал и балкон. Квартира была большой, просторной. С хорошей мебелью. – Ну как, нравится? – спросил хозяин и добавил. – Вы можете здесь жить…

– Мы? – с большой долей сомнения, скептически, переспросил Штопор. – И я, и Никита?

– Да, – ответил Геннадия. – Я же сказал. Нравится? – больше глядя на старшего мальчишку, на Никиту, спросил он.

– Нормально. – Пожал плечами Никита.

– А где вы с Аллой спите? – спросил Штопор, шмыгая носом. Мальчишки уже немного оттаяли, не так были скованы, осматривались. По всему получалось, не шутят дяденьки военные, не обманывают. Действительно квартира, не ментовка. Правда ещё была какая-то Алла…

– Генка! – Строго одёрнул Никита излишне любопытного друга…

– А чё? – Дёрнул плечом Штопор, грязная его мордаха отражала недоумение. – Я же не мешаю, я так просто…

– Ладно-ладно, – вступился за маленького Генку Мальцев, – пусть спрашивает. – Наша комната здесь, – показал он рукой, – а ваша вот эта будет. Чуть меньше, правда, но места хватит. А гостей принимать, дядю Сашу, например, и вообще всех, будем в зале… А завтракать и всё остальное будем на кухне. Пойдёт?

Генка смело прошлёпал на кухню, Никита осторожно заглянул в ванную комнату… Включил там свет, открыл краны. Зашумела вода…

– О, и горячая есть! – Воскликнул он.

– Всегда есть. – Улыбаясь, похвастал Мальцев.

– А где тут у вас можно курить, дядь Гена. На балконе или где? – Выглядывая из кухни, поинтересовался Штопор. Спросил легко, как само собой, учитывая его возраст.

– Ты что, тёзка, спалить дом хочешь? – Мальцев изобразил притворный ужас на лице. Словно ему – Геннадию Мальцеву – Штопор в клетку с тигром войти предложил. – Конечно, нигде.

– Но ты-то сам куришь! Там сигареты. – Штопор кивнул в сторону балкона. – Твои?

– Мои. – С трудом признался Мальцев, но заметил. – Но детям курить вредно.

– Я не дети. – Отрезал малец, и с назиданием добавил. – А взрослым тоже курить вредно.

Мальцева заметно клинило в диалогах со Штопором, но он нашёлся.

– Вот вместе и бросим. – Сказал он.

– У-у-у… Гонишь, дядя? – С ухмылкой глядя, протянул Штопор, и спросил, указывая на Кобзева. – А дядь Саша курит?

– И не курит, и не матерится. – За Кобзева ответил Мальцев, зная, что тот действительно давно бросил курить, года три как.

– А что такое полный мажор? – поинтересовался Генка, указывая на Кобзева. – Про тапочки я понял…

– Про какие тапочки? – переспросил Мальцев.

– Ну, которые сандалии, ты говоришь, а он всегда про какой-то мажор…

– А, полный мажор… – глянув на Кобзева, весело рассмеялся Мальцев, попытался перевести коронную фразу Кобзева на понятный мальчишке язык. – Это он говорит вместо… – но Кобзев перебил.

– Ничего не вместо. Это музыкальный термин такой. Вырастешь – узнаешь!

– А-а-а, – похоже забыв уже свой вопрос, удовлетворённо протянул Генка, заглядываясь на холодильник.

Странное дело, чем больше светлел Геннадий, тем больше мрачнел Кобзев. Смотрел на товарища и не узнавал его. Не знал, радоваться или огорчаться. Куда делся всегда спокойный, чуть мрачноватый Генка. Его отличительная медлительность, невозмутимость, были причиной частых подначек в оркестре, и вообще… А сейчас! Геннадий не просто чему-то радовался, рыжий Генка светился. Ах, ты ж, педагог! Ах, ты ж, Макаренко! Кобзев невольно любовался товарищем. Попробовал было себя представить на его месте, но не смог. Что-то мешало. Какой-то внутренний барьер был, неясный, холодный, непреодолимый. Перебивал страх за друга и тревога… Геннадий не понимал, кажется, всех сложностей, которые ждут его впереди, всех огорчений…

Кобзев не удержался, предостерёг…

– Ты бы с Аллой сначала переговорил, а… На всякий случай. Вдруг она… – Кобзев кивнул в сторону ребят. – Их, и тебя с ними выгонит.

Мальцев отмахнулся.

– Не выгонит. Она поддержит. Поймёт. Должна, я думаю… – и светло заглянул Кобзеву в глаза. – Ты же видишь, какие мальчишки хорошие, ну! – И не дожидаясь ответа, громко сообщил гостям. – Так, орлы, слушай команду, сейчас моемся, потом ужинаем, потом…

– Телевизор смотрим… – подсказал Штопор.

– Нет, – поправил Мальцев. – Сначала по душам поговорим, время останется – посмотрим телевизор, составим план на завтра…

– Какой план? – перебил Рыжий. – Работы?

– Нет. Чем заниматься будем. – Ответил Геннадий.

– А мы, что ли, так каждые день здесь жить будем, да, дядь Гена? Ты не пургу гонишь, не понтишь? И в ментовку не поедем? Ни завтра, ни потом? – Недоверчиво склонив голову набок, сощурившись, допытывался маленький Штопор.

– Нет, конечно. Ни пурги, ни дождя… Зачем нам какая-то ментовка? Здесь будем жить. Только дружно и весело. Без понтов.

– О! Без понтов! И работать нам не надо будет?

– То есть?

– Ну, бабло с улицы приносить, зарабатывать… – живо уточнил Штопор. – Клянчить, воровать, лохов разводить…

– Нет, конечно. С какой стати. Забудь! Вы учиться будете. Все учиться будем.

– Я не хочу, – отказался Штопор. – Мне не надо. – Категорически заявил он.

– Смотря чему! – со значением заметил Никита. – Мы не лохи… – Уточнил. – Нас разводит не надо.

– А кто вас разводит, что вы? Наоборот…

– А вот, музыке, например, учиться, – нашёлся Кобзев. – Хорошая по-моему идея, нет?

– Правильно! – с жаром поддержал предложение Мальцев. – Хорошая мысль! Как мы с дядей Сашей. Да! – Живо повернулся к ребятам. – Вам музыка, скажите, наша нравится?

– Какая?

– Военная, конечно. Мы же военные музыканты.

– Я не знаю, – неуверенно пожал плечами Рыжий.

– И я не знаю, – эхом отозвался Штопор.

– Потому что вы её не слышали! – воскликнул Геннадий. – Вот сейчас, сейчас, одну минуту. – Предупредил он, и быстро прошёл в большую комнату. Тут же вернулся с тромбоном в руках. – Смотрите… – сказал он, и поднёс инструмент к губам.

* * *

Найдя на карте адрес дома Мальцева и определив маршрут, через пару часов бывший подполковник армейской разведки Гейдар, медленно въезжал на первой машине в нужный ему двор. Вторая девятка, как и прежде не светясь и не мешая, припарковалась метрах в двадцати сзади. Был уже вечер. Тёплый, июньский. На въезде первая машина остановилась.

Двор, как двор. Ребятня гоняет мяч. Около нескольких подъездов, на виду друг у друга, демонстративно красуются небольшие группки тинэйджеров обоего пола. Пёстро и фасонисто одетые, они, перебивая друг друга громко разговаривали, хохотали, перемежая разговор матерными вставками, истеричными вскриками, дымили сигаретами, постоянно сплёвывая под ноги, топтались на месте, то обнимаясь, то толкаясь, смачно жевали жвачку, стреляли глазами по сторонам. Несколько пожилых женщин, с отрешёнными, «закрытыми» лицами, по виду пенсионерки, прогуливали своих мелких собачек с противоположной от молодёжи стороны двора. По окружности условного палисадника возвышались с десяток совсем карликовых, на фоне высотных домов, старых, чудом сохранившихся деревьев. Их устало склонённые серо-зелёные кроны, создавали слабую иллюзию тенистого двора.

Жарко. Пыльно. Душно.

Двор узкий, маленький, заставлен частными машинами и гаражами-ракушками.

Но, что важно, среди прочего импортного автоматериала, большим, заметным пятном, выделялся нужный Гейдару чёрный «додж». Он его увидел сразу. Заметив, бывший подполковник удовлетворённо качнул головой, вышел из машины, неспешно пошёл по узкому проезду. Не к «доджу», а так, вообще, прогуливаясь… На номер посмотреть, осмотреться… Машин во дворе было действительно много. Это понятно – вокруг три жилых высотки. Народу проживает тьма, а машинам места не предусмотрено. Случайно? Сознательно? Скорее всего проектировщики предлагали, но заказчики исключили. Оставили жильцов в заложниках в любой аварийной, форс-мажорной ситуации… Землетрясении, экстремистской выходке, прямому терроризму, войне… Не двор, а западня.

Одни машины стояли скромно прижавшись к бордюру, другие заехав на пешеходную дорожку, некоторые, с вызовом, вообще полностью красовались на травяном покрытии. Машины все хорошие, дорогие, импортные. Гейдар, как бывший военный, краем сознания сразу оценил выгодность загруженности дворовой территории, для полного уничтожения живой силы условного или реального противника – без разницы, – малыми, причём, средствами. Достаточно качественно перекрыть въезд и выезд со двора – остальные непоправимые разрушения – всему и вся – жильцы произведут сами. И трёх бойцов для окончательного выполнения задачи хватит, а то и двух. Но это особо специфическое, как «мысли в слух». Сейчас другое… Гейдар неспешной походкой обошёл вокруг двора, убедившись, что именно та машина здесь стоит, подошёл к пинающей футбольный мяч разновозрастной ребятни. Неслабо между прочим экипированных, что косвенно говорило о приличном статусе жильцов. Перехватил ногой мяч, поднял его…

– Ребята, «Спартак» – чемпион», вы не подскажете, чей это чёрный танк? – небрежно указал рукой на «додж».

Мальчишки, неожиданно оставшись без мяча, перестали бегать, повернулись на вопрос, тяжело дыша и отдуваясь замерли…

– Это не танк, дяденька, это джип, – с высокомерной ноткой в голосе ответил самый взрослый из них. Лет пятнадцати крепыш, в яркой спортивной форме. – А что?

– Да мне тут мебель должны привезти, я квартиру здесь снял, – Гейдар неопределённо кивнул головой куда-то в сторону. – А фургон, я смотрю, не проедет. Зацепит. Отвечать потом. Не знаете?

– Да! Знаем. Это военный музыкант. Он в нашем доме живёт! В моём подъезде, в третьем. На двенадцатом этаже… направо.

– Ты чё-о, нале-ево, кажется!

– Нет, напра-аво, я говорю! Ты, придурок! Я лучше знаю!

– Ладно-ладно, не спорьте, это деталь, – примирительно перебил возникшую было перепалку Гейдар, и указывая на импортную машину, по свойски подмигнул мальчишкам. – Крутой, наверное, мужик, да?

– Конечно, крутой. – Ответил всё тот же первый. Остальные с нетерпением ожидали окончания разговора.

– Здесь все такие, – с вызовом в голосе сообщил светловолосый мальчишка, явно намекая на себя и на друзей. – А что, не верите?

– Да вы пните по колесу, дяденька, или кулаком по кузову, – сигнализация заорёт – хозяин в окно увидит, выскочит. – С невинным лицом, подсказал темноволосый, юркий мальчишка. – Шею намнёт.

– А вы – не бойтесь, – пнули, и бежать! – подсказал программу действий первый. – Как в анекдоте. Клёво будет. – Мальчишки дружно рассмеялись шутке.

Гейдар подыграл:

– А он догонит, и побьет меня, да? – и словно испугавшись, выпустил из рук мяч…

– Ага!

– Запросто! – дружно подтвердили пацаны, следя глазами за накатывающимся мячом. – Амбал такой…

– Больше меня?

Мальчишки не ответили, не слышали, наверное. Они вновь уже с криками носились за мячом.

Бывший подполковник повернулся и так же неспешно пошёл прочь. Со стороны он сейчас выглядел обычным пенсионером, и шаркающей походкой, и руками – устало за спину, и лицом без особого интереса к окружающим светлым переменам. Только обычного для пенсионера магазинского пакета в руках не было, да взгляд был особенно холодным и сосредоточенным… Частью работы он был доволен. Место проживания первого объекта было установлено. Теперь нужно установить наблюдение, собрать данные, уточнить детали, продумать, скорректировать план, поставить тактические задачи, и только потом… Работать аккуратно. Продуманно и осторожно. Чтоб никого не насторожить раньше времени, не спугнуть, не раскрыться. Не военное время. Не налетишь, поливая свинцом налево и направо. Не пошлёшь взвод или роту на захват. Не Афган, не Чечня. Другое место, другой город. Столица. Почти центр города. Это одна вводная, первая. Вторая – объекты не в казарме живут, а в разных точках. Одним махом их не накроешь. А когда вместе они, за забором, за ними армия. Воинское подразделение, полк, или батальон. На ответные действия можно ненароком напороться. Хотя, бояться нужно только СОБР или ОМОН, остальные не мобильны, не подготовлены к активным боевым действиям. Потому что сугубо специальные. Нет даже хотя бы взвода, для активной профессиональной боевой защиты своего подразделения. Так только, бутафория с разводом, часовыми на постах, строевыми занятиями, отданием чести… Ритуал больше. Игры! Нет, операцию, как всегда, подполковник будет продумывать очень хорошо, не спеша, детально.

Не махом, как приказал Азамат. Азамату что, у него другой профиль: деньги себе здесь зарабатывать. Вот он, пусть так – махом – в своём бизнесе и работает, коль прикормил лунки. Тут ему Гейдар не советчик. Гейдар профессионал в другом деле. В военном. Или завоевать, или защитить. Таким и был. Потому что долго обучили, на двух войнах натаскали. По другому и не жил, хоть и на пенсии был, молодой, здоровый, так и мыслил. В принципе, в его задачу входило простое: привезти Хозяину обоих пацанов и одного из нападавших… Лучше всех троих, отметил для себя Гейдар. Пусть Азамат потешит душу, отыграется. Да и Гейдару тренировка. Привезёшь одного, а вдруг понадобится второй, а там уже шум поднялся, уже ищут пропавшего, остальные насторожатся, спрячутся. Ищи их потом… Задача резко усложнится. Кому это надо? Нет, лучше всех троих взять сразу, и… Продумать, организовать, а потом уж… Первый шаг Гейдар уже сделал: определил, где дислоцируется – хорошо-хорошо, где проживает один из тех троих – амбал, по фамилии Мальцев. От него нужно идти к остальным двум… А вот пацанов нужно искать только в спецприёмнике, это факт… Но в каком? Их тут… расплодилось… Одних только приютов где-то вроде с десяток, если не больше, ещё и детские дома есть, реабилитационные центры, детские фонды, деревни… А беспризорников на рынках, на вокзалах, в дачных посёлках, да везде, Гейдар это непроизвольно отмечает, не убывает… Просто какие-то сообщающиеся сосуды, получается. В определённом смысле это и хорошо, наверное. Чем мельче порох в сжатом, как говорится, замкнутом пространстве, тем сильнее взрыв… Это понятно.

Таким образом размышляя, Гейдар подошёл к своей машине, сел в неё… Дав ряд указаний, пересел в другую, ожидавшую неподалеку, та сразу же завелась, и бесшумно отъехала. Первая девятка тоже развернулась, но встала, неприметная, в сторонке от выезда со двора, готовая к ожиданию, либо преследованию – как получится – из неё тут же вышли два парня славянской наружности. Один принялся скрытно наблюдать за третьим подъездом. Второй, так же скрытно, за чёрным доджем. Остальные двое остались в машине – на смену, и на связь.

* * *

Никита был счастлив, потому что летал… Да, летал!.. По настоящему! С любой большой скоростью! Не чувствуя крыльев! Ни ведая страха! Он даже мог остановиться в воздухе, да!.. Замереть, наслаждаясь неведомыми раньше ощущениями свободы и счастья. Кувыркаться даже, и голова не кружилась! Эти необыкновенные чувства переполняли не только его самого, этим дышало всё окружающее его пространство. Потому что был яркий солнечный, радостный день. Солнце было рядом с Никитой, он даже видел его, кажется, огромное, яркое, но жарко Никите не было. Потому что оно было хорошее, нежное, ласковое, и всё время было сбоку от Никиты, светило, но не мешало. Ещё было большое, огромное зелёное поле в белых ромашках, яркое и цветное. Прямо под ним. Очень-очень яркое и чистое. Травинка к травинке. Цветок к цветку… И был он, Никита, маленький или большой, он не понимал. Маленький, наверное, одни большие глаза и сердце. Это не важно. Главное, он там был почему-то один, но ему грустно не было. Он, улыбаясь, радуясь, весело смеясь, наслаждался неожиданно возникшим счастьем… Бесконечно летал… Летал над полем, над землёй… Кружил, танцуя, словно рыбка в море купался в воздушном пространстве… Всё было легко и необыкновенно радостно… Он не знал, кем был – человеком, птичкой, бабочкой, стрекозой, даже не думал об этом. Просто летал и летал, так же быстро и очень быстро. Даже быстрее чем они все вместе взятые… Повернёт радостно Никита голову влево, вверх, и в мгновение, например, взлетит, не чувствуя усилий… Всё внизу тут же уменьшится до размеров футбольного мяча, или меньше… И раскачивается под ним, там, внизу, как на качелях, весело смеясь и улыбаясь Никите. Хотя всё это было далеко под ним, но Никита всё равно был там, на ромашковом поле. И смеялся от этого…

Правда, самого смеха Никита не слышал. Знал просто, смеётся и смеётся. Потому что хорошо ему было. А то, вдруг, посмотрит вниз внимательно, специально так, и тут же мгновенно опустится именно в ту самую точку. С любой высоты. Хоть с метра, хоть со ста километров. Легко получалось, без усилий. Даже ветра почему-то не чувствовал, и запахов. Просто глазами и душой наслаждался, радовался такому открытию в себе. Опустится туда, в поле, чуть не носом уткнётся в белые ромашковые лепестки, или в жёлтую её серединку, видя и чувствуя всю их бархатистую нежность… Как руки у мамы. Чей образ был смутным, уплывающим… Как тень… А вот бархатную нежность рук помнил… Потом он снова взлетал, словно воздушный шарик… переполненный радостью… Потом… Появившийся откуда-то шум, лёгкий-лёгкий, как ветерок сначала, он со временем незаметно усилился, напомнил надвигающимся громом и дождём… С громовыми раскатами-перекатами… Хотя небо было чистым. Никита это видел. Но в сердце появилась тревога… Она как живая шевелилась там, росла, подло вытесняя радость и хорошее настроение… Никита проснулся…

Несколько мгновений лежал, не понимая где он. Но точно не на чердаке или подвале. Не было привычных кисло-вонючих запахов, пыли и духоты, и лежать было мягко, удобно. Никита повернул голову… Большая тёмная комната, зашторенное окно. Никита привстал на локте. Раскладушка под ним недовольно скрипнула. Разглядел на большом диване спящего человека. Маленького-маленького. Свернувшегося клубком на подушке, словно грудной ребёнок… А, это же его друг, Штопор, узнал Никита, вспомнил… Они у военного музыканта в квартире ночуют… Никита окончательно проснулся, прислушался, расслышал шум за закрытой дверью. Разговаривали два человека, мужчина и женщина. Женский голос сердитый, со слезами, мужской сдержанный, отрывистый…

Никита тихонько встал с раскладушки, поднял с пола упавшее с Генки одеяло, накрыл друга, на цыпочках подошёл к двери.

«Я не представляю, не представляю, как ты на такое мог решиться… Это не возможно… Это дурость! Это безумие!» – с отчаянием в голосе на одной ноте бормотал женский голос…

А-а-а, это жена Мальцева наверное пришла, хозяйка, с испугом догадался Никита. Всё, турнут их сейчас, выгонят… Мальчишка оглянулся на друга… Драпать отсюда надо, мелькнула мысль, ой, драпать… Как? Никита вспомнил: всю одежду после ванны… Они по очереди мылись в горячей ванне. Хорошо было. С шампунем и вихоткой, да! Штопор орал, не хотел раздеваться… Стеснялся, наверное. Потом из ванны не хотел вылезать. Понравилось. Не всё, правда, откисло, как сказал дядя Гена, рыжий этот… Кстати, хорошо мужик на длинной трубе играет. На этой, как её, Никита с трудом вспомнил название, на тромбоне, вот… Звук, как эхо в горах… Тревожно, красиво… Словно волшебные духи гор сверху голос подали… До мурашек по коже… Уматно… Так всю их одежду друг Мальцева, дядя Саша в мусоросборник в коридоре выбросил. Ага, в натуре, взял так, двумя пальцами, в пакет запихал, связал и выбросил… Надо было сжечь, сказал, но по правилам пожарной безопасности в доме на двенадцатом этаже костры разжигать нельзя, и вообще. Ха, нельзя, переглянувшись со Штопором, про себя отметил тогда Никита, они где угодно запросто маленькие костры разжигали, хоть на чердаке, хоть в трубе, хоть… Где надо, в общем. Еду подогреть, согреться… Подумаешь, двенадцатый этаж… Короче, выбросил. Завтра новую купим, сказал дядя Гена, рыжий этот, видя, как Штопор с Никитой взволновались. Не бойтесь, сказал, лучше новой будет. Зуб даю. Последнее Никиту успокоило. Такими словами не разбрасываются. Дядька за базар отвечал. И вообще, Никита им уже почти доверял. Как не доверять, если всесильного Азамата на уши поставили, разгромили там всё вчистую, накормили, отмыли, от ментовки спасли, за разбитое стекло на счётчик не поставили… Удивительно невероятно! Вроде добрые… Не педики… Музыканты. Даже вообще – военные!

– Ты обо мне подумал? – плаксиво требовал ответа женский голос за дверью.

– Подумал, – ответил голос рыжего Геннадия. – И о тебе и о себе.

– Ни черта ты не подумал! Если бы подумал, такого бы не сделал… Это же такая ответственность? Ты понимаешь?

– Понимаю.

– А вдруг они дебильные, ты представляешь? Вдруг, заразные! А ты их, дурак, в дом к нам привёл! Со мной не посоветовался. В ванне мыл… Я теперь не зайду туда! Я брезгую!..

Чего? Какие это они дебильные? Сама придурочная, обиделся Никита, сама заразная. А ещё говорит…

– Ничего они не заразные, и не дебильные, – заступился голос Геннадия. – Нормальные пацаны. Только жизнью обиженные».

О, и этот туда же! Мы не обиженные, мы сами кого хочешь обидим.

– Им бы тепла материнского, семейного в смысле, учиться бы… – рыжий дядька тяжело вздохнул, Никита слышал. Они на кухне сидели. Кто-то из них чем-то железным по блюдцу или чашке чайной нервно позвякивал. Ложечкой, наверное. Чай, значит, пьют. Не чай пьют, ругаются, отметил Рыжий, Никита, то есть, отношения выясняют, стрелка у них сейчас. Геннадий вдруг с восторгом в голосе сообщил своей жене. – Ты знаешь, у них слух есть! Мы с Санькой Кобзевым проверяли, да. У Рыжего… эээ, – Геннадий запнулся, смущённым голосом поправился. – У Никиты, – вообще абсолютный, а у Генки голос хороший… Так орал в ванной… В третьей октаве. Витас отдыхает.

– Вот-вот, Рыжий, Штопор, Сашка Кобзев… – плаксиво передразнил женский голос. – Вот ты и иди с ними к Сашке твоему Кобзеву… Отдыхайте. Или я уйду.

Вот, правильно. Иди-иди, чуть не вслух пожелал Никита, скатертью дорога. Обидно ему было за Геннадия. Геннадий хороший, она – плохая. Это понятно. Никита таких противных тёток хорошо знает. Такие запросто могут в ментовку за руку утащить, ещё и кричать по дороге будут: «Помогите! Спасите! Убивают!»

– Ну что ты из меня жилы тянешь? – в сердцах воскликнул Геннадий. – Уйдёт она… Нет у тебя сердца. Холодная ты. Поэтому и не захотела мне родить. Теперь я это очень хорошо понимаю! И к мальчишками этим, несчастным, у тебя даже понимания нет, я не говорю уж о нормальном материнском сострадании… Ты не мать. Не женщина. Если так говоришь!»

– А-а-а, вот оно как! Как ты заговорил!.. С больной головы на здоровую? Ладно. Вот моё условие: завтра я с утра на работу уйду, – злым голосом, постепенно повышая тон, сердито заявила она. – Вернусь, чтобы их не было. Или я, или они. Ты меня понял? Подумай.

– Не кричи. Ребят разбудишь. Мне нечего думать, – устало ответил голос рыжего Геннадия.

– Вот и хорошо. Вот и отлично! Значит, ты меня не любишь. Вот ты и сознался. Спасибо! – переходя на плаксивый тон, заныла тётка. – А я-то, дура, думала…

– Я сознался! При чём тут это? Дурость какая-то! – громким шепотом возмутился Геннадий. – Я тебе об одном, ты мне про Ерёму.

– Какой там ещё Ерёма, – удивился Никита, о ком это он? У нас нет таких. Я – Никита – Рыжий, а там спит Штопор, Генка, значит…

Маленький Генка, словно услышав, что о нём только что подумали, завозился во сне, сжимаясь и мелко вздрагивая, глухо закашлялся. «Ага, – злорадно подумал Никита, – окурки у него из лёгких выскакивают. Пусть-пусть… Сколько раз говорил Генке, чтобы бросил курить… Теперь всё, увижу, жалеть не буду, пусть и маленький, сразу по губам надаю». Генка в это время резко перевернулся на другой бок, одеяло вновь сползло на пол. Никита тихонько отошёл от двери, поднял одеяло, снова накрыл Генку. Прислушался… Генка во сне едва слышно всхлипывал, скулил. Никита, успокаивая, погладил его по голове, знал, такое помогает… Генка, причмокивая, умолк. «Спи, Штопор, – подумал Никита. – Завтра сорвёмся. Тётке доверять нельзя, она не женщина, она холодная, как сказал дядь-Гена».

Разговор за дверью неожиданно стих, проскрипели ножки отодвигаемого стула. Никита быстро скользнул под простынь. Раскладушка, миролюбиво скрипнула… За дверью послышались тяжёлые шаги, дверь приоткрылась, впуская тень от крупной фигуры хозяина… Тень прислушалась, и тихонько исчезла за дверью. Через несколько минут в квартире всё смолкло. Уснул и Никита…

Тот лёгкий, воздушный сон так больше и не пришёл к Никите… Летал в другом месте, наверное. А жаль! Так бы хорошо ещё…

* * *

Азамат ругался. Смешно сейчас было на него смотреть. Голый по пояс, обе руки, как крюки, в локтях согнуты, отставлены в стороны, зафиксированы к поясу подпорками. На обоих предплечьях наложены шины и толсто обмотаны бинтами. Свои медики угодливо постарались. «Или сломанная вешалка по виду, или краб на пенсии», мысленно усмехнулся Гейдар, покуривая кальян, со смиренным видом наблюдая за своим другом-начальником. Сам Азамат тучный, лицо от недовольства и гнева обрюзгшее, под глазами мешки, матерится, бесится. Хотя, понять его можно. Будешь тут беситься, когда руками ничего сам делать не может. Неплохо его русаки отделали. Профессионально. На три недели человека без рук оставили. Хорошо, что ноги не тронули и голову, тогда бы вообще, но… Не простительно это – ни за что, ни про что.

Две девчонки, личные массажистки, новые, юные, смазливые… Одна светленькая, русачка, другая тёмненькая, вьетнамка, или школьницы, или студентки, фигуристые… «По-кастингу» недавно прошли, кормят и поят сейчас Азамата с ложечки. Интересно, а как они с ним в туалете обходятся? Гейдар вновь хмыкнул, представив занятную картинку. Усмехнулся он довольно откровенно, не удержался. Азамат услышал. Умолк, остановил злобный взгляд на своём заместителе. Глаза наливались кровью… Взорваться он не успел, у Гейдара зазвонил мобильник.

– Да, – сказал Гейдар в трубку. Лицо его при этом ничего не выражало. – Да… Хорошо… Я понял. Продолжайте. До связи. – Отключил мобильник, сунул в карман.

– Что там? Чего ты ухмыляешься? Тебе нравится, что я в таком состоянии, да? Что меня унизили? Да?

– Нет. Я подумал, как ты им отомстишь…

– И как?

– На кол, наверное, посадишь…

Они сидели у Азамата на даче, неподалёку от Москвы, в престижном новорусском районе. Такие дачи можно и не описывать, их прелести во всех элитных журналах раскрыты, от и до, только выбирай… Азамат и выбрал. Шлагбаумы на въездах, плотный высокий забор по окружности территории, видеокамеры, рации, дежурная группа с боевым оружием… Всё как и положено, чтобы хозяева и их гости могли не только спокойно спать, но и вести мирную дневную, какую угодно жизнь. «Моя скромная резиденция», – говорил Азамат, указывая на коттедж. Азамат притворялся, что скромничает, он гордился В этом районе скромность признак дурного тона, наоборот… Люди жили не бедные, с достатком. Здесь не прятались, здесь расслаблялись. Никаких личных заборов, только проезды для автомобилей с лежачими полицейскими и низенькими столбиками ночных подсветок, да велосипедные дорожки для своих чад. Днём не только тинэйджеры, но и взрослые, накручивали педали горных и прочих «навороченных» велосипедов, по огромной территории коттеджного посёлка, в поисках здоровья и частных контактов. Был и свой ночной клуб, частный, естественно, и дискотека, тоже частная, и ресторан частный, и минимаркет, и частный пункт проката водных лыж, скутеров, принадлежностей для рыбалки… Всё, что нужно для общения, если таковое возникнет. Заборов хоть и не было, но самовольно чужая нога не ступала на чужую территорию, даже мяч не мог… без разрешения хозяина. Правда некоторые встречались всё же, особенно детвора, ходил друг к другу в гости. Но у Азамата детей не было, по крайней мере здесь, в Москве, поэтому на его участке и в доме всегда было тихо, спокойно. Даже, когда он принимал гостей со своей первой родины, из-за границы, либо других важных и нужных людей по бизнесу. И вот… Если бы не эта ситуация…

– Да, на кол, в отхожую яму, на куски порву, собакам скормлю… – Ярился Азамат. – Что ты молчишь? Что ты уже сделал? Где они? Где, я спрашиваю? Ну!

– Работаем. – Совсем не испугавшись, так же односложно ответил отставной подполковник. Крика он не боялся. Знал характер родственника. Понимал, бедняга бесится от беспомощности, это понятно. На текущей неделе планировались две важные встречи, и на следующей поездка в составе делегации предпринимателей столицы в Армению. Плановое мероприятие, знаковое. Перед этим прошёл ряд трудных, в моральном плане, унизительных для Азамата официальных и неофициальных согласований, чтобы в список «высокой» делегации его включили. Не хилая спонсорская помощь от кандидата на поездку понадобилась. К тому же, оплата своих же билетов, и вот тебе на… Всё сорвалось. В таком виде Азамату даже из дома выходить не следует. На дачу и ту приехали поздно ночью, чтобы охранников да прислугу не напугать. Хотя, они бы и вида, наверное, не подали, но зачем повод людям давать!

– Где результаты?

– Будут… Работаем. – Гейдар не торопился успокаивать Хозяина. Его работа в другом: не рапортовать, а результативно действовать. Грамотно и продуманно. По плану. Сейчас так всё и развивалось. Начался первый этап – сбор информации. Только что позвонивший сообщил, что к джипу никто не подходил, выше ста семидесяти из третьего подъезда никто не выходил. Нужный человек значит дома. Спит, наверное, – второй час ночи. До утра результатов может не быть. Но Гейдар наблюдение не снял. К шести пришлёт замену, сказал, и ещё один экипаж к этому времени будет заряжен. А вот утром… Утром будет интересно… Должны быть результаты. Их не может не быть. Но и тогда Гейдар не будет раньше времени рапортовать, успокаивать. Он не пионер, не комсомолец, он охотник. А охота суеты не терпит.

…И тётка эта, как её… а, баба Шура, с утра поиски начнёт, команда и инструктаж с ней проведены. Твоего помощника, мальчишку, пацана этого, как его… Шкет, подсказала бабка, ага, это самый, его срочно надо найти, ей приказали, вытащить из милицейских лап. Загубят там парня, посочувствовали. Тётка, как и ожидали, испугалась, всполошилась: как это? за что его? Случайно, ответили ей, под облаву попал, растерялся, наверное. Ты недоглядела. Зачем отпустила? Мальчишка хороший, одна надежда на неё, выручить надо. Конечно, я помогу, конечно, запричитала тётка, а как? Гейдар ей растолковал. Сам! Как последняя инстанция! Тётка всё вроде поняла, быстро сдала выручку и остатки, утопала домой готовиться. В восемь как штык, сказала, будет на «работе», а там уж, как повезёт. Повезёт-повезёт, пообещал Гейдар. В этом на рынке никто не сомневался: приказ Гейдара – закон…

…Перебирая чётки, покуривая лёгкий кальян, молча размышлял отставной разведчик над возникшими проблемами. Меланхолично глядел, как девушки, постепенно оголяясь, по очереди делали успокаивающий массаж нижней части тела хозяина, боль с души человека снимали. Азамат сопел, морщился в истоме, закатывал глаза, расслаблялся…

…Когда Гейдар узнал про ту тётку, которой Штопор любил помогать, сначала обрадовался, думал – родственница ему, ан нет, выяснилось, – тётка и тётка, с улицы. Совсем никто ему. А жаль. Всё бы упростилось. Оказывается беспризорник у неё за мелкого грузчика был, когда надо за сторожа, когда за посыльного. Торговать помогал. Причём, только ей, почему-то. Но это никого не интересовало – торгашка вопросы не задавала, клиенты не жаловались, значит, порядок. Налево не торговали, выручку плановую обеспечивали… А кто с кем, кто – кого? Смешно даже думать об этом. Гейдару доложили: мальчишка хоть и маломерок, а трудился в охотку, легко. У своих не воровал. У тётки на полставки работал – хозяину экономия…

Азамат уже разогрелся, уже в голос ревел, наслаждаясь фантазиям массажисток… Тело его в обручах жировых складок, как желе колыхалось, было жёлто-белым – почему не походил в солярий, не загорел, машинально отметил Гейдар, – было потным, но девушки словно не замечали этого, наоборот, восторженно стонали, изображая самозабвение, приступ любви, страсти и дикий экстаз. Артистки, мысленно отметил Гейдар, и когда сучки успевают научиться, ведь только что со школьной скамьи, и… и вновь вернулся к размышлениям.

…Когда коснулось узнать фамилию пацана, на рынке знали только одно: Штопор и Штопор. Вьюн, значит, быстрый… Насчёт погоняла – всё было правильно. В таком возрасте, в такой обстановке с другими данными не выжить. Дружил он почему-то с Рыжим. Именно с ним. Это помощники Гейдара установили быстро. Как братья, говорят, были. И хорошо это для Гейдара, получалось, и плохо. Рыжий парень с характером, предупредили, тот ещё пацан, себе на уме, упрямый, давно в бегах… Многое уже пробовал из воровского ремесла, но ни к чему не прилип. Имеет сильное влияние на малого… То, что они как братья – это хорошо, отметил Гейдар. В одном месте, значит, будут, по одному адресу пойдут. Легче прихлопнуть. Но та же проблема: как его – их! – искать? Рыжий тоже без фамилии. Рыжий и Рыжий… Одна надежда – тётка найдёт. Адреса приютов и спецприёмников в принципе уже есть, с утра она и поедет… Может, премиальные ей пообещать, процентов пять-десять к её дневной ставке, чтоб «землю рыла»? Почему и нет! Пообещать можно, выполнять не обязательно.

– Присоединяйся, брат, – отвалившись от массажных тёлок, тяжело дыша, предложил Азамат. – Уступаю! Или тебе свеженьких предложить? Любишь потных? – Девушки совсем уже в неглиже, смотрели на Гейдара глазами преданных роботов, куда-то в себя, в никуда. С улыбкой, послушно ждали команды… Гейдар часто бывал в подобных групповых ситуациях, дружба обязывала, но сегодня он отказался, что было Азамату понятно.

– Спасибо, брат. Голова занята. Не хочу расслабляться. Извини. – Отказался Гейдар.

– Это правильно, – по-хозяйски похлопывая девушек по голым задницам, восторженно постанывая, похвалил Азамат. – Это не уйдёт. А вот дело… Дело превыше всего, да! Правильно я говорю, нет? – Девушки согласно улыбались. Смотрели на Азамата, как кошки на сметану. Были довольны – у Азамата настроение поднялось. Значит, хорошо могут сегодня заработать, если чучмек, конечно, не обманет.

– Извини, я поехал… – поднимаясь, сказал Гейдар.

– Оставайся, – вяло махнул рукой Азамат. – Поздно.

– Нет, мне рано на работе нужно быть. Сам понимаешь.

– Ну ладно, давай, действуй. Нам результаты нужны… – и переключил внимание на массажисток. – И хорошие результаты! – сладким голосом пропел он. – Так, нет, соски? Ну-ка, пошли по второму разу… О-о-о…

* * *

Утром, все ещё спали, Алла, как и предупредила вчера, молча встала, собралась, и ни слова не говоря ушла. Без завтрака. Геннадий не стал останавливать, сделал вид, что спит. Не верил, в толк не мог взять, что она может уйти. Не на работу, нет, совсем уйти. Только потому, что с ней не посоветовались, что мальчишки такие грязные, что они беспризорные?.. Поверить в это не мог. Ему казалось, что они друг друга понимают, что она оценит, поддержит… А получилось наоборот… Может, не прав он, может зря так поступил? – думал, прислушиваясь к сонной тишине квартиры. Нет, по другому нельзя было. Не мог он через себя… Перед глазами отчётливо стояли, Геннадий хорош это видел, как на укрупнённом стоп-кадре, те, вчерашние лица мальчишек… И крики: «ВЫ НЕ НАШИ! НЕ НАШИ!! Грязные, взъерошенные, насторожённые, озлобленные, загнанные, как у волчат… Того и гляди укусят!.. И потом, после горячей воды, мыла и мочалки – светлые, удивлённо-беспомощные, такие же правда насторожённые, но не озлобленные, нет! Лица у пацанов были другие. Глаза другие!..

Совсем детские, осветлённые. Не цинично-наглые, а детские. Это с удивлением увидел не только Геннадий, но и друг его, Санька Кобзев. Они даже переглянулись, вытирая полотенцами вихрастые головы пацанов – надо же, совсем ведь дети, мальчишки! Лица их, и глаза были без того специфического, отталкивающего уличного налёта грубой беспризорной действительности. Мальчишки стали детьми… Метаморфоза с ними произошла… Только они боялись поверить, что их взрослые не обманывают, что это не сказка, не сон, их не обидят… Сердце Геннадия наполнялось непривычно щемящей волной любви, нежности, к этим Рыжим-Штопорам, пацанам-мальчишкам. Желанием защитить их, оградить от разных азаматов, плохих родителей, перестроек и… Алла… Алла… Что Алла? Алла поймёт. Алла не может не понять, она ведь женщина. Должно, значит, сработать подсознание. Материнские инстинкты, что-то ещё… Долг, наверное, в конце концов человеческий, обязанность… Прервал звонок Сашки Кобзева.

«Алло, старик, ну как твоя Алла? – Он вчера ушёл раньше, чем она вернулась с работы. Голос у Сашки был обеспокоенный, с заранее сочувствующей интонацией. – Как пацаны? Проснулись, нет? Как ты?»

Геннадий вздохнул. Нужно было отвечать. А что говорить, когда настроение, как чурка под топором расколота… И хорошо, и плохо. Помедлив – говорить, не говорить, всё же признался.

– Ушла Алла.

– Куда? – ахнул в трубке Сашка.

– Не знаю. Сказала – или она или мальчишки.

– Полный мажор! Вот дура. Как можно такое сравнивать? – возмущённо бился в трубке голос Кобзева. – Ты извини меня, но такого быть не могло… Она же…

Геннадий перебил, знал, Сашка так же мыслил, потому что мужик, друг…

– Я тоже на это рассчитывал, но…

– Вот, бабы… Ядрёна вошь! – раздосадовано сопел в трубку Сашка, потом он осторожно спросил. – И что будешь делать? Не передумал?

– Ты что, с ума сошёл? – возмутился Геннадий. – Я? С какой стати? Я тебе что, трепло что ли: сегодня одно, завтра другое?..

– Нет-нет, конечно. Ты молодец. Это правильно, – извинился Сашка и оживился, вспомнил. – Кстати, я со своей, с Ёлкой, полночи сегодня разговаривал… На эту тему… То сё… – выдержал паузу, почти ровным тоном закончил. – Ёлка мне говорит, ты, Генка, молодец, таких поискать…

– Угу… – Угрюмо усмехнулся Мальцев, он понимал иронию, она на поверхности лежала.

– Чесс-слово! Не веришь? Но, говорит, – Санькин голос как сорвался, бурлил уже ярким восторгом. – Если бы я привёл домой – как ты! – выгнала бы не задумываясь, в миг.

– Пацанов? – теперь Геннадий в свою очередь изумился женской подлости баб.

– Нет, – Сашкин голос фонтанировал счастьем. – Сказала, меня. Представляешь? Меня! Пошутила, наверное.

Сашкино настроение диссонировало, как яркое солнце над облаками, когда под ними – мрак и сырость.

– Это другое дело, – буркнул Мальцев. – Тебя можно…

В коридоре послышались шлепки босых ног по паркету. Генка перевёл взгляд на двери комнаты. Одна створка была закрыта, друга приоткрыта. В ней и появилась, осторожно сначала, на уровне дверной ручки, заспанная мордаха Штопора, вернее маленького тёзки, потом и весь он… Мальцев рассмеялся…

– Ты чего? – чутко отозвался голос Кобзева. – Надо мной смеёшься? Издеваешься?

– Нет. Тут соня одна смешная появилась… Трали-вали… Как эскимо на палочке… – Мальцев весело смеялся над нарисовавшейся картинкой. После ванной Геннадий всю свою одежду на полках шифоньера перевернул, ничего не смог мальчишкам подобрать. Кобзев нашёл выход, предложил надеть на маленького Генку мальцевские цветные пляжные плавки, стянув их в поясе страховочным шнуром. Мальчишка хоть и сопротивлялся вначале, но потом согласился, только сегодня, и только до утра… А другого выхода и не было. Не голым же идти спать – западло. Это читалось на обоих лицах мальчишек. Надув губы, путаясь в отвисших до колен плавках, Генка всё же сдался, пошёл в них спать.

Смешно его было таким утром видеть. Сам маленький, руки-ноги-шея худые, ниже пояса не то пакет, не то памперс…

– А, это твои орлы там просыпаются! – догадался в трубке Кобзев. – И как они, нормально?

– Нормально. Один только ещё встал, тёзка, маленький…

– Я не маленький… – привычно с вызовом, пробурчал мальчишка, попутно зевая и потягиваясь.

– Это понятно, – успокоил его Мальцев. – Я дяде Саше говорю… Проходи… – указал на край своей кровати. – Я сейчас.

– Генка, я понял. Ты слышишь? – торопливо затарахтел в трубке голос Кобзева. – Я через час подъеду. Ждите. Мы тут со своими одежду твоим бойцам кое-какую приготовили.

– Да не надо, спасибо, я куплю, – отмахнулся Мальцев. – Не проблема.

– Ну ты же не голых их повезёшь, старик, по магазинам, не в плавках твоих, я думаю! Это во-первых, а во-вторых, поедешь только со мной. У тебя опыта нет. Ты в детских тряпках ни бум-бум.

– Можно подумать, что ты бум-бум.

– Согласен, я тоже не бум-бум, но иногда с Ёлкой рядом бываю, хожу с ней по магазинам, вижу, на ус мотаю… кое в чём и секу. Короче, ждите, мужики, я скоро. Отбой.

Из коридора вышел и Никита. Тоже заспанный, тоже босиком, но в отличие от Генки в мальцевской майке, которая вечерним платьем, то и дело сползая с плеч, висела на худом его теле. Никита был серьезен, даже слишком.

– Ты чего здесь делаешь? – косясь на мальцевскую постель, строго спросил он у Генки.

– А чё?

– Ни чё! – передразнил его Никита. – Нечего здесь гулять. Иди умывайся.

– Я уже умылся.

– Не ври! Я вижу.

Маленький Генка открыл было рот, но передумал, повернулся, скорбно опустив голову послушно поплёлся.

– А шамать мы сегодня будем? – задержавшись на пороге, как бы между прочим поинтересовался он. – Или как?

– Обязательно, – бодро ответил Мальцев. – Только не шамать, а завтракать.

– А чё? Антрекот по рёбрам, или отбивную по коридору? – играя глазами, продолжал интересоваться Генка. Хорошее у него настроение было с утра. За окном солнце, Генка уже выглянул, посмотрел, когда проснулся. Не понял сначала где это… Когда Никиту увидел, вспомнил. И вид с двенадцатого этажа ему понравился. Уматно. До облаков далеко, и до земли тоже. Красиво. Внизу лысая жёлтая макушка детской площадки, вокруг неё зелёные волосы – деревья, и разные игрушечные машинки, а люди вообще, как муравьи, нет, как жуки…

– Штопор, – рассердился Никита. – И по шее сейчас получишь, и по жопе. Иди мыться.

– Ага, а почему я один? – обидчиво протянул Генка.

– Мы же все сразу там не поместимся, – совсем необычным вдруг для себя тоном заметил Мальцев. Он даже прислушался к мелодике, чтобы запомнить… Многоголосая педагогическая кантата в его голосе звучала, удивился даже. Догадался – подсознание, наверное, проснулось. Хороший признак. Отметить бы дату на календаре. – По очереди надо. – Тем же «мудрым» тоном уточнил Генке. – Ты – первый.

– А почему – я? – мальчишка недоумевал, требовал немедленной углубленной деталировки.

– Ты – лучший! – примирительно сказал Мальцев, с удивлением заметив, что Генку это полностью устроило, с довольной миной на лице он тут же исчез. Мальцев в абсолютную точку попал, что было вторым для него открытием.

– Ну, что случилось? – спросил он Никиту, когда они остались вдвоём. – Ты не выспался, да? Почему сердитый такой. Садись на кровать, колись… Эээ, рассказывай.

Никита присел на край, помолчал, повернулся к Мальцеву.

– Вы, наверное, это… отвезите нас туда, в ментовку, от греха, – пряча взгляд, выдавил он. – Нам там плохо не будет… Мы всё равно сбежим…

– Чего? – Мальцева как подбросило. – Какую ментовку? От какого греха? Ты о чём? С какой это стати? Почему? Вам что-то не понравилось? Что? Ты скажи… Что? Я не понял…

– Да нет, нормально… Только… – мальчишка поднял глаза, посмотрел в упор. Спросил неожиданно. – А где твоя жена?

– Алла? – Мальцев растерялся. – Она… ушла.

– Из-за нас? – мальчишка держал взглядом Мальцева.

Мальцев замялся.

– Ну… я думаю… нет.

– Не ври. Я ночью всё слышал. Она сказала, что уйдёт, если… из-за нас…

– Так… Стоп! Подожди, – всполошился Мальцев. Он действительно испугался. – Давай сначала. Ты мне скажи: вам не нравится здесь, вам плохо?

– Нам – нет… А тебе… Один останешься.

– Не один – с вами.

– А мы кто тебе?

– Вы – дети. Мальчишки. Пацаны. И что?

– И расстраиваться не будешь?

– Из-за вас?

– Из-за неё!

– Из-за неё… – эхом повторил Мальцев. Серьёзный вопрос. Задумался. С трудом произнёс. – Не знаю… Может быть… Но это ничего не меняет. Понимаешь, Никита, в жизни бывают моменты, когда всё проверяется. И ты сам, и твоя семья… жена, например, и страна, если война… Всё. Когда ты стоишь, например, с другом, спина к спине, и знаешь, тебя не предадут. А он вдруг раз, и бросил тебя… Как это? Или когда при тебе обижают слабого, а ты проходишь, а тебе говорят: что ты? не волнуйся, не лезь парень, не твоё дело…

– Это нормально, – заметил Никита. – Так всегда делается…

– Не-ет, это не нормально, Никита, – загораясь, возразил Мальцев. – Это подло. А подлецов – я уверен! – нужно выводить, как крыс… чтобы не плодились, жизнь нам не портили. Как ржавчину… Скажи, мы с тобой где живём, где?

– В Москве, – Никита пожал плечами странному вопросу.

– Нет. Никита, не только. Мы на земле живём. И мы не травинки здесь какие-нибудь бездушные, не льды в Антарктиде. Мы – люди. Высшие существа… Понимаешь? Хомо сапиенс. Не звери, значит. И относиться друг другу должны по человечески, по-людски… Не создавать друг для друга подлянку, не разводить, не кидать… Не бросать товарища в беде… Генку, например…

– Ну, это понятно, – почти возмутился Никита. – Я Генку никогда не брошу, нигде…

– И я нет… ни тебя, ни Генку! Так что… – Мальцев развёл руками. – А жена, если не поймёт… если не так понимает, значит, она… Ну, короче, я не знаю чего тебе сказать, парень, извини, сам первый раз… Здесь без…

– Без стакана… – подсказал Никита.

– Нет, Никита, – Мальцев вновь почувствовал нужную педагогическую волну, строго заметил. – Не та тональность! – помолчав, с высоким значением заявил. – Не тот строй… Мы – музыканты, Никита. Причём, не попса, какая-нибудь там, тили-тили. Мы военные музыканты. Понимаешь? Для меня это, например, звучит гордо. Слышишь, вое-ен-ные музыка-анты. – Мальцев почти пропел два этих слова. Никита внимательно слушал. Даже повторил их про себя, кажется… или Мальцеву показалось. Мальцев нахмурил лоб, подчеркнул. – Военные!.. – Выдержал паузу, продолжил. – Мы на другом языке говорим. Музыка – это отражение высокой человеческой культуры, это… – Тут Мальцев запнулся, смешался, понял, мало у него в запасе таких слов, привык больше языком музыки свои чувства высказывать, а не словами. С таким ребёнком без практики публичных выступлений не поговоришь. Пока Мальцеву было легко только с тромбоном. С ним, да. – В общем, я хотел сказать, без подготовки брифинг не проведёшь.

– Чего? Какой такой брифинг?

– А, не важно, – совсем уже весело, подмигнув, отмахнулся Мальцев.

– Ну мы завтракать здесь будем, или нет? – с глубоким укором на лице, перебивая, на пороге вновь возник Штопор, вернее Генка. Хитрющее лицо его было демонстративно влажным. На подбородке и бледной худой груди красовались две белые кляксы от зубной пасты. – Сам ведь сказал… – кивая в сторону столовой, с вызовом напомнил он Мальцеву. – Я – первый!

– Ты чем зубы там чистил? – будто Генка совсем уж ничего не понимает в жизни, сварливым тоном старшего брата спросил Никита.

Генка изобразил недоумение.

– Пальцем. А чем же ещё? У меня же щётки же ещё своей ещё же нету, сам же знаешь!

– Будет, – вмешиваясь, торопливо пообещал Мальцев. Ему интересно было наблюдать за воспитательным процессом старшего, над младшим. Строгий тон старшего мальчишки и забавлял его, и по доброму удивлял. Ему казалось, что Никита излишне строг с маленьким Генкой, поэтому, пришёл на защиту. – Не ругай Генку Никита. Он молодец! Умылся, даже зубы почистил, а мы ещё нет. Пошли умываться… Наша очередь.

Настроение уже точно улучшилось. Появление в его жизни двух странных маленьких существ в корне меняло не только всё его близкое окружение, но и, главное, в нём самом тоже. В нём шла перенастройка: в душе, в сознании, в чувствах. Не-то суматошная чистка старых помещений, не то категорическое изменение всей планировки, более того, достройка новых этажей, даже. Интересно!.. Вялый, особенно в последнее время тон его жизни, или пульс, или ритм, – без разницы, вдруг приобрёл светлые, мажорные нотки. Даже не нотки, а целые аккорды. Очень важные, требовательные и необходимые. В душе музыканта открывались новые тональности. Звучали новые струны. Возникали органные полифонические всполохи… Новый гармонический настрой. Который он раньше за собой не замечал. Не знал даже. Спал – не спал… В себе не слышал. Со всем этим, проблема с уходом жены куда-то отодвинулась. Не ушла, конечно, нет, а именно отодвинулась. Как старая картина, спрятанная за шкаф. Она была там, он это знал, она есть, но пока… её нет. Не на глазах!

…Мальцев полотенцем вытер лицо, побрызгал на руки лосьон после бритья, пошлёпал по щекам, массируя, видя, как Никита, вытираясь полотенцем, с удовольствием втягивает носом аромат лосьона, исподволь подсматривает за действиями Мальцева. Присматривается. Изучает… И его самого и фигуру – сильный Мальцев, нет.

Мальцева это неожиданно смутило. Показался себе большим, вялым, старым неповоротливым тюленем… Остро пожалел: «Зачем, балда, бросил тренироваться? Лентяй!.. Полгода уж как в спортзале не был… Стыдно! Да, стыдно, батенька, стыдно! Самое то бы сейчас показаться мальчишкам сильным, с мышцами, как… этот, Терминатор или как его. Пусть даже маленький, но Терминатор, не кегля дохлая». Мальцев, конечно, лукавил, на кеглю он и близко не смахивал, но кто он на самом деле, додумывать не стал, неожиданно вслух пробурчал: «В спортзал надо бы походить. Как думаешь? – Коротко глянул на Никиту. – Отдохнул уже. Вес набрал». Словно в этом и заключался смысл его бездействий. Никита не ответил, пожал плечами, походи, мол, кто мешает… И вновь Мальцев, как пацан, довольный неожиданно принятым решением, счастливо улыбнулся: приятно потому что быть хорошим примером… будущему поколению.

Это было третьим хорошим открытием за одно утро.

Кстати, Генка, так всё это время и мотался от ванной комнаты в кухню, и обратно… Одними глазами поторапливал… Действительно проголодался похоже.

Не успел Мальцев посуду после завтрака помыть, как приехал Кобзев. Вошёл шумный, возбуждённый, с двумя хозяйственными пакетами в руках.

– Привет, мужики! На выбор даже получилось. С запасом. Выбирайте, кому что подойдёт, – сказал он, протягивая пакеты. С шумом набрал полную грудь воздуха, громовым голосом, удачно копируя горластого рефери на боксёрском ринге на чемпионате мира по версии даблью какой-то там Америки, подпрыгнув, вдруг проорал. – Дружеская гуманитарная помощь от команды-ы-ы Ко-о-обзевых, Р-р-россия! Принимайте.

– Слушай, посланец высоких цивилизаций – оглушил! – а как же занятия? – одёрнул Мальцев. – Тебе же попадёт!

– Не попадёт, – ответил Кобзев. – Я позвонил старшине домой, сказал, что в длинной очереди стоим, не принимают нас без анализов. Сегодня, наверное, и не успеем сдать пацанов. Очередь потому что большая, как в мавзолей. Он сказал ладно, действуйте по обстановке, дирижёру он передаст. Так что, мы свободны, как птицы.

– А обманывать не хорошо, – с лёгкой непосредственностью заметил Генка.

– О, а это кто тут такой мудрый?

– Я! – с гордостью отозвался Генка.

– Кто – ты?

– Я – первый!

– Ну это мы ещё посмотрим, какой ты первый…

* * *

Тогда, увидев Генку около киоска, добрая взрослая тётя купила ему желанное мороженое, взяла его за руку, и они пошли. Генка уже не плакал, ему нравилась и добрая тётя, и тёплая её рука. Она что-то рассказывала Генке, но Генка пока её не слушал, потому что шумно на улице было, да и занят он был – ел мороженое. Именно мороженое – настоящее, вкусное и холодное… Которое, из-за слабого горла, мама говорила, ему никогда нельзя было раньше покупать… А тётя совсем наоборот – знала, что можно и купила… Потому что добрая была. Хорошая, значит. Так и шли они куда-то прямо по улице, неторопливо и весело. Тётя ему что-то рассказывала, а Генка с любопытством смотрел по сторонам. Ему всё здесь было ново, до жути интересно, и нисколечко не страшно. Никто его не одёргивал, не ругал даже, наоборот… Хорошо было! Генка во все глаза смотрел и на машины, и на людей, и на дома, даже в большие окна магазинов успевал заглядывать… Всего вокруг было очень много. И людей, и машин и магазинов с окнами…

В окнах особенно красиво было, интересно. Таких больших он и не видел раньше… Большие-большие, а внутри подарки и люди… Только за стеклом. Большим стеклом, всегда прозрачным, как и нет его. Генка даже пальцем недоверчиво тыкал, а попадал в стекло. А за ним, разные тёти и дяди, даже дети, иногда. Одни сидят, другие стоят… Но почему-то они не двигались. И лица у них были одинаковые, и улыбки, только одежда разная… И стояли по разному и смотрели кто куда, некоторые прямо на Генку. Смотрели приветливо, но молча. Потому что за стеклом наверное были, или им нельзя было ни с кем разговаривать, запрещено было, только смотреть им было можно… Но лица совсем-совсем как у кукол, неподвижные-неподвижные…

Генка в очередной раз замедлял ход, снизу вверх заглядывал на них то одним глазом, то двумя сразу, подсмотреть хотел, как они повернутся к нему и глазом моргнут, привет, мол, малыш, как дела? Но они словно не видели Генку, смотрели на него и мимо… А тётя вела его дальше.

– А чего они там всё же делают? – спросил её Генка, указывая на оконные витрины…

Тётя не слышала, продолжала говорить о какой-то бабушке, которая тоже очень любит детей и сильно скучает… И если бы не какая-то реформа, или какое-то другое слово, ругательное… Генка не понял, прослушал, его люди в окнах интересовали, он посильнее дёрнул её за руку, опять спросил:

– А чего они там все делают?

– Что? – переспросила тётя наклоняясь к Генке. – Кто?

Генка свободной рукой с мороженым указал на людей в витринах…

– А, эти… Ничего не делают. – Пренебрежительно махнула она рукой. – Это манекены. Куклы такие для фасонов разных. – Потом язвительно добавила. – Чтобы бедный народ дразнить.

Про бедный народ Генка сразу понял, про него с мамой, значит, а в фасонах не разбирался, поэтому, мимо ушей пропустил. С одним был не согласен: куклы в окнах, его, например, не задирали, не дразнили… Наоборот, хорошие были, улыбчивые. Совсем не такие, как в его младшей группе, когда в детсад ходил. Там много было задиристых ребят, даже девчонок, противные такие, ябеды, дразнилы и задиры. Генка стукнул одного в отместку машинкой, грузовик такой, большой и красивый, самосвал, вся группа тут же наябедничала. Генку сразу же наказали, а потом и мама… Генка вспомнил про злую маму, нахмурился, искоса глянул на добрую тётю, сравнил их… Тётя была лучше, и мороженое очень-очень вкусное… Только быстро почему-то кончалось… Генка шёл, старательно облизывал таящее мороженое, чувствовал приятную сладость и настоящий холод во рту, вприпрыжку шёл…

Потом они ехали на метро… Это что-то шумное и ужасное. На эскалаторе Генка даже шевельнуться не мог, дрожал от страха, ну не дрожал, боялся. Внизу чуть было не упал, когда лестница кончилась. Спасибо тётя подхватила. Весь заледенев, как на деревянных ногах потом шёл… Так всё было удивительно и страшно… И воздух там был противный, как папина потная замасляная рабочая спецовка перед стиркой. Он и людей вокруг не видел, очнулся, когда где-то, пугая, взвизгнул сигнал поезда, неожиданно дохнул сильный душный ветер, и с воем подлетел огромный вагон. Генка тогда вообще сжался, превратился в маленького-маленького солдатика – игрушки у него такие дома были, оловянные, но добрая тётя дёрнула его за руку, и почти волоком втащила в поезд. Народу там было много. Даже очень много. Как в их детсадовском столовском коридоре перед обедом. Генку это почти успокоило, но с шумом закрылись двери, и вагон дёрнуло. Пол поехал, а часть людей вместе с Генкой чуть не упали назад, хватаясь друг за друга повалились. Генке вообще-то хоть бы что, он же маленький, он бы не упал, вокруг было много ног, но одна чуть не наступила на Генку, но спохватилась, опомнилась… Но потом всё быстро успокоилось, хотя всё равно было очень страшно. Очень громко почему-то гудел колёсами вагон, Генка крепко держался за тётину руку… Держался, держался… пока не вышли из вагона, и потом ещё… Пока вообще не выбрались на улицу, на солнце… Генка тогда всё для себя сразу решил: никогда он больше не будет ходить в это метро. Потому что оно не для него, не для детей…

Потом они ехали на автобусе, нет, на этом, на троллейбусе, который с усами, потом пешком не долго шли… Хотя Генка сильно устал. Очень даже. Так долго он никогда не ходил… В детсадовской группе попрыгал-попрыгал, сел куда захотел и забыл про усталость… Дома тоже, во дворе вообще хоть где садись… Но пришли. В подъезде пахло так же вонюче, как и в Генкином… Проехали в лифте, подошли к двери… За дверью глухо залаяла собака.

– Там собачка?! – обрадовано воскликнул Генка… Очень-очень обрадовано. Потому что всегда хотел, чтобы у них дома была собачка. Своя, маленькая такая, озорная и ласковая. Мама и слушать не хотела, кричала: «Нет, итак жизнь собачья… Ещё и за ней говно убирать?!» Так вот, ругалась, в общем…

– Да, – подтвердила тётя. – Это наш Рексик… Соску-учился пёсик по мамочке, соску-учился… – ласково ворковала она, возясь с ключом. – Сейчас я тебе открою… Накормлю, прогуляю… Мой хороший.

Когда вторая дверь открылась, Генка собрался было встретить под ногами маленького такого симпатичного пёсика, щеночка, даже испугаться не успел, как его тут же сбил с ног огромный пёс. Большой, нервный, с сопливой мордой, короткими ушами, и широченной грудью. Он был как большой конь, только с огромными клыками, бешеными глазами и пастью, как мамина печь в духовке… Только клыкастая, сопливая и страшная. Пес, хрипло рыча, одной лапой стоял на Генке, как на детской кукле, ощерив пасть, смрадно дышал прямо Генке в лицо, неподвижными глазами глядел на поверженного им Генку… Генка сильно напугался, в штанах стало мокро… С ним иногда случалось такое, когда папа хватался за ремень…

– Цыть, ты, холера! Фу! Играть он вздумал! – совсем не сердито, скорее довольная чем-то, вскричала тётя, безуспешно сталкивая собаку с места, с поверженного Генки. – Отойди, ребёнка напугаешь. Фу! На место, Рекс. На место. Фу!

Пёс нехотя послушался. С сожалением клацнув пустой пастью, облизнулся, игриво отскочил от Генки, больно царапнув когтистой лапой по груди, весело запрыгал около хозяйки, злобно косясь на гостя.

Генки было стыдно. Генки всегда было стыдно за свои мокрые штаны.

– Фу, зассанец. Обоссался что ли? Ты чего это? Ты не больной, случаем? – Забеспокоилась вдруг тётя, закрывая обе двери на ключ.

В прихожей смрадно пахло. Жутко пахло псиной, душно лекарством, остро туалетом… Так же, когда утром горшок полный и без крышки, или когда канализацию прорвало… Такое у них дома один раз случилось, когда кто-то внизу засорил унитаз, мама ходила туда ругаться. В туалет зайти было нельзя, и в квартире так же жутко пахло, пока специальные какие-то люди не пришли и не прочистили… Тут пахло так же. Ещё и остро больницей. К тому же, Генка с удивлением заметил, ласковых ноток в голосе доброй тёти почему-то уже не было. Ни улыбки, ни добрых глаз, ни… вообще!..

– Ну проходи-проходи, зассанец. Чего встал? Здесь теперь жить будешь. Ну!.. – сердито прикрикнула она, видя, как Генка нерешительно, скорее всего стыдливо переминается с ноги на ногу, а пёс, подозрительно шевеля носом, опустив башку, принюхивается к луже под его ногами… Генке стало страшно, он всхлипнул, собираясь громко взреветь… – Цыть! Прекрати! Мы этого не любим. – Притопнула тётя. – Начнёшь плакать или кричать, Рекс это не любит, цапнет клыками, и сожрёт вместе с твоими обувками. Понял?

Генка, сдерживая накатывающие рыдания, глотал слёзы… Переминался в луже.

– Чего стоишь? Бери, вон, тряпку, у порога, и вытирай всё за собой… Давай-давай… – приказала злая тётя. – Ну!

Генка не стал ждать напоминания про страшного Рекса. Собака итак уже была напряжена… Глаза сверкали, обвислые щёки вздрагивали, обнажая жёлтые большие зубы. Слюни, раскачиваясь, мокро подрагивая, свисали противными дугами. Схватив толстую, под порогом, грубую тряпку, Генка принялся неумело размазывать…

– Лучше, лучше давай… Ишь ты! – наблюдая работу, окриком подстёгивала злая тётя. Когда Генка закончил возиться, она протолкнула его в слабо освещённую комнату… – Люся, голубушка, – вновь тем же неожиданно добрым, заискивающим, сахарным голосом пропела она, в сторону большой кровати. – Я тебе помощника привела. Очень хороший мальчик. Добрый. Послушный. Терпеливый… Видишь? Смотри…

Из вороха одеял, грязных подушек, медленно появилась – как всплыла, почти безволосая голова, с маленьким, жёлтым, высохшим, заострённым носом, безгубым ртом, острым подбородком и глубоко запавшими глазами лицо старухи… «Это смерть! Она смерть!» – округляя глаза, подумал Генка, страшно пугаясь, едва не падая в обморок, вновь отчаянно задрожал…

– Хороший помощник нам будет… – не обращая внимания на Генку, медовым голосом заторопилась рассказывать тётя больной старухе… Генка уже ей не верил. Не верил её голосу, её словам. Она обманщица. Она не хорошая. – Мой родственник, – сладко пела тётя, указывая на Генку, – из деревни он. Зовут его Гена. – Повернулась к Генке, строгим голосом сказала. – Запомни, ты мой родственник, из деревни. Неправильно ответишь, Рекс твою башку, вместе с языком, и откусит. Запомни. Будешь нам помогать. Пока я на работе, ты за меня здесь… Лекарства когда надо дать, воды… Рексика накормить… Цыть, не плакать, я сказала… Ну!.. Рекс здесь! Он наблюдать за тобой будет… Как заплачешь или закричишь – конец тебе. Чего столбом стоишь? Марш в ванную, зассанец, стирай свои штаны…

Не выходя из квартиры Генка прожил там и серую осень, дожди потому что за окном – он видел – лили, потом снег на улице пошёл – из окон холодом сильно всю зиму дуло – потом весна пришла, солнце всё-всё на улице высушило. На улице вновь появились зелёные и разные другие весёлые краски, а в квартире всё так же было мрачно… Но Генка привык. Спал он часто с собакой, так теплее было. Ел в основном то, что Рексу предназначалось, потому что тётя забывала человеческие продукты покупать… Сама она дома не ела, говорила, утром не успевает, а вечером, говорила, сил уже у неё нет. Иногда она с ложечки кормила больную старуху, часто делала ей какие-то уколы, стирала её бельё, в комнате и сушила… Генка, страшась собаки, усердно мыл пол, выносил и подкладывал судно под старуху – горшок такой необычный, специальный, всё своё в ванне стирал себе сам – в основном, когда тётя заставляла… Выстирав, мокрое ещё, сил таких не было выжать, вешал на батарею, так обычно тётка делала, там точно быстро сохло… Боком обходил старуху. Боялся её. Боялся и Рекса. Рекс то лизал его, то набрасывался на него, валил на пол, дёргался тазом, крепко держа Генку передними лапами, играл так… Тётка смеялась, когда дома была, а старуха молчала. Старуха всё время молчала. Только неподвижно смотрела на Генку скорбными глазами, словно не видела, или не могла вспомнить, что хотела сказать… или в потолок сутками смотрела. Ещё дома тётка много курила… Научился и Генка. Потом однажды утром старуха почему-то взяла и не проснулась… Умерла, значит. Тётка быстро перекрестилась, сказала: «Ну слава Богу! Преставилась!» Обрадовано засуетилась, захлопала дверями… зазевалась с вызовом врачей… карету какую-то заказывала… Генка и прошмыгнул в двери…

На улице на какое-то время он почти ослеп, от яркого солнца, и голова почему-то сильно закружилась от неожиданно вкусного воздуха, прямо до звона в ушах. Генка, чтобы не упасть, присел на корточки, держась рукой за холодную стену переждал, когда круги перед глазами исчезли, поднялся, и пригибаясь, чтобы тётка из окна случайно не увидела, побежал от этого дома, куда ноги побежали.

* * *

Правильно говорят, что короля делает свита. Кто будет спорить? Действительно, каким бы не был хорош брильянт, без оправы он – камень. Не кирпич, конечно, но стекляшка. Так и в армии, полк без оркестра – обычное воинское подразделение… зелёное, потное, наверное опасное… Ни лирики в нём, ни красы, ни романтики… Потому что без музыкантов, без оркестра… Всё равно, как, извините, бритьё на сухую. Это особенно заметно, когда полк молча топает по городу. Куда? Зачем? Не важно… На какой-нибудь, например, парад, или на встречу с ветеранами… Он тогда сильно похож на неуклюжего слона в посудной лавке, как говорится, костюмчик жмёт. Стесняются солдаты своих прямоугольных форм в «коробках», неповоротливости своей, холодной молчаливости… А когда с оркестром… Ну, с оркестром! Тогда другое дело! Совсем другое!

Невероятно поразительный эффект в душах от военной маршевой музыки возникает! Невероятно… Что интересно, рассказывают, есть люди, кто заслышав какую плясовую, тут же выскакивают в круг, принимаются самозабвенно плясать… Хоть час, хоть два… Не знаю, наверное они есть, но звуки военного марша собирают толпы людей, можно сказать стадионы, чтобы поднять свой личный тонус, сверить, выровнять сердечный ритм под жизненно важный, созидательный маршевый камертон – настроить, – это точно. Замечали? В военных маршах есть что-то колдовское, не от лукавого, а от чего-то близкого и родного… Как плечи своих близких рядом почувствовать, – что очень полезно впору неожиданного общественного разлома и разъединения – весьма полезно. Как например больному нужное лекарство. И что очень важно, сами музыканты, выразители той питательной музыки, если посмотреть, внешне такие же, вроде, как и все, в том строю, как мы, но…

На самом деле, нет, конечно. Музыканты очень сложные существа. Потому что многогранные. Не в том смысле, что ничто человеческое им не чуждо, что и молоды, и мужчины, это понятно, главным образом потому, что всю эту маршевую, классическую, часто народную и некоторую танцевальную музыку – лучшие для армии образцы – через себя пропускают, сквозь сердце. А как иначе? Иначе нельзя! Они же не музыкальные автоматы, – люди. Без артистизма, исполнительского мастерства и чувств «Гоп-стоп…» не сыграешь, не говоря уж о… И они – сами – тоже положительными патетическими зарядами заряжаются. Ещё как! Это уж непременно. Действительно, попробуйте-ка не зарядиться, если целыми рабочими часами, из месяца в месяц, из года в год исполнять чувственные, ритмичные, возвышенные марши о любви к стране, к народу, к вооружённым силам, к человеку…

«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…», «Славься, Отечество, наше свободное…», «Всё выше всё выше и выше, стремим мы полёт наших…»… Птиц или душ, не важно… Важно, что стремим. А потом за двери оркестровой комнаты выйти, за ворота воинской части, и… Окунуться в прозаическую сегодняшнюю действительность, на которой лежит печать яростной перестройки и её смачные демократические следы, как собачьи экскременты на детской площадке… Пришлось это заметить, извините. Не к слову, а чтобы другую сторону в характерах музыкантов открыть, негативную. Объяснить, почему музыканты в быту часто выглядят скептиками и циниками. Всё просто: рефлекс защитный такой. Чтобы от психушки уберечься. От сдвига. Большие контрастные нагрузки на мозг музыканты испытывают… Яркие и разрушительные… Даже сознание можно от этого потерять, упасть, удариться… очнуться – в лучшем случае – гипс, в худшем… и угадывать не стоит. Потому что сердечная восприимчивость у них первична… У банкиров, и около денег сидящих, видимо мозг, им проще. У чиновников, мафии и бандитов, вообще этого нет… только проблемы… Что аксиома.

Мы, извините, не о них говорим, мы говорим о военных музыкантах. Музыканты – вообще лучшие образцы общества, тем более военные. Настоящие граждане, профессионалы, творцы и патриоты… К тому же, побывавшие за границей, как те военные музыканты оркестра, где по контракту служат наши друзья: и Кобзев, и Мальцев, и Трушкин, и Чепиков, и Завьялов, и Тимофеев, и старшина Хайченко, и дирижёр, и все остальные – весь полковой оркестр. Заслуженно отмеченные отличием и премией международного интеллектуального жюри в Швеции, в Стокгольме, как лучшая музыкальная группа военной направленности. Да и у себя, на Родине, в Росси, все проверки у них только на «4» и «5»… Больше на «5», конечно, что безусловно положительно их характеризует, не считая мелких нарушений когда воинской дисциплины, когда общественного порядка… Об этом можно не говорить! С кем не бывает. Люди-то молодые, везде и всё хотят узнать, испытать, попробовать. Короче, лучшие они… Такими себя и считали… Если уж все так считают…

Только вот происшествие с «налётом» на машину друга, Валентина Завьялова (большой, высокий, 32 года, русский, женат, в оркестре на флейте играет), последующие затем поиски преступников, и разборки с ними бросили тень на честь мундира. Не прямо так на форму, как клякса такая, а глубже, по душам царапнуло. По совести. Музыканты вида не подали, даже вздохнули вчера с облегчением, когда второпях, почти единогласно приняли решение сдать это хулиганьё за решётку, в детприёмник или куда там, в милицию, но тень на души легла… В разной правда у всех степени, но легла. Сегодня – более того, отсутствие на разводе музыкантов Мальцева и Кобзева, назначенных конвойных, в смысле сопровождающими, добавило беспокойства, как досадная незавершёнка: как там, и что там?

О, 9.00. Время…

Утро. Войсковой плац. Развод.

– По-о-олк, равня-я-ясь… смир-рно! – Косясь за спину, зычно, на весь плац, кричит начальник штаба полковник Колесов. Красавец мужик, молодой, только что из Чечни. Пороха нюхал, одно ранение, боевые награды тому свидетель. Естественно спортивен, конечно, подтянут…

Полк, несколько рот солдат и вспомогательных подразделений, в полном составе, за небольшим, как всегда рабочим исключением, без оружия, по линеечке выстроившись, подтянувшись, стоял, глядя на середину плаца. Солдаты, прапорщики и офицеры спокойно наблюдали, как в сторону плаца сворачивает, торопливо шагает командир полка, полковник Золотарёв. Прямой, строгий, наглажен, начищен – истинное тебе воплощение устава. Командир. Отец. И возраст у него «взрослый», и фигура ничего себе ещё, и сам… а вот, говорят, не женат. Потому всегда и строг, и суров, как отметили солдаты. Был бы женат, вообще бы тогда был отличный мужик – батя. А так – отец, всего лишь. К офицерам и прапорщикам показательно строг, к солдатам только на «вы» и уважительно по уставу. Гроза, в общем. Туши свет называется. Хотя, к этому привыкли, приспособились.

Колесов краем глаза проследил, как полковник Золотарёв на ходу поправляя сначала фуражку, потом складки под тугой портупеей, ступил на плац…

– Р-равнение на ср-редину! – скомандовал начштаба, чётко повернулся на сто восемьдесят градусов, приставив вытянутые пальцы правой руки к околышу фуражки, к виску, шагнул навстречу командиру полка.

Дирижёр вовремя отследил этот момент, как ворон взмахнул крыльями, и оркестр, задавая ритм, точно вступил под шаг начальника штаба. Старшие офицеры показательно чётко шли навстречу друг другу. Да и «Встречный» марш, извините, не «Прощание славянки», особенно здесь хорош. Дирижёр оркестра, лейтенант Фомичёв, самый молодой в полку офицер, с нежным девическим цветом лица и таким же нежным румянцем, стоя спиной к оркестру держал правую руку высоко вверху, чтобы всем музыкантам была видна его отмашка…

Развод. Обычный в армии. Постоянный.

Но каждый раз как первый раз – торжественный, и строгий. Трубы, как фанфары, легко пробивали вялую, не выспавшуюся ещё психику военнослужащих. Баритоны, вместе с тенорами, валторнами, тромбонами и альтушками приковывали внимание к резкой мажорной патетике, напрочь отодвигали всё в армии несущественное и малозначимое, вычёркивали, как суетное и пустячное. Тубы, вместе с барабанами и тарелками разогревали тонус в солдатских душах до ста двадцати ударов в минуту, высоко держали накал, не позволяя отойти от достигнутого. Кларнеты, флейты, украшали всю патетическую феерию этих звуков замысловатыми и игривыми мелизмами, как сладкая крем-паста украшает праздничный красавец торт…

– Здравствуйте, товарищи! – с подъёмом в голосе, громко здоровается командир полка.

Полк, все военнослужащие, через короткую паузу, обвалом, отрывисто и громко кричат…

– Здра… жела… товар… полковник.

Зимой, в такой момент, обычно снег с ближайших крыш стеной сыплется, весной сосульки обрываются, летом птицы испуганно в небесную высь вспархивают, осенью жёлтые листья вместе с сухими ветками обламываются… Такой вот получается незамысловатый физический эффект от бодрости и сотрясания воздуха.

Обычное дело развод в армии, рутинное… Но особенно важное, когда с оркестром… Особенно важное!

Вернувшись с развода в оркестровый класс, музыканты пребывали в необычайно молчаливом и рассеянном состоянии. Что непривычно. Потому и недолго.

– Мужики! – прервал прокисшую тишину прапорщик Тимофеев. Женька Тимофеев, Тимоха, 26 лет. Первая труба, солист, симпатичный парень, не женат ещё. Этой осенью свадьба планируется. В Америке. Гейл – его невеста, живёт в Сан-Франциско, там и ждёт его, там и свадьбу сыграют, спросил. – А где Генка Мальцев с Кобзевым, кто знает?

– Анализы сдают, – мгновенно ответил Лёва Трушкин. Большой, крупный, 32 года, не женат, русский, мама армянка, тубист, хохмач, часто скептик). Видя, что не все, кажется, знают об этом, пояснил. – Да не хохма это, не хохма! Старшина сказал. Он дирижёру докладывал – я рядом стоял, слышал.

– Товарищ старшина, Константин Саныч…

– Не знаю, – как ждал, быстро ответил старшина оркестра. – Мне Кобзев утром позвонил, сказал, что они в очереди стоят. Без анализов там не принимают…

– Кого?

– Куда? – Уточнил Гарик.

– Как кого, – пожал плечами старшина, неужели не понятно. – Их…

– О, а Мальцеву-то с Кобзевым зачем анализы сдавать? С какой стати?

– Да не им, а пацанам этим, беспризорникам нашим…

– Аааа…

– Да какие они наши? Вшивота подзаборная!

– А что, вполне возможно, что и Мальцеву с Кобзевым придётся сдавать… Они же вместе ехали, контактировали…

– И мы контактировали, вчера… – заметил Мнацакян.

– И что? Нам тоже сдавать, что ли, да? – нервничал Лёха Чепиков.

Возник диспут. В том смысле, что не просто разговор, а с раздражением, по возрастающей… Как от спички бикфордов шнур к взрыву…

– Я, например, не буду, и точка. – Заявил Чепиков. – Я к ним и близко не подходил… Как знал… И Фокин тоже, я видел, далеко стоял, и старшина, и Жека Тимофеев, и все… Я помню. Только Валька Завьялов, Генка Мальцев и Кобзев, и они…

– А что, мужики, наверное и правильно… Мало ли где обмылки эти могли ошиваться, по подвалам и чердакам… – поддержал старший сержант Фокин. 36 лет, самый пожилой контрактник, не считая старшины оркестра, конечно, кларнетист и флейтист высочайшего класса. Отличный мужик, но в последнее время сильный зануда и скептик, потому что его дочь, старшеклассница, «оторва», все музыканты знали, с рокерами какими-то связалась, дружит, говорит. Как мёдом ей там намазали… Гоняет по ночам на мотоцикле, пиво пьёт, курит… С ума отца сводит своими «историями» с… с мальчиками.)

– Они не ублюдки, они пацаны, – хмуро поправил Завьялов. Он давно уже жалел, что вязался в эту историю… Вернее, что таким именно образом поступил. Надо было отпустить мальцов с миром и забыть, ругал он себя, чтобы не будоражило потом совесть, не беспокоило… Бурлит сейчас, как пурген в животе.

– Я и говорю, – не вникая в детали, согласился Фокин. – Им девчонку испортить, что мне гамму одним пальцем сыграть.

– Да, – прогудел старшина. – Действительно, и не заметишь, как сам от них заразишься, подхватишь чего-нибудь.

– Тьфу, вот, чёрт, – чертыхнулся Чепиков. – Не было печали. Валёк, – Чепиков с досадой повернулся к Завьялову. – Ну правда, за каким это хреном нужно было их сюда привозить, а? Заразу эту… На месте что ли нельзя было п…й им, извините, навешать или шеи «намылить»? Сами сдали бы потом в милицию – руки вымыл, и все дела… И нас бы не впутывали. У нас же семьи, дети… Тьфу… Теперь вот думать будешь… – Лёха расстроено поёрзал на стуле. – Может, действительно, не ждать нам вызова, самим в санчасть сходить, прививки какие сделать, а?

– Ага, прививки… От чего? – сощурился старшина оркестра Константин Саныч. Он был к чему угодно расположен, пусть даже и руки мыть, хоть с мылом и трижды, но только не к прививкам и уколам. Врачей, с их амбулаторными запахами, даже на дух Хайченко не переносил, точнее, если откровенно, боялся. На то, чтобы избавиться от ближайшей встречи с зубным врачом, например, в предупредительных целях покупал все зубные пасты, какие видел в рекламах…

– От бешенства вначале… – с невозмутимым лицом подсказал Трубников.

О!!

Все с удивлением уставились на Трубникова, шутит человек или серьёзно говорит. Нет, похоже. Лицо Трубникова было непроницаемо индифферентно, ни тени намёка на шутку или подлянку. Видимо всерьёз сказал, решили, да и ситуация к шуткам не располагала, вон как всё неприятной стороной поворачивалось… Не диспут уже… Приговор… Или диагноз! Вот дела. Попали!

– Ну, я не знаю от чего, там скажут… – нервничал Чепиков, ему было всё равно, лишь бы не стоять на месте, что-нибудь поделать. – Антивирус какой-нибудь пусть эскулапы вколют или микстуру дадут… Микстуру – лучше.

Тимофеев открыл было рот с важной мыслью про необходимые сто граммов неразведённого спирта от медиков, для очистки системы, чтобы в момент убить «заразу» и её метастазы, но не успел…

– Так, что за шум, а драки нет? – как всегда с улыбкой входя и потирая руки, ну мальчишка и мальчишка, перебил лейтенант. После развода он уже в штаб – быстрый такой – сбегал. Отметился. Даже не подозревает, какие нешуточные страсти обуревают его музыкантов, пока он там где-то бегает. Не догадывается! А зря! Надо бы чувствовать вверенный ему коллектив, надо бы!.. Хотя, в принципе, какой спрос, – лейтенант же ещё, даже не майор.

– Да нет, какой шум, товарищ лейтенант, мы так просто, про вчерашнее, – за всех ответил старшина оркестра старший прапорщик Хайченко, успокоил. – Ерунда.

– А что было вчера? – снимая фуражку и мастерски забрасывая её походу на крючок рогатой одноногой вешалки, переспросил лейтенант, направляясь к своему дирижёрскому пульту.

– Да вот, думаем, зря сюда, в оркестр, беспризорников вчера привозили, и вообще… Связались с ними. Не нужно было… – раскрасневшееся, расстроенное лицо Чепикова светилось брезгливостью и недовольством.

Лейтенант словно споткнулся, удивлённо поднял брови, коротко, изучающее, глянул сначала на него, потом на остальные лица, медленно произнёс:

– А я думал, вы действительно лучшие! Я ошибся!

– ?!

Вот прямо так… взял и сказал… К чему это? Огорошил. Как лопату дёгтя в детское ведёрко с мёдом кинул. Пацан ведь ещё. Ребёнок. Детский сад… Ну надо же, сказанул, выдал!.. Музыканты недоумённо переглядываясь задвигались, чего это он, о чём это? Кто смущённо, кто обиженно засопели…

– В каком это смысле, товарищ лейтенант? – попробовал было за всех уточнить старшина Хайченко.

Но лейтенант отвечать не стал, небрежно махнул рукой и тем же, бесцветным тоном отрубил.

– В прямом.

Музыканты не понимали. Категорически! Или делали вид, что не понимают… Прятали глаза… Но размышляли, старательно для себя обходя навязчиво всплывающее определение. Не хотели так думать, не привыкли. Всегда знали, что они лучшие. Себе и всем, игрой своей, дисциплиной доказывали… И на тебе… Как это?.. И вообще, причём тут какие-то беспризорники, понимаешь, голь перекатная, если не хуже!

Неловкая пауза затягивалась. Лейтенант, глянув на свои наручные часы, нарушил мучительную тишину, отмахнулся.

– Ладно, чего уж… – произнёс он «серым» голосом, и лицо его осталось тем же непривычно официальным. – Работаем. Репетируем. – Приказал он. – Открываем Равеля. Готовимся. – Пряча взгляд, наклонился к оркестровой партитуре, лежащей перед ним на пульте.

О-о-о, к Равелю, это хорошо. Тем более сейчас и к Равелю… Самое то…

Последнее время лейтенант и весь оркестр с удовольствием репетировали «Болеро» Равеля.

Как бы не был хорош испанец Равель с его болеро, но и он не пошёл сегодня. Вернее он пошёл, но… технически только, без души. Словно красавец парусник, но на вёслах…

* * *

«Командир, командир, докладываю: 9.15. Двое мужиков сели в джип, один в полутяже, второй средневес, с ними два пацана. Я их знаю, это они, наши – Рыжий и Штопор».

«О! Все четверо? Неужели!»

«Да. Выезжают».

«Та-ак, это хорошо. За ними! Везде и всюду! Ни на секунду не выпускать их из-под контроля! Вторая машина?»

«Тоже здесь. Неподалёку».

«Не спать! Смотреть в оба! Упустите – собакам скормлю!»

«Обижаете, начальник!»

«Р-разговоры! Немедленно докладывать обо всех перемещениях. Я на связи. Телефон не занимать».

«Есть на связи… Мы поехали. 9.16»

«Добро! Отбой!»

«Есть отбой».

* * *

Додж «Дюранго» вместе с мальчишками, Мальцевым и Кобзевым, выехав со двора, несколько часов суматошно колесил по Москве, не замечай двух жигулёвских девяток, попеременно висевших у них на хвосте.

Начали программу естественно с парикмахерской. Мужской мастер, пожилая, полная дама, в переднике и высокой причёской на голове, добродушным курносым лицом, хмыкнула, увидев перед собой патлатых мальчишек. Небрежно пройдясь рукой по их шевелюрам, со знанием дела спросила.

– Они что, у вас, папаша, из больницы? – вопрос был обращён именно к Мальцеву. По цвету волос видимо парикмахерша отца угадал. Геннадий внутренне улыбнулся неожиданному для себя обращению «папаша», сдержано переспросил.

– Почему из больницы?

– Давно не стриженые и худые… – ответила парикмахерша.

Мальцев не ожидал к себе такого обращения, наслаждался новым для себя определением, собирался с ответом, Кобзев его опередил.

– Нет. Они из монастыря у нас. Из Шаолиньского. – Без тени улыбки поведал он пожилой парикмахерше.

– Что вы говорите!.. – искренне удивилась та, разворачивая кресло, и усаживая на нём старшего мальчишку. – Ну, Москва… Вы, значит, монахи у нас! Такие молодые и уже… За что это вас?

– Какие монахи? – воспротивился Штопор, – мы музыканты! – Высоко задирая голову, чтобы его увидели взрослые воспитатели, потребовал подтверждения. – Да, дядь Ген? Ты говорил…

Геннадий немедленно подтвердил.

– Да, конечно, военные причём, – сообщил тётке, укоризненно глянув на Кобзева, ты хоть папаша и настоящий, но думай, что говоришь. Не в оркестровке…

Парикмахерша снова удивилась.

– Ух, ты… Попса, значит… Тили-тили… – что-то замысловатое при этом изобразила в воздухе ручками.

– Какая попса? – теперь обиделся уже и Кобзев. – Обижаете, хозяйка.

И Штопор тоже губы надул, посмотрел на своего друга – сильно ему сейчас обидеться, или не очень? Тот не обратил внимания, слез вдруг с кресла, указал на Генку:

– Его первого.

– Почему меня? Ты старший, – не согласился Генка. – Я после тебя хочу… Чтобы как ты…

Парикмахерше надоело играть в профессиональную любезность, все удивления и восторги она, кажется, исчерпала, добродушный тон тоже, сухо бросила.

– Ну, вы, давайте тут, решайте быстрее… кто первый… У меня план.

– Он! – подпрыгнул Генка, подталкивая к креслу Никиту…

Мальцев примирительно подтвердил.

– Ну ладно-ладно, пусть будет Никита первым, как старший. А потом Генка.

Мальцев с Кобзевым сидели в гостевых креслах, ожидали. Александр то журналы листал, то на женщин мастеров в соседнем женском зале заглядывал. Сравнивал клиенток с журнальными модельными вариантами, скептически хмурился. Время от времени поощрительно, поддерживая, улыбался Мальцеву и мальчишкам. Из взрослых, особенно приятно здесь было Мальцеву. Он всё время слышал в себе то обращение – «папаша», отец, значит. Впервые это было. Приятно. Мысленно наслаждался этим определением, купался в нём… Повторял его то медленно, смакуя, то быстро… С разными интонациями, высокими, весомыми, и… приятными, тёплыми… Попутно Мальцев наслаждался спокойной, умиротворённой тишиной парикмахерской, мерным жужжанием электрических машинок, шумом фена… Привычно бы и уснул, если бы не его это празднично-торжественное состояние, и мальчишки. Очень интересно было за ними наблюдать.

Раньше, когда он ещё не был этим, ну, как это сказала парикмахерша, папашей, он часто бывал в парикмахерских. Это естественно. Служба обязывала. Устав. Но тогда всё было по другому: зайдёт Мальцев, сядет в кресло, скажет мастеру: «также, только коротко», и закроет глаза. Через сколько-то минут снимут с него тряпочку, встряхнут, пройдутся по щекам щёточкой, по шее, освежат чем-то приятным, и – пожалуйте к кассе… Все ощущения. И правильно! А что ещё? Он не женщина, он мужчина. А теперь, здесь… Был в других обстоятельствах, в другом качестве. Особенно интересно было наблюдать, как его мальчишек подстригают. Его!! Да-да-да… Его! Как они одинаково, по-взрослому, с интересом оглядывают себя в зеркалах. Шкинделы! Как маленький Генка искоса, подглядывая, сравнивает свою причёску с причёской Никиты. Как одинаково, морщась, отряхивают волосы, напрочь сбивая старания мастера… Узнавали они себя или нет, Мальцев с Кобзевым не знали, но мальчишки сами себе явно нравились…

Никита вёл себя по-взрослому: молчаливо, разрумянился только. Глаза большие, удивлённые, горят… Давно не видел себя таким праздничным.

Генка наоборот, на протяжении всей стрижки хоть и старался всё время быть неподвижным, но у него это плохо получалось – голове щёкотно было. Часто ёжился, беспокоил парикмахершу, та одёргивала Генку, «ровно сиди», а он стрелял глазками по сторонам: кто зашёл в зал, кто вышел, кто мимо окон прошёл, или проехал… Любил потому что витрины… С детства ещё… Мастер делала ему замечания, Генка быстро всё забывал… Потому что тётя парикмахер ему не нравилась. Совсем…

Она нервной была, сердитой, хоть и старалась казаться вежливой, доброй… Генка знал таких, спасибочки! Ещё она сильно пыхтела, склонившись над ним, чикая ножницами, жужжала в ухо машинкой, горячо дышала в лицо кислым табачным запахом. Генка неожиданно вспомнил, что давно не курил… Совсем давно… Аж со вчерашнего дня, кажется. А потом вдруг удивился, что почему-то и не тянет… А раньше тянуло. А почему это? – с удивлением подумал он. Забывшись, крутанул головой, получил очередное замечание от усатой парикмахерши, у неё такие редкие-редкие волосики над губой и зубы жёлтые, на секунду успокоился, решил потом про курево спросить у дяди Гены… Посмотрел на него, на улыбающееся лицо и большие сильные руки, тут же передумал своё решение, глянул на своего друга… И тут он огорчился – у Никиты он тоже спрашивать не будет, Никита уже ругал его за это… И неожиданно забыл возникшее желание покурить, потому что вспомнил про обидную попсу парикмахерши, лживую её улыбку, жёлтые зубы… Принялся размышлять, как бы ей посильнее отомстить… Зачем она всех обозвала, вот!

В парикмахерской было уютно… И Генка, кстати, не вспомнил бы, если бы его спросили, когда он последний раз стригся… Не только в парикмахерской, вообще… Потому что давно это было. Ему тогда ещё скамейку на сиденье ставили, мелюзгой был, а сейчас вот без скамейки! И тогда больно щипали волосы машинкой и ещё ножницами, и сейчас почти также… Но пахло в парикмахерской и тогда, он смутно помнил, хорошо, и сейчас особенно… Одеколонами, ещё чем-то… Парикмахерской…

Закончив, мастер снова вопросительно глянула на папашу, этого тоже освежать? Мальцев согласно кивнул головой, а как же, естественно.

Мальцев – папаша! – с удовольствием расплатился…

Неторопливой, сонной походкой вышли из парикмахерской, потягиваясь, встали… Мальчишки непроизвольно ерошили волосы, избавляясь от колючих волос, улыбались… А солнце потому что на улице. Лето. И настроение хорошее, как небо, высокое и голубое… Ни облачка…

– А теперь куда? – пряча восторг, спросил Никита.

– А в этот, в супер… нет в гипермаркет, – округлив глаза, воодушевлённо подсказал Генка. – Куда ж ещё! – Он магазины тоже любил, и тоже с детства.

– Да, но мы так и не решили: как будем одеваться, что покупать? – заметил Мальцев.

– Как что! – вмешался Кобзев. – Только военную форму! Только нашу, армейскую…

– Да! – вновь подпрыгнул Штопор. – Как у вас. Как у всех там в этом, как его… – и снова, как мячик, вприпрыжку…

– В оркестре? – подсказал Мальцев.

– Да, как у всех, – вновь подпрыгнул Генка, изобразив полный восторг.

Мальцев не возражал, наоборот, по себе знал, военная форма мужчинам ближе, мальчишкам тем более…

– Нам, значит, тогда нужно ехать… эмм…

– Вперёд! – подсказал Генка.

– Да, вперёд… – согласился Мальцев. – Где-то в районе Вешняков мне попадался как-то такой вот магазин, кажется… А потом в швейный салон…

– А туда зачем? – удивился Штопор. В его тайном списке такого названия не было.

– Подгонять будем… Подшивать. Чтоб с иголочки. – Пояснил Кобзев.

– Ладно, чего мы тогда стоим? Пое-ехали! – Пропел Генка, вновь нетерпеливо подпрыгивая.

– Поехали!

– Вперё-од!

Мальчишки быстро забрались на заднее сиденье. Взрослые сели вперёд. Покатили. За ними всё так же, держа дистанцию, сменяя друг друга, двигались две серые неприметные девятки с тонированными стёклами.

* * *

«От парикмахерской отъехали…»

«Все?»

«Да, и пацаны. Подстриглись»

«Куда направляются?»

«Вроде в сторону кольцевой… Пока не понятно…»

«Не упустите…»

«Есть»

* * *

Не успели отъехать от парикмахерской, как на заднем сиденье джипа возникла какая-то возня. Кобзев обернулся. Никита за грудки тряс молча пыхтевшего Генку.

– Эй, бойцы, что такое? Никита?

– Пусть сам скажет, – отпуская, потребовал Никита. – Говори!

Генка – лицо красными пятнами – жался на сиденье в угол машины, испуганно прятал глаза.

– Говори! – приказал Никита. – Колись, гад, в натуре.

– А чё я, чё я… – Генка испуганно косился на Кобзева. – Они бить будут…

– Мы? – ничего не понимая, удивился Кобзев. – За кого ты нас принимаешь?

– Колись, тебе говорят! – требовал Никита. – Пусть бьют! Я тебе предупреждал…

– А сам-то, а сам-то…

– Я большой! Но я завязал… Ты знаешь! Я за базар отвечаю!

– Она же сама-а-а… – заикаясь, плаксиво и зло лепетал Генка.

Движение машин на улице было плотным. Мальцев никак не мог обернуться, тем более остановиться, чтобы понять в чём дело, безуспешно ловил в зеркале заднего вида лица мальчишек. Они ускользали. Зеркало не для этого было.

– Что такое? – потребовал и Мальцев, не отрываясь от управления машиной. – Говори членораздельно, Генка. Ты мужчина! Не мямли. Ну!

– Штопор у парикмахерши щётку украл… – Видя, что Генка не решает сознаться, зло и с обидой, выдал друга.

– Ага, сдал да, сдал?! – тоскливо заблажил Генка. – Я не хотел!.. Предатель!..

– Я не предатель! Не вертухайся! – сердито одёрнул его Никита. – И не ври! И ножницы ещё украл! Вот! – Передразнил. – Лучший он… Ту – худший…

– Я – худший?!

– Генка?! – ахнув, в голос переспросили Мальцев с Кобзевым – Когда? – Они ничего не видели, не заметили… – Зачем?

Мальцев в сердцах нажал на тормоз. Машина пошла юзом… Сзади сигналили… Машина была «крутая», её объезжали. Водители, коротко демонстрируя злые лица за стёклами, на всякий случай опасливо добавляли газу и быстро уезжали… Додж еле катился…

– Как так? – взрослые не понимали… Переглядывались. – Зачем?

– А я это… Чтобы назло… Пусть, шалашовка, не обзывается… Она сама первая… Вот… Я таких знаю… Она лживая… Сама попса!

– Так, понятно. Едем обратно, – сказал Мальцев.

– Сам и отдашь, – добавил Кобзев.

– Ещё и извинишься, – дополнил Мальцев.

– Угу, – слабым голосом пообещал Генка и всхлипнул.

– И никогда больше не будешь ничего чужого брать, ты понял? Никогда! Мы музыканты, Генка, – в сердцах подчеркнул Мальцев. – Причём, военные. Ты понимаешь? Мы – лучшие…

– И я?

– И ты… И Никита…

– Если запомнишь, что мы тебе сказали… – заметил Кобзев.

– И не будете вспоминать свои прошлые замашки… – подчеркнул Мальцев.

– И жаргон этот: «гонишь», «трёшь», «шалашовка». И прочие… забудете… – дополнил Кобзев.

– Л-ладно… – тоскливо шмыгая носом, согласился маленький Генка. – Мне Рыжий…

Александр не дал договорить, перебил.

– Никита, – с нажимом поправил он. – Он Никита, а ты Гена. Понял?

– Да, – всё также шмыгал носом Генка. – Мне Никита уже говорил, чтобы я больше не…

– Вот, правильно, – воскликнул Мальцев. – Потому что он твой друг…

– И мы тоже… – добавил Кобзев.

* * *

«Командир! Они развернулись. Едут в обратную сторону… Кажется снова в парикмахерскую»

«Что там случилось? Зачем?»

«Не знаю. Сдачу наверное забыли…»

«Ну-ну, без шуток! Смотрите в оба! Не упустите»

«Есть без шуток. Не упустим»

«До связи»

«Есть до связи…»

* * *

Уходя, Алла ничего не взяла из дома. Только обычную дамскую сумочку и мобильный телефон. Сильную обиду чувствовала на своего мужа Геннадия. Не излечимую. Так с ней поступить – не посоветоваться, не спросить, мог только бездушный, бесчувственный истукан, каким был в последнее время её бывший муж… Почему бывший – настоящий… Нет, какой он настоящий, если мог с ней так поступить. Он именно бывший, бывший, не настоящий… Плохой. Таким примерно образом, молча разговаривала с собой Алла… Ругала его, осторожно промакивая глаза платочком. Правда особенно расчувствоваться себе не позволила, помнила, она молодая красивая женщина, она на улице, на людях, расплывшаяся тушь и покрасневший нос не делают её привлекательной. А, значит, позволить себе раскиснуть она не могла. Хотя ей непременно нужно было выплакаться, пожаловаться, раскрыть душу… Но не на улице, и не старшей сестре, хотя, ей бы и можно было, она бы поняла. Но сестра жила далеко, в другом городе, в Нижнем Новгороде, это очень далеко, это крайний случай, а вот… телефон… Тот, маленький, мобильный, который добрый, участливый Александр Ганиевич, друг её, возможно самый настоящий друг, дал ей. Он ждёт её. Он поймёт. Выслушает, посоветует… Алла достала из сумочки телефон.

Александр Ганиевич приехал к ней сразу, как только услышал в трубке её печальный голос, и позволила дорожная обстановка. Быстро приведя себя в порядок, одевшись, он поцеловал спящую женщину, тоже молодую и тоже красивую, сказав её: «Спи-спи, дорогая, у меня дела. Я позвоню». Вышел из квартиры, как делал это часто, причём, квартиры он имел в разных частях города, закрыл дверь на замок, и вызвал лифт… Алла, заказав себе кофе и одно пирожное, ожидала его в кафе «Кофе Хауз», что на Тверской.

Видя её сильно взволнованной, от кофе он отказался, предложил пройти в машину. Там, заметил, спокойнее. Правда на этот раз дверцу открывала она сама, он этого не заметил, а может и не успел, и ей было не до того…

– В чём дело, Аллочка, цветок мой? Ты чем-то расстроена? – закрыв свою дверь, легко перейдя на «ты», участливо спросил он, попутно доставая с заднего сиденья, галантно вручая букет цветов… Получилось это легко и просто, и с цветами и на ты, как это, в общем, принято между влюблёнными людьми, или очень хорошими друзьями. Последнее Аллочке было ближе… Розы бордово-красные, крупные. Семь штук. Правда они не пахли нежностью, таинством и восторгом, но это были розы… Яркие, элегантные, красивые, тяжёлые… Алла поверх цветов благодарно улыбнулась галантному другу. Какой он милый, подумала она, порядочный, любезный… И огорчилась, не то, что её Геннадий. Геннадий такие именно элегантные цветы дарил ей только дважды: когда в ЗАГС шли, и когда из Стокгольма они вернулись, и всё. Нет, на дни рождения он, конечно же, тоже дарил ей цветы, и даже розы, но… Они другими были, не такими значимыми, лёгкими. А именно в этом букете каждый цветок говорил об остром внимании Александра к ней, даже требовал обратить на это, настаивал… Словно это его яркое сердце было сейчас в её руках, большое, тяжёлое. А он, кавалер, добрый, участливый, сидел с ней рядом… Был рядом с ней, с её болью… Ждал, чем же ещё ей помочь? Чем?

– Спасибо за цветы! – поблагодарила она, кладя букет к себе на колени. – Я не ожидала. – Опустив глаза, призналась, голос звучал трепетно и искренне. – Это так приятно! Спасибо вам.

– Почему вам, – тебе! Мы же друзья! – немедленно отреагировал Александр Ганиевич, галантно склоняя голову над её рукой в вежливом поцелуе.

Цветы были свежими, холодными и в капельках росы… Их «слёзы» – вместе с холодком, она почувствовала сразу, поёжилась, полезла в сумочку за сигаретами «Данхилл», он галантно щёлкнул зажигалкой…

– Кто тебя обидел, сердце моё? Кто? Скажи! Я не знаю, что я с ним сделаю… – беря её за руку, с особым накалом восточного мужчины в голосе потребовал Александр. – Ты только скажи, кто? Муж?

– Да, в общем… – вяло произнесла она, готовая кажется разрыдаться… Но, глотая слёзы сдержалась… Судорожно несколько раз затянулась сигаретой, не чувствую вкуса выдохнула. Александр Ганиевич тоже закурил. Затянулся, выдохнул дым, посмотрел на неё… Он уже не торопил её. Он наслаждался её состоянием.

Александру Ганиевичу всё уже было понятно, она была готова, её уже можно было вести в постель. Но в главную свою квартиру, к себе домой, он женщин не возил. Это святое. Какие случайные женщины и были в его жизни, проститутки в основном, он их использовал в машине. Хороший минет, расчет на месте, и с них достаточно. А вот к которым более сильный интерес имел, тем снимал квартиру… И Аллочке снять собирался, она его воображение сильно уже будоражила, требовала внимания, разжигала страсть. Он и задание соответствующее уже дал – подыскать меблированную двухкомнатную уютную квартирку в спокойном районе города, снять, где-нибудь желательно неподалёку от него, но не готов был так быстро… Сейчас – из-под прищуренных в участии век, он спокойно наблюдал за ней, – женщина была очень хороша. Трепетная, расслабленная, незащищённая… Разглядывал припухшие её губы, полную грудь – близко-близко… И колени… как врата в рай!.. Часть юбки с его стороны случайно приоткрывала нежный тон её бедра… Чуть-чуть приоткрывала, но и этого было достаточно. Он знал, каким горячим будет её тело – тогда, потом! – каким будет отзывчивым… Сама… Губы… Но сейчас спешить не хотел, видел, она сама идёт, и это было не по его правилам. Она должна быть с ним или против своей воли, или по его указке, и только потом он возьмёт её… А он возьмёт. Только никаких войн с мужьями, ни-ни, ничего подобного, это их проблемы, женщин…

– Что он сделал, что? Скажи. – Чуть сбавив накал, внешне всё также ярко, с экспрессией, настаивал он. – Не мучь меня!

– Он каких-то беспризорников домой привёл, грязь какую-то, – брезгливо наконец произнесла она, призналась…

– Что? Что значит беспризорников? Каких беспризорников? – искренне изумился Александр Ганиевич. Он-то ждал признаний в любовных томлениях, страданиях, безумной страсти к нему, порочности, а тут… Такого с ним ещё не было. Смех один, или глупость… – Я не понял? Каких…

– Ну каких-каких, обычных, – нервно перебирая в руках бутоны цветов, ответила она. – Какие на вокзалах болтаются, попрошайничают, бутылки по помойкам собирают, курят, дерутся, грабят…

– Что ты говоришь! – вновь ахнул Александр Ганиевич, теперь уже намеренно изумился, театрально, чтобы выиграть время, собраться с мыслями. Ненадолго задумался, глядя далеко через лобовое стекло машины огорчённо произнёс. – Ай-яй-яй! Что в жизни делается… Куда мы катимся.

– Я тоже так сказала…

Произнесла, и ей вдруг стало хорошо. На душе легко стало. Поразительно даже. Эффект душевного выздоровления вдруг произошёл. Не сам собой, а… В начале она не решалась говорить всё, но потом, видя его внимание, искреннюю заинтересованность помочь ей, разделить беду, горе или что там, растопили её сомнения. Она открылась. И ей легко стало. Легко и просто.

– А что за люди… Э-э-э, шпана эта, ты говоришь, беспризорная… ты сказала… Воры? Убийцы наверное? Бедная моя. Зачем они вам… ему, то есть?

– Не знаю. Одному лет шесть-семь, другому десять-двенадцать… Они спали уже… Я только заглянула в комнату и не смогла больше… Я брезгую таких, понимаешь? Они чужие. Чужие! Как с помойки! Грязь!

– Да-да, конечно, я понимаю, конечно… Это ужасно! Любая бы на твоём месте… – растерянно бормотал он, собираясь с мыслями. Таких вводных с ним не было. Нужно было время. – Это же чёрт знает что, – опять повторил он, – я не понимаю… – Затем осторожно спросил. – Может, он, твой муж, извини меня, педофил скрытый какой, а? Не замечала? Ты меня, Аллочка, сердце моё, извини, пожалуйста, я никогда не вмешиваюсь в чужие дела, тем более в такие, но ты мне не чужая… Извини за откровенность! Я спрашиваю отвлечённо… Не утверждая… Нет?

Алла оторопело смотрела на Александра Ганиевича, не знала что ответить… Или возмутиться или не заметить вопроса… Первым желанием было – возмутиться. Геннадий любит женщин, её тело, ласки, она знала, а вот про другую сторону жизни разных музыкантов, шоуменов и звёзд, она не знала… Но слышала что-то гадкое, и в «жёлтых» журнальчиках это «разное» постоянно смаковалось. Правда Алла такие журналы не читала. Брезговала. Да и Геннадий не шоумен, а военный музыкант, тромбонист. Но кто их – музыкантов – знает, чем они там себе занимаются между репетициями и халтурами? И если бы мудрый Александр не подсказал, никогда бы сама не подумала… Александр Ганиевич видел борьбу в её душе, наслаждался. Выразительно округлив глаза, сочувствующе поцокал языком, как бы говоря – чего в жизни не бывает.

– А что он говорит? Зачем? Как он объяснил? – Невинно коснувшись рукой её коленки, спросил он. Внимание так привлёк, вернее, от чёрных мыслей отвлёк.

– Он? – Алла пришла в себя. – А он сказал, что у меня материнской совести нет, если я его не понимаю. Оскорбил меня!

– Даже так! Так и сказал? Тебе? Такой милой и очаровательной? Это ужасно! Такое сказать, значит, всех молодых женщин обидеть… У него крыша поехала. Точно. Он опасный человек. Его бояться надо.

– Я и боюсь. Ушла поэтому.

– Ты ушла? – в очередной раз изумился добрый азиат, нужно ли теперь сопротивляться, размышлял он в паузе, если женщина сама идёт в руки, и обстоятельства способствуют. – Куда?

– Не знаю.

– А где вещи?

– Не надо мне его вещей.

– И правильно. Мы другие тебе купим. Лучше ещё. Дай я тебя пожалею, красавица ты моя. Бедняжка! – и осторожно притянул её к себе. Женщина, вдыхая запах хорошего мужского парфюма, дала себя полуобнять. Щека Александра была чисто выбрита и губы сухие. – Не понимают русские своего счастья. Не ценят… – Задумчиво вслух произнёс он. – Ай, дураки… Такую красивую, нежную, словно утренний цветок женщину взять и обидеть… Тьфу… Ладно, забудь, солнце моё! Выкинь из головы. Не переживай. Пусть твои красивые глазки никогда не будут знать слёз. Знай, я не дам тебя в обиду. Мы ему отомстим. Аллахом клянусь! – И ещё раз поцеловал её, но всё так же по-отечески. Свободной рукой включил зажигание, запустил двигатель. – Мы сейчас поедем ко мне домой, – сказал он. – Ты отдохнёшь, успокоишься, потом подумаем, как с ним быть. Поехали.

* * *

«Командир! Сейчас они в грузинском ресторане сидят… Это на МКАДе».

«Понял».

«Уже второй час как… Обедают».

«А вы?»

«Двое в машине, двое – там же – только снаружи, на открытой веранде мороженое едят… Контролируют».

«Понятно… Не упустите их. Постоянно докладывай. Не упустите, повторяю. Собакам скормлю».

«Никак нет».

«Они вас не засекли, не раскрыли?»

«Да нет, что вы! Они же лохи! Мы дело знаем».

«Ну-ну, не перехвали себя. Вторая машина где?»

«Ниже нас, на АЗС стоит… Я её вижу. Ждёт».

«Понятно. Не потеряйтесь».

«Нет. Мы с интервалом в две машины на хвосте сидим, часто меняемся, всё как в аптеке. Нормально, командир. Уже приноровились. Никуда они не денутся».

«Хорошо, я понял… Продолжайте».

«Есть продолжать».

«До связи».

«Есть, до связи».

* * *

Мальчишки хорошо проголодались. Уже вторая половина дня. Быстро, наперегонки, съели и по салату, и суп-харчо, кто по шашлыку, кто по курице с соусом сациви, и по высокому стакану кока-колы выпили, сейчас в зале игровых автоматов от компьютерных экранов не отходят. Это рядом, в соседнем зале. Кобзев дал им денег на жетоны, мальчишки осваивают их, тратят…

«Колхидский двор». Придорожные рестораны, целый комплекс построек в грузинском стиле… Красиво всё, функционально, дорого, добротно…

Мальцев с Кобзевым не спеша обедают.

В зале приятная успокаивающая тишина и прохлада. Посетителей почти нет. Главные завсегдатаи приедут видимо ближе к вечеру, и в ночь. Из невидимых динамиков чуть хрипловатым голосом Вахтанга Кикабидзе негромко льётся замысловатое попурри на закавказские народные мелодии. В глубине зала, у барной стойки прохаживается менеджер, неслышно разговаривая с кем-то по сотовому телефону, неподалёку застыл официант, обслуживающий Мальцева с Кобзевым, за стойкой суетится бармен. Из зала игровых автоматов то и дело доносятся Генкины восторженные, или удивлённые выкрики Никиты, их общий смех.

Кобзев, сложив вилку с ножом, вытерев салфеткой губы, придвинул на десерт фруктовый коктейль… Немедленно подошёл официант и молча убрал освободившуюся тарелку. Распробовав коктейль, посмаковав, как заправский гурман, Кобзев удовлетворённо кивнул головой, от чего-то нахмурился, глянул на Мальцева, осторожно начал…

– Генша, мне всё нравится, и вообще, но я что-то – извини – боюсь за тебя, за всё это… – Кобзев неопределённо качнул головой.

– То есть? – Мальцев перестал отрезать кусочек прожаренного мяса, внимательно глядел на Кобзева. Александр выглядел непривычно серьёзным и озабоченным. – Что ты имеешь в виду? – спросил он. – Ты о чём?

– Ну… В общем, давай на чистоту, старик… Можно? Только ты не обижайся. Хорошо?

– Ну!

– Мы с тобой – вернее, ты! – упускаешь тот фактор, что у них, наверное, есть где-то родители. Так?

– У Генки нет. Он же сказал – мать умерла, а отец на войне погиб.

– Это враньё. Наверняка враньё. Но даже если это так, должны быть какие-нибудь бабушки-дедушки…

– И что? Ты говори конкретно. Без вступлений. – Мальцев сунул готовый кусок мяса в рот, стал жевать.

Кобзев, думая о своём, механически проследил за действиями друга…

– Зря мальчишек взяли. – Помолчал, продолжил. – Ты привыкнешь, они привыкнут, а потом их кому-то всё равно отдавать придётся… Понимаешь? По больному рвать. Или родителям, что неясно – хорошо это или плохо, или в детский дом, что, понятное дело, не желательно. Закон не на нашей стороне, получается, я слышал. Не на твоей…

– А на чьей? – Мальцев вновь перестал жевать, глядел в тарелку.

– На стороне… эээ… – начал было Александр, но почему-то перешёл на другое. – Кстати, они же воры, или кто там они… – С опаской сказал, и вдруг в его голосе неожиданно забурлили восторженные нотки. – Видал, как Генка тётку утром классно обнёс, парикмахершу… Ну, чёрт! Ну, профи! – Тут уже оба они улыбались, вспомнили – и смех и грех. – Никак не могу понять, – Кобзев развёл руками. – Как он это сделал? Я ведь всё время на него и на Никиту смотрел… А ты?

– Нет, и я не видел. – Мальцев прервал смех, сказал твёрдо, напористо, убеждённо. – Главное в другом, Шура, Никита заставил его признаться. Вот что важно! А Никита для Генки большой авторитет… Больше чем мы, пока…

– Это да. Это бесспорно. – Александр вздохнул. – Но мы ничего о них не знаем… – торопливо поправился. – Ты не знаешь. – Кобзев ещё терялся между «ты» и «мы». А может, особую ответственность этим подчёркивал, хотя «мы» ему было явно ближе. Он продолжил. – Что они могут? На что способны? Мы даже не представляем в какой среде они обитали, какую школу прошли, чью? Химики, воры, наркоманы…

– Не наркоманы. – Мальцев прервал. – Вены все чистые. В ванне я мыл, смотрел. Там и вен-то, от худобы, нет. Кожа, да кости.

– Ну это да. Хотя не факт. С этим я согласен, но… Вот ты скажи, ты можешь их одних в своём доме оставить или нет?

– Зачем? Чтобы проверить их?

В кармане Мальцева мелодично забренчал мобильный телефон. Геннадий поморщился, лицо потемнело. Очень ему не хотелось с женой сейчас говорить, не вовремя это. Хорошо помнил недовольный тон её голоса, злые глаза, молчаливый уход утром… Достал телефон, приложил к уху.

– Да-да, – сухо сказал он, но через секунду тон его голоса изменился, лицо посветлело. – Здравия желаю, Константин Саныч. – Прикрыл трубку рукой. – Это старшина звонит. – И вновь в трубку. – Да, порядок, Константин Саныч… Какие анализ? А-а-а, анализы! Мальцев вспомнил, угрожающе сунул под нос Кобзева кулак. – Да! Проходим. – Вновь тем же ровным голосом ответил он. Кобзев, ни сколько не испугавшись, молчаливо умаляя, тянулся рукой к телефону, выхватывал: «дай я, дай я поговорю с ним». Мальцев, шутливо замахнувшись на друга телефоном, передал ему трубку. Кобзев легко и весело продолжил разговор.

– Здравия желаю, Константин Саныч, это Кобзев. Да я!.. – Вновь это был тот самый Санька Кобзев, Шура, Санёк, весельчак, хохмач, и балагур. – Ну как вы там? – Наседая, забалтывал старшину. – Нормально? И у нас тоже порядок. Докладываю. Только что сдали антропометрические данные – детская очередь подошла… Что? Ну, это такие – вес, рост, объём лёгких, объём груди, бёдер… Цвет глаз, отпечатки пальцев… Зачем?.. Как зачем? Вообще-то и мы с Мальцевым тоже не знаем, нас не спрашивали… Здесь же менты: «встать-сесть-молчать», как у нас в армии. Зато мы в две очереди стоим, чтоб быстрее… Зачем вторая? Для нас, наверное, с Мальцевым. Мы утром как приехали, нам и сказали занимать, мы и заняли. Порядки такие. Чужой же монастырь, Константин Саныч. Никто ничего не знает… Почему так долго? Ничего не долго. С утра бланки всякие вручную заполняли, как в ГИБДД, да… Штук сто, не меньше. Ещё и квадратными буквами, да. То за бланком потом стоишь – вспотеешь, то за ручкой, то на проверку… Потом по новой всё… Да! Здесь так. О-о-о… Знали б, Константин Саныч, мы б не поехали, да! А вы чем занимаетесь? Как ребята? Как дирижёр?.. Ага, понял… понял… Вот как! Интересно. А вы?.. А ребята?.. Ну ничего, пусть не берут в голову. Разберёмся. Перемелется – мука будет. Да. Спасибо, товарищ старшина. Есть… Есть… Ага. Обязательно. – Вернул телефон Мальцеву, всплеснул руками. – Чуть не засыпались.

– Я совсем забыл про твои хохмы-анализы… – сердито пробурчал Мальцев. – А что там? Что случилось?

– Переругались что-то…

– Наши? Из-за чего?

– Непонятно… Я, в общем, и не понял. Приедем, разберёмся… Так о чём мы говорили?.. А-а-а, как дальше быть! Ну, и какая будет программа?

– Не знаю. – Мальцев рассеянно крутил вилку в руках, рассматривал её, потом осторожно положил на тарелку. – Жить будем. Учиться… Дальше видно будет… Решать будем по мере поступления вопросов…

– Понятно! С Аллой что?

Ах, голубка нежная, выводил в тишине голос Вахтанга в песне «Старого фаэтонщика», потерял надежду я. Как же ты средь бела дня, упорхнула от меня… Грустно вторил аккордеон… Всё было грустно…

– Я уже говорил… – вслушиваясь в мелодику песни, Мальцев вздохнул, повторил. – Не знаю. – Сердито боднул головой, пряча тревогу отмахнулся. – Что ты меня пытаешь, инквизитор. Уйдёт она, наверное…

– Выдержишь? – Кобзев понимал, что задаёт другу неприятные вопросы, может и больные совсем, неприятные, но всё же решил проговорить их, пока ещё не так поздно.

– Я ж не один, – ответил Мальцев.

– Это понятно. Я с тобой… И мои архаровцы тоже. – Воскликнул Кобзев. – Так что…

– Ну вот, а ты пугаешь.

– Я не пугаю. Я беспокоюсь… Ну что, генацвале, – и вновь это был тот Санька, лёгкий, весёлый, друг и неунывающий заводила. – Время! – заметил он, указывая на часы. – Поехали форму пацанам примерять? Подшили, наверное!..

– Поехали, – согласился Мальцев. – Зови шкинделов. Я расплачусь.

– Стоп! Счёт пополам, батоне.

– Ноу-ноу! Айн момент, геноссе! С какой это стати, дорогой? Это ты у нас в гостях… – отмахиваясь, шутливо возразил Геннадий. – Мне и платить. Когда ты нас со своей семьёй в «Президент-Отель» пригласишь, я возражать не буду…

– Вот вы как заговорили, барин! О-о-о! А в пивбар не хо-хо?

– Ладно, Санька, пойдёт и пивбар…

– Тогда так, – не хочешь по-братски, я буду за бензин платить.

– Вот тут согласен… Но пополам.

– Ай, как не хорошо себя ведёте, генацвале!..

Подошедший официант положил на стол карточку-счёт, прервал дружескую пикировку. Расплатившись, друзья выходили под голос того же Вахтанга Кикабидзе…

…Время пролетит, и настанет час,
Лишь бы он пришёл поскорее,
Станут наши дети добрее нас,
Гораздо добрее…

Детям отдаём мы всё на свете.
Отдаём от сердца, не взаймы.
Лишь бы только дети, наши дети,
Стали бы людьми, были бы людьми.

* * *

Домой возвращались уже под вечер. Уставшие, но довольные. Мальчишки красовались друг перед другом армейской формой, взрослые радовались удачно выполненной работой. Дядя Гена молчаливо рулил, с интересом и удовольствием поглядывая в зеркало, дядя Саша часто оглядывался назад, улыбался мальчишкам, задирал их то одного, то другого, веселился. Приятно на мальчишек было теперь смотреть, умильно. Особенно на Генку. На нём всё сидело мешковато, не смогли парню даже приблизительного размера найти… Что-то близкое удалось подобрать, но в военной швейной мастерской для суворовцев, и то на два размера больше. Тем не менее, Генка был счастлив. Надев на себя армейскую рубашку, зелёные армейские брюки, чёрные ботинки и армейский берет – ни одна фуражка не подошла, её и не ушьёшь, застыл перед зеркалом… Никита оглядывал себя особенно кажется критически, но с затаённым восторгом. Выпрямлял спину, поворачивался перед зеркалом, осматривал себя со всех сторон. Генка его нетерпеливо выталкивал… «Я! Теперь я! Ну чё ты загораживаешь!.. Очень красивый, ага! Жениться можно. Теперь моя очередь, пусти».

Всю остальную армейскую фурнитуру решили дома подогнать: кокарды, нарукавные нашивки, галстуки, погоны… Да, и погоны, это естественно, как же мальчишкам без погон. А ещё ведь и портупеи надо – это дядя Саша подсказал, их совсем нужно переделывать, укорачивать – это уж всё дома… Домой!

«Тогда, домой! Поехали домой! Ур-ра!» – подпрыгивая, потребовал Генка. Поехали, согласились и взрослые. Устали…

* * *

«19.20, командир. Всё, по-моему домой едут…»

«Думаешь? Точно?»

«Да. Куда ж ещё?! Пол-Москвы исколесили. Мы уже угорели. У них кондиционер…»

«Хватит болтать. Это не интересно. Действительно думаешь, что едут домой, уверен?»

«Думаю – да. Два раза пообедали, подстриглись, обновились… Остаётся – домой. Куда ж ещё?»

«Понятно. Это хорошо… Сколько времени на дорогу понадобится, как думаешь?»

«Отсюда? Значит… эээ… с учётом пробок… часа два, я думаю, не меньше»

«Ладно, добро. Вторую машину отправь на базу. На съезде с кольцевой эстафету передашь мне и свободен. Дальше я. Вопросы?»

«Нет, командир, вопросов. Понял»

«До связи»

«Есть, до связи»

* * *

– Мужики, товарищи музыканты, ответьте, почему лейтенант меня так обидел… нас всех… Почему? А, Константин Саныч? Ты же старший прапорщик, ты всё знаешь… – Настаивал Гарик Мнацакян.

– Да, Костя, мы же всегда все вместе… всегда… – теребил и Женька Тимофеев. – Все проверки… как с листа… Как братья. Ни одной лажи… У меня, например, вы знаете, никогда!

– Женька, Жека, товарищ Тимофеев… ты не прав. Что было – то прошло, запомни! Звезда долго не горит! Как спичка, чик, и всё… – покрутив глазами в поисках дополнительных аргументов, Константин Саныч неожиданно набирает полную грудь воздуха и вполне приличным баритоном поёт на весь пивбар. «Песня грустная такая слышится далёко где-то, на лице снежинка тает вот она была и нету…» Люди с кружками в руках замерли, внимательно слушают: концерт, как-никак, бесплатное развлечение. Или отповедь, или своеобразное резюме в миноре. Товарищ старший прапорщик обрывает сольный кусок, и трибунным голосом взывает. – Понял! Вот она была и нету… Нету! Понимаешь? – многозначительно сверлит при этом тоже пьяным пальцем воздух перед Женькиным носом. – Другие времена, дорогой мой, потому что… Перестройка! Проверка всех качеств страны, общества, на взаимовыручку, на порядочность – олигархи не в счёт! – волки позорные, я б их!.. – Хайченко демонстрирует присутствующим крепко сжатый кулак и соответствующее намерениям злое лицо. – Вот… Что ещё? Всё! – лицо его на этом мягчеет, глаза становятся мечтательными, дружескими, не сказать отеческими. – Да-а-а… Остальное только от нас… Только мы. Только музыканты: ты, я Кобзев, Мальцев, Валька Завьялов, все мы, как один… Нам задирать нос нельзя… не наша стратегия… Мы музыканты!.. Не то время… Перестройка… мать её…

– Она уже прошла, Константин Саныч, она проехала…

– Вот-вот, я и говорю…

– О чём вы говорите? Не спорьте, чуваки, – энергично, жестикулируя, мимо темы въезжает Леонид Чепиков. – При Запорожце, я говорю, лучше было. Ой, хороший мужик был. Да! Хороший! В Стокгольм с ним ездили… О-о-о, я помню, как он там дирижировал! Гергиев со своими кривыми руками и ногами отдыхает. Никогда не забуду нашего Запорожца… Толковый дирижёр был! И мы тоже… Зря нас, чувак, бросил…

– Не чувак он, а батя, отец, – перебивает Валентин Завьялов. – Потому что толковый был, не чета этим…

– А я и говорю, – соглашается Чепиков. – толковый дирижёр был, а вот ушёл… А зря. А щас смотри, генерал-генерал, а к нам приезжает… Обратно просится, да. А хрена ему… Мы не возьмём. А нечего было уходить от нас… Мы предателей не берём. У нас другой дирижёр теперь есть, ещё и лучше… Лейтенант! Во!.. Салага!

Музыканты военного оркестра: Валька Завьялов, Женька Тимофеев, Лёха Чепиков, Константин Саныч Хайченко, Гарик Мнацакян, Женька Трушкин и Вован Трубников, после работы, как иногда с ними бывало, переодевшись, собрались в привычном, удобном для себя, давно знакомом пивном-кафе… Что неподалёку. По уважительной причине сегодня отсутствовали только Мальцев и Кобзев. Раньше бы это уличное сооружение назвали брезентовой армейской палаткой, по форме и по размерам, теперь это пивные палатки. Полно таких по Москве. Похоже швейное ведомство министерства обороны удачно для себя перестроилось – раньше шили армейские палатки – теперь пивные. Нормально, Григорий? Отлично, Константин! Наливай! И идти никуда не надо. Двадцать метров прошёл – она – пивная, за угол завернул – другая… Маленькая палатка – захады, дарагой, – малый бизнес. Большая палатка – захады, гостем будэшь, – большой бизнес. Музыканты сидели в большой.

Хорошая штука – сервис, удобная, и за очередной бутылкой «Клинского» гонца посылать не надо – всё рядом. Они же в палатке с торговым знаком этого самого «Клинского» и сидят, лучше некуда. Глаза поднял, лучше руку, и всё, официант тут как тут – повторить? «Да, давай, сынок, тащи…»

И закуска, естественно, и пиво, и водка…

Да, сегодня получилось с прицепом. А, извините, повод потому что. Разлад в оркестре. Раскол. Разброд и шатание. А всё из-за лейтенанта. Обидел их. Весь оркестр обидел. Всех музыкантов. Взял и сказал: «Вы не лучшие!», то есть они никто…

– Я не пойму – из-за чего это он? – злился Валентин Завьялов, прилично уже принявший. В принципе, все они были в одной где-то кондиции. Легко поэтому понимали друг друга, легко и поддерживали, когда надо морально, когда надо физически. Мужское братство потому что. Вот! Беседа лилась рекой. Может, не всегда плавно, когда и с порогами. Да и какая, извините, это река, если без порогов, вы уже в море, значит. А вам это надо? Нам это не надо. Наши музыканты чётко держались берегов. Чётко. – Я что ли киксую когда? Или оркестр весь? Нет… На работу опаздываю? Нет. Почему же мы – никто? Почему?

– Он не про это говорил. Ты подумай!.. Я понял, – ставя бокал и вытирая губы, заявил Лёва Трушкин. – Он говорил о душе нашей, человеческой…

– А что с ней? У него или у нас? Уточни… – тяжело наваливаясь на стол, потребовал Чепиков. Леонид который. – Нет, ты уточни…

Завьялов не слушал, он морщил лоб, старался главную нить не потерять, как за ускользающим колобком между кружками пробирался…

– Я, как мы сдали пацанов в приют, или куда там, – с трудом выговорил он, – места не нахожу… Да! Вот здесь всё бродит в душе, и бродит… – Завьялов скорбно указал почему-то на голову.

Товарищи, глядя в указанном направлении дружно не согласились…

– Валька, Валёк, ты не туда показываешь! Больше не пей! – грозя пальцем, заметил Чепиков. – Там голова, там – разум.

– Правильно, душа вот здесь, – Гарик постучал себя по груди.

А Левон Трушкин уточнил.

– А там, чтоб фуражку носить, и было чем пиво пить. – И весело рассмеялся.

Трушкина не поддержали… Юмор сегодня не шёл, не катил. Ни армейский, ни интеллектуальный, ни который ниже плинтуса, никакой.

– Уснуть не мог… Виноватым себя считаю, предателем… – закончил мысль Завьялов.

– Ты? – резко удивился Константин Саныч, – Ты – нет. Ты – человек. У тебя украли деньги, машину разбили, а ты простил. Всё простил. Потому что ты – человек! С большой буквы человек, и великий музыкант. У тебя звук, Валёк, я завидую… Вся страна завидует. Все музыканты… Да. Я знаю. А как ты сегодня, слушай, Равеля в «Болеро» играл!.. Равеля!! О-о-о!.. Это не передать. Ты – талант! Ты – солист! Человек! Та-ак, скажите, – старшина обвёл всех необычайно суровым взглядом. – Он – человек?

– Он – человек. Выпьем за это.

– Не надо! Я подонок.

– О, с какой это стати?

– Ну-ка, рассказывай, девка, маме, кому опять на сеновале отдалась?

– Я смалодушничал…

– Мы все смалодушничали… И что?

– Мне их жалко, понимаете?

– А-а-а, извините, вот тут ошибка: причём тут мы? Куда наше общество шибанутое смотрит? Милиция? Родители, наконец, а? Они в ответе. Об-щест-во!

– У нас для этого свои дети есть. Вот, например, мой Борька… Кому хочешь могу отдать… Такой стервец растёт… Дай, да дай! То купи, это купи… Всё только ему… А он, стервец, эгоистом растёт, конфетки отцу не даст, пожалеет. У тёщи, помню, изо рта вырывал… Разве так нас родители в советское время воспитывали, так? Я помню… ремнём! А начну воспитывать… Моя как на амбразуру на меня кидается – не тронь ребёнка, он ещё маленький… Роди сначала, кричит… А кто его родил, в смысле сделал? Кто? Не я что ли? Я! Если б не я – летела бы она у меня сейчас вверх тормашками… Борька точно мой, один в один… Даже родинки одинаковые… Роднулька моя! Я за него кому угодно пасть порву. Давайте выпьем за детей…

– Эти тоже хорошие.

– Какие эти? А-а-а, бандюки. Беспризорники эти? Ты что, Валентин, они же отбросы общества… От них же… Ты слышал, как от них пахло? Это же чёрт знает что… Курят, матерятся, – сам же говорил… А ты их взял, и в оркестр к нам привёз… Ну ты дал!.. Балда! К нам, в святая святых!

– Правильно привёз… Мы же люди, человеки… Мы не только Штрауса с листа можем, должны, в смысле… – заметил Гарик.

– Нет, извините, мы не исправительное заведение, товарищ Мнацакян. Мы не тюрьма… Старшина вчера говорил! Мы – музыканты. А музыкант, это звучит гордо.

– Чем гордиться, если мы слабаки? Мы же не вступились!

– Правильно Валентин говорит, – отозвался Константин Саныч. – Я на его стороне. Я поддерживаю. Мне тоже нехорошо. Я, например, точно теперь не могу собой гордиться… Правильно лейтенант сказал. Он хоть и молодой, пацан, но всё увидел, – не лучшие мы. Здоровые, взрослые мужики пнули мальчишек, пошли вон! Ффууу!

– Мы так не говорили…

– Не важно. Отправили… Я б на месте Генки Мальцева не смог задание выполнить. Отказался бы. А Генка сильный, Генка смог… И Кобзев тоже. Уважаю. И премию нам незаслуженно дали. Нам отказаться надо. Мы недостойны.

– Позвольте… Позвольте… Как это отдать? У меня уже и нет ничего, мы всё с Людкой истратили… Даже на книжку класть не стали, знаем, что нас снова кто-нибудь, падла, возьмёт и сдефолтит, учёные уже… Жизнь она одна, и прожить её надо… как говорил этот… сегодня. Мы так с Людкой и решили. Завтра поздно будет… Думаем, примут эти, думцы, опять какой-нибудь ошибочный закон, стране окончательный копец придёт. Нам в смысле. Окон-чательный и бесповоротный! А нам это надо? Нам не надо. Наливай!..

– Стоп! Мы ж не об этом, мужики…

– Точно, люди, мы съехали… Ближе к телу. Обсудим серьёзно… – урезонил высокое митингующее собрание Женька Тимофеев… трубач… кажется, или… да-да, трубач, трубач он, по крайней мере был им, когда пришли… а и не важно на какой он дудке играет, музыкант он, главное, значит наш человек Евгений Тимофеев. Друг и товарищ – и всё, сейчас вожак и трибун. Если ещё и на стол встанет, если сможет залезть, вообще оратором-глашатаем будет, как Вовка Маяковский, или другой Вовка, Ильич который, ага. Короче, и вправду, оказывается, так трудно бывает удержать общественное мнение не только в русле конституционного поля, но и так сказать вообще в фарватере темы, удержать главную мысль: зачем, из-за чего весь этот сыр-бор создался. Крепкая, оказывается, зараза, водка с пивом. Не то что с ног, с мысли, главное, сбивает. Но Тимоха крепче всего этого был, потому что молодой, потому что видел путь, даже указывал на него. – Мухи отдельно, котлеты отдельно… – голосом действующего президента подчеркнул он окружающим, и так же жёстко добавил. – С пацанами, я говорю, мы поступили погано. Сверх погано! Я согласен. Кто – за? Единогласно. С другой стороны… В остальном, в концертной, боевой и исполнительской подготовке мы передовики? Передовики! Кто за? Прошу проголосовать… Единогласно. Что отсюда следует? Мы – лучшие. Что и требовалось доказать. Всё! Аля улюм!

– Один – «минус», один – «плюс»… – идеферентно отметил Завьялов.

– Даёт «ноль»… по арифметике, – в том же «ключе» напомнил важный результат Чепиков.

– То есть? – Чепиков не успел переключиться с общественно-политических рельсов на чисто арифметические, не врубился, нахмурил лоб.

– Пшик, значит, – уточнил старшина.

– Согласен, – как прожженный политик, словно депутат всех прошедших созывов Госдумы, Чепиков легко согласился.

А Тимофеев продолжил:

– Арифметика великая вещь. Но плюсов больше. По службе замечаний нет, это раз! Вы считайте, считайте… Жёны, в смысле женщины, не жалуются, это два. Общественно-массовые мероприятия посещаем, это три… Короче, пальцев не хватит. Сколько получилось? Уже три – один в нашу пользу…

– Кстати, мужики, наши в футбол проиграли. – Совсем не по теме, почти трезво заметил старшина. – Я так расстроился. Мне так стыдно за наших… В полуфинал даже не вышли… Козлы! Я целый стольник на них проиграл, гадство. А мог бы выиграть… Чуть телевизор потом не разбил…

– При чём тут футбол? – не выдержал, заорал Завьялов. – Мы о пацанах говорим, которых за двери вытолкнули… Вот за что стыдно!

Этот пламенный одиночный взрыв был быстро погашен. Когда речь заходит о российском футболе, как говорится, нет повести прекраснее на свете, чем повесть о футболе и балете…

– Извини, Валёк, дорогой, тут перебор. Футбол для нашей страны имеет большое значение, огромное, вдохновляющее и объединяющее… Престиж, потому что, понимаешь? Пре-естиж!

– Да, точно! Ты вот знаешь, сколько людей ради него на работу не вышли? Ради него?! В нашей стране не в счёт, за рубежом даже, во всём мире? Не знаешь? А я тебе скажу: не сосчитать! Сплошные убытки… А с другой стороны, наоборот, прямой доход. Потому что большое политическое значение имеет наш футбол… А ты про каких-то пацанов говоришь… Сам посуди – смешно.

– Правильно. Мы люди маленькие, какой с нас спрос.

– Думай о большом, Валентин, о вечном, а маленькое само рассосётся, устроится.

– Не переживай, старик. Плюнь и забудь. Было, и прошло… Назад не вернёшь!

– Да, поздно уже руками махать, когда… пульса у пациента нет… – Заметил Гарик.

– На ус намотали, уже хорошо. Больше так не проколемся… – подчеркнул старшина.

– Да, проехали. Что уж теперь?

– Наливай!.. Ол-ле, ол-ле, ол-ле, Россия, впер-рёд!

– Угу…

* * *

На повороте к дому машину Мальцева неожиданно остановил милиционер, торопливо выбравшийся из стоящей у бордюра белой ВАЗовской шестёрки. Молодой милиционер, в мятой, мышиного цвета форме, с жезлом в руке, завидев сворачивающий в проулок чёрный джип, поднял палку, небрежно повёл ею вперёд и в сторону, требуя остановиться и припарковаться…

– О, что это? – Кобзев забеспокоился. – Мы что-то нарушили?

– Вроде нет… – недовольно буркунл Мальцев, напряжённо всматриваясь, и сбавляя скорость. – Не понятно…

– Чё непонятного, деньги наверное на кабак менты под вечер собирают, вот и останавливают, – по-взрослому усмехнулся маленький Никита. – Как вечер, так они и… это… а то ещё и перед обедом собирают на жрачку…

– Ага, не бойся, дядь Гена, ничего страшного, обычное дело. Они всегда так: днём чтоб пожрать, а вечером чтоб на мороженое для своих тёлок! – Уточнил Генка. – А у тебя деньги ещё остались, хватит? Им рублей двадцать-тридцать надо и всё, они уходят.

– Генка, мы ж договорились в таком тоне не разговаривать, не употреблять такие слова… – Пряча улыбку, напомнил Кобзев.

– А какие надо?

– Хорошие. Надо говорить не тёлок, а девушек, например…

– Ага, хорошие. – Генка даже обиделся, швыркнул носом. – Там хороших нет, только тёлки!

– Господи, Генка! – со смехом возмутился Кобзев. – Ты бы откуда знал? Мелюзга.

– Я не мелюзга, – спокойно поправил Генка. – А мне Никита говорил. Никита знает.

– Никита? – переспросили взрослые, и с пониманием переглянулись. – Тогда, конечно…

– Тёлки, Генка, это животные, – стараясь быть серьёзным, подчеркнул Кобзев, – коровы, значит, а девушки, это… Это…

Подъезжали… Мальцев, снизив скорость, смотрел, куда встать… Но перестроиться было некуда, и левая и правая стороны были плотно заняты припаркованными на ночь автомобилями… Сзади, как всегда, не во время, уже подпирала чья-то серая девятка, более того, мигая фарами, она требовала уступить дорогу. Милиционер, с сержантскими нашивками, с крупными буквами ДПС на спине, сделал вялый шаг к обочине, косил глазами то на медленно подъезжающий к нему джип, то на открытую дверь своей машины. В ней виднелся ещё один милиционер, похоже офицер.

– Дядь Ген, а чего это они, а? – занервничал и Генка. Они с Никитой высунулись между передними сиденьями, заглядывали через стекло. Можно было и в верхний люк выглянуть, но про него забыли… – Им взятку надо дать, да?

– Хрена им, а не взятку. – Буркнул Мальцев. – Облезут. – Он принципиально взяток не давал. Документы были в порядке, сам тоже, нарушений за собой не помнил, пусть докажут… Машина остановилась, практически заткнув проезд. Милиционер направился к водительской стороне. Вазовская шестёрка, со вторым милиционером, выехала вдруг, и встала впереди джипа, направляющей…

– Что за херня, начальник? Конвой, что ли? – оглядываясь, делано недовольно прогудел Геннадий подходившему сбоку милиционеру, марка его джипа позволяла такой стиль общения. – В чём дело, командир? Что тут типа за танцы? Дай проехать. Видишь, сзади чайник подпирает, перегородил, щас закипит…

Милиционер, молодой сержант – казах, узбек? – в мятой форме, с невнятной улыбкой, бросил руку к фуражке, что-то невнятное пробормотал, и почти членораздельно продолжил:

– …Подождут. Ваши документы, пожалуйста… – Пояснил. – Проверка по угону в вашем районе.

– А-а-а, что-то угнали?

– Да, – нехотя выдавил милиционер. – Такую же. – Кивнул на машину Мальцева. – Вчера. – Взяв у него документы, сказал. – Пройдёмте. – И направился к стоящей впереди машине.

Мальцев, коротко глянув на Кобзева – странно это, странно! – кивнул ему на своё место, и не выключая двигатель, выбрался из машины. Из остановившейся девятки – заметил – вышли люди, двое, молодые, спортивные, направились к загородившему проезд джипу – выяснять отношения, видимо. Мальцев это понял, успокаивая частников, указал рукой на милиционера, не ко мне претензии. Догнал сержанта, пошёл рядом…

– Дядь Гена! Это не менты! Атас!! – прорезал вдруг тишину резкий детский вопль. По пояс высунувшись из верхнего люка, кричал Никита. – Это с рынка! От Азамата!

Мальцев в первую секунду аж присел от крика, повернулся…

К джипу бежали два рослых парня… И тут же Мальцев увидел, как его красавица машина, с визгом покрышек резко рванула, но не вперёд, как должна бы, наверное, а почему-то назад. Через секунду за ней послышался глухой удар и скрежет, словно банка консервная где смялась, джип остановился. Двое бежавших парней, сменив направление, уже дёргали руками ручки дверей, но джип, так же с визгом покрышек, резко неожиданно рванул вперёд, отбрасывая парней в стороны… летел на Мальцева и сержанта… Уворачиваясь, Мальцев спасительно, скорее всего машинально, выдернул из рук оторопевшего милиционера свои документы, и резко столкнул его с дороги, заметив, как вовремя мелькнули его ноги через капот припаркованной сбоку машины, потому что в то же мгновение мимо пролетел его джип, обдав Мальцева жаркой волной воздуха, под истошный вопль потревоженной телом милиционера припаркованной чьей-то машины. Там видимо умная сигнализация стояла, хорошая, не стала долго биться в истерике, беспокоить округу, хрипло взвыла пару раз скорее от удивления, или от беспокойства, вспоминая странный кульбит через себя человека в серой форме, раздосадовано почмокала металлическими звуками несколько раз – возможно аплодировала – пришла в себя и, наконец, успокоилась, смолкла. Ещё Мальцев, к своему изумлению, успел заметить в тёмном боковом стекле пролетевшей мимо него машины искажённое гримасой лицо Кобзева, придвинутое к рулю… Такое лицо и позу Мальцев видел кажется в каком-то старом кино, про войну, про лётчиков. На лётчиках были тёмные шлемы с большими круглыми стёклами очков, в пол-лица, здесь, у Кобзева, такого же примерно размера были выпученные глаза. Фильм был про таран. И правда… Тут же раздался ещё один смачный глухой удар, с визгом тормозов и покрышек… Преграждавшая дорогу шестёрка дёрнулась вперёд, как от пинка, пролетев метра четыре-пять вильнула, заваливаясь набок, подпираемая мощным джипом ткнулась радиатором в столб придорожного бокового указателя одностороннего движения, легко смялась, подтянув задний мост к передним колёсам… под лёгкий хруст уставших сочленений успокоилась, легла.

Мальцев стоял разинув рот…

Из люка джипа, как из танка, оба мальчишки вытаращив испуганные глаза, оглядывались, суматошно махали Мальцеву руками… Мальцев очнулся. Всего несколько секунд… а пролетели как одна. Девятка, оставляя на дороге мокрый след, испуская из-под смятого капота густой пар, криво уползала задним ходом. В неё на ходу запрыгивали те два парня. Милиционера сержанта, Мальцев растерянно оглянулся, нигде видно не было. Из смятой шестёрки, через лопнувшее боковое окно, как из канализационного люка, выбирался милиционер с окровавленным лицом… Мальцев бросился на помощь. Но тот, почему-то увёртываясь, взбрыкивая коленками пустился бежать в сторону шоссе, ловко лавируя между припаркованными машинами…

На улице вновь стало тихо. Словно ничего и не произошло. На шум никто не выскочил, не побежал на помощь, не стал ругаться, или выражать сочувствие.

Из заглохшего джипа медленно выбрался Кобзев – на полусогнутых, тоже ещё в шоке, обошёл джип…

– Ни хрена, я выдал… – удивлённо выговорил он, хлопая себя по ляжкам. – Я ручку не в ту сторону кажется в запале дёрнул… АКПП, мать её… Забыл… Ну, машина, ну, зверь, Генка… Я сообразить не успел. Она сама – бах, трах и в… дамки.

– В какие дамки, дядь Саш, всмятку! – восхитился Никита.

– Во, мы дали! Кр-руто! – и Генка с примесью ужаса и восторга на лице качал головой. – В-во, дали! Как в кино! Бежать теперь, дядь Ген, надо. Сматываться! – Оглядываясь, наконец предложил он.

– Точно, сейчас менты с мигалками понаедут, всех заметут, – со знанием дела подтвердил и Никита.

Мальцев растерянно смотрел на Кобзева…

– Генка, там ни одной царапины, – оправдываясь, сообщил Кобзев. – Впереди кенгурятник чистый-чистый, даже не поцарапался. Правда-правда… А сзади, вообще, видишь, как яичко…

– Я не о том… Не пойму, как это всё… произошло? Что теперь делать надо?

– Ноги надо делать, дядь Гена, ноги… – дёргая за рукав, торопил Генка. – Заметут.

– А в чём мы виноваты?

– Как в чём? В… этом… – Кобзев руками развёл по сторонам, указал на мокрый след на асфальте от исчезнувшей девятки, остановился на разбитой шестёрке.

Как на экскурсии, осторожно подошли к смятой машине, заглянули вовнутрь. Салон, как и вся машина, старый, пыльный, обшарпан, пустой. Ни тряпки, ни ключа, ни бумажки, и в багажнике ни одной железки, как выметено всё, пусто… Не жилая машина. Как специально подготовленная.

– Для начала давайте дорогу освободим, поставим машину, может, пронесёт, потом подумаем, – предложил Мальцев, оглядываясь по сторонам… Вокруг по прежнему было тихо и спокойно, никакой реакции. Как ничего и не было. – Я отгоню машину, поставлю, а ты Санька, камикадзе, дойди до угла, посмотри, где серая девятка – уехала, нет? Потом обсудим. Ну, натворили!.. Ё моё!.. Садитесь, ребята, поехали. – Сел в джип, запустил двигатель, мальчишки запрыгнули… Кобзев рысцой побежал в сторону шоссе…

* * *

Аллочке Александр Ганиевич нравился всё больше и больше. Невольно сравнивая его со своим мужем Геннадием, она приходила к мысли, что правильно поступила, доверившись почти постороннему человеку… Геннадий бы посмеялся, не придал значения. А этот, нет, обеспокоился, хоть и чужой… Впрочем, какой он посторонний, он не посторонний, он близкий ей человек, друг. И по духу, и по образу мыслей, и по поведению, по всему… Немедленно откликнулся на её беду. Не только быстро приехал, букет дорогих цветов преподнёс, проявил живейшее участие, заботу, беспокойство, под защиту взял… Это ли не фактор, это ли не подтверждение?

Искоса оглядывая его округлое азиатское лицо, спокойное, с волевыми чертами и приятными морщинами в уголках глаз и от носа, широкие нахмуренные брови, редкую седину, широкий приплюснутый нос, кофейный цвет лица, понимала – этот мужчина ей нравится. Он ей напоминал какого-то властного татаро-могольского хана, завоевателя, из древней истории. Только у того взгляд был холодный, злой, мстительный, а у Александра наоборот, взгляд хоть и такой же, порой был, она заметила, но зато губы чаще в улыбке, и речь и слова добрые и ласковые…

Ехали в основном молча, под негромко настроенную музыку. «Don’t you love me anymore». Далёкими любовными страстями хрипел в восьми колонках CD-юшника голос Джо Кокера. Чёткая ритмика, гитарные, либо органные пассажи и хоральные бэк-вокальные поддержки, создавали ощущение оптимизма, хотя постоянный песенный надрыв исполнителя, говорил о его склонность к хандре и явному пессимизму…

Спустившись по Тверской, повернули на Садовое кольцо, влились в плотный транспортный поток… Александр уверенно управлял машиной, молча над чем-то сосредоточенно размышлял. Алла, несколько успокоившись, смотрела вперёд, изредка осторожно оглядывая спутника. Дорогой тёмно-синий костюм на нём, белоснежную рубашку в тёмную полоску, идеально отглаженные брюки, шикарные туфли… крупную голову с волнистой шевелюрой, ухоженные пальцы рук, с большим, крупным перстнем с платиновой печаткой на безымянном пальце правой руки, сами руки спокойно лежавшие на руле, всё это действовало на неё завораживающе… Он был человеком явно из другого мира, для неё, по крайней мере. Из мира непременного уважения к женщине, как она думала, из мира любви, достатка, широкого круга интересных друзей, больших возможностей… Чего, конечно, Геннадий ей дать не мог. А она достойна этого. Хотела этого, желала… Её тело, её фигура, требовали другой одежды, других рук, другой среды, других чувств… Она только сейчас это отчётливо поняла здесь, как проснулась.

Ни консьержка, ни лифт, ни площадка перед квартирой не произвели на Аллу ожидаемого впечатления, не поразили, – обычный двор, обычный подъезд… Но оказавшись в прихожей, Алла поняла, что ошиблась. Вернее, что не ошиблась. Квартира напоминала съёмочный павильон киностудии где подготовлены декорации к разным кинофильмам, правда к дорогим кинофильмам.

Закрыв первую дверь квартиры – внешне непрезентабельную, затем вторую, сейфовую, поколдовав перед пультом с кодами охранной сигнализации, Александр вновь стал тем, прежним, услужливым, галантным мужчиной. Встав перед ней на колено, помог ей туфли снять – сам! – как никогда не делали ни первый её муж, ни второй; восторженно полюбовавшись изящной ступнёй, предложил смущённой женщине мягкие, расшитые красивыми узорами очень удобные тапочки с высоко загнутыми носами; не вставая с колена, галантно предложил первой войти в его скромное жилище, оценивающим взглядом проводил её фигуру, поднялся, пошёл следом.

Гостеприимным хозяином провёл её по всем комнатам… их было четыре, но очень большие… Сам себе удивляясь зачем это делает? Алла была первой женщиной, которая в качестве будущей любовницы ступила на порог его дома. Ей уготована другая роль: не подруги, не хозяйки, а наложницы. Может и достойной, может и любимой, будущее покажет, но наложницы. Как и другие его женщины, здесь на чужбине, она должна знать только своё место, своё гнёздышко, норку, куда время от времени уставший Александр мог – один или с друзьями – не важно, приходить, как уж получится, принося подарки. Только в этом роль его женщин и заключалась. Её тоже. Кстати, о заключении. В его тайном сейфе часто одновременно порой лежало до десяти женских паспортов. Причём, в стопке непрерывно шли изменения: какие-то возвращались владелицам, потерявшим интерес у хозяина, их место немедленно занимали другие. Адреса квартир тоже менялись. Ни одна из прежних и ныне существующих в Москве женщин не знали о существовании других своих соперниц. Как, впрочем, и не знали, где и в каком качестве работает их господин, бай, князь, хан… любовник, уважаемый и добрый человек, который много работает, сильно устаёт, любит покой, заботу и женскую ласку, но, к сожалению, не имеет возможности часто уделять этому внимания… Время такое, к сожалению, сложное, перестроечное, с вздохом говаривал им Александр. Место женщин, в жизни Александра Ганиевича – это его правило, это закон – только в его кровати, если они достойны, конечно, но не в сердце, по крайней мере надолго, и не в деловом его мире, что категорически… А вот, привёл. Зачем, почему, как дал себя провести, или… Не знал. Но, продолжал играть роль воспитанного, гостеприимного, даже влюблённого человека.

Одна комната напоминала комнату для деловых переговоров, как заметила Аллочка, из дорогой офисной мебели, главным образом широченным диваном под натуральной кожей, с такими же огромными двумя креслами, журнальным столиком посредине, и двумя причудливыми курительными кальянами. Их необычные формы, с длинными шеями, закрученными шлангами трубок, резко выделялись на фоне европейской мебели. У широкого окна стоял тёмный, полированный рабочий стол, с монитором компьютера, Александр любил иной раз погулять по Интернету, факсовым телефоном, настольной лампой, и мягким креслом.

Другая комната была спальной хозяина. Устлана толстым яркой расцветки ковром, с большой кроватью посредине под балдахином, со множеством маленьких валиков и подушечек… Всё ярко расписано узорами восточной тематики. Над изголовьем на ковре, в центре, красовался жёлтый, старинного вида круглый щит воина, местами сильно помятый, с двумя скрещенными кривыми саблями под щитом, с ручками украшенными яркими драгоценными камнями… Конечно, драгоценными, отметила Алла, подделок здесь быть не могло… Красовался и колчан с луком и стрелами… Тоже естественно старинный. Из шкуры какого-то животного. Местами мех вытерся, на солнце выгорел, побурел от времени, но был настоящим, боевым. Особенно вышаркано было то место на луке, добела, где когда-то его касалась рука воина. На боковых стенах висели две большие картины с сюжетами сочных от зелени бескрайних степей, жарким восходящим солнцем, парящими орлами или беркутами в небесной вышине. Необычайно всё мило, привлекательно, окинув взглядом комнату отметила Алла. По углам комнаты стояли корзины с живыми цветами, создавая неповторимый аромат природной свежести.

Ни такой комнаты, ни такой квартиры вообще, она нигде не видела. Сказка какая-то. Тысяча и одна ночь… Александр ревностно следил за её оценкой.

Третья комната была оформлена под домашний кинотеатр, с караоке… Для отдыха. Ничего лишнего. На полу ковры, на стене кондиционер, жалюзи на окнах, большой плоский экран, множество непременных динамиков, диван, кресла, барная стойка с набором всевозможных напитков, фруктов, сервировочный столик…

Четвёртая комната столовая… Стол, на двенадцать персон, посудные шкафы под стеклом, ещё одна барная стойка, всё в коврах, над столом большой старинный абажур красного цвета, на полу, как и везде, толстый и мягкий ковёр…

Были ещё и большая ванна, с набором специй, полотенец, халатов; душ с прозрачной кабинкой, сухая сауна, и… Кухня… От всего этого у Аллы закружилась голова. Александр это заметил… Чуть приобнял её – поддерживая – за талию, она чуть оперлась, давая понять, что благодарна, тронута и восхищена… Александр Ганиевич, заметно вспыхнув, предложил ей освежиться, душ принять, а лучше ванну, пока он тут на кухне маракует…

– Может мне вам на кухне чем-нибудь помочь? – вежливо спросила она, угадывая, что он безусловно откажется.

Александр Ганиевич так и поступил, категорически отказался, сказав, что для него это необыкновенная честь обслужить ТАКУЮ именно женщину, и не спорьте. Алла не возражала. Он проводил её в ванную комнату, крутанул краны, зашумела вода… Оглядываясь, Александр с улыбкой вышел…

Ну а дальше всё будет просто, отметил Александр… Проще не бывает.

Но зазвонил мобильный телефон… Александр-ака достал его, приложил к уху… Звонил его друг и товарищ по бизнесу, совладелец торгового рынка, Азамат.

– Да-да, здравствуй, дорогой, что случилось, какие проблемы?

– Ты дома? Я к тебе еду, – прогудел в трубке как всегда встревоженный голос Азамата. Александр поморщился. Его партнёр всё больше беспокоил Александра своими частыми паническими настроениями. Понятно, что дела шли не лучшим образом. Откупаясь от всёвозрастающих аппетитов жадной чиновничьей и прочей московской мафии приходилось привозить товар бросовый, чтобы дельта была пусть и не возрастающей, не до жиру, а хотя бы неизменной, или около того. Но каждый раз доводить свою нервную систему, ещё и перекладывать проблемы на партнёра, это уже переходило границы. По договору, Александр вложил большую часть денег, Азамат должен был их отрабатывать, и не парить Александру мозги. А получалось не так. Александр зачастую работал психологом у своего младшего партнёра… Это до поры…

– Что такое, что случилось… Я сейчас занят…

Но Азамат не слушал.

– Потом! Я еду, – и отключился.

Спорить, или утверждать, что его нет дома смысла не было. Прятать «мерседес», перегонять куда-то было неудобно, да и Аллочка… О, Аллочка! Аллочка в ванной. Рыбка!! Быть может… Нет, к ней, пожалуй, сейчас не успеть, не тот кайф получится, придётся отложить, но… Всё же, Алла не к месту, или Азамат со своими проблемами. Скорее всего Алла. Партнёр, пусть и паникёр, но – это дело, бизнес, значит, главное… Ладно, пусть Аллочка всё же поплещется в ванне, решил Александр Ганиевич, отдохнёт как следует, понежится, а уж потом… Всё остальное потом, – развлечение на десерт, после!

Зная курительные пристрастия товарища, принялся готовить ему и себе кальяны. Достал табак, угольные таблетки, освежил воду в колбах, прикрыл фольгой специальную заготовку – себе послабее, Азамату покрепче, знал пристрастие товарища, проткнул несколько дырочек в фольге, сверху положил горючее, поджёг таблетку. Прикрыл колпаком. Пусть обгорит. Прошёл к ванной комнате, приоткрыл дверь, голосом Старика-Хаттабыча спросил:

– Есть какие-нибудь пожелания у девушки моей души? – проворковал он. – Трох-тири-дох, тири-дох!..

– Спасибо, пока нет, – прячась в пене, стыдливо прикрывая руками груди, с улыбкой ответила она. – Всё очень хорошо. Я разобралась. – Кивнула она в сторону множества ярких пластиковых флаконов.

– Тц-ц… Если что, – выразительно поиграл бровями, заметил он. – Рядом колокольчик… дилинь-дилинь. И я у ваших ног, мой рыбка.

– Спасибо.

Едва Александр-ака раскурил оба кальяна, как раздался сигнал внутренней домовой связи. На экране монитора светилось искажённое оптикой лицо Азамата, за спиной маячили два его охранника. Александр нажал кнопку…

Через пару минут Азамат стоял у двери, Александр открыл. Гость ввалился, взволнованный, потный, неряшливо одетый… Охранники, как и раньше, остались на площадке, перед дверью.

– Что такое? В чём дело? Почему такой вид? Какая муха укусила? – недовольно спросил он, поочерёдно прикладываясь щеками к влажным от пота щекам партнёра, в традиционном приветствии.

Азамат нервничал…

– Сейчас, сейчас… Дай глоток чего-нибудь!

– Нет проблем, проходи, – хозяин пропустил гостя вперёд. Тот быстро прошёл в гостиную к барной стойке, не выбирая, выхватил из обширной разноцветной и разнокалиберной коллекции бутылок одну, плеснул чуть не доверху в бокал… Александр наблюдал. Отпив, Азамат пожаловался:

– Руки болят… Душа болит… Меня же избили… – Коротко, изучающее глянул. – Ты знаешь?

– Как? Когда? – Александр не знал. Да и не должен был знать, но вот… Послал Аллах партнёра…

– Да недавно, – тряся толстым животом, пожаловался Азамат. – Представляешь, одного говнюка воспитывал. Работать на меня, засранец, отказался. Хрен вам, заявил, черножопым, представляешь, послал меня, сволочь, на три буквы… Меня!.. Хозяина!

Представляешь? Обнаглели… Ну, обнаглели, сволочи! На нас уже и дрянь навозная руку поднимает, я и взорвался… Но, главное, не успел я ему по-хорошему втолковать, проучить, как откуда-то ворвались, уложив охрану, целое отделение чуть не в масках, мужиков, меня избили, всё переломали… Представляешь? Это на людях! В моём доме!..

– Где ворвались? Как?

– На рынке, в моём офисе…

– Слушай, а где был твой Гейдар? Что он? Как допустил?

– Сейчас я с него и спрашиваю. На счётчик поставил, найди где хочешь, приказал, но и его – эти – обломали… Сейчас звонил мне. Две его машины разбили, у самого сотрясение мозга, у другого перелом ключицы, пришлось, говорит, перенести операцию.

– На голове?

– Да не у него… На хрен мне его голова… Обидчики мне нужны, налётчики.

– Зачем они тебе нужны, если вы уже засветились, зачем?

– Теперь уж не знаю. Раньше нужны были, разобраться хотел, а теперь не знаю. Посоветуй друг, Александр, что мне делать? Бросить дело я не могу. Там же товар, деньги, долги, связи, обязательства… И вот! Я оказывается совсем не защищён. Кто хочешь приходи, бей всё, меня унижай, забирай всё… А там же не только моё, там и твоё есть, большая часть…

– Ишь как ты заговорил!.. Большая часть!.. Умный, когда ишак в задницу пнул… Раньше надо было думать… Не дразнить… Итак уже работы нет, выжимают.

– Но я же им всем работу даю, жрать привожу… Они бы лапу сосали, если бы не я… Не мы… Они же с рук моих кормятся… С наших рук… Если бы не мы с азербайджанцами, таджиками, да узбеками и прочими… Они бы с голоду здесь в своей сраной Москве подохли… Все бы подохли, везде. Ты же знаешь! Пьяницы и бездельники они, твари продажные…

– Тише, тише, подожди… Раскричался…

– А что такое? У тебя прослушка? И у тебя тоже?

– Нет, хотя… – Александр оглянулся. – Я не один дома…

– Как? Что ж ты мне раньше не сказал? Я тут…

– Ты же меня не досл уш ал – я еду, я еду… Она не слышала, я думаю, она в ванной…

– У тебя? Здесь? Девочка? Красивая?

– Да, так… Случайно…

– Дай посмотреть? Ну дай, дай…

– Нечего смотреть. Договорим сначала… Кто они, эти… Что-нибудь узнали про них, выяснили?

Азамат сбавил тон, наклонившись, трусливо оглядываясь, продолжил.

– Какие-то военные, Гейдар узнал.

– Это плохо, – заметил Александр. – Лучше бы с гражданскими.

– Кто ж знал – военные попались, на крутом джипе были, приёмами владеют…

– Тоже плохо. До стрельбы-то не дошло, надеюсь?

– Нет, слава Аллаху!

– На деньги тебя развели?

– Нет ещё. Я опередить хотел.

– Понятно. А что Гейдар говорит, что думает?

– В Склифе сейчас хвалёный Гейдар, в реанимации… Ишак тупой… Я посылал… К нему не пускают.

– Так сильно нарвался?

– Да, говорит, в коробочку какую-то его взяли… Чудом выскочил, в шоке… Поклялся отомстить каждому, когда выпустят…

– Ага, отомстит он, – разозлился вдруг Александр. – Он всех вас подставит, на хрен, дурак этот. Это же не Афган ему, не Чечня… Мы же деньги здесь делаем, не блох ловим… Сколько раз я тебе говорил? Здесь как в заповеднике надо, как в Лас-Вегасе… Не автоматом думать, головой, не задницей… Вояка, хренов. Ты хоть пойми, Азамат, вразуми его, нельзя нам внимание к себе привлекать, особенно сейчас, когда так много уже наворочено. Осторожней надо быть. Мы ж на примете все. Особенно теперь… Делаете бабки и делайте, но втихую. Угодливо кланяйтесь, дарите чиновникам подарки, давайте взятки, притворитесь хоть придурками, но не дразните собак, гнитесь, прогибайтесь… пока мы деньги здесь можем делать… Где так ещё придётся… Столько лет удавалось стричь!. Но время другое приходит, другие люди. Ты понимаешь? Это беда… Если они у тебя взятки берут, это не значит, что ты их купил, что они все твои, с потрохами… Они и берут-то может по тому, что задание такое имеют… За-да-ни-е! Понимаешь? В доверие к тебе войти, к нам, в наш круг, в нашу психологию…

– Что ты, ни-ни, я помню, у меня ни одного русского нет, только наши…

– А что наши? Мало среди наших продажных что ли? Совсем нету? Шакалы есть везде… И ослы тоже…

Азамат пожал плечами, ни с последним, ни с предпоследним заявлением Александра он спорить бы не стал, потому что согласен был, себя в их числе не видел… С интересом глянул в сторону коридора, разделявшего комнаты…

– Я понял. А ты мне её потом покажешь?

– Я тебе её подарю, если не будешь прокалываться.

– Слово?

– Да.

– Она молодая?

– Самое то… Персик.

– Ум-м…

Иногда Александр передавал Азамату ключи от квартиры надоевшей ему девушки или женщины, что было гуманно. Передавал вместе с будущими расходами на содержание самой наложницы и квартиры. Азамат приходил туда, говорил, извините, Александр Ганиевич срочно переведён в другую страну, намекая на работу в компетентных органах, не смог даже зайти попрощаться, так спешно пришлось ехать, поручил заботу своему заместителю, Азамату. Если девушка соглашалась, Азамат некоторое время пользовался услугами этой женщины, приходил то один, то со своими дядьями, то с племянниками… Дядья гордились, что могут бесплатно «иметь» русскую женщину, и что у них есть такой богатый родственник. Племянники тренировались то поодиночке, то группой – грубо, цинично, знали, дядя за всё платит. Если женщина вдруг не соглашалась на такие условия, финансирование прекращалось, квартира немедленно возвращалась ничего не подозревающему владельцу. А женщина… А что женщина? Сама же не захотела… Её проблемы.

– Спасибо, дорогой! – Азамат обрадовано потёр ладонями, кивнул головой в сторону ванной комнаты. – А скоро?

– Ты дела свои поганые сначала утряси, ловелас! Закрой проблему, потом и спрашивай. Ты понял, Азамат, что я сказал, хорошо понял?

– Понял…

* * *

Припарковав джип на обычном месте, в довольно смятённых чувствах поднявшись на лифте – Аллы дома не было! – участники непонятного дорожного происшедшего собрались на кухне, ждали Кобзева. Александр появился быстро, торопливо глотая от заметного волнения окончания слов, сообщил:

– Девятку бросили метрах в двухстах, неподалёку, я посмотрел. Двери закрыты, но радиатор разбит, капот всмятку, под машиной озеро… Вокруг джипа никто не крутится, я посмотрел… Надо Ляльке звонить.

Лялька, это жена Кобзева, старший инспектор следственного отдела областной прокуратуры. Мальчишки, ни о какой Ляльке конечно не знали, без неё чувствовали серьёзность ситуации, испуганно помалкивали…

– Так, Никита, давай-ка по порядку, – обратился Геннадий к старшему мальчишке, к Никите. – Ты там крикнул – я помню, – «атас, это не менты…», когда я шёл, расскажи-ка поподробней, кого ты там узнал? Почему тебе показалось, что это не менты? Вспомни! Это важно!

Мальцев хорошо помнил окрик мальчишки, с которого всё так быстро началось. Тот крик ещё в ушах стоял – громкий, хлёсткий, тревожный… После этого словно дамбу событий прорвало. Закрутилась, загрохотала карусель, последствия которой, разматывать придётся наверное долго. Ещё бы! Целый букет проступков собрался: нападение на стражей порядка, неподчинение закону, ремонт и восстановление разбитой техники, плюс неустойка… Полный «атас», если не хуже. И прежде чем обращаться к следователю прокуратуры, или не обращаться, нужно было разобраться, а может и поздно уже, не успеют… В одном Геннадий не сомневался, влипли они здорово, по самые «не хочу», милиция вот-вот приедет, дай срок, то есть время. Сопротивление милиции, это не пьяный дебош в квартире или подъезде, и то могут приехать, по телевизору такое показывают, а тут… Думал, а сам прислушивался к звукам на улице… Приехать должны конечно с сиренами, чтоб за километр волю преступника парализовать: вот они мы, руки за спину, лежать… Но за окном было подозрительно тихо. Пока тихо…

– А-а-а, там, – вспоминая, Никита оживился. – Вы это, когда пошли…

– Кто вы? – мгновенно насторожился Мальцев – он же один из них пошёл. – Я не понял… Вы же все в машине остались!

– А-а-а, ну да, я и говорю, – исправился мальчишка. – Когда ты пошёл, дядя Саша на ваше… эээ, твоё место сел, я в люк высунулся, чтоб посмотреть, мне как раз, а Штопору…

– Генке… – механически поправил Кобзев. Он тоже внимательно слушал, хотя точно знал, что срочно нужно звонить Ляльке, срочно, пока она детей спать не уложила. Нервничал. Особенно теперь это почувствовал. Когда ручку АКПП переключал и на газ жал – не волновался, и потом вроде. Но сейчас, его колотило мелкой внутренней дрожью, так сильно, что даже пальцы рук выдавали, подрагивали, хотя Александр старался этого не показывать, в кулаки сжимал. Послеаварийный психоз это, или синдром…

– Да, я и говорю, – торопился рассказывать Никита. – Генка не достаёт, но он потом догадался, на сиденье встал, и ему как раз…

– Никита, ты о милиции говори, – прервал Мальцев, с тоской прислушиваясь к уличным шумам, легко влетавшим в предусмотрительно раскрытую балконную дверь. Почему-то долго менты едут, подумал он, успеть бы меры принять, разобраться…

– Я и говорю, смотрю, из передней машины Гейдар-оглы выглядывает, я его сразу узнал, только он почему-то в ментовской форме был…

– Вот-вот, стоп! Об этом! Кто такой, этот оглы?

– Ну этот, заместитель Азамата. Мужик, взрослый такой. Гейдар. Он за порядком следит, на стрелки-разборки ходит. Опасный мужик. Злой. Начальник службы безопасности. Начальник! Его все там страшно боятся. Он всегда с пушкой ходит, и вся его охрана с ножами и калашами, – понизив голос, доверительно сообщил Никита. – Он бывший спецназовец, говорят, или разведчик.

– Он не наш шпион, – подчеркнул Генка с многозначительной интонацией. – Наши не такие…

– Ага. Так говорят, – согласно кивнул Никита, и с жаром продолжил. – Но он почему-то в ментовской форме в машине был… Я его сразу узнал! А сзади к нам бежали парни, я увидел. Один точно Мусульманин, но он русский, но его почему-то все Мусульманином зовут, вот…

– Да, он сильный такой, – вновь вклинился Генка. – Он девок за жопу всегда щиплет на рынке, и за титьки хватает, я знаю. А мне подзатыльник один раз дал – вот сюда, – Генка скривился, – бо-ольно!..

– Ага, – Никита пропустил Генкино дополнение. – И второй, но я его совсем не знаю… Вот!

Никита закончил рассказывать.

– Да, а потом дядь Саша ка-ак газанёт, я чуть нос не разбил, с сиденья слетел… Бах-трах! Да! – от восторга заикаясь, Генка замахал руками. – Уматно!

В другом бы случае всем было бы смешно, наверное, но не сегодня…

– Так, – задумчиво произнёс Мальцев. Он ещё не разобрался. Хотя кое-что позитивное вроде бы намечалось, просвечивало, но было тонким, ненадёжным, ускользающим. – И что это получается? На нас напала не милиция, значит, а эти, как их…

– Оборотни! – осторожно подсказал Кобзев. – Хотя, оборотнями называют обычно ментов, он помнил. – Которые с преступниками заодно, а здесь…

– А здесь наоборот, – звонким голосом воскликнул Генка, для него всё было ясно. – Преступники за ментов! Известное дело. Дядь Гена, а можно попить?

– Попей, – рассеяно ответил тот. – В холодильнике… Кружка в шкафу…

– Ты моей Ляльке это скажешь, она сразу тебя в свой отдел возьмёт, – неосторожно хмыкнул Кобзев, наблюдая, как Генка наливает и пьёт молоко. – Когда подрастёшь.

– А я подрасту! – с готовностью заверил Генка, вытирая рукой молочные усы. – Уже расту!..

– А она где у тебя работает, в ментовке? – Никита, мотнул головой, отказываясь от предложенного Генкой молока, зацепил Мальцева испытующим, многозначительным холодным взглядом.

Кобзев поперхнулся… Генка застыл с кружкой над раковиной… Мальцев и Никита, все трое, молча смотрели на Кобзева… Александр понимал и взгляд мальчишки, и суть вопроса. Он, в общем-то, если откровенно, к этой проблеме и сам относился – как сейчас говорят, неоднозначно. Ляльку, как женщину, жену и мать своих детей любил. Крепко можно сказать любил. Слишком, даже. А вот её работу, вернее не саму работу, а тот гнилой душок, который исходил от милиции, от ментов, ментовки, тюрьмы, следственных изоляторов и прочих методов им сопутствующих, он не любил. Хотя точно знал, что его Лялька – не такая. И её следственная бригада, он несколько раз с ними обмывал разные праздники, были нормальными ребятами… Ну, может, юмор у них, пожёстче чем у музыкантов, так ведь и работа, извините, не Штрауса с листа играть… Тем не менее вопрос задан… в лоб. Сложный. Врать, увиливать нельзя. Шутить тоже…

– В следственном отделе прокуратуры, – почти по слогам, осторожно произнёс он. Как полное ведро – не расплескав, на лавку поставил.

– Ага, ментовка она у тебя, значит? – с сильной долей ехидства и сарказма, мгновенно уличил Никита. Он право имел. Это видно было. В глазах читалось. Мог бы и рассказать, если хотите, опытом поделился.

– Нет, – не поднимая глаз, упрямо заявил Кобзев, честь её мундира защищал, как всей милиции в целом. – Она не мент, – в голосе слышалась обида, и отсутствие достойных аргументов. – Она… другая… Она следователь.

Ему бы и не поверили, у мальчишек достойная негативная школа общения с органами была, одним заявлением и жалобным голосом их не убедишь, но вмешался Мальцев, пришёл на выручку другу.

– Я подтверждаю, ребята, она – лучшая, – совершенно серьёзным тоном, как об абсолютной истине заявил он, выдержал паузу, криво усмехнулся. – Стал бы мой друг с продажной, бесчувственной ментовкой дружить, тем более… жениться… Зуб даю!

О! Вот это сработало. Как пять копеек! Это прошло.

Взгляды мальчишек изменились, оттаяли… Стали не враждебными, или злыми в своей обидчивой беспомощности, а уже проще, не такими острыми и тяжёлыми, почти дружелюбными. В принципе, история прошедших дней убеждала мальчишек, что эти мужики, ну, ладно-ладно, пусть дяденьки, были не такими, какие им всегда попадались… Обычно бездомных и беспризорных люди боялись, сторонились. Это понятно! Замахивались на них чем ни попадя… Уйди, мол, не подходи! Или протянут бывало батон хлеба, или смятый червонец, и не дожидаясь пока ты возьмёшь, руки прячут, убирают, чтобы не замараться, не подцепить чего-нибудь… Брезгуют… Поднимай потом из-за них хлеб с пола, или деньги… А эти… Эти другие. Эти не ударят, в обиду не дадут… Вон, как вечером «дров» наломали, в смысле защитились от преступников, любо-дорого посмотреть… Особенно дядя Саша… трах-бах, и банки всмятку! Машины, в смысле… Не мог дядя Саша на ментовке жениться. Его Лялька точно другая. Тоже хорошая, наверное, как и они сами. Точняк! Век воли… э-э-э, зуб, в смысле… или как там по-нормальному?

– Угу! – вполне миролюбиво пробурчали пацаны.

А Мальцев вновь уже размышлял над главной проблемой:

– Что ж получается. Если это не менты… эээ, – Мальцев запнулся, поправился. – Не милиция, это… уже лучше… – эта мысль его оживила, но, поразмыслив, он снова сник. – Хотя, нам с вами один хрен…

– Чёрт! – сверкнув глазками, поправил Генка, он весь в теме был, следил за чистотой речи… у взрослых.

Ну, Генка!..

Мальцев в раздумьях был, не обратил внимания, механически повторил:

– Да, точно, один чёрт, что в лоб, что по лбу…

– Не скажи, брат, – не согласился Александр. – Получается другое дело у нас! Совсем другое! – продолжил несколько парадоксально, в мажоре, к тому же на высоком подъёме. – Если бандиты – нам же лучше. Понимаете? – видя, что его не понимают, расшифровал. – Не было никакого сопротивления закону. Не-бы-ло! Наоборот, мы противостояли беззаконию, вот. Похищение предотвратили…

– Кого… похищения? – удивился Мальцев… Кобзев озвучил то, о чём он даже думать не хотел… Укоризненно смотрел на радостно-счастливое лицо Кобзева… Сам хоть понял, что сказал? Потом оба посмотрели на мальчишек… Не напугались ли? Нет, мальчишкам тоже было интересно: кого это, действительно, хотели… похитить?

– Всё, – отводя взгляд, вновь заторопился Кобзев. – Надо моей Ляльке, я говорю, срочно звонить, Ляльке… Пока, эти не приехали. – Александр пальцами изобразил характерный для бандитов жест…

– А мы их не пустим. Мы отбиваться будем, да, дядь Ген? Дядь Гена сильный, и дядь Саша тоже… – успокоил Генка.

– Ага, а если их будет много, и с пушками они? – усомнился Никита.

– О! А чё мы тогда Ляльке этой не звоним, а, как дядь Саша сказал? – Изумился Генке, ему уже всё было понятно. Он смотрел на Кобзева чистыми, ясными глазами. – Звони давай, дядь Саш, ну! – изобразив полнейшее недоумение, попутно пожав плечами, и нетерпеливо дёрнув дядьку за рукав, потребовал он. – Сам сказал, а сам думает! Показать телефон что ли где, да?

Ну, Генка, ну Штоп… малец, в смысле, шустрый такой, молодец, умница, подсказал программу действий! Кобзев схватил трубку, принялся тыкать в кнопки.

* * *

Лялька, на самом деле Елена Николаевна Кобзева, капитан, старший следователь, и одновременно жена Александра, как раз спать укладывала шестилетнюю дочь Сашеньку, и трехлетнего младшего Егорку. Уже и наигрались дети, и положенные водные процедуры все перед сном выполнили, и туалетные не забыли, и страшилки разные немного посмотрели, и добрую сказку на ночь послушали, а дети не успокаиваются, не засыпают. Лялька, когда Лёлька, когда Ёлка, для детей только мамочка-мамуся, вслушиваясь в приглушенный детский смех за закрытой дверью спальни, поглядывала на часы, беспокоилась. Муж непривычно долго задерживается. Расстроилась…

Нет, не оттого, что задерживается, а вспомнила рассказ мужа о том, как они, втроём: он, Женя Трушкин и Гена Мальцев, тоже музыканты, мальчишку беспризорника от педофила освободили, вернее спасли. Даже двух мальчишек. Один другого меньше. Искали одно, нашли другое… О педофиле она немедленно сообщила Титову Лёше, бывшему однокурснику. Правда теперь он Алексей Валентинович, если официально, заместитель начальника следственного отдела прокуратуры, тот пометку какую-то в своём блокноте сделал, уклончиво развёл руками: «Лёка, ты же знаешь, нужны соответствующие процедуры – заявление потерпевшего, свидетели, улики, факты… Разработки, санкция, то сё… А у тебя даже потерпевшего, как я понимаю, нет… или есть?» «Нет, ответила она. Но если надо – будет. Ты на заметку возьми. Пусть Женя внесёт в базу данных. Может, он уже где проходил… Вот адрес». «Только адрес и имя?» – небрежно вертя бумажку перед глазами, спросил Лёша. «Что уж есть, извини, – ответила она. – Сигнал от общественности, – указала пальцем, – не реагировать нельзя, вспомни конспекты. – Видя, что он ещё раздумывает, сменила деловой тон на просительный, такое иногда срабатывало. – Тебе трудно команду дать, да, гражданин начальник, «век воли не видать»». «Нет, – со вздохом ответил он, пряча бумажку в карман. – Первоочередных дел много. Главный, сама же знаешь, постоянно корректирует и цели и средства. Мы запахиваемся всё глубже и глубже, теряем время и силы… Не успеваем… Обвал же… Время камней… А мы с доказательной базой проваливаем, не успеваем вовремя… Меня и всех начальников из-за этого бьют, – сама знаешь! Вспомни, сколько на тебе дел висит, сколько?» Она пожала плечами, у кого их меньше. «То-то, – продолжил он. – На главных делах людей не хватает, а ты на какого-то педофила меня отвлекаешь… – Видя, что Елена Николаевна нахмурилась, торопливо произнёс. – Всё-всё, без нервов, бу-зделано. Передам. – И тут же перешёл на более приятную для Лёки тему, приём такой у начальства есть, где чуть туго, сразу на семейные темы разговор переводят. – Кстати, как там, твои домашние, – спросил он. – Сашенька с Егоркой? Как твой солист, прапорщик? Привет ему передай. Скажи, я уже запросто на гитаре могу подыграть. Уже выучил аккорды, которые он мне тогда показал». Тогда, это на дне рождения Егорки, поняла она. «Передам, – пообещала Лёка, и погрозила начальнику пальчиком. – Только не забудь». «Нет-нет, прямо сейчас и загружу базу, – уже весело ответил он. – Я же сказал!» – ёрничая, развёл руками. Ну-ну, не выдержала, улыбнулась Лёка, знала, Лёша точно не забудет. Человек он серьёзный, ответственный, и парень хороший, друг настоящий, однокашник, товарищ, заместитель начальника следственного отдела, к тому же…

Посмотрела на часы… Но зазвонил телефон, отвлёк. Звонил Александр, тут же огорошил.

– Лёлька – срочно! – твоя помощь нужна, – кричал он в трубку. – Только не пугайся: на нас преступники напали… Как там мои Сашура с Егоркой, спят? Мои сладкие!.. Короче, пусть твоя мама с ними побудет, а ты срочно езжай к Мальцевым – сейчас же! – я тебя на выходе из метро встречу. Целую, моя хорошая. Быстро, быстро… пока эти не приехали. Всё, иду встречать.

Елена и ответить не успела, как в трубке послышались равномерные короткие гудки, связь отключилась…

Зная характер мужа, она не стала перезванивать, да уточнять. Понимала, такими вещами не шутят. По тону голоса поняла: он здоров, но ему помощь нужна – пока эти не приехали, как он сказал. Уточнять кто такие те или эти, откуда и зачем они должны появиться она не стала. Нужно было спешить на помощь, собираться и ехать. Лёлька постучала на кухне условным знаком, мама с отчимом через стенку жила, сама принялась торопливо собираться. Привела лицо в порядок, волосы… Попутно дверь маме на звонок открыла, сказала: «На пять минут нужно». Мама, зная уже эти пять минут, профессия дочери часто требовала отлучек, да и зять, любимый, вечерами иногда где-то с оркестром, говорит, халтурил, с готовностью согласилась. Тем более дети уже спать легли, телевизор и здесь, решила, посмотреть можно, так что, пусть… Наблюдала пока за сборами дочери.

Работу дочери мать и уважала, и боялась. Первое время та рассказывала некоторые подробности из своей стажёрской следственной практики… Такие страсти, не приведи Господи, мать с отчимом в ужас приходили. Но потом дочь поумнела, стала рассказывать домашним мирные истории, приличные… Сказки просто, словно не в прокуратуре работает, а в богадельне. Её раскусили, но настаивать на правдивых вариантах не стали, себе дороже, да и телевизора хватало. Тем не менее, Елена часто из дома по служебным делам уезжала. Позвонят ей, заедут на машине, и едут на осмотр места преступления или происшествия, когда как. К этому вроде привыкли. Кроме Александра, естественно. Александр не привык. Ревновал. Муж он, потому что, а она жена. А уезжает в ночь, или среди ночи, или вообще под утро… Кто с этим смирится, или привыкнет? Никто. Вот и нервничал Александр.

Пару раз даже разборки сделал, один раз с Трушкиным договорился, проследил её выезд, – на неприятность нарвался. За оцепление его не пустили, более того, чуть даже в преступники не записали, который на место преступления приехал посмотреть, а Трушкина за подельника посчитали. С трудом оправдались, что мимо ехали, случайно, мол, любопытство, то сё… В другой раз Елена его увидела, засекла, раскрыла слежку, вместо наказания провела к месту преступления… Как бы его носом ткнула… Александр увидел «место её работы» – чуть в обморок не упал… Да-да, нечего смеяться, там такое было… Не для средней психики… Тем не менее он ещё один раз съездил с ними, с ней… Правда, близко к месту «этого самого»… подходить не стал, предусмотрительно на улицу вышел, а там холодрыга, не учёл, замёрз как собака, зимой дело было, естественно простудился… С тех пор и верит… Верит-верит, да, конечно, а всё равно… ревнует. Потому что любит. И она любит его, он знает. И дочь она ему родила и сына, и вообще… Лёлька, Лёка, жена…

Елена быстро сменила домашнее платье на тёмную юбку, сверху надела светлую блузку, на шею цепочку бус, прихватила тёмную дамскую сумочку со служебным удостоверением, мобильным телефоном и прочей мелочью, у дверей уже подкрасила губы, надела тёмные туфли, повернулась к маме:

– Ну как? – спросила она.

– Красивая! – отметила та, и как всегда перекрестила. Она стала это делать с тех пор, как началась перестройка, дочь юридический институт закончила, и начала работать в прокуратуре. Дочери не помешает, а где и поможет, считала, как защитный рефлекс такой. Да и все так сейчас делают, замечала, даже члены правительства, мэр, сам президент, лично несколько раз видела это по телевизору. «А ить коммунисты! – поджав губы, молча осуждала она. – Перекрасились, подлые!»

– Я быстро, – бросила Елена, и уже в дверях заметила. – Мама, дети по-моему не спят. Посмотри. – И закрыла за собой дверь.

Сборы и пяти минут не заняли. Как в армии. Даже быстрее, потому что муж любимый позвал – любовь, сильная штука.

Время, потерянное на поездку в метро, можно пропустить, оно прошло под грохот вагонных колёс, в коллективном одиночестве попутчиков, тупом молчаливом ожидании, как вычеркнутое из жизни. Опережая эскалатор, Елена поднялась наверх, вышла из метро – мужа не было. Удивиться не успела, как кто-то патлатый и в чёрных очках, появившись сбоку, по свойски обнял её, подхватил под руку, напугал. Елена, хватаясь за сумочку, ахнула, но это был конечно же её муж, Александр, по улыбке узнала.

– Тихо, – целуя в щёку, прошептал ей на ухо. – Не пугайся – меры предосторожности. Это парик.

Что это парик, она уже поняла, но зачем?

– Ты меня напугал, Сашка, – отругала, и тут же заметила. – А тебе идёт. Ты похож на Верку Сердючку, только без бюста. – Что случилось?

Александр договорить не дал, криво усмехнулся.

– Всё гораздо серьёзней, Лёка. Сейчас узнаешь, – пообещал он, увлекая её в знакомый проулок. Чета Кобзевых несколько раз бывала у супругов Мальцевых в гостях. Давно правда, но дорога помнилась, минут десять от метро, или около того. Александр, как помнил, обрисовал супруге весь событийный ряд и свои ощущения. Ощущений было больше. Особенно интересным был – на его взгляд – эффект от не правильно расположенных передач в АКПП американского джипа, и скрытный уход Александра через соседний подъезд в чёрном парике, как в детективе. Елена хмыкнула, представив на нём длинную юбку, например, маску на лице и дамский веер, самое бы… А действительно, что с ними произошло?

Александр так и спросил:

– Ну, и что ты, мать, думаешь?

– Ничего пока, тебя слушаю, – честно ответила она, привычно дополнила. – Нужно место осмотреть, свидетелей найти… Без бригады тут…

– Не нужно никакой бригады, – испугался Александр. – Бригаду ещё подставлять. Без бригады обойдёмся. Тебя одной хватит, мы ещё поможем… Ты только посмотри, визуально, дедуктивно, может не так всё серьёзно, хотя… – Он замедлил ход. То, что девятки с разбитым радиатором на дороге уже не было, это нормально, ДПСники наверное сработали, подумал он, шоссе, как говорится, хлебный тракт, а вот здесь, где должна была лежать та смятая шестёрка, которую он хотел ей краем глаза показать, по-шпионски, было пусто. Совсем. Не считая столба со знаком, и смятых кустов.

– Что такое? Что ты остановился? – спросила она.

– Здесь была та машина… – одними глазами указывая, прошептал он. – И там, на шоссе и здесь… Которую мы… я, в общем… А ни той, ни этой нет! Может… – он оглянулся по сторонам. Нет, в свете уличного освещения матово отсвечивали только крыши припаркованных исправных авто… Ни той, ни этой, мятой, нигде не было. Увезли… – Их увезли! Так быстро.

– Значит, были причины зачистить следы, – ответила Елена. – А ты уверен, что они здесь были?

– Да что ты, конечно! Я же не сумасшедший! Я же их… можно сказать… сам… протаранил… И столб же вот он, и кусты, видишь, смяты… И там… целое озеро из радиатора… было…

Елена видела и столб, и кусты. Но этого было мало. Следовало бы всё хорошо осмотреть, но Александр не дал.

– Нет-нет, не сейчас, – зашипел он в ухо. – За нами могут следить. Это опасно. Они могут здесь прятаться, следить… – И потянул её за собой…

А дальше вообще, как и следовало ожидать в нормальном детективе, почти в самом начале двора, крайней, с хорошим сектором обзора от Женькиного подъезда до его джипа, стояла тёмная девятка, в тёмном нутре которой попеременно вспыхивали огоньки сигарет. Там кто-то прятался. Александр заметил это, толкнул Елену.

– Видишь, там!..

– Может, парочка?

– Угу, тройка! – не поворачивая головы, мрачно буркнул он, проходя мимо. Шёл он странной для Елены походкой, прижимаясь к ней, вихляя бёдрами.

– Ты чего это? – спросила она, невольно отстраняясь. На её Сашку это было не похоже. Он всегда ходил с выпрямленной спиной, гордо задрав голову, поглядывая по сторонам, оставляя право спутнице трепетно прислоняться к нему, военный музыкант же, извините… А тут.

– Тихо, не мешай, это маскировка, – и ещё ближе прижался к ней. Ну, маскировщик, ну, актёр, шпиён…

Так, обнявшись, он и втащил её в подъезд, тут только позволил расслабиться…

– Ф-фу, аж вспотел, – признался он. – А я всегда удивлялся, чего это Леонтьев такой на сцене весь мокрый? Оказывается – это от страха, вернее от напряжения… Полный мажор!

– Не ругайся! Это от суммы психофизических комплексов, – поправила Елена.

– Ага, от суммы, – ухмыльнулся Кобзев. – Я и не ругаюсь, кстати, я к слову…

Не успел Кобзев палец от звонка убрать, как дверь открылась. За дверью стоял Мальцев. Взгляд его тоже был хоть и приветлив, но напряжён, и лестничное пространство – дверь закрывая, он оглядел профессионально, на предмет наличия посторонних лиц и предметов. Напуганы мужик, всерьёз напуганы, отметила про себя Елена…

– Проходите, – предложил хозяин. – Не разувайтесь. – С Еленой он был почему-то на вы. Хотя и старше её был, комплекс наверное в нём присутствовал, с женщинами только на «вы». Елена сбросила туфли.

– Спасибо, босиком лучше… – отказалась она. – По-домашнему привычнее. – Мальцев не стал настаивать. – Как у вас уютно! – проходя, заметила она. Мальцев криво улыбнулся. Какой тут уют, обычно всё.

Прошли на кухню.

– Мальчишки спят, устали, – прикрывая дверь, тихо заметил Мальцев. – Чай, кофе?

– Нет-нет, – отказалась Елена. – Стакан воды если…

– А мне кофе, – по свойски потребовал Кобзев.

– Сам и делай, – парировал хозяин, наливая Елене стакан воды из водоочистителя. Кобзев принялся готовить себе кофе, оставив возможность – не мешая – беседовать.

– Ну, как они? – спросила Елена, указывая на закрытую дверь комнаты.

– О, молодцы, – Мальцев не удержал улыбку, догадался, о ком Елена спросила. – Такие пацаны! – воскликнул он. – Вы их в военной форме не видели. И не узнать… Бойцы просто…

– А Алла? – Елена это спросила ровным тоном.

Мальцев смешался.

– Нету… – с трудом наконец произнёс он. – Ушла, наверное… куда-то. Я не знаю.

– Ничего, придёт, – сглаживая ситуацию, бодрым тоном вмешался Кобзев. – Полный мажор! Такие пацаны… Что Генка, что Никита. Как, кстати, там мои Санька с Егоркой?

– С мамой они. Спят.

Когда Александр рассказал ей о том, что Евгений беспризорников домой взял, Елена ахнула. И от восторга и от ужаса. От ужаса больше. Не столько как мать, больше как юрист понимала, что Евгений совершает ошибку. Может быть даже роковую ошибку. Что это противозаконно, что так делать нельзя. Не только себе жизнь испортить, мальчишкам, главное, навредить можно, родителям их. И в правовом и финансовом и моральном отношениях всё может повернуться против Мальцева. Ни о каком усыновлении речь идти категорически не может, о попечительстве тоже… Так просто, взять с улицы и пересадить в дом… Это не возможно… Это же не цветок, не кошка, не мебель какая… Да и цветок или животное болеют сначала в новой для себя среде, и среда тоже… И в природе и в человеческих отношениях всё взаимосвязано. Это естественно… Но дети… С улицы… Это за гранью понимания… Да и не родные они, чужие… Совсем чужие… Совсем… Как это?

Но как женщина – понимала, даже в тайне восторгалась Мальцевым. Не только потому, что он нормальный молодой мужчина, порядочный человек, музыкант хороший, даже отличный, как муж говорит… Елена много раз слышала их оркестр, знала, что они одни из лучших оркестров, даже за границу летали, и призы привезли, и начальство их хвалит, и вообще. Но такого поступка, какой совершил Мальцев, на её памяти не было. Никто из её близкого или дальнего окружения, реально, не считая хрестоматийных примеров из учебников послереволюционной или в «период восстановления разрушенного войной хозяйства и коллективной борьбы с детской беспризорностью, как государственной программы», так не поступали… За исключением может быть семейных домов, разных приютов, детских домов, усыновления детей иностранными семьями… Это всё примеры из осмысленных, подготовленных, выстраданных, состоявшихся гражданских актов милосердия.

Мальцев, такой именно акт гражданской сознательности и гражданского милосердия сейчас и совершил. Возможно не понимая даже, какой он молодец, или не предавая этому значения… Скорее последнее. Но Алла, извините, жена Евгения… Тут Елена не могла найти точную оценку её поведения. Она и понимала Аллу и не принимала, и принимала её сторону и не понимала…

– Мы тут не поняли, что произошло, – между тем говорил Геннадий, косясь на Александра. – Вам, наверное, уже известно… Но мы не поняли – кто это, и из-за чего… И что теперь нам делать, если мы так… отреагировали.

Елена поняла о чём он. Вспомнила мелькающие сигаретные огоньки в тёмной машине.

– Одну минуту, – сказала она, доставая из сумочки мобильный телефон. Набрав короткий номер, дождавшись ответа произнесла. – Добрый вечер, товарищ дежурный, капитан Кобзева из областной прокуратуры беспокоит… Да, спасибо! У меня просьба. Пожалуйста, примите меры, за мной какие-то люди установили слежку, они в машине сейчас… Да, повторяю, капитан Кобзева… Да, правильно… Номер машины? Записывайте, тёмная девятка, номер – Марина 123 Ольга-Ольга… Регион я не рассмотрела, там темно… Сколько? Не знаю, по-моему двое… Справа, на въезде во двор…Улица? Диктую…

– Во, понял! – кивая другу, дирижируя при этом кофейной ложечкой, восхитился Кобзев. – Контора веников не вяжет, а если вяжет, так сразу крупные, мётлы. Мёт-лы, понимаешь, мётлы!

– Да, я на мобильном, мой номер… – Елена продиктовала номер.

На плите раздалось резкое шипение, запахло сбежавшим на плиту кофе… Чертыхаясь, Кобзев смахивал тряпкой тёмную массу…

– Пожалуйста, – заканчивала разговор по телефону Елена. – Сообщите результаты, если будет возможность. Заранее благодарю. Спасибо, товарищ майор. Удачи. Жду.

Кобзев редко видел жену в рабочей обстановке, можно сказать совсем не видел, разве что в строгой юбке и кителе с погонами, но она при нём смущалась, он же прапорщик. А вот такой деловой, собранной, профессиональной, он её не знал, поэтому гордился сейчас, и было от чего. Капитан дело знает, она поможет, говорил выразительный взгляд Кобзева. И Мальцеву такой деловой оборот понравился, сразу и в работу, как говорится, это вам не Шопена с листа играть, тут больше, тут полный мажор.

– Так, – Елена в задумчивости потёрла лоб кончиками пальцев, – если я правильно понимаю, за вами следили, хотели или машину угнать, что мало вероятно, либо ребят похитить, что более реально… возможно вместе с вами.

– Да что вы, Лена! С какой стати? – возмутился Мальцев.

– Вот это и хотелось бы узнать…

– Да не было никакой слежки, – недоумевал Мальцев. – Мы не заметили…

– Вы могли и не заметить, если не знаете, как это определить…

– А мы и не знаем, – признался Мальцев.

– Об этом я и говорю. Так вот, ребята, дальше… Кстати, оружия вы у них не заметили, не обратили внимания?

– Я не заметил, – ответил Мальцев. – Сержант, который остановил, в форме был, это точно, ДПС на спине. На поясе… висело что-то, обычное, я не обратил внимания… Да там же всё так завертелось потом, я и оглянуться не спел… Может Александр…

– И я не заметил… У меня вообще обзора не было… Спереди, сзади зажали… Я и… раздвинул горизонт, границы, в смысле… И всё… Офицер этот потом выскочил и побежал… как заяц прыгал, это я заметил. Больше ничего.

– Значит, оружие не применялось, это хорошо. Фамилии, звания, имена вы…

– Нет, – дружно подтвердили оба. – Первый, который остановил, промямлил что-то невнятное… Он – сержант, это точно, другой офицер, тоже точно… Вроде старший лейтенант… Или капитан… Не разглядели… У ребят надо спросить, они глазастые, могли заметить, но лучше завтра, спят сейчас…

– Понятно. Значит, получается так, одного они должны были в первой машине увезти, а остальных прямо в джипе… Я думаю, те, двое, что сзади нападали, и должны были машину захватить, каким-нибудь оружием напугать, и увезти вас… Так что, возможно, вы всё правильно сделали… Сами спасли себя.

– Вот! Я же тебе говорил, – Александр обрадовано дёргал Евгения за рукав. – Что мы всё правильно сделали. Не милиция это были, а преступники.

– Но это ещё доказать надо, – заметила Елена.

За окном неожиданно возникли звуки завывающей милицейской сирены, тут же, разбрызгивая синий свет проблескового маячка в темноте, во двор влетел милицейский уазик, резко тормознул на въезде, противно известив округу скрипом тормозных колодок. Из машины с шумом вывалились почти квадратные тёмные тени спецназовцев, бросились к одной из крайних машин, окружив, рванули на себя двери, выволокли из машины и бросили на землю два тёмных силуэта, навалились сверху.

– Но-ормльно, Григорий? Отлично, Константин! – выскакивая на балкон, воскликнул Кобзев. – Сработало! Как пять копеек! Ну, Ёлка! Ну, прокуратура!..

– Саша, это оперативники… Им проще.

Спецподразделение между тем провело досмотр – там, внизу, людей, их документы, саму машину. Тут же, следом за первой машиной, полоснув светом фар, так же коротко крякнув динамиком, во двор въехала ещё одна милицейская машина. В неё и усадили задержанных. Девятку закрыли. Спецподразделение вразвалку прошло к уазику. Бойцы один за другим исчезли в ней, гулко при этом хлопая дверями. Машина завелась, пятясь задом выехала со двора, вновь устрашающе громко крякнув динамиком, отсалютовала так, и исчезла… Наступила условная тишина.

– Ну всё, слава Богу, закончилось! – воскликнул Александр. – Это было классно. Я не ожидал! Образцово-показательное выступление. Браво, брависсимо! Высший пилотаж! Брильянте! Это нужно срочно обмыть, ребята, я предлагаю. Архисрочно. Жека, где у тебя…

– Нет, не закончилось, – остановила Елена. – Дело в том, что на кого-то из вас идёт охота… Я так понимаю. И то что дело сорвалось, не означает, что оно закончилось, наоборот, оно будет продолжено, или должно быть продолжено…

– Это наверное на наших мальчишек, – взволновался Мальцев. – Никита сказал, что это люди от какого-то Гульнар… Гейнур…

– Гайдара… или что-то близкое к этому, – уточнил Кобзев. – Мальчиш-плохиш, в общем.

– Причём, оглы, какой-то. Точно. Он в милицейской форме был, со звёздочками… Правда, убежал.

– Так, Лёлька, я понял, спасай нас, говори, что нам делать? Мальчишек прятать?

– Мне надо подумать. С нашими посоветоваться… Одно ясно, вас прикрывать надо. Сами вы не справитесь…

– Мы!.. – Александр почти обиделся. – Да мы…

– Саша, – осадила Елена. – Не нужно храбриться, второй раз такое может не пройти. Вы музыканты, так? Вот и занимайтесь своим делом… Не лезьте, куда не надо.

– Лена, что же это поучается, я не пойму, мы на чужой территории что ли живём? – Мальцев не понимал, как такое могло произойти в его стране, в его городе. – Мы разве не дома? мы разве в зоне боевых действий? здесь фронт? война? Почему кто-то может здесь на кого-то охотиться? Что это такое? Мы разве кролики, или действительно овцы… Что за дела? Куда милиция смотрит, или ФСБ, или как их там, а? Где защита гаранта Конституции? Что вообще здесь происходит?

– Ой, мальчики, вы телевизор смотрите, газеты читаете? Там же всего этого полным полно…

– Да, но это же только телевизор, жёлтая пресса, криминальная хроника…

– Сюжеты, постановки… искусство, – дополнил Кобзев. – Кино.

– Именно что кино! На самом деле всё гораздо жёстче… – заметила она. – Гораздо сложнее… Если бы война, была бы линия фронта: здесь мы, там они. Прямое военное противостояние. Это мы худо-бедно проходили… С разными шпионами и засланными хуже. Их хорошо готовят, их не видно, их не отличишь, но их не много. Здесь нам большой опыт старой системы помогает, наработки, связи, воля… Про олигархов можно не говорить, с ними разберутся – не могут не разобраться. А вот как с этими быть, с нашими «родными» гражданами, которые на новой волне расцвели, как тина на болоте? Не предприниматели, тех, настоящих предпринимателей, какие в начале перестройки появились, их уже нет, их давно растоптали, а эти, которые пристроились, подстроились, перекрасились, ни с совестью не считаются, ни с моралью, ни с законом… Как их выявить? Они ведь разными разрешительными бумажками закрылись, нужными связями обросли, во все сферы нашей жизни встроились, закрепились, паразитируют, часто и шантажируют нас! Экономику страны подрывают, нравственную чистоту общества поганят. С этим как? С чем мы завтра жить будем? Как мы с Сашей своей дочери и сыну в глаза будем смотреть?.. А внукам?..

– Елена, ну не сами же они по себе, эти преступники живут, им кто-то же позволил… – Возразил Мальцев. – Чем правительство думало, когда всё им разрешало? Законы эти принимало!

– Это да. Это вопрос. Большой вопрос… – согласилась Елена. – Объясняется вроде бы просто, не хватило ума предвидеть последствия. Волна популизма скрывала подводные камни. Чем выше была волна, тем выше образовывались камни, их становилось больше. Хотя их старались не замечать. Словно и нет совсем. Теперь волна вроде бы схлынула – камни и мусор остались, вот они, проявились… Разгребай теперь… А как разгребать, когда всё по живому?! Чуть копнёшь – там грязь, преступления… Ещё какие преступления!.. Казалось бы, чего ещё надо, возбуждай дело, веди следствие, создавай доказательную базу, арестовывай. Но нет, прокурор санкции не даёт. Ему вышестоящие инстанции запрещают. Потому что многие замараны. И властные структуры, и силовые, и общественные… Все… Сплелись!

– Елена Николаевна, неужели придётся ждать, когда все властные фигуранты состарятся и из жизни уйдут… Тогда только, да?

– Не думаю!

– Ёлка, ты вслух это где-нибудь не скажи! Хорошо если просто уволят, – забеспокоился Кобзев.

– Я понимаю, Саша. Но ведь это всё на поверхности лежит. Хочешь, не хочешь, мы постоянно об этом говорим… И в прокуратуре и между собой… В разной правда форме, но обсуждаем… Мы не можем не обсуждать. Потому что деяния противоречат Закону. А Закон – превыше всего. Вор, как известно, должен сидеть в тюрьме. И преступник, рано или поздно, будет сидеть в тюрьме… Лучше бы раньше, конечно, – мы так считаем…

– И мы так же, – Мальцев посмотрел на друга.

– Как пять копеек, – поддержал Кобзев. – Наша прокуратура постарается. Да, Ёлка?

– Если б всё так было просто, ребята… Но мы идём к этому… Беда в том, что преступлений было совершено так много, мы же, прокуратура, работаем, мы видим, – оторопь берёт… Создаётся впечатление, что нормальных людей в политике, управлении, бизнесе, уже и не осталось… А если они и есть, их не видно. Потому что, как известно, на поверхности понятно что плавает… А чуть тронешь его, «бедного, несчастного», он шипеть начинает. Когда взятку суёт, когда за чью-нибудь спину прячется, когда и силу применяет… От запугивания, до убийства… Он так бизнес свой защищает. Представляете? Парадокс! Примеров много. В вашем случае, надеюсь, большими деньгами не пахнет. Вы, слава Богу не нефтяные или алмазные короли, значит, силы и средства должны быть адекватными. Уже хорошо! Это какая-нибудь досадная случайность, либо чьи-то амбиции. Над этим подумать надо… Слава Богу, что именно так у вас сегодня обошлось, могло пройти и по другому сценарию… Так что, приказываю, никакой больше самодеятельности, никакого ура-патриотизма… Пока не поймём, откуда ноги растут… Такие дела. Извините за лекцию.

Экран мобильного телефона Елены неожиданно включился, вспыхнул голубоватым светом, заиграла весёлая мелодия «Хеппи бесдей ту ю…», Елена нажала на кнопку соединения, приложила к уху.

– Капитан Кобзева, слушаю… Да, товарищ майор… Ага… Ага… Так… Вот как!.. Поняла… Да?.. Правильно. Совершенно верно. Не оставляйте на утро. Так… Хорошо… Спасибо… А мне-то за что? Это вам спасибо за оперативность… Нет, взаимно… Общее дело… Хорошо. До свиданья. Спокойного дежурства. – Улыбнулась, отключила телефон, и медленно выдохнула. – Во-от так вот!..

– Что, так вот? – заинтригованно, в голос спросили мужчины.

– Ум-м-м… – Елена окинула их ещё тем, другим, мало знакомым даже Кобзеву взглядом, хотя он уже менялся, приходил в обычное для неё состояние женственности и тепла. – Ничего, – улыбнувшись, ответила она. – Всё в порядке. Люди работают. К утру может что и проясниться. Но мне нужно ещё кое с кем поговорить… Подстраховаться… Пошли домой, Саша, уже поздно, мама нас ждёт. А вы, Гена, ребятам ничего не говорите, будьте предельно внимательны – я настаиваю – ни на минуту не оставляйте их одних… Это возможно?

– Конечно, без проблем.

– Ну и хорошо. Вот номер моего сотового… Если что – сразу звоните… Договорились?

– Так точно, товарищ капитан.

– Ну-ну, для вас я Лена, и на «ты».

– Спасибо! Я и так, кажется на…

– Вот именно, кажется… До свидания, Женя. Спокойной ночи. Привет мальчишкам. Хотелось бы как-нибудь познакомиться с ними…

– Нет-нет! Только позже, даже не завтра, – с горячностью, понятной только Мальцеву, Кобзев поторопился перенести знакомство, помня допрос мальчишками.

– Как скажете, товарищ начальник, – не возражала Елена. Повернулась к Мальцеву. – Если что надо будет, я немедленно позвоню, а так, ведите себя как обычно.

– Понял. Это без проблем. Спасибо. До свидания.

– Спасибо на хлеб не намажешь, – скривившись, кисло заметил Кобзев, мгновенно же уворачиваясь от шутливого подзатыльника друга. – До видзеня. – По-польски произнёс он, церемонно, за руку прощаясь.

– До побачення, – по-украински ответил Евгений.

– Айл би бэк! – голосом Шварценеггера прохрипел Сашка.

– Будь ласка! – ответил Мальцев. – В дверь стучи ногами.

– Знаю, в руках будут подарки.

– О, йес! – ответил Мальцев, и все весело рассмеялись.

Друзья, шутники… Елена почти силой затолкала в лифт шутливо упирающегося мужа: «Мама, пусти!» «Домой, я сказала, домой!»

Расстались.

* * *

Не успел Мальцев проводить Кобзевых, только что лифт уехал, как зазвонил сотовый. Геннадий ждал звонка, давно ждал, правда себе не признавался в этом, но ждал. Звонила Алла. Голос у неё был особенно какой-то, непривычный: то смешливый, весёлый, она давилась смехом, торопилась говорить, глотала окончания слов, то в голосе слышались глубокие низкие драматические обертоны, темп речи замедлялся, словно она слушала только себя, любуясь своим голосом.

– Здравствуй, Геночка, это я. Извини, что так поздно… – трубка неожиданно разразилась звонким долгим смехом. Геннадий, растерявшись, слушал, не мог понять, что с ней происходит, где она. – Извини, – отсмеявшись, сказала она. – Мне что-то очень весело сегодня… Легко на душе. Я и не знала, что так может быть… Как там, кстати, твои дети? Ты доволен, да? Я тоже… Мне хорошо. Надеюсь, и тебе…

– Алла, – Геннадий прервал её. – Алла, что с тобой? Где ты? Ты здорова? Я сейчас приеду за тобой… Тут столько всего без тебя случилось… Алла… Ты…

Трубка в ответ вновь разразилась весёлым смехом, словно Алла вместе с разговором по телефону, смотрела какое-то необычайно смешное представление. Хотя Геннадий, будучи музыкантом, улавливал искусственную природу смеха, угадывал…

– Нет-нет, не надо, – отсмеявшись, отказалась она. – Забудь. У меня всё хорошо. Я тебе благодарна, претензий нет. Я не вернусь. Пусть будет так, как ты решил. – Снова взрыв смеха… – Я тебя понимаю: дети – это очень важно! Оч-чень!.. Я рада за тебя… Я плохая… Да-да… Я очень плохая… для тебя… Для других – нет. Извини меня. Всё. Не ищи…

– Алла, Аллочка, подожди, не отключай… Алла, я тебя люблю… Я… – но трубка уже молчала. Геннадий в сердцах повертел её в руках, не зная, что делать, положить, выбросить… на дисплее номера абонента почему-то не было, расстроено опустился на стул. Может, позвонит ещё, подумал он, поднялся, механически прошёл в свою комнату, лёг сверху на не разобранную постель…

В окно кто-то стучал…

Геннадий не сразу понял, что за окном гремит гром… Косой, сильный дождь глухо барабанил в окно, просился впустить, изредка вспыхивали молнии…

Дождь… Дождь – это хорошо… Дождь – это плохо… Всё плохо…

Закинув руки за голову, Геннадий долго лежал, глядя в потолок. Не потолок видел, видел Аллу. Как он познакомился с ней, как она пришла к нему, как они поженились, как она… Вспоминал особенно тёплые моменты их жизни, запоминающиеся. Эпизоды почему-то повторялись, словно многократно записанные. Потом Мальцев понял, догадался, что таких событий было мало, просто он их раз за разом повторяет в своей памяти, как приятные. Удивился, почему их мало. Четыре года вместе прожили. Попытался пересчитать на количество дней и ночей, но сбился. В голове гудело, мысли путались, вспыхивали лучиками эмоций, и гасли. Как молнии за окном. Мальцев даже не успевал их осмыслить. Но ведь были счастливые моменты в его жизни, были, он их помнил… Не особо в деталях помнил, а вообще. Некоторое время поразмыслив, признался себе, что это были его личные счастливые моменты, его мужские оценки, не её… Она была отражением его чувств… как инструмент… И правда, как инструмент. Сравнение было близким Мальцеву, понятным. Хотя бы его тромбон, например, взять, да любой инструмент, без музыканта это просто железка, собрание деталей, не более… В руках музыканта становится одушевлённым, волшебным… А так – просто предмет. Алла похоже отзывалась… Причём, Геннадий это отметил и с удивлением, и с горечью. Последнее время Алла и не стремилась, кажется, сама проявлять к нему чувства, звучать… Интуитивно он это чувствовал, старался, как нормальный музыкант не раздражать слух расстроенным инструментом, не касался его… Не правильно делал? Не правильно! Надо было исправить, починить… А можно ли? Любовь не табурет, не помятая, например, кулиса его тромбона… Как новой, или ещё лучше не станет… Рубец останется… беспокоить будет… Вот родила бы ему… Своих… Что уж теперь… И эти мальчишки хорошие… Да-да, хорошие! Особенно тёзка… Нет, Никита… Нет, оба… Где она? У кого? От чего ей так весело? Почему? Она издевается над ним, больнее хочет сделать… Да, издевается… Дождь…

Геннадий встал, открыл окно… Комната наполнилась свежим, прохладным, влажным воздухом… Мальцев несколько раз глубоко вдохнул, наслаждаясь живительным воздухом…

Долго ещё потом лежал, думал, не мог уснуть…

* * *

От дыма кальяна Аллочке было очень хорошо. Она впервые курила диковинное зелье. Несколько раз где-то видела, или читала об этом, но вот так, не приходилось.

Выйдя из ванны, она с удивлением услышала в воздухе квартиры пронзительный запах спелых яблок, и ещё какой-то, тоже сладковатый… Запахи необычные, интересные, манящие… Александр, успев проводить своего партнёра, в ожидании Аллы попеременно раскуривал кальяны, курил из обеих трубок. Один предназначался Азамату, но его, как никогда раньше удалось сегодня быстро выпроводить. То ли ситуация с наездом чьей-то крыши на него подействовала, то ли обещание будущего подарка…

Алла, с тюрбаном из полотенца на голове, в белом банном халате, выглядела очень элегантно, свежо и молодо. Хороша девочка, ах, хороша, отметил Александр, вставая навстречу. С улыбкой подошёл, чуть обнял её, попеременно коснувшись губами её щёк, отступил на шаг, восторженно оглядывая…

– Ай, хороша! Ай, красавица! – с нарочитой грустью причмокнул губами. – Не влюбиться бы… Боюсь!

– Почему? – Алла кокетливо повернулась вокруг себя, демонстрируя молодость и формы, поправила на голове тюрбан, должно быть волосы.

– Сердце старое разобьёшь! Как я жить буду?

– А оно у вас ещё есть? Не всем женщинам раздарили?

– О, нет-нет, берёг, дорогая! Как знал берёг! У нас, солнце моё, всё есть… И силы ещё, – Александр молодецки постучал себя по груди, – и средства, – похлопал по карманам, – и… ещё кое-что необходимое! – сладко и загадочно сощурился, утвердительно кивая головой, мол, понимаешь, о чём я говорю? Алла смутилась. Александр прервал недвусмысленную паузу. – Хочешь поужинать? Или… что с тобой? – Алла над чем-то размышляла. Александр чутко следил за её настроением, заметил это. – Тебя что-то беспокоит? Муж? Ещё что-то? Скажи, не стесняйся, я всё для тебя сделаю, всё!

Алла, конечно, смущалась. И положением, и поведением, и обстоятельствам, предшествовавшим своему здесь появлению, явной не двусмысленности. Не школьницей была, не проституткой… А вот… Всё же, кто она, зачем она здесь, почему?.. Не могла себе ответить. Что-то вело к нему уверенно и твёрдо, как никогда с ней раньше… Нечаянный интерес… Судьба? Провидение? Что? Не знала. Поэтому и смущалась. Одно хорошо было, мудрый Александр не лез к ней с откровенными притязаниями. Не то психолог был хороший, не то действительно влюбился, что вполне возможно, учитывая красоту молодой женщины, а может и неспособным для активных постельных действий был. На это, в принципе, Алла и рассчитывала. Лет ему где-то за пятьдесят, решила она, а может и все семьдесят… На взгляд азиата и не поймёшь.

– Я подумала, наверное поздно уже, завтра… на работу…

– Нет-нет, почему поздно? Почему завтра? Ещё рано. Про работу забудь! Какая работа, зачем работа? Тебе не надо работать. Я за тебя работать буду. Ты женщина. Ты не должна работать… Мы с тобой не поговорили, вина не выпили… Ты хочешь немного вина? У меня хорошее есть. Коллекционное для тебя! Ты любишь коллекционное? Любишь? Сейчас налью… А фрукты? Самые лучшие! Таких ты нигде не купишь! Такие здесь не продают, такие только хорошим людям привозят, настоящим… Вот, смотри… А кальян… Ты любишь кальян? Пробовала курить кальян?

– Нет, – ответила она, втягивая носом запах… – А это запах кальяна разве? – спросила она. – Я думала это от яблок, от фруктов.

– Что ты, конечно, от фруктов… Такой запах и есть… И яблок, и бананов, и клубники, и смешанный… Какой хочешь. У нас на Востоке, всё для человека есть… Всё для хорошего человека, если человек хороший, или женщина. Вот, смотри… Присаживайся, солнце моё, попробуй… – Он протянул ей красивый, удобный для руки мундштук.

Алла осторожно взяла, поднесла к губам… От мундштука веяло нежным запахом спелого яблока. Алла втянула воздух, во рту приятно обволокло яблочным ароматом, потом она выдохнула… в стеклянном сосуде забулькало…

– Не так надо, – мягко поправил Александр-ака. – Смотри. – Продемонстрировал на своём… Алла в точности повторила, прикрыв глаза, втянула дым, задержала его во рту, смакуя, выдохнула…

– Так правильно? – спросила она.

– Да-да, правильно-правильно. Молодец! Умница! У тебя получается… Молодец! А ну-ка, мой попробуй… – Протянул ей свой мундштук.

Гибкие шланги кальянов переплелись. Она смело втянула дым. Вкус был другим, тот, сладковатый, какой она ещё раньше – выходя из ванной комнаты – различила, приторный, терпкий… На мгновенье закружилась голова, но тут же всё прошло, уступив место наплывающей легкости и светлой радости. Безотчётной какой-то радости, яркой-яркой, детской, наверное. И звуки почему-то все усилились, словно ручку громкости излишне повернули. Разве излишне? Нет, хорошо, просто отлично… Она даже слышала стук своего сердца, как колокол в ушах. Колокол тужился, старался, бился о стены, но не разбивал их, наоборот, сам ломался и крошился. Это смешило. Она рассмеялась…

– Тебе хорошо? Уже хорошо? Чувствуешь? Чувствуешь? Во-от, это и есть настоящий кальян… Только властелины жизни курят кальян, господа. Настоящие господа, не эти… – Александр Ганиевич на секунду скривился, кивнул головой за окно своей квартиры. Тут же вспомнив о гостье, улыбнулся ей, так же сладко, правда одними губами. – Ты, значит, тоже теперь властительница…

– А ты – властелин! Нет, ты мой господин!

Алла вновь рассмеялась. Её было очень смешно… Она себя чувствовала сейчас лёгкой и невесомой, маленькой девочкой, внутри почему-то большого, тяжёлого водолазного скафандра… И это несоответствие её забавляло… Она, словно чайная ложка в стакане, как язычок в колокольчике…

– А мужчина всегда для женщины властелин… – ласково и с нажимом заметил он, близко наклоняясь к ней, заглядывая в глаза. – Для умной женщины, как ты… Красивой… Молодой… Страстной… Сексуальной…

Алла смеялась. А он был похож на дирижабль, или на большую муху… Жужжит которая, жужелица… Ж-ж-ж… Но он хороший, он её властелин. Он…

– Дай телефон, мой господин, – издалека почему-то слыша свой весёлый звонкий голос, потребовала она. Услышав, даже не удивилась такому явлению, так всё было необычно и хорошо. И комната заметно стала другой, словно в шар замкнулась, центром которой была естественно Алла. Даже не сама Алла, а какая-то часть её, большая, главная, но именно Алла… или ещё одна Алла. Нет, ещё одна Алла, другая, лучше. И голос у неё другой, не сухой, безвкусный, невыразительный, а сильный, ёмкий, значимый… Вибрирующий, сексуальный, развратный, на какой мужчины, как дикие самцы на запах течки идут… И ни каких страхов, ни каких проблем, ни самой Аллы… Даже время остановилось… Его нет вовсе. Оно сначала замедлило ход, незаметно так, а потом совсем исчезло, как и многое другое… Рядом с Аллой была только её душа, как шарик, лёгкий, воздушный, но в стороне, совсем не мешал, был себе и был, и телефон… Телефон? Ах, да, телефон…

– Здравствуй, Геночка, это я, – смеясь, слыша свой счастливый голос, который так ей нравился, так ей шёл, произнесла она в трубку…

* * *

Гроза разошлась не на шутку, всю ночь бушевала над городом. Над домом Геннадия Мальцева билась просто не переставая. Словно зацепилась, или её было очень много. На весь город, кажется, хватило. Молнии, сверкая в танцах, с треском расщепляли чёрное небо, грубо рвали его, плотно забитое тяжёлыми облаками. Облака в свою очередь булыжниками гремя, нервничая, выплёскивали вниз воду вёдрами, лили, как из пожарного шланга. Всёго было много… И воды, и треска с грохотом, и всполохов… Но Мальцев спал, и мальчишки его и Алла, наверное, тоже, где-то там, весь город спал… Мальцев крепко заснул уже почти под утро, долго перед этим не раздеваясь лежал, думал, вспоминал, и не заметил…

Всполошено затарахтев, его разбудил будильник… Мальцев испуганно подскочил, понимая – проспал, он обычно вставал раньше. Сегодня это было совсем уж не простительно, даже не возможно, именно он должен был сегодня мальчишек разбудить, поднять… Огорчился. Ах, ты ж, проспал, ругал он себя, ловя ногами тапочки, шлёпая ими, торопливо направляясь в детскую комнату. Открыл дверь…

Комната была пуста.

То есть… Кровати заправлены, а ребят нет… Нет их… Наверное они… Мальцев испугался…

– Эй, мальчишки… Орлы! – громко позвал он, догадываясь уже и боясь поверить… Они, наверное, в туалете, или… Но ни в ванной комнате, ни в туалете, ни в столовой их не было. Ни одежды, ни ботинок. «Ушли… Сбежали?!» Мальцев, мгновенно вспотев холодным потом, на слабеющих ногах подошёл к входной двери, она была закрыта. Как и должна быть. Но это не факт, это фактор. Прихватив ключи от квартиры, Геннадий бегом выскочил на лестничную площадку, заглянул вверх, вниз, вызвал лифт, с трудом дождался, спустился вниз, выбежал из подъезда на улицу, оббежал почти пустынный двор, с редкими ещё собаководами… Нервно спросил двоих бабулек, не видели ли они двоих мальчишек в военной форме, чем явно озадачил и напором, и самим вопросом, выбежал на пустынную ещё от людей улицу… Нет… «Ушли. Бросили его. Обиделись? Он их обидел? Чем? Когда? Как?» Не мог понять… В толк не мог взять. «Так не должно было быть! Так не могло быть!» Но…

Вернулся… Обессилено встал, тупо потоптался по комнатам… Взял всё же себя в руки, поплёлся готовиться к рабочему дню. Они ушли, понял он. Краски потеряли цвет, в ушах стучало, дышать было тяжело… Мальцев сел на край ванны, пустил холодную воду, подставил лицо… Было и больно, и стыдно, и обидно… Ну как же они так, ничего не сказав, не объяснив… Генка! Никита! Мальчишки… Почему?

Механически почистил зубы, кое-как побрился, переоделся, прихватив документы и ключи от машины, хлопнув дверью вышел… Постоял некоторое время, прислушиваясь, не слышно ли где их голосов… Поднялся вверх по лестнице, посмотрел на закрытый люк на крышу, снова прислушался… Вернулся, вызвал лифт.

Как робот прошёл к машине, сел в неё, завёл, выехал со двора, и, не заметил как и до своей работы, воинской части, доехал… Спроси его, как он ехал по шоссе, как останавливался на светофорах, как перестраивался и поворачивал, он бы не ответил… Как и не было этого движения. Что-то само, или из Космоса, или уж в машине конструктивно так заложено, понимая сметённое душевное состояние водителя, мудро и правильно управляло машиной, хотя Мальцев в ней, в общем-то присутствовал. На «автопилоте» приехал.

* * *

Александр Ганиевич очень был доволен, не зря он тратил время на эту женщину. Кроме физических женских достоинств – она вдруг разожгла в нём угасшую было юношескую страсть. В этой женщине он увидел мягкий, податливый пластический, не избалованный – для себя – материал. Она была штучным товаром в его коллекции не только потому, что была красива и, к счастью, не очень обучена в постели, но потому, что была хорошей ученицей. Своим необычайно острым чутьём легко угадывала желания своего господина, порой предвосхищала… Легко, не жеманничая, приняла все сексуальные игрушки Александра Ганиевича, у него их была обширнейшая, постоянно пополняемая коллекция. Он вначале ради забавы их покупал, потом это стало определённой необходимостью… Последнее время – возраст, наверное, – без них в постели с женщиной вообще не обходился… Грустно это было сознавать, но увы… Хотя… Видеокассета, лёгкий наркотик, благо сейчас и женщины, и девушки, и девочки обычно курят – обучать не надо, – в ход немедленно идут вспомогательные игрушки. От всевозможных ручных имитаторов, до электростимуляторов новейших моделей с дистанционным управлением. Александру приятно было управлять всеми жизненно важными процессами не только вообще, но особенно раскрывающими психофизическое – сексуальное – состояние женщины в постели… Если они не играли, конечно. Алла не играла. Александр в этом уверен был, он видел, и это его неожиданно возбудило. Именно к этому он и стремился в своих играх. Предыдущие женщины уже не приводили его в «боевое» состояние, скорее наоборот, а у Аллы это получилось. Причём, с первого раза, и не единожды – Александр с удивлением проверил себя. Это открытие невероятным образом очень его обрадовало: не ослабла его оказывается плоть, есть ещё страсть, есть ещё семя… Мужчина он! Ещё мужчина! Силён он… Неутомимый наездник, укротитель… Вернее, почти неутомимый, почти наездник, но всё равно мужчина… И это всё Алла! Его Алла, Аллочка… Неожиданная находка, нимфа, цветок, изумруд, ключ к его страсти, к его долголетию, к его самоутверждению.

Александр поторопился закрепить её у себя, нет, пожалуй, себя в её сердце… Утром на завтрак съездил с ней в «Гараж» на Тверской. Вкусно готовят, отметила Алла, очень вкусно! Александр, пряча удовольствие в глазах, неопределённо качнул головой, нормально, только дизайн не очень, но вкусно, да, стараются. Там же, на Тверской, побродили по магазинам. Александр видел, Алле многое нравится, но он не торопился что-либо ей купить, разжигал её воображение и интерес. Точнее, ждал, когда попросит… А она не просила. Это приятно удивляло, и ещё больше поднимало её в его глазах… Вышли на Манежную площадь. Не спеша прошлись по всем уровням ТК «Охотный ряд»… И только там он и сделал ей несколько дорогих подарков, от которых Алла пришла в тихий восторг.

Глядела на Александра и повторяла: «Я тебя обожаю! Я тебя обожаю!..» Александр, довольный, щурился, ерунда, мол, мелочи. Подумаешь, купил ей от эксклюзивного белья, до умопомрачительного, на взгляд Аллы, колье с изумрудами… Не пропустив пары платьев, одно из которых вечернее, и двух пар шикарных туфель. Всё от разных иностранных брендов – язык сломаешь произносить. Мелочь, в принципе, цацки для папуасов, но… Она достойна подарков. Она его «Муза». Ещё какая… Он даже «здесь» её хотел… Даже здесь!.. Ай, какая женщина! Необыкновенная женщина!

Она должна быть достойной своего мужчины. Его – Александра Ганиевича.

Уже на выходе из ТК, Александр Ганиевич, глянув на наручные часы, 12.30., предложил ей:

– Я думаю, если ты согласна со мной, нужно начальство на работе твоего мужа предупредить… А потом поедем и в ресторан, пообедаем.

– О чём предупредить? – спросила она, легко опираясь на его руку. Все подарки он, естественно, нёс сам. – О том что я у тебя?

– Нет, о том, что у ЕГО детей могут быть проблемы.

– А, ты говоришь о возможной его… Ты говорил о…

– Да, я думаю, всё возможно.

– А у меня нет номера телефона части.

– Зачем по телефону, тут лично надо. Мы можем на машине…

– Хорошо, поедем… Если меня выслушают…

– Выслушают, если, скажем, ты приедешь со своим адвокатом…

– А ты и адвокат?

– Вполне. У меня первое образование юридическое…

– О-о-о, а второе?

– А второе… МИДовское…

– У-у-у! Я тебя обожаю… Ты – что-то!

– А ты – нечто!

Алла указала дорогу, и примерно через полтора часа, они были на КПП той воинской части, где служил её муж Геннадий Мальцев.

Дежурный офицер, тучный подполковник, нахмурив брови внимательно и долго изучал адвокатское удостоверении Александра Ганиевича. Долго разглядывал, тянул время потому, что не хотел почему-то выполнять их просьбу. Женщина молодая, красивая, с нервным точёным лицом, сладко пахнущая духами «дамочка», как её про себя окрестил дежурный, и ещё более вальяжный пожилой товарищ, адвокатишка, с холодной азиатской улыбкой, в строгом деловом костюме, с бабочкой в вороте ослепительно белой рубашки, с ярким, массивным перстнем на безымянном пальце правой руки, просили разрешения пройти на приём к командиру части… К командиру… К полковнику, который занят серьёзными армейскими проблемами… Проблемами боеспособности полка! Защиты страны!.. А они – смех сказать, по какому-то гражданскому, личному вопросу… Да не просто, а с адвокатом. Весь их праздный вид вызывали у подполковника глухое недовольство. На их во всём упакованном фоне его погоны и служба, включая и зарплату, выглядели никчёмными, пустячными. И это злило. Злило потому, что он любил свою профессию, любил свой полк, свою должность, звание своё, образование, наконец. Академия Генштаба. Это вам, извините, не институт торговли какой-нибудь… За плечами и на плечах подполковника – армия. Огромная стена, мощь, ответственность. Глядя же на этих посетителей, он себя чувствовал маленьким, ничтожным. Просто ущербным. И почему такая несправедливость в жизни, почему? К тому же, подполковник понимал, не очень приятной будет встреча для командира… Но адвокат настаивал.

– Вы только сообщите своему командиру, что мы его не задержим. Дело не сложное, но важное, – холодная улыбка, явно ироническая, не сходила с лица адвоката. – Мы не задержим.

Дежурный офицер хмыкнул при слове «не задержим», попробовали бы они задержать, говорил его взгляд, но потянулся всё же к тумблеру селекторной связи…

– Его сейчас нет, наверное, в кабинете. На территории где-нибудь… – ещё раз предупредил он, в надежде, что этот аргумент остановит посетителей, они отстанут и уйдут. Но они ждали. Подержав руку над пультом, он опустил палец, щёлкнул тумблером.

К сожалению дежурного, из динамика немедленно донеслось:

– Слушаю, полковник Золотарёв.

– Товарищ полковник, дежурный по части подполковник…

– Слушаю. Говорите.

– К вам тут гражданские, товарищ полковник, – бодрым тоном, но без энтузиазма сообщил дежурный, голосом давая понять, что он, лично, рассчитывает на отказ. – Женщина и адвокат. На приём просятся. По личному вопросу, говорят. Срочно.

– Срочно и с адвокатом?

– Так точно, товарищ полковник, – так же «пресно» отозвался дежурный. – Говорят, важное дело. На минуту.

– Документы проверили? – спросил строгий голос из динамика.

– Так точно, данные записал.

– Ну, тогда… Если важное, и на минуту… Проводите.

– Есть проводить, товарищ полковник… – дежурный офицер с трудом пытаясь «выровнять» лицо, повернулся к своему заместителю, помощнику дежурного по части, сердито приказал. – Проводи товарищей к командиру полка, – не глядя, возвращая посетителям их документы. – Прошу… – как мог вежливо пробурчал он, глядя им под ноги. Шляются, мол, тут, понимаешь, всякие… ещё и с адвокатами…

– Спасибо, – всё с той же «змеиной» улыбкой раскланиваясь, поблагодарил адвокат.

– И немедленно назад! – вслед помощнику, совсем уж строгим голосом прикрикнул дежурный по полку.

– Есть, немедленно назад, – спокойно отрапортовал помощник.

– Так-то… – не понятно к чему так «сложно» подытожил подполковник, и успокоился… Почти успокоился… Совсем он успокоится тогда, когда покинут наконец посторонние территорию его части, выйдут, исчезнут, тогда уж он и… Тем не менее, привычный армейский ответ помдежа и знакомая обстановка приободрил его, вернули подполковника в обычное рабочее состояние. Служба.

Да, служба, она, родимая.

* * *

– О, Генка! Привет, маэстро! Ну как, сдали анализы? – явно с подтекстом, дружески, спросили коллеги музыканты, появившегося товарища после «долгой» отлучки. – Нормально, старик? Отстрелялись? И как там?

Эту тему ждали, к ней музыканты готовились. За фривольной её стороной легко пряталась досада, личное неудовольствие собой, смущение. Тема, особенно сейчас, была хороша своей универсальностью, лёгкостью, незлобивостью. На ней можно было «висеть» аж целый день, если не появится другая предпосылка. Для начала дня – тема была нормальной, разгонной. На неё и настраивались. Коллектив молодой, мужской, без хохм день начаться не может, это аксиома, тем более, повод был. Пусть и не очень интеллигентный, даже скорее всего не интеллигентный, но главное начать, а там…

– Нормально, – едва буркнул в ответ Мальцев, и не останавливаясь, обошёл группу интересующихся деталями товарищей… Что было явным проявлением акта недружественный воли, на дипломатическом языке, в принципе, небывальщиной. Ха! Что за дела? День начаться с минора не может. Хоть что там пусть за дверьми оркестровки делается, а здесь – только мажор. И не иначе!.. – Ген, а, Ген…

Но – увы!

Только теперь музыканты заметили вдрызг расстроенное состояние товарища, и только тогда проявили неслыханную для себя деликатность, не стали дальше расспрашивать человека. Понимали, за глупой шуткой проблему не спрячешь. Не тот случай. Всё серьёзней. Трудное задание выполнили Мальцев с Кобзевым, невероятно трудное – пацанов к ментам в распределитель отвезли, сдали, переживают теперь. Уж один из них точно переживает. На лице Мальцева большими буквами написано это. Тема с анализами значит не катила. Больше того – вообще, кажется, шутить не следовало. Музыканты мудро решили Мальцева «не кантовать», пусть отойдёт человек, забудется. Он и не возражал. Тем более Кобзева не было, Александр готовился заступать в наряд по полку, а кроме него никто и не знал всех проблем Евгения, особенно последнюю. Вот поэтому-то… Что сказать, – репетировали.

Занимались.

Дирижёр правда сделал несколько раз Мальцеву замечание за отсутствие профессионализма в ансамблевой работе, все знаки альтерации тот сегодня пропускал. Вяло играл, скучно, без души. Всё равно, как один в строю не в ногу шёл… Чёрте что это, а не оркестр – кто понимает! Обычному человеку может и незаметно, а музыканты… конечно, слышали, но вида не показывали, сочувствовали. Лейтенант – молодой пацан, что с него возьмёшь, сразу не дошло! – переглянулся со старшиной – наказать Мальцева, нет? – тот незаметно отмахнул рукой, мол, не обращайте внимания, расстроен человек, отойдёт… А-а-а, понял! – запоздало отреагировал лейтенант, продолжил репетицию. Так и занимались до обеда, «хромая» на один инструмент.

В пятнадцать часов репетицию оркестра неожиданно прервал посыльный: лейтенанта к командиру полка вызывали. Лейтенант изобразил неподдельное удивление в смеси с должностной покорностью, надел фуражку, натянул её на глаза, вышел. В такой позе, фуражка на глазах, сам высокий, руки в карманах брюк, и ходулистые ноги в галифе и сапогах, лейтенант напоминал задиристую цаплю. Но эта фигура – сольный номер – только для музыкантов, а шагнёт за порог оркестрового класса, спина прямая и грудь колесом, его не отличишь уже от других строевых офицеров. Потому что он и есть офицер, и в одежде, и в мыслях, и поведении, в осанке, и вообще… Хороший парень. Наш дирижёр… Лейтенант!..

Лица музыкантов, глядя на дверь, отображали интерес, больше удивление. На языках многих вертелись разные, известные впрочем предположения, которые они и озвучивали…

…Архисрочное задание оркестру;

– полное сокращение личного состава;

– в наряд;

– на усиление;

– на Колыму;

– а может быть… или… что? Музыканты, оставшись без дирижёра взволновались по неизвестному пока поводу – обычное в оркестре явление. На фига, в смысле козе баян!.. Жили себе спокойно и жили, и на тебе… Что это? Куда это? Кого это? И вообще… Переглядывались, обменивались предположениями, заранее уже расстраивались. Действительно, а вдруг проверка какая, или учения… В такую-то жару, вернее после такого-то дождя… Земля же не высохла ещё, грязно же это, стирай потом робу, что не желательно… Гадали. Константин Саныч, старший прапорщик, как всегда в таких случаях грубо прервал гадания, вернее оборвал «народные» волнения, встал за дирижёрский пульт…

– Продолжим, – начальственно приказал он, уже растягивая губы, готовя их к мундштуку своей трубы «корнет-а-пистон», одновременно кося глазом то на музыкантов, то на страницы раскрытой нотной партитуры на дирижёрском пульте. – Приготовились… Со второй цифры, из-за такта… Все вместе, сразу… И-и-и, раз…

И… вот!.. Вам!.. Уже звучит «Марш танкистов» композитора Чернецкого.

Всего лишь пару-тройку секунд назад это была, казалось, не оркестровая комната, а комната для кухонных посиделок, для трёпа, вроде… Сельская посиделочная скамья… А взмахнул рукой старшина, и… Вот оно! Во-от!.. Светлое, и возвышенное!.. Марш звучит… Да, марш! Ого-го, какой марш! Слышите? О-о-о!

Описывать звучание военного марша трудное дело. Всё равно, что на холсте «пустой» кистью, без красок, в полном объёме пытаться изобразить сюжет левитановской картины «Девятый вал», например, или какую другую, любую… Но без красок… Так и звучание военного марша в полном объёме описать невозможно. Его слышать нужно. Да! Со всеми его ритмично бухающими барабанами, баритоновыми или трубными темами, басовыми «вкусными» ходами, тромбоновыми подпевками, всевозможными мелодичными украшениями чёрненьких и серебристых кларнетов с флейтами, а там ведь ещё и валторны, вклиниваясь, солидно дополняя, раскрывают маршевую фактуру произведения, и альтушки ещё поддакивают, на фоне россыпи дробей малого барабана… О-о-о… Это оркестр. И напоминать не надо, что военный. Только военный.

…Ну, слышите? Не слышите?

Правильно, потому что опять посыльный всё прервал… Тот же самый солдат, рядовой. Остановил мощное, наступательное, в едином порыве звучащее музыкальное энергетически заряженное действие… Вроде только что машина звучала – большая, мощная, страну в строй поставить может, а вошёл какой-то срочник, молодой, невзрачный, и года не прослужил, и на тебе, прервал, сломал патетическое звучание… Представляете? Беспардонно так!.. Пацан! Сал-лага! Ну, нахал!!

– Ну, что ты, понимаешь, опять такое, а? – сбиваясь, прервался старшина, недовольно поворачиваясь к двери. – Ну!

– Товарищ старший прапорщик, посыльный по штабу рядовой Юдин, разрешите обратиться?

– Давай… – действительно «давай», куда деваться, коли он уже здесь, этот рядовой, понимаешь, Юдин. – Обращайся. – Разрешил старшина.

– Прапорщика Мальцева в штаб, к командиру полка сказали, срочно, – на одном дыхании выдал информацию посыльный.

Кстати, неточность! В армии, чтоб все знали, информации как таковой нет, любая информация – это приказ. Такой именно приказ сейчас Юдин и принёс.

О! Ух, ты! Вот оно… А зачем?

…А за что это его, а? Генка, за что это тебя, читалось по лицам товарищей… и к командиру? Все понимали, к командиру полка среди рабочего дня просто так не вызывают, тем более после дирижёра. И старшина это понимал, с сочувствием смотрел куда-то в стену, кивнул головой посыльному – свободен, сейчас придет, и Мальцеву – иди…

* * *

Через несколько минут прапорщик Мальцев постучав в дверь кабинета командира полка, услыхав «да-да, войдите», открыл дверь. В просторном кабинете находились двое – не считая портрета Главкома РФ на стене, над головой командира части: сам командир полка, полковник Золотарёв, за своим столом, и лейтенант, дирижёр, сбоку, у приставного. Оба смотрели на прапорщика. Но смотрели по разному… Командир как первый раз, как на новое боевое химическое вооружение стран Блока НАТО, поступившее в его полк для ознакомления, правда почему-то без инструкции, и в разобранном на молекулы виде, и дирижёр, как на странную опечатку в нотной партитуре… И президент, кстати, с портрета тоже скептически смотрел. Уж ему-то бы, казалось, с какой стати так на Мальцева смотреть, президенту? А вот поди ж ты, и он косо смотрит, узнал что-то, наверное! Мальцев доложил:

– Товарищ полковник, прапорщик Мальцев по вашему приказанию прибыл.

– Вижу, – бросил полковник, отворачиваясь к окну. Через паузу глухо сообщил. – Стул не предлагаю, не заслужил. – Мальцев постарался никак не отреагировать. Полковник повернул голову, старчески прокашлялся, искоса оглядел Мальцева. Нормальный по виду прапорщик, как и все остальные в его полку. Отличник боевой подготовки, как явствует из его личного дела, все осенне-весенние проверки на «пять», не считая разных музыкантских поощрений и благодарностей, поездка за рубеж без единого происшествия, с дисциплиной вроде тоже порядок, за исключением мелких, которые давно сняты и «сгорели»… – Гхе-гхыммм… – Полковник прокашлялся. – Скажи-ка нам, Мальцев, мы вот тут с лейтенантом посмотрели твоё личное дело… – полковник иронично постучал костяшкой согнутого пальца по тонкой папке, лежащей перед ним, на столе. – Здесь всё неправда, получается, да, ложь?

Мальцев стоял как парализованный, ничего не понимал… Пытаясь сохранить лицо смотрел то на серую папку, то на полковника. Вызов к командиру полка всегда малоприятное событие, но так вот, с ним разговаривали впервые. Не только в армии, вообще. Мальцев молчал, борясь с желанием резко отреагировать, с трудом произнёс…

– Я не понял, тов…

– Молчать! – Полковник резко хлопнул личным делом Мальцева о стол… – Ты что же думаешь, сукин сын, мы никогда бы не узнали, да? Всё шито-крыто было, да? Что ты и дальше мог бы спокойно проделывать свои грязные дела, а?

Лицо Геннадия медленно покрывалось красными пятнами… Он понял, командир узнал, что Мальцев не сдал мальчишек в милицию… Кто-то проговорился… Но почему такой тон, почему так нервно? Что так разозлило командира, что?

– Товарищ полковник, можно спросить?

– Нельзя! – полковник со злостью бухнул кулаком по столу. Мелкие предметы, вместе с лейтенантом от неожиданности подпрыгнули… – За тебя уже всё здесь сказали…

– Полковник с ехидцей глянул на лейтенанта, призывая того в свидетели. Дирижёр не отреагировал, неподвижно сидел, внимательно рассматривал свои пальцы рук, лежащие на столе. Командир вновь зло глянул на Мальцева. – Это же надо! Я двадцать пять лет почти в армии, и у меня никогда такой пакости не было… Нигде! Никогда!..

О чём это он, на что намекает, почему такой тон, почему крик, в чём он виноват? Может, с мальчишками что случилось? Может в беду попали? Точно, они в беду какую-то попали, наверное!.. Из-за него! Елена предупреждала не спускать с них глаз… А он проворонил, ругал себя Мальцев.

В раскрытое окно командирского кабинета, на второй этаж, с плаца доносились чёткие звуки печатающих шагов и такие же чёткие команды: «Ножку, взвод, ножку! А раз, а раз, а раз-два, три… Песню запе-евай» Через секунду нестройный хор голосов взвыл: «У солдата выходной, пуговицы в ряд…»

Мальцев стоял, тупо глядя в глаза командиру… Глаза полковника ускользали.

– Та-ак, ну, скажите, прапорщик, как вы до такого докатились?.. мне тут докладывают…

– Я?

– Да, вы!

– Я не понимаю…

– Мал-лчать! Не понимает он… – Взгляд, лицо, фигура полковника выражали брезгливость и недовольство…

– Да вы скажете мне, что случилось, в конце концов или нет? – не выдерживая, взревел Мальцев.

Полковник словно ждал этого. Резко подскочил с кресла, ответно бухнул кулаком по столу.

– Молчать, я сказал. Подонок. Из-за таких как ты нормальные люди в армию не идут. В Армию! Калёным железом вас, поганцев, нужно выжигать… – Заметив, что Мальцев вновь хочет что-то сказать, возможно оспорить, резко, с угрозой в голосе пресёк.

– Лучше молчи сейчас, у меня, прапорщик… Не доводи до греха! Пока я не сорвал с тебя прямо здесь, в кабинете погоны… А ещё музыкант, называется! Цвет нации! – полковник с трудом сдерживался, нервно переминался на месте… Лейтенант голову в плечи втянул. Только кончики его пальцев нервно подрагивали…

«Идёт солдат по городу, по незнакомой улице…» – рублеными фразами, нестройно горланил на плацу взвод голосов.

– Мне только таких как ты, да разных гомиков с транс… свеститами в полку не хватало… Заразы этой… С землячествами разными, с дедовщиной, понимаешь, кое-как боремся, с анашой, с самоволками, воровством… и ты ещё мне тут! Помощник командира, называется. Прапорщик! Да какой ты прапорщик, какой отличник, – пидор ты… Так вас, кажется, зовут в вашем узком кругу, да, нет?

– Да вы что, ох…и? За что? С какой стати? – Мальцев с силой грохнул стоящий перед ним стул об пол… Стул рассыпался. – Что вы себе позволяете? Вам никто не давал права так оскорблять человека. Никто. Или объясните мне, или я уйду… И нечего меня пугать погонами… А за оскорбления отвечать придётся, товарищ полковник. Я на вас в суд подам…

– О-о-о, он ещё пугает! – не испугался полковник, даже вроде не обратил внимания на грубую порчу военного имущества, на тон младшего по званию. – Он ещё оскорбляется… Ты посмотри, товарищ лейтенант, какой у тебя Мальцев гусь лапчатый, а… Вырастили! Нет, Мальцев, правильно говорят: шила в мешке не утаишь, нет. Нам всё известно. Мне жена твоя только что всё рассказала… Да, поведала, какой ты мужик… К чему пристрастия… сексуальные имеешь… Смир-рно стоять, я сказал… Не дёргайся, коли попался, понимаешь… Тебе молчать, понимаешь, надо… Ты свою совесть на малолеток променял. На детей!.. Тебя под суд надо… Тебе лечиться надо, а не нам с лейтенантом…

Мальцев онемел… Алла к полковнику приходила!! Геннадий не мог пока связать всё сказанное командиром с Аллой. Причём здесь Алла? Она к командиру приходила… Сегодня, сейчас… Зачем? Жаловаться? На что? А-а-а, это она приходила чтобы…

– А, так это, значит, вам моя жена что-то наговорила…

– Да. Только не наговорила, а рассказала.

– Я не понимаю, что она могла…

Полковник брезгливо оборвал.

– Да всё вы понимаете, Мальцев, не придуривайтесь. Не хочется в этом сознаваться? Это нам с лейтенантом понятно.

– Да в чём сознаваться-то? В том, что я хотел ребят у себя оставить?

– Вот-вот, наконец-то, сознался… – полковник словно обрадовался.

– В чём я сознался? Я просто не знал, захотят ли они этого… Не мог раньше сказать. Но они сбежали. Вернее ушли…

– Ушли? Они?! Молодцы! Спаслись! – восхитился полковник – Бог уберёг! Почувствовали, наверное, потому и ушли. Короче, прапорщик, мне всё понятно, идите… Идите-идите, я сказал… Чтобы глаза мои тебя не видел… пока мы не разберёмся… Идите, я сказал. – И жёстко прикрикнул. – Кр-ру-у-гом…

– Подождите меня в приёмной, – успел смягчить грозную команду полковника лейтенант. – Я сейчас…

Мальцев с трудом оторвал ноги от пола, повернулся, с трудом вышел за дверь.

Офицеры проводили его теми же разными взглядами. Когда дверь за ним закрылась, полковник взявшись за сердце, вздохнул… опустился на стул…

– Всё, не могу!.. Нужно на пенсию уходить. Нужно. Всё хуже и хуже… Куда мы катимся? Не одно, так другое. И почему именно на армии, на войсках вся дрянь собирается, виснет, не пойму! Вроде всё делаем, лейтенант, чтобы не допустить, а вот, ты погляди… И с такими делами, к сожалению, приходится сталкиваться… А ты говоришь не замечал…

– Так точно, товарищ полковник… При мне нет, может раньше… Но ничего подобного за ним не было… Очень хороший музыкант, техничный, грамотный, солист, в общем… Да и товарищ хороший… Я же вижу… Да у меня весь коллектив такой…

– А вот проглядели…

– Я бы знал…

– И я бы знал… – вздохнул полковник. – Вот же-ж напасть. – Расстроено щёлкал выключателем настольной лампы. Свет под абажуром то зажигался, то гас, то снова… – Не было такого в полку… – Подытожил командир, и вдруг озлился, хлопнул ладонью по столу. – И не будет! Я не позволю! – Ладонь была широкой, стол большой, полированный, пустой. Хлопок прозвучал как выстрел.

Карандаш на столе и лейтенант на своём месте вновь дружно подпрыгнули. Но карандаш трусливо подкатился к руке командира, а лейтенант наоборот, спину выпрямил, не струсил, не смалодушничал, пусть и чуть севшим голосом, но продолжил стоять на своём…

– Я не верю, товарищ полковник… Я его знаю. Где угодно могу это подтвердить, это не правда, это провокация…

– Чего? – как от лимона во рту скривился командир полка. – Новостей что ли по телевизору насмотрелся, да? Там только всё время говорят о разных провокациях против России, да против армии… Пустозвоны! Наших бьют, а пресс-службы – стыдно слушать! – заявляют – не верьте, это провокации… А я считаю, мочить их надо, мочить! – полковник вновь было собрался крепко приложить ладонь к столешнице, лейтенант напрягся, но полковник передумал, мягко указал пальцем. – И вообще, с такого рода заявлениями я бы не стал на твоём месте, лейтенант, торопитесь. Всякое может быть… Я вот, может быть, тоже не верю, а его жена заявляет – может… Из-за этого и ушла, говорит… – Командир обе руки положил на стол, это несколько успокоило лейтенанта. – Только что здесь была… Заявление сделала… Правда в устной форме… Красивая, кстати, женщина, молодая, Аллой зовут. – Неожиданно вспыхнул. – И чего вам, молодым, понимаешь, с жёнами своими не живётся… Не пойму! Тем более с такими… красивыми… – Помолчал, поиграл в удивлении бровями, вздохнул, успокоился, продолжил. – Она с этим была, с… как его, – полковник дальнозорко отставив блокнот с записью, прочитал. – С юристом своим… фамилия не русская, сразу и не выговоришь, вот. Грозилась! Я попросил шум не поднимать, сами, мол, разберёмся. Коллектив у нас здоровый, оркестр и люди передовые, высоконравственные… Исправим ошибку с этим, как его… Я даже слово это поганое произносить не хочу, не могу…

– И не надо произносить, товарищ полковник, потому что такого не может быть… Я же его каждый день на работе вижу, и с этими, с бездомными – ребятами – он тоже… Под защиту взял, я это отметил, он, Кобзев, Трушкин…

– Вот то-то и оно… Это меня и смущает. Почему именно он?

– Не только он, но и…

– Вот я и говорю, лейтенант… – Полковник потёр в задумчивости затылок. – Понятно, что не понятно. – Поёжился, передёрнув плечами, принял решение. – Значит, так сделаем, лейтенант, проведёшь негласное расследование, только быстро, изучишь предмет, все обстоятельства, мне соответствующий рапорт на стол с предложениями о принятии мер… – Выразительно подчеркнул. – Не вынося пока сор из избы… Не вынося… – Лейтенант кивнул головой – «есть». – Дальше видно будет… – Уже успокаиваясь, подытожил командир. – Если всё подтвердится, проведём показательный суд чести. Вырежем язву калёным железом…

– Выжжем…

– Что?

– Если калёным железом, то – выжжем…

– Да, верно, лейтенант, я и говорю, хирургическим методом.

* * *

Мальчишки дрались отчаянно и молча. Молча, потому что западло на помощь звать, могут и не «свои» прибежать на выручку, да и милиция могла с общественностью случайно отозваться. А отчаянно дрались потому, что по другому нельзя было. «Чужаки» наехали на Шкета с Рыжим. Позарились на военную форму с ботинками, попутно проучить захотели. Думали что наткнулись на домашних… Ну, этих, которые цивилизованно жили, дома спали, за мамкины юбки держались, или на халяву где устроились, на гособеспечение, то есть…

Четверо бродяжек беспризорников, по местному «бригада», сразу усекли нужных им лохов уже около своей автобусной остановки, в своём районе. Бригада территорию «с утречка» «прочёсывала», где что плохо лежит, где пожрать, кого прогнать, где с девками позаигрывать, где чем развлечься. И на тебе: два незнакомых пацана, главное, мелких. Один рыжий, другой поменьше. Ну просто самые что ни на есть смачные лохи. Чистенькие, свежеподстриженные, в клёвых военных шмотках. Как на выставку собрались, нет, это, как на подиум… Гы-гы-гы… Нагло паслись на их территории… «Потеряв страх», стояли, глазели по сторонам… Заблудились видать, падла, чё ли!

– Гля, Мачо…

Да, именно мачо. Так одна своя «давалка» удачно окрестила одного из них, теперь уже бригадира. За длинные волосы ниже плеч, взгляд независимый, туманно-загадочный, причём из-подлобья и отвязную походку. А до этого он некоторое время был просто «бидон» – погоняло ему такое по первости дали. Он на спор – проверку проходил – два полных бидона пива выпил. Обычно в таких случаях и одного бидона хватало, а он два уговорил. Потом толи опьянел, толи в кураж вошёл, попросил курнуть. Ему дали самопальную, с анашой. Он зобнул один раз и отключился… Переволновался, наверное. В общем, вписался в кодлу, за своего стал. Потом он гриву себе на башке отрастил, гордился этим, особенно перед девками. Другая давалка – насмерть влюблённая в него – даже косички ему заплела, почти африканцем по виду сделала. Лицо тёмное, уже и не поймёшь чего там больше – грязи или загара. На Децела стал смахивать, косить под него и внешностью и манерой… Как бы секс-символ такой для своих тёлок теперь, а для пацанов – мачо. Отвязанный, значит, пофигист, и всё остальное прочее. Бригадир. Лет где-то пятнадцать ему, а всем трепался что восемнадцать… Уши так лохам тёр. В принципе, да хоть бы и все двадцать, кому какая разница. Главное, за своих стоял, не стукачи, ментов не боялся, законы хаты знал, удар держал.

– …Чё это они, падла, нашу территорию топчут, вона эти, а? Офонарели, залётные, да? Обшмонать надо! – Толкая товарища, с угрозой в сторону чужаков, предложил другой оборванец, сутулый переросток с соответствующей фигуре кликухой Сутулый. Того же примерно возраста пацан, что и остальные члены бригады, все с сигаретами в зубах. – Пошли, тряхнём сцыкунов, развлечёмся. – Глубоко засунув руки в карманы, предложил он, смело направляясь к «мамкиным раскрасавцам». Бояться действительно было нечего, численное преимущество наличествовало, суммарная физическая составляющая – безусловно, хозяйского гонора вообще выше крыши, ни ментов поблизости, ни нормальных взрослых, одни дедки-бабки, пенсионеры, косари бутылок…

– Эй, вы, вояки мамкины! Сами деньги отдадите, или за ноги потрясти? – сходу потребовал Сутулый, задиристо пихая рыжего животом. – Ну-ка, без шума, выворачивайте карманы, ну!

Остальные трое, косясь по сторонам, угрюмо и молча окружили чужаков. Обычный уличный приём, окружить, напугать… Так Сутулый и действовал. Он всегда первым задирал. Так по роли было, по договорённости. Тут, впрочем, можно было и не напрягаться, пацаны на детский сад походили, или… Впрочем, мелькнула у Сутулого одна предостерегающая трусливая мыслишка, не лишённая кстати основания – опыт, сын ошибок! – случилась как-то парочка-тройка инцидентов – стыдно вспоминать, – нарвались на каких-то внешне малолеток, не то кунфистов, не то каратистов, которые жуть как расплодились в последнее время в разных спортивных клубах, ноги не смогли унести… В узлы связали, штабелем всех четверых уложили… Стыдуха, бля!.. Прикинь! Здесь могло быть то же самое… Но всё же, четверо почти взрослых против одного худосочного, а второго можно и вообще не считать, от горшка два вершка, да и стыдно назад отрабатывать. Уже поздно. Кураж пошёл.

Мамкин сынок – рыжий – неожиданно не испугался.

– А по соплям?

– Чё? Чё ты, говнюк, сейчас мне сказал, я не расслышал? – от неожиданной наглости Сутулый преувеличенно ошалело вытаращил глаза, видя и понимая все свои суммарные превосходства против этих полутора, не понимал… – Чё промяукал, или у меня глюки в ушах?

– Х… через плечо! – бойко ответил мелкий дошкольник.

Вообще добил… В смысле отбрил…

Сутулый с Мачо не ожидали отпора, переглянулись, они вообще ничего такого-этакого не предполагали. Обычно всё проходило гладко. Деньги, мобильники, кроссовки, часы и прочие цацки, чужаки, пуская слёзы, отдавали добровольно… Может, каратисты? Не они ли? Ответно задираются, сами на кулак напрашиваются… Не спроста…

– Гля, чуханы, ни хрена себе, я слышу, понты! – по инерции продолжил наезжать Сутулый. – Да вы знаете, мелюзга, на кого письку дрочите, а, на бригаду? – размышляя, а не свернуть ли всё к шутке, но рыжий перебил.

– Это у тебя понты. Остынь, и не грузи. Мы здесь не живём и не работаем. Мы случайно. А будете наезжать, мы Гарику скажем, он вас из-под земли достанет, глаз сами знаете куда натянет…

Ну это вообще… Это уж слишком. Просто через край. Ну сказали бы как-нибудь повежливей, уважительнее – не у себя же дома, ан нет… Кстати, и Гарика они не очень хорошо знали… Какой это Гарик, откуда? Этих разных Гариков по всей Москве, сейчас, в каждом округе, как гавриков, пруд пруди. Вся подзаборная, дворовая, и разная школьная-дошкольная шпана чеченцами, азерами, «урюками», «чурками» друг перед другом хвастает, словно флагами прикрывается… Спасу нет, какие везде живут крутые…

А эти – недомерки! – вообще через край…

– А ну-ка, бля, пойдём, поговорим, сопля матершинная, – сохраняя масть, пути назад уже не было, Сутулый схватил меньшего за шкирку. Мачо, с остальными, подхватили рыжего под руки, чтобы общественность не волновалась, будто друзья пошли прогуляться, силой потащили их через палисадничек, к воротам в скверик. Там было где побеседовать, знакомые всё места… – Сейчас вы у нас узнаете и гариков и шмарикова.

Маленький бился ногами, руками, пытался укусить, но Сутулый успевал увернуться, учёный был.

Затащив пацанов в кусты, Мачо со своей «бригадой» принялись их бить, одновременно стараясь снять с них «ценную» форму. Её можно было хорошо перекупщикам сдать, выгодно. Пусть за полцены, но за «мани».

«Домашние» пацаны дрались достойно, молча, остервенело… Старшие пацаны никак не могли настроиться на равную драку… Маленький мотылялся между ними как боксёрская груша на растяжке. Был уже без берета, без зелёной рубашки, которая с погонами, брюки все в пыли… У рыжего все пуговицы на рубашке поотлетали, но он вырывался, не давал её снять с себя… Оба всклокочены, расхристанны, и у того и у другого из носа текла кровь… Но они не плакали, знали, защиты не будет, как и пощады.

Если рыжий дрался вполне осмысленно, по уличному, то маленький был по своему более опасен. Он дрался не по правилам, скорее всего вообще без правил, поэтому, Сутулый не уберёгся…

– Ай, бля… – вскричал он, встряхивая рукой, поднося её к глазам, – Он мне палец, гля, откусил… А-а-а!.. – Выкатив глаза от боли, тряс окровавленной рукой. – Ой, больно! Ой!..

Меньший, в запале, не останавливаясь, крепко боднул головой в живот самого похоже главного из напавших, патлатого. Хорошо попал, удачно протаранил, тот согнулся пополам, застонал. Рыжий мальчишка, поймал момент, ловко увернулся от прямого удара в лицо, но попал под сильный удар ногой в голову, по шее, теряя сознание плашмя полетел на землю.

– Стоять! Стрелять буду! – громко крича, по аллее бежали какие-то люди… Падая на землю, рыжий уже не видел подмогу.

Но видел маленький.

– Сюда, сюда… – истошно завопил он. – Держи их. Наших бьют.

– Атас, чуханы, сваливаем! – «бригада», всё побросав, привычно подскочила, и бросилась в рассыпную… Попутно грозно сверкая глазами, ну подождите, падла, мы вас запомнили, ещё попадётесь…

Подбежавшие люди, а это были военные, два офицера, лейтенанты, бросились на помощь к лежащему на траве рыжему мальчишке. Маленький, вернее меньший, горько рыдал над ним, размазывая кровь по грязному от пыли своему лицу, безуспешно тормоша друга.

Но Рыжий быстро пришёл в себя, очнулся, был ещё в шоке, попытался было вскочить, ища глазами обидчиков, но склонившиеся офицеры придержали мальчишку.

– Ну-ну, лежи, лежи… Успокойся. Тебе полежать надо. Сейчас всё пройдёт… Ты молодец, хорошо дрался. Мы видели. Пять баллов!

– Оба молодцы, – подтвердил и второй лейтенант. – Таких буйволов раскидали… Не подвели войска!

Один из лейтенантов тут же сбегал к фонтану – это рядом, метров тридцать-сорок, если напрямую, через кусты, – намочил платок, прибежал, обтёр лицо рыжему, приложил ко лбу… Взгляд мальчишки вновь стал осмысленным, он увидел своего друга. Вглядевшись, сил ещё не было, неожиданно тихо рассмеялся, указывая рукой на измазанное лицо товарища…

– Ага, тебе смешно, – всхлипывая, отозвался тот, – А я думал, они тебя убили… А ты смеёшься…

– Ну вот и хорошо, – заметил лейтенант, который первым прибежал на помощь. – Если смеётся, значит, пришёл в себя. Но всё равно, после такого удара торопиться вставать не надо. Полежи пока. Поговорим. Вы откуда, ребята? Воспитанники, что ли? Из какой части?

– Мы музыканты, – чётко ответил меньший, отряхивая от пыли свою рубашку, попутно ища глазами затерявшийся в драке берет.

– О, как здорово! А номер части какой?

– Он… секретный… – помявшись, ответил рыжий.

Никита действительно не знал как воинская часть называется, каков её номер. Район, где она находится знал приблизительно. Ещё знал, что оркестром командует высокий, молодой лейтенант Фомичёв, что все солдаты там ходят строем, громко топают ботинками и молчат.

– Ну нам-то можно сказать, – переглянулись офицеры, – мы же с вами люди военные, какие между нами тайны?

– Мы пока… забыли… – Ответил рыжий.

Внимательно вглядываясь в старшего мальчишку, один из офицеров согласился…

– Ну, после такого варварского удара ногой сбоку, многое можно забыть…

– Хорошо, а как зовут тебя, ты помнишь? – спросил второй.

– Его Рыжий, а меня Генка… Вернее, его Никита, а меня Штопор…

– Подожди-подожди, удалец-молодец, – рассмеялись офицеры, улыбнулся и рыжий. – Не тебе вроде как по голове сильно досталось, давай-ка поточнее, а то у нас каша из имён получилась…

– А, ну да, он Никита, а я Генка, – торопливо исправился меньший.

– Вот теперь понятно. А мы… ну это не важно. Сейчас важно в часть сообщить или доставить вас… что более правильней. Так как вы говорите ваша часть называется? Номер.

– Наша? – тянул время Никита.

– Военная! – сообщил Генка, и раскрыл данные. – Там дядь Гена Мальцев и дядь Саша Кобзев военными музыкантами работают… В оркестре. Дядь Гена на тромбоне играет… Да. Знаете как здоровски?

– Здорово, да?

– Ага! Прямо вот тут всё дрожит и шевелится. – Генка указал сначала на свой живот, потом на грудь.

– Ух, ты! Так здорово играет?

– Да! Я не вру! Спросите Никиту. Да, Никит?

– Да. Он не врёт. А часть находится на… – Никита вдруг вспомнил на территории, за воротами части, несколько пушек на постаментах стоят… – Улицу не помню, а указатель на повороте помню, номер сорок четыре, а на воротах красные звёзды, и пушки внутри…

– Так это наверное артиллерийский дивизион… – воскликнул первый лейтенант, который первым подбежал. – Туда Серёга наш Чирков командиром взвода распределился… Если я правильно понимаю.

– Наш Серёга Чирков? – переспросил другой лейтенант, тот, что к фонтану бегал.

– Да.

– А ты его мобильный помнишь, не потерял?

– Нет, конечно.

– Звони быстрее, время рабочее…

Первый лейтенант придержал рыжего мальчишку, тот уже порывался подняться: «полежи, полежи ещё пару минут», достал записную книжку, полистал её, воскликнул: «Ага, есть!», набрал на плоском телефончике несколько цифр, и после короткой паузы весело воскликнул в трубку:

– Серёга, ты? Здоров, чертяка… Да я… Узнал? Ага! Голос у вас, товарищ лейтенант, какой-то почти майорский… А, занятия проводишь. Понимаю. Извини, я коротко. Кстати, со мной Виталька Ершов… Да… Привет тебе передаёт… Слушай, старина, такой вопрос, у вас в дивизионе оркестр есть? Ага, есть! А как фамилия дирижёра? Правильно, лейтенант Фомичёв. Молодец, товарищ лейтенант. Выражаю благодарность за хорошую наблюдательность… И тебе тем же концом! Что?.. Да понимаешь, тут такое дело… Дирижёра беспокоить я думаю не нужно, а вот его музыкантам… – Лейтенант прикрыл трубку, шёпотом спросил у старшего мальчишки, у рыжего. – Как говорите фамилии ваших, этих, от которых в животе дрожит и в душе резонанс?

– Дядь Гена Мальцев и дядь Саша Кобзев, – так же почему-то шёпотом, за Никиту ответил Генка.

– Ага! Серёга, не в службу, а в дружбу, нужно музыкантам Мальцеву и Кобзеву тихонько передать, чтоб командир их не слышал, просто не знаем, надо ли его беспокоить, что мы… – Лейтенант на секунду умолк, коротко глянул на мальчишек, потом уверенно сказал. – Короче, так, Серёга, скажи, чтобы они нас ждали, мы им сюрприз привезём, и, кстати, с тобой заодно повидаемся. Как ты, не против?.. Да, конечно, с Виталькой и приедем, а как же! Сто лет не виделись. Целый год прошёл! Ага, спасибо, товарищ лейтенант, за приглашение! Считай напросились. Сообщи-ка быстренько «врагу» свои точные координаты… Так… ага, а потом… дальше… И всё? Всего-то?! Понял, товарищ командир. Едем… Нет-нет, не переживай, Серёга, мы быстро – мы на своей машине… Как это, как это? Молча, Серёжа, молча!

* * *

Когда военного музыканта обижают не как музыканта, а как мужчину, как человека… Как прапорщика Мальцева, например, ни с того, ни с сего причислили к стаду недоделанных или переделанных (кому что ближе), это в сто раз обиднее, в тысячу, нет, в сто тысяч…

Это поймёт любой человек, окажись на его месте, пусть даже не музыкант, пусть только мужчина. Оправданное желание тут же в щепки переломать всё на своём пути, разнести, от кабинета командира полка, до оркестрового класса, включая, может быть, и военную технику, какая б на пути попалась, перемесить всё это как столовское тесто, нашинковать, как капусту, перетереть в порошок, пустить по ветру, Мальцева останавливало одно: где мальчишки, что с ними? Это ещё одно положительное качество настоящего мужчины: в первую очередь заботиться не о себе.

Лейтенант, бледный и «замороженный», вышел вскоре из кабинета командира полка и они, он и Мальцев, подавленные и угрюмые, молча прошли в оркестровый класс… Глаза музыкантов вспыхнули на встречу живым интересом, но дирижёр погасил их:

– Вопросы потом. На сегодня все свободны. – Музыканты осели от удивления. – Остаются: старшина, – не поднимая глаз, продолжил лейтенант. – Трушкин, Завьялов и Трубников. Остальные, по-домам. – И добавил удивлённой публике магическое – в жёстких тонах – ускорение. – Марш, я сказал…

Не названных музыкантов – как ветром сдуло.

Оставшиеся – не то «президиум», не то «совет старейшин», но не «тройка» ВЧКа, и не главные акционеры, оркестр же не ЗАО, или какое-нибудь там другое ООО, – с удивлением смотрели на мрачного лейтенанта и ещё более угрюмого Мальцева… Ситуация не читалась, не понималась, не вырисовывалась, не игралась, не угадывалась. «Двойной диез», изобразив брови домиком, заметил бы в таком случае Кобзев.

Только о нём подумали, как лейтенант его и вспомнил, ещё одну команду выдал.

– Лев Арнольдович, – это он Трушкину, – позвоните домой Кобзеву, он сегодня в наряд готовится, пусть немедленно подъедет. Разговор есть. Серьёзный. Скажите – приказ, срочно… Мы ждём его.

– Есть! – откликнулся Трушкин, и принялся набирать номер телефона Кобзева.

Александр Кобзев, первый друг Мальцева, классный кларнетист, саксофонист-альтушечник, муж Елены – следователя областной прокуратуры и отец двух детей – мы помним – ни удивляться, ни переспрашивать не стал – военный человек – коротко ответил «сейчас буду» и почти тут же прилетел.

Лейтенант, не называя имён, коротко обрисовал собравшимся только что услышанную в кабинете начальника информацию с точки зрения устного заявления женщины и чеканного – квадратного – недовольства командира полка: «О предпосылках военнослужащих к сексуальным извращениям вообще, и повышении роли командиров в освоении личным составом военных дисциплин в частности». Хоть и по военному прямолинейно, но, как всегда, перпендикулярно. Причём, своё мнение лейтенант пока высказывать не стал. Знал – то ли читал где, то ли кто говорил ему – сначала нужно коллектив выслушать, сколько-то раз отмерить, а потом уж и… «шашкой», так сказать… резюмировать.

«Совет старейшин» не поняв сходу привязки озвученного лейтенантом к самому оркестру, как говорится к месту и времени, внимательно смотрели кто в глаза, кто в рот своему командиру, ждали продолжения. Вроде бы титры про кино прошли, сейчас оно, значит, и начнётся… А оно не начиналось, – как это? Первым отреагировал, конечно, Кобзев.

– А-а-а, это… – как о чём-то пустячном, беспечно махнул рукой. – Не обращайте внимания, товарищ лейтенант, не берите в голову. Полно придурков в нашем Отечестве! – тоном старшего по возрасту, заметил Кобзев, и усугубил. – Кстати, как и плохих дорог.

Кобзевская связь секса с дорогами вообще, выбила «коллектив» из колеи. Все глянули на Александра – а дороги-то здесь каким боком, чувак?

А не скажите!..

Про дороги Кобзев сказал не вообще, не ради красного словца в праздной риторике, а в частности, то есть конкретно. По принципу: у кого что болит. Судите сами. Маршрутку, в которой он торопился в часть, на «подросшей» крышке колодца так резко подбросило, что Кобзев язык свой прикусил. Именно свой, да, представьте! Задумался что-то, расслабился, и… А зря! Жутко жарко в маршрутке было. Она ж на солнце раскалённая, как печка-гриль! Один в один. Русское «ноу-хау»! Модель такая специальная на колёсах. Многозначительно маршруткой называется. Так ведь мало того, он, водитель, гад такой, взял потом куда резче ещё и тормознул, передумал видите ли проскакивать перекрёсток на красный сигнал светофора, Кобзев затылком и врезался в грубый подголовник (спиной сидел, не успел сгруппироваться). Кстати, из чего их делают, эти травмоопасные элементы безопасности? Сейчас затылок, язык и шея у Кобзева сильно болели… Такие вот у нас дороги, и эти, козлы-водители на дорогах.

Эту тему все знали. В ней разбирались. Музыканты сколько угодно времени могли на неё потратить, но не старшина… Он видел, лейтенант дорогами не интересуют, как и мнением о водителях на них.

– Кобзев, здесь говорили о другом, как я понял, – заметил он, и высказался. – Я понял, товарищ лейтенант. Я б лично первым записался в расстрельную группу всяких насильников и растлителей. Рука б не дрогнула…

Остальные хмыкнули – не оригинально. Вряд ли бы он в этом опередил своих товарищей.

– Или вы это нам в плане политинформации будто… да? – Валька Завьялов попытался было уличить командование в навешивании в воспитательных целях очередной порции лапши на уши своим подчинённым.

– Да, что-то не очень понятно, товарищ лейтенант! – поддержал Трушкин. – Нам-то зачем такое рассказывать? Мы все, как один, знаете же, любому подлецу, если застукаем, ноги на месте выдернем и причиндалы поотшибаем…

– Как пить дать! Без выяснения мотивов и прописки, причём, задолго до приезда милиции… – подчеркнул Завьялов.

– Хотя и мирные люди, – дополнил Трубников, в оркестре он на теноре играет. Относительно себя, он, конечно, преувеличивал. Все знали, стоит Трубникову где «раздухариться», его не остановишь, что называется выноси всех святых.

– Мы знаем, товарищ лейтенант, за это морды, как минимум, извините, бьют, – внушительно пробасил Трушкин. Большой, крупный, на тубе-бас в оркестре играет.

– Или это у вас, лично, такие проблемы, товарищ лейтенант, да? – обрадовался от неожиданной догадки старшина, с готовностью воскликнул. – Может, кто вашу жен… извините, девушку обидел, так вы прямо и скажите, мы разберёмся, поможем. – Старшина легко перешёл на тон завзятого разводящего. – Разведём базар!

А-а-а, вот оно в чём, оказывается… Суть угаданной проблемы – ну, наконец-то, разобрались что за сыр-бор! – Трушкин немедленно поддержал.

– Ну, товарищ лейтенант, так бы сразу и сказали! Все же свои. Чего стесняться.

Глянул за поддержкой на Кобзева, давай, мол, продолжай, Санька. Кобзев продолжил.

– Конечно! Не переживайте! Организуем группу… Мы: Мальцев, я, и Трушкин… Троих – за глаза хватит. Опыт есть, и вообще… Ну!.. – В смысле колитесь, товарищ лейтенант, не стесняйтесь. – Кстати, Геннадий, а что ты молчишь? Что с тобой? – Только теперь Александр смог обратиться к товарищу, когда всё понятно стало. – Тебя кто-то обидел, да? Или это, товарищ лейтенант, у Геннадия проблемы? Я не понимаю… – Обернулся к «коллективу». – Что здесь вообще у вас с утра произошло?

Старшина нахмурился, вздохнул, да, действительно, ответил:

– С утра вроде нормально всё было, занимались, пока командир не вызвал товарища лейтенанта и Мальцева к себе в кабинет.

– Мальцева?! – изумился Кобзев. С лейтенантом всё было понятно, ему положено с себе подобными в штабах общаться, а друга-то за каким туда вызывали? На ковёр?.. – Ген, на тебя командир что ли наехал, да? За что, это он, наглец, а? – грозно воскликнул Кобзев.

– Но-но, не забывайтесь, – одёрнул лейтенант, и перешёл к главной части своего негласного расследования.

Некоторое время он пафосно и с чувством говорил о высокой чести российских прапорщиков, о крепости семьи – ячейки государства, напомнил о непременных достоинствах мужчины вообще, военного в частности, не забыл о любви к матери, к женщине, вообще к Родине. Попутно затронул Фрейда, умозрительно полистал Конституцию РФ, подчеркнул права ребёнка, и обязанности Общества перед ним… «Проехался» по Театральной площади, что перед Большим театром, по Тверской… Проявил некоторые познания в ночной и дневной жизни поп элиты… Затронул Майкла Джексона. Сравнил «наших» с Западом… Какую-то опасную для общества кривую статистики рукой в воздухе изобразил… В общем…

Музыканты его слушали. Всё было интересно, но ждали привязки или к самому лейтенанту, или… Если это, конечно, не лекция о нравственном поведения военного человека на тех самых улицах. Когда же лейтенант наконец произнёс сакраментальную фразу:

– …Подло было Мальцеву брать детей для того, чтобы сделать их своими сексуальными партнёрами…

Музыканты застыли с глупыми выражениями лиц. С глупейшими… И время не выдержало – поперхнулось всеми зубастыми шестерёнками, застопорилось. Причём обратно пропорционально фразе: «Остановись мгновенье, ты прекрасно!» И совсем не прекрасно… Даже противно. Легко представить.

Каждый из музыкантов врасплох был застигнут сентенцией, напрочь ею пришпилен. Слушая пафосный монолог своего командира, а может это и речь была, или даже программное выступление, они – каждый из них! – самостоятельно пытались предугадать резюме. Вывод, так сказать… и не угадали. Никто. Потому так глупо сейчас и выглядели.

– Это вы сейчас сказали, тов…

– Не понял…

– Что-то не понятно… Вы какое-то кино рассказывали, я не понял, или что это? – переспросил и Валентин Завьялов. – Речь ваша как-то… И потом, Геннадий?! Он-то с какой стати? Я что-то упустил, наверное, заслушался…

– Да нет, вы не упустили! Вполне жизненный, говорят, факт, – пожал плечами дирижёр.

– Про Геннадия? Про Мальцева? – изумился старшина. – Ну не знаю, товарищ лейтенант, если вы точно говорите про Мальцева, не оговорились, я б на его месте сейчас… – начал было он…

– Не надо, – перебил дирижёр. – Он и так уже стул там разломал. Хватит.

– В кабинете?

– Да, – подтвердил лейтенант, и было не понятно, одобряет, или порицает. – В щепки.

– Полковника случаем не зацепил?

– Нет.

– А надо бы.

Теперь на дирижёра смотрели как на больного, на Генку как на героя.

– Генк, ты не обижайся. Я ж говорю, у нас не только дороги плохие, у нас и, сам понимаешь… – многозначительно заметил Кобзев.

– Слушайте, люди, а откуда вообще эта утка пошла? – Трушкина заинтересовало непосредственное лицо того шептуна.

Мальцев чуть приободрился уже, открыл рот.

– Жена, как я понял, приходила к командиру…

– Твоя Алла? – с высоким удивлением протянул Трушкин… Жаль, что женщина, не то бы он…

– Она же у…ушла? – неосторожно дёрнул головой Кобзев, немедленно хватаясь за шею, и шипя от боли.

– Ну, ушла, вроде… А к командиру пришла, пожаловалась… Наплела что-то… Главное другое… – Мальцев взволновался по главному для себя поводу. – Мальчишки, Санька, сбежали, – пожаловался он Кобзеву. – Ушли.

– Как ушли? – опять, забывшись, дёрнул головой Кобзев, вновь зашипел… – Когда? Куда?

– Утром. Утром я встал, – Мальцев беспомощно развёл руками. – А их нет. – Расстроено повторил. – Нигде нет. А куда… Не знаю.

– А ты Елене звонил? Она же сказала…

– Нет. Думал, мы сами… Растерялся…

– Стоп! Одну минуту! Одну минуту! – теперь пришла очередь изумляться старшине. – Ничего не понимаю! Я не понял… Вы же сдавать в детскую комнату милиции вроде вчера их повезли. Вас же послали. Вы там, говорите, в очереди стояли, я же звонил, анализы потом какие-то проходили…. Или это очередной трёп Кобзева? Обман, да? Хохма? Кобзев!..

– Да подожди ты, Константин Саныч, со своими анализами, – махнув рукой, растерянно прервал Кобзев…

– С какими моими?! – аж задохнулся от возмущения старшина. – Ты же мне сам сказал…

– Ну сказал и сказал… – начал было оправдываться Кобзев, но голос его неожиданно окреп, наполнился силой, напором. – Я сказал, да, сказал… И что? В том, что Генка Мальцев поступок человеческий совершил, вы теперь его чёрте к кому причислять будете, да? Ругать его, да? Мало того, что жена его бросила, дура, так ещё вы теперь, вместе с командиром, будете его доедать. Людоеды! Я не дам. Я не позволю. Вы знаете какие это мальчишки были? Какие они умные, талантливые? Они музыке хотели учиться, да! А вы? А Генка какой? Он же для них… Он же… Эх, вы, товарищи ещё называетесь… Правильно лейтенант сказал – не лучшие мы. Тьфу!

– О, а что мы? – Завьялов возмутился, запутался, ничего уже не понимал.

– Да, мы-то что? – не понимал и Трубников.

– А вы ничего! – продолжал Кобзев разбрасывать презрительные молнии. – Музыканты!.. Лауреаты! Ха, национальное достояние… Упаковались… Успокоились?!

– Ну хватит, остановись! Без тебя знаем, и переживаем, – взревел старшина. – Вчера уже на точке до хрипоты (Точка, это условное определение пивбара) разбирались. Чуть не передрались! До сих пор голова болит. Вы у нас, получается, одни с Мальцевым хорошие, да?

– Конечно!

– Ой, ли?!

– Ах так! Ладно. Я не хотел… – нервно подскочил Кобзев. – Скажите, кто первый сказал: «Везите их отсюда, сдавайте», кто?

«Политбюро» растерянно переглянулось…

– Старшина, по-моему, или Чепиков… – с трудом припомнил Трубников.

– Я? – испуганно и одновременно воскликнули старшина и Чепиков. – Мы?

– Да, вы, а потом и товарищ лейтенант, – вчистую выигрывал обличительный показательный «процесс» Кобзев. – Мы и поехали. – Театрально развёл руками. – Приказ же… Но это не металлолом вам, не макулатура какая-нибудь с бутылками, это дети. Понимаете, мальчишки! Будущие мужчины! Наша смена! Какой она будет, если мы так легко будем сдавать её поштучно и на вес, а? Но Геннадий всё перерешил. Геннадий! Сам, вот. Молодец! Умница! Герой! А вы… потом… Да что вам рассказывать, если вы…

– Постой-постой! Мы не так. Мы совсем не так, – забеспокоился Трубников. – Это полковник с товарищем лейтенантом…

– Одну минуту! Извините! Я своего слова ещё не говорил, – остановил рукой лейтенант, открестился. – Моё слово последнее. Я ещё собираю факты, слушаю. Говорите-говорите, Кобзев, продолжайте. Нам интересно.

– Да-да, всё рассказывайте теперь уж… Всё выкладывайте, – потребовало «собрание».

* * *

Гейдар сбежал из больницы.

Бывший, когда-то там, в Афганистане, подполковник армейской разведки 40-й Армии, за пятилетнюю войну выросший от командира взвода разведчиков до командира разведки полка, прошедший Афган от Мазари-Шарифа до Кандагара и обратно, кавалер двух орденов «Красной Звезды», ордена «За Службу Родине» III-й степени, медали «За Боевые Заслуги», не считая юбилейных, дважды ранен, здесь, сейчас, в Москве начальник службы безопасности и первый заместитель по вопросам развития бизнеса у удачливого предпринимателя Азамата. Маленького вроде, незаметного, но очень удачливого предпринимателя. Таких по России, особенно в Центре, как клопов в коммунальной квартире, полным полно. Сами зарабатывают, родственникам заработать дают, ещё и на историческую Родину «бабки» сумками пересылают… Гейдара это вполне устроило. К тому же, обижен на всех и вся был. Но главное, не хотел светиться. Знал, нужно пока спрятаться, и, второе – у подножья горы «трава» и выше, и сочнее…

Нельзя сказать, что его больше никуда не звали… Звали, а как же, в основном в «бригады», в некие группировки. Все остальные должности, например, советников в банках, нефтяных компаниях и прочих аналогичных, уже были заняты отставными московскими паркетными многозвёздными генералами, да «перебежчиками» из ГРУ, СВР, МВД… С перебежчиками было понятно, они, как не крути, задание Конторы выполняли. Внедрялись. На двойной, тройной работе – их специальность: войти куда надо, и в нужное время всё что прикажут развалить, а вот генералы, и им подобные – обгоняя друг друга, за большие деньги на блатной связке сидели. Связи обеспечивали. Встраивали «оплаченный» бизнес в бизнес-элиту страны, не забывая, естественно, про свой, личный… Гейдар таких «чёрных кардиналов» не уважал, скорее презирал. Сам был, в принципе, таким же кардиналом, но не так же нагло, господа хорошие, не так же…

Как бы там ни было, не мог он в больнице лежать. Утром понёс очередные баночки со своими «жидкими» анализами, поставил на стол в комнате с надписью «Лаборатория», прошёл к лифту, и… за воротами его ждала машина. Во-первых, не настолько его повредило, чтобы на белые стены сутками тупо глазеть, жалобы соседей по палате на свои болячки выслушивать, да приготовленные медсестрой таблетки послушно глотать. Во-вторых, больница остро напоминала ему те, военные передвижные госпитали. Запахами, операционными, перевязочными, болью и тревогой, в которых Гейдар два раза перенёс несколько операций, много боли вытерпел… Не хотелось ни воспоминаний, ни напоминаний. Голова была цела, остальное – пусть и со временем, знал, но заживёт. Нужно было ситуацию выправлять, провалившееся задание вытягивать.

Всё казалось рассчитал, всё предусмотрел – а сорвалось!

То, что именно так всё произошло, он допускал. Это входило в процент возможной погрешности. Знал, во всём есть элемент случайности, а так же и закономерности. Ракеты на стартовых площадках взрываются, значит плохие ракеты; хрустальные вазы на пол падают, руки нужно менять; ружья, висящие на стенах выстреливают, их нужно держать в ружпарках; наружка засвечивается – плохо обучена; противник оказывается удачливее… Вот именно, не умнее, а удачливее. Если б Гейдар взял с собой только новых бойцов и не закричал мальчишка, всё было бы уже закончено… Для них, по крайней мере… И Гейдар был бы в шоколаде, а так… адреналин зря сжёг, и всё. Вывод: тщательнее нужно продумывать детали. Хотя, всё предусмотреть, предугадать не возможно, это ясно. Но урок извлечь нужно, не допустить повторения, – закон не только разведчика, но и любого здравомыслящего человека.

Правда, теперь в проблему примешивались другие факторы… Факторы, затрагивающие авторитет Гейдара. Кроме того, что он сам, пусть и косвенно, засветился в базе учёта поступивших больных, но и его люди видели, как провалилась операция под его руководством. Если уж не потеря авторитета, то подрыв, это точно. В его положении, это недопустимо. Потерять авторитет легко. Завоевать трудно. Ещё труднее удержать… А восстанавливать? Над этим и размышлял сейчас…

В раскрытое окно, разделяя комнату на ярко-жёлтый сегмент и контрастно приглушенный, светило яркое солнце, занавески веселил лёгкий ветерок. Когда Галина Михайловна входила к нему в комнату занавески восторженно взвивались от задиристого заигрывания сквозняка, потом, с замиранием, послушно опадали. Воздух свежий, чистый, лесной, наполнял комнату.

Гейдар лежал на диване, на даче, которую снимал у одной моложавой ещё москвички, порой чересчур заботливой, но доброй и не жадной женщины. С мужем она давно развелась, дочь вырастила, выдала замуж, «…живёт теперь в «мужниной» квартире. Всё у неё есть. Муж дочери попался хороший, зять, то есть денежный, главное, не пьёт!», к тёще наезжают не часто, скорее редко. Осенью в основном, за банками с вареньем, огурцами, помидорами, но это сейчас в семьях обычное дело. Родители – доноры, дети – дотационные субъекты. Как вся Страна у Центра. Галина Михайловна, как и большинство москвичей в возрасте, оставшись в пустой квартире, подумала-подумала, взяла и совсем перебралась на дачу, в Подмосковье, чтоб себя занять, да и дачу в руках держать. Городскую же двухкомнатную квартиру, с мебелью, стиральной машиной, телевизором, посудой, телефоном, как водится, за хорошие деньги сдала приличным постояльцам. Квартиранты действительно попались не плохие, без шума и замечаний снимали уже третий год. Исправно – день в день! – платили все коммунальные и прочие платежи, включая и телефон, и ей, Галине Михайловне за аренду. А тут ещё, ей присоветовали ветерана войны взять на постой, уже на дачу… Она в начале замахала руками: «Нет-нет, что вы, за ним же уход какой нужен, он же старый, я и сама-то, да у меня и хозяйство, огород…» Но выяснилось, что он ветеран другой войны, ближней, афганской. Значит, не такой и старый, да и на летний период только… Не русский, но уважительный, не очень симпатичный, но деловой мужчина… Маленький, неказистый, но серьёзный, представительный. При деньгах! Кому они лишними бывают? Деньги же, как-никак… А уж когда он привёз – сам он оказался строителем – бригаду молодцов-строителей не то украинцев, не то молдаван, и те в четыре дня – молча – всё что было нужно на даче отремонтировали и восстановили, включая и чистку колодца, Галина Михайловна вообще готова была пылинки с него сдувать. Души не чаяла в своём ветеране. Главное, ни копейки с неё не взял, ни за материалы, ни за работу, ни за качество… Сказал, это его долг перед памятью своих родителей, которые не дождались его с войны… Необычный жест души постояльца заставил женщину искренне расплакаться. «Сколько несправедливости на Земле, сколько боли в жизни, – хлюпала носом Галина Михайловна. – Вот же ж судьба… Да, это судьба!..» За такое отношение, полностью отвела ему весь второй этаж. Готовила завтраки, когда обеды и ужины, когда полностью день, включая свои экологически чистые ягоды, овощи, картошечку.

Работа у него была ответственная, как она поняла, он что-то строил в Москве, по заказу московского правительства, не то дороги, не то заводы какие. Она не особо интересовалась. Главное, поняла, производственник он, не перекупщик какой. Приезжал не часто: когда на субботу и воскресенье, когда на одни сутки, иногда среди недели, но всегда на короткое время: отдохнуть на природе, стресс снять. Это она понимала. Кстати, сам всегда за рулём, машина у него какая-то иностранная. Мужчина, а не пьёт ни вина, ни водки, ни-ни!.. Приедет – всегда один приезжал – ляжет в саду на раскладушке и думает, а то по телефону своему – у него их два или три – долго с кем-то разговаривает, Но бормочет в трубку только на своём языке, каком, не понять… Курит много. Не женат. Что удивительно! Галина Михайловна этому не поверила в начале – врёт, наверное, или семью бросил, в таком-то возрасте, и прячется теперь, кобель… Но он коротко пояснил, что после тяжёлого ранения не может семью иметь… Пулей или чем-то, повредилось у него что-то там внутри. «Вот ведь война какая подлая, и тут достала! Чтоб ей ни дна, ни покрышки!» – жалея постояльца, в сердцах воскликнула Галина Михайловна. Человек он, видать, действительно хороший, хозяйственный… Строитель!.. Вон как Москва от таких людей в стройках разных преображается, да… Любо дорого… Пусть и дорого всё, но зато красиво… Одно слово Москва, центр России!..

Вчера приехал весь больной. Сказал: в аварию на дороге попал. Ай-яй-яй, всполошилась Галина Михайловна, не уберёгся, принялась выхаживать.

Гейдар, прикрыв глаза, так легче думалось и никто подсмотреть не мог за его мыслями, перебрал в уме несколько известных вариантов уничтожения живой силы противника на его территории, как военной, так и гражданской. Причём, в мирное время, в городских условиях, от одиночного, до целого объекта… В данном случае до одного отделения. Только теперь без захвата, без похищений. Остановился на двух, достаточно эффективных. Или вместе всех взорвать, или одного за другим… индивидуально. Первое Гейдару было ближе, хороший заряд, даже без начинки, решал проблемы. Недорого всё и эффектно. Если к тому же и момент грамотно подобрать, или подвести к нему, к какому-нибудь политическому, естественно, – вообще след уйдёт в сторону. Чистейшей получится работа. Главное, сразу же концы зачистить, чтобы на кого тень упала не провёл своё внутренне расследование и не вышел на истинного автора. Тогда может быть плохо. До этого Гейдар, конечно, не допустит, опыт, и защитный рефлекс тому гарантия. Следующий вариант: «индивидуально» – тоже хорошо, но продолжительно повремени, затратно, и следов больше. Работы, то есть. Здесь надо думать… Но, на то и голова, на то и опыт, чтобы принимать «правильные» решения. Важно – «проблему» решить. Правда, Азамат дуться будет: не так выполнена его воля, не так он приказывал, но ничего, перебьётся. Ему хочется адреналин прокачать, самолюбие потешить. Поиздеваться над пленниками, приковав наручниками к батарее, власть свою показать, крылышки с лапками «мошкам» поотрывать, а Гейдару всё равно потом зачищать всё это… Уж лучше сразу, гуманнее будет. Главное, дело до конца довести, и следы зачистить. Азамат покричит, потрясёт своим жирным животом, побесится и успокоится. Победителей, как известно, не судят, их награждают. Но, нужно время. Время… время…

Сейчас объекты встревожены нападением, взбудоражены, размышлял Гейдар, это понятно. Возможно обратились в следственные органы, в прокуратуру. Придётся некоторое время прятаться, выжидать… Кстати, и повод есть – травмы. Отлежаться, продумать, подготовиться… Остальные участники неудачного нападения все уже исчезли из Москвы. Долго здесь не появятся, если вообще появятся. И искать их никто не будет. Так только, для общественности если. Да и кто это будет делать, какими силами? Вся страна – тёмный ящик. «Чёрных», как известно, в тёмной комнате найти невозможно, более того – опасно.

– Геннадий Николаевич, вы спите? – с улыбкой на пороге комнаты возникла Галина Михайловна. – Извините, вам чай с ватрушками – я испекла, – сюда принести, или вы спуститесь в столовую? Как вы себя чувствуете? Вам лучше?

– Спасибо, уважаемая Галина Михайловна, уже хорошо. Конечно, спущусь, не совсем уж инвалид.

– А может, в саду накрыть? Погода хорошая… Ветерок… Мошки-комаров нет.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, где накроете, там и хорошо будет, – так же, с улыбкой ответил Геннадий Николаевич, который Гейдар.

Очень скромный, ну очень, отметила Галина Михайловна, другой-то бы на его месте… О-о-о!..

* * *

– Что рассказывать, всё уже, вроде, рассказали, – Кобзев растерянно умолк…

Собрание запнулось, как оркестр на люфт паузе.

– Ребята, – обращаясь к Мальцеву и Кобзеву, воскликнул Чепиков. – Тут кто-то вчера сказал, я не помню, что они возможно больные какие-нибудь – туберкулёз, палочка «Коха», СПИД, желтуха… Нет? – вспомнил, не угасшие ещё свои переживания. Кстати, музыканты так и не решили вчера, с какой идеей идти в санчасть.

– Сам ты СПИД с желтухой, – грубо огрызнулся Мальцев. – Нормальные пацаны. Мы с Сашкой мыли их вчера, руки, ноги чистые, никаких следов от игл, только худые…

– Да? Точно? Так это мелочи, – обрадовался Чепиков. – А то вчера тут: сыр-бор, дым коромыслом. Испугались. Надо прививки делать – не надо?! Мы ж тоже контактировали… А тут, оказывается… ха-ха… Мультивитамины пацанам по утрам прописать, если худые, и все дела.

Мальцев с Кобзевым с удивлением смотрели на Чепикова, о чём это он, хохмит, что ли…

– Какие мультивитамины? Где? В спецприёмнике? – с сильной иронией, поинтересовался старшина.

– Да, – не замечая сарказма, уверенно заявил Чепиков. – А что вы думаете? Там сейчас всё для детей, в смысле, еда, медикаменты, уход, витамины… Большое внимание им правительство уделяет, я сам, говорю, по телевизору видел.

– Чепа, хватит пургу гнать! Заткнись! Мультивитамины… Правительство – это одно, а наши пацаны – другое, – всерьёз разозлился Мальцев. – Ты не за пацанов, я вижу, переживаешь, а за свою задницу трясёшься, чистюля хренов. И вообще, кто тебя просит о них заботиться, кто? Иди отсюда… Или молчи лучше…

– Но-но, рот не затыкай! Я не сам по себе, меня товарищ лейтенант оставил. Не тебе решать… И вообще, чего ты из себя героя тут строишь, кто ты такой, чтобы всех нас учить, мать-Тереза? А, товарищ лейтенант? – лейтенант, прикрыв глаза, не отреагировал. Чепиков истолковал это по своему, как поддержку, продолжил, обращаясь уже ко всем. – И вообще, решение было общим, как я помню, – сдать этих… ммм… беспризорников в милицию, не таскаться с ними, с грязью этой…

Договорить он не смог. Кулак Мальцева сбил его с ног, даже лейтенант глазом моргнуть не успел, хотя, казалось, и контролировал из-под прикрытых век ситуацию. С шумом и громом падая, Чепиков снёс несколько пустых стульев, пюпитров, некрасиво распластался на полу… Ловя дыхание, елозя коленками, Чепиков вгорячах довольно быстро вскочил на ноги. А мог бы и полежать, кстати, если б на ринге был, или не дурак, а так – подскочил. Придя в себя, подскочило и «собрание». «Гирями» повисло на обеих противоборствующих сторонах. Хотя, какие там противоборствующие… Один другому заслуженно влепил – нормальное дело, и адвокатов не надо. Почти профессиональный хук слева по печени не давал Чепикову придти в себя, развернуться, да он и не стремился к этому. Знал, против Мальцева ему не выстоять. И Мальцев это знал, поэтому, старшина и Сашка Кобзев, легко висели у него на руках…

– Не трогайте его-о-о! Отпусти-ите! – почти в третьей октаве, оглушил всех неожиданный чей-то детский вопль за спинами… «Собрание» вздрогнуло, обернулось… К Мальцеву, от двери – что это, кто это? – словно два камуфлированных снаряда, летели две взъерошенные маленькие фигуры в армейских одеждах, подлетев, заслонили его собой. – Не троньте его, ну!

О, а это… кто такие?

Эту сцену наблюдали ещё несколько человек, офицеров, лейтенантов. Они стояли в дверях… За пару секунд от удивления на их лица отразилась гамма чувств, от доброжелательной улыбки случайных визитёров, через фазу любопытства, к глубокому удивлению, снова к интересу, зависло на кислом смущении… Что тут произошло? О, извините!.. Так, в принципе, иногда случается, когда подсмотришь что-нибудь чужое интимное, домашнее. Где тебя точно не ждали, и вообще, как говорится, кто вы такие, здесь, закройте дверь с той стороны. Так офицеры и поступили – не объясняя причины своего появления, быстренько высыпали за дверь, ретировались.

– Не троньте его, он хороший, ну! – в полной тишине, в агрессивной тональности выкрикнуло меньшее существо, задиристо, снизу вверх, оглядывая взрослых. Его голова до пояса Мальцеву не доставала, но боевая стойка говорила: не подходи. Второй «боец» был на голову выше первого, но ещё более собран, полностью подготовлен для драки. У обоих и губы, и носы, и уши почему-то были уже в ссадинах, опухли, на рубашках виднелись следы крови, и пыли. В таком же состоянии были и ботинки со штанами.

Первыми, конечно, бурно и с восторгом отреагировали Мальцев с Кобзевым…

– О, Генка, Никита! Откуда вы?

– Ну, наконец-то! Где вы были, паршивцы? – ерошил мальцам волосы Сашка Кобзев. – А мы подумали – сбежали!

– Я же потерял вас! – обнимая мальчишек, улыбался Мальцев. – Я испугался!

Мальчишки спинами прижимались ещё к Мальцеву, исподлобья, зло и угрожающе оглядывали стоящих вокруг них взрослых. И без синяков и ссадин, узнать их было бы пожалуй трудно. Во-первых, армейская стрижка резко изменила лица, и одежда соответственно дополнила… Но глаза… Глаза были всё те же: злые и беспомощные… Как и у тех, позавчерашних. Хотя, менялись… Видя, что их Мальцеву с Кобзевым ничто похоже не угрожает, мальчишки немного расслабились… Расслабилось и окружение…

– Это что, я не понял, они? – спросил лейтенант, недоверчиво указывая рукой на мальчишек. – Из-за которых… э-э-э, сыр-бор? А не узнать! Кто их бил? – с угрозой в голосе спросил музыкантов, словно они могли знать, повернулся к мальчишкам, присел перед ними, чтоб на одном уровне быть, глаза видеть. – Кто вас бил? Как вы сюда попали?

Старший «боец» кивнул головой на дверь…

– Нас те два дяденьки это… на машине привезли.

– Лейтенанты? Откуда?

– А мы это… – начал меньший, но старший ткнул его локтём в бок, молчи, мол, но младший не обратил внимания. – Мы там четырёх местных буйволов раскидали… – хвастливо сообщил он.

– Не ври, – только для младшего, глухо заметил старший. – Если б не лейтенанты…

Меньший легко с этим согласился.

– Да, – со вздохом признался он. – Нам бы хана без них пришла. Они же старше. И их территория…

– А-а-а, так это вы к нам, значит, прорывались? Через чужую территорию, да? – воскликнул дирижёр.

– Ага!

– Герои, значит?! – определил лейтенант. – Молодцы!

– Ага! – опять согласился меньший.

– Нет, – возразил старший. – Мы не герои. Мы наоборот. Мы перед дядь Геной виноваты. Мы не хотели… Мы хотели сказать…

– Что сказать? – подался к ним Мальцев.

– Что… мы с тобой хотим, и с Кобзевым, и… с вами! – пряча глаза, выговорил старший.

– Да! – с вызовом и надеждой в голосе подтвердил и младший. – Не надо нас никуда отдавать. – В голосе слышались сдерживаемые слёзы… – Мы, как вы хотим стать, большими, и музыкантами, вот. – И вновь вспомнил, воскликнул обиженно. – И вы не трогайте Мальцева! Он хороший, да!

После таких бесхитростных слов, «совет старейшин» уже походил на «совет осужденных». И стыдно было от чего-то, и, главное, пацанов жалко…

– Да успокойся ты, гроза буйволов, – пряча глаза, воскликнул старшина. – Никто не трогает твоего Мальцева. Он сам кого хочешь может, это… – старшина в педагогических целях не стал уточнять концовку. Сейчас он больше походил на случайно провинившегося деда, чем на «грозного» старшину. Кстати, остальные тоже. Чепиков, тот вообще, хоть и держался ещё чуть в стороне, но лицо выражало полную поддержку, сочувствие и соучастие. И не поймёшь, что мужика достало – слово мальчишек, или хук Мальцева. Наверное всё же хук… А может и слово… Чего гадать, и то, и другое, наверное. Дуплетный «выстрел», порой, верное дело.

– Как мы, значит? – повторил лейтенант. В голосе слышались и гордость и растерянность.

– Да! – прозвучало одновременно и вполне определённо.

– Понятно! – кивнул лейтенант, и глянул на своих подчинённых. – И что нам теперь делать, в таком случае, я не знаю, а? – В голосе доминировала растерянность. Но не сильно так, всё же – командир, словно их мнение в первую очередь услышать хотел.

– Как что, – за всех, мгновенно отреагировал старшина. – Учить. Воспитывать, значит, коль так всё вырисовывается. Большое дело, что ли? Не вопрос.

– А как? На чём? – продолжал копаться в каких-то для себя непонятных мелочах лейтенант.

– А сейчас узнаем, – уверенно заявил старшина. – Давайте-ка, орлы, в начале познакомимся. Меня зовут товарищ старшина, эээ… Константин Саныч, а можно просто, товарищ старшина и всё, так привычнее. А это товарищ лейтенант, дирижёр, наш руководитель. А это…

– А это Мальцев, а это Кобзев… – Генка проявил познания. – А я – Штоп… нет, я это… Генка. А это Никита.

– Всё ясно. С остальными, значит, познакомимся в процессе… Вопрос. – Константин Саныч поднял указательный палец вверх. – Скажите-ка, Никита, на чём бы вы хотели, говорите, научиться играть?

– На этом, – уверенно заявил Никита, указав на Мальцева. – Как у дядь-Гены.

– Понятно, на тромбоне, значит, – угадал старшина. – Хорошее дело. Ну а вы, молодой человек?

– А я… – Генка крутил головой, смешно нахмурив брови, перебирал глазами стоящие на стеллаже музыкальные инструменты, потом уверенно ткнул пальцем в самый большой из них. – На этом.

– Ух, ты, а не слабо будет? – с восхищением и сомнением воскликнул старшина.

– Нет… Большая такая, красивая… – Глаза Генкины сияли, как та, указанная им туба. Наконец он оторвал взгляд от неё, спросил старшину. – А что? Она тяжёлая?

– Туба-бас? – старшина хитро сощурился. – Да как сказать… У хозяина вот и спроси. – Указал на большого Трушкина.

Генка, искоса, осторожно, изучающее, снизу вверх оглядел большого Трушкина, его плечи, руки, отрицательно покачал головой.

– Нет, тяжёлая, наверное.

– Да, для тебя – пока – точно, – согласился старшина, и предложил, будто нашёл. – А давай так, начнёшь с флейты-пикколо. Вот!

– Как? Почему это я? Зачем мне какую-то эту… Кто это?

– Не кто, а что. Это инструмент такой, как раз под твой рост, и губы… Когда заживут, естественно. Кстати, друзья, – старшина полностью уже владел ситуацией, ему бы ещё парочку таких воспитанников, тоном наставника, пафосно обратился к обоим мальчишкам. – У музыкантов железное правило: губы и пальцы беречь… Непременно!

– И голову… – подсказал Чепиков.

– Ага, и всё остальное, – в поучительном тоне продолжил лейтенант, и пояснил. – Не драться, например.

– А сами? – Генка смотрел светло и чисто…

Музыканты, смущённо коротко переглянулись, не в бровь, а в глаз получилось. За всех, оправдываясь, поторопился отмазаться Трушкин.

– А мы же не дрались, мы силой мерялись… Да!

– Ага, заливай, – криво усмехнулся исцарапанным, в ссадинах лицом Никита, врите, мол, врите, дяденьки, такая уматная картинка была, ни с чем не спутаешь. – Мы видели…

– Ладно, забыли всё, – главным арбитром вмешался дирижёр. Ему тоже было не по-себе и от самого конфликта и от вынужденного вранья. Главное, неприятно было перед мальчишками, словно это именно он соврал, он выкручивался. – Больше не дерёмся, – заявил он. – Не ругаемся – категорически! – говорим правильные слова.

– А какие правильные? – Генка вновь смотрел светло и чисто. Лейтенант не поверил бесхитростному взгляды мальчишки, ответил осторожно.

– Например, не «заливаешь», а «шутишь»…

– Шутишь? – словно эхо, ровным тоном переспросил мальчишка. Прозвучало это не то вопросом, не то утверждением. Похоже третье значение тому было.

Детское сознание – для взрослых – потёмки.

– В смысле? – Лейтенант пытался угадать именно третье значение, держался, но с толку сбит был. – Не понял. – Смущаясь, признался он.

– Ну, сам щас сказал… – выразительно глянув на остальных взрослых, пояснил «очевидное» Генка.

– А-а-а, нет, я не шутил. – Было видно, что дирижёр так и не понял Генкиного вопроса, «не догнал». Не понял лейтенант, поэтому быстренько переключил внимание на другое, тоже важное. – И, кстати, взрослых обычно называют на «вы», – заметил он. – У нас, у военных, вообще положено всех называть на «вы».

– И Никиту? – Не поверил Генка.

– Да! И тебя… – кивнул головой лейтенант, и немедленно поправился. – Вас, то есть…

– Клёво!

– Не клёво, а хорошо, – вновь поправил лейтенант, и немедленно поторопился прервать грозивший надолго затянуться урок, вспомнил о задании. – Слушайте, а как нам быть с полковником, с расследованием? Мне же поручено… – Вопрос был обращён к подчинённым, к музыкантам, точнее, к членам «старейшин».

– А чего расследовать? Нечего расследовать, – заявил старшина тоном постового ГИБДДе. – Всё ясно. Пойдём к нему все вместе и скажем, чтобы туфту не гнал… эээ… – Константин Саныч осёкся… В упор глядя только на Генку и Никиту подчёркнуто медленно исправился. – Чтобы он не придумывал, и никого не слушал.

– Нет, нет, нет, нет… – лейтенант замахал руками. – Всем нельзя – не колхоз – да и как их, таких, – лейтенант указал рукой на расцветшие синяки и ссадины, – показывать. Совсем командир напугается. Зачем нам, скажет, чужие хулиганы, своих достаточно.

– Мы вам не чужие… обиженно перебили Генка, повторил. – Не чужие, вот!

– И мы не хулиганы! – так же с вызовом, добавил Никита.

– Мы знаем, знаем, – успокаивая, поддержал их Мальцев. – Не волнуйтесь. Я с вами!

– Стоп! В армии нет слова «я», – строго заметил старшина, как клин вбил, или на место поставил. – Есть только – «мы». Понятно?

– Понятно, Константин Саныч, знаем.

– То-то!..

– Он говорит, надо чтобы полковник в это поверил, – пришёл на выручку другу Кобзев.

– Он поверит! – в голос воскликнули мальчишки. – Вы же поверили… Поверили, да, поверили?

– Мы, пожалуй, да! – ответил старшина и скривился. – Но, он полковник.

– Ладно, Константин Саныч, он – полковник, – в пику старшине, резонно заметил дирижёр, почти обиделся, – а я тоже, извините, командир… По крайней мере здесь, в оркестре. – И немедленно, вполне командирским тоном подвёл черту. – Значит так, подождём, когда следы сойдут, тогда и представим командиру, познакомим… Найдём хорошую минутку… – и уже бодро и весело, как обычно, потирая руки, обратился к Мальцеву и Кобзеву. – Так, говорите, слух у них есть… Это мы сейчас и проверим… Если что, завтра с утра и на занятия… Надеюсь, они не опоздают у вас на занятия, а Геннадий?

– Никак нет, товарищ лейтенант, – бодро ответил Мальцев, и тут же осторожно добавил, – я думаю.

– А они как думают?

– Тоже, никак нет! – явно копируя Мальцева, в унисон отрапортовали мальчишки.

– Вот и хорошо! – бодро отметил дирижёр. – Это по-нашему, по-военному. Главное, вполне определённо. – И уже сам себе, под нос, совсем не бодро. – А там видно будет… Или грудь в орденах, или голова…

– О чём это он? – Генка и Никита удивлённо смотрели на Мальцева.

Мальцев, глянул на лейтенанта, весело усмехнулся, наклонившись к мальчишкам, шепнул:

– Он у нас главный музыкальный шаман здесь, молится, наверное, чтобы всё хорошо было.

– Товарищ лейтенант, – громко воскликнул Генка, приободрил лейтенанта. – Не надо шаманничать, не переживайте, у нас всё хорошо будет. Зуб… это… чес-слово. Да, Никита?

– Определённо, – отчеканил Никита.

– Ну, если так…

* * *

На следующий день остальные музыканты оркестра – прямо с 8.20., ошарашены были «крутыми» новостями. Что-то такое ждали, в принципе, но уж не настолько! Во-первых, у них в оркестре будут теперь два своих юных воспитанника – целых два воспитона! Правда с испытательным сроком, если всё нормально, но это деталь. Второе, Генка Мальцев с Кобзевым не сдали оказывается пацанов в детприёмник, как должны были, а наоборот, Генка Мальцев взял их к себе в семью… К себе! «Ну, молоток!», «Ну человече!», «Не может быть!», «Он что, дурак что ли?» «Во, дал!» «Мужик, однако! Наш человек!» В-третьих. Генка Мальцев теперь как бы отец-одиночка, бобыль… «Ни хрена себе!», «Вот это новость!», «Как это?!» Да Алла бросила его, ушла… «Она? Она что, с дуба упала?!» Даже напакостила, говорят, напоследок! К командиру полка сходила, к «бате», наплела там что-то совсем уж поганое…

«Про кого?»

«Про Генку, наверное, про кого же ещё, про мужа своего…»

«А что Генка? Что про него? Нормальный мужик, каких хоть и много, но, извините, поискать…»

«Да что, она, там, жена, вообще про него знать может? Как он по утрам зарядку делает, или где сапоги с ботинками сапожным кремом щёткой натирает? Так это все знают, кто рядом живёт… И вообще, она же жена, должна поддерживать мужа, он ведь военный человек! Разве не знала, когда замуж за него просилась, или как там у них было…»

Короче, Алла – это не жена, это времянка. Жалеть нечего. Тем более, детей ему не родила, красовалась-кочевряжилась, «трали-вали, не те сандалии». Вспомнили некоторую её холодность к музыкантам, или замкнутость, или отстранённость, – не понять… Одно слово – «прибалтийка», селёдка, значит. Совсем она не в духе Генки Мальцева, нет. Генка не такой. Генка – русский. Он как медведь, и сильный, и горячий, и… Он, как все они, музыканты оркестра, хороший, свойский парень. То, что надо! Про Аллу всё: закончили говорить, забыли, проехали. Решили – Генку поддержать, и морально, и как понадобится, это единогласно, с Аллой не здороваться, и вообще – вдвойне единогласно. Пусть «девка» знает, кого она потеряла. Пусть, пусть…

Что именно на «Совете» обсуждали – какую главную проблему, – никто так и не узнал. Догадывались, про мальчишек, конечно. Оценивали поступок Мальцева, не проступок, это понятно. Такую ответственность человек на себя взял… О-о-о! Не каждому под силу… А Генка взял, и решился. Молодец! И оркестр, значит, тоже хорош, если у них теперь целых два своих воспитонов. Это здорово! Это ништяк! Это классно! Это круто!

Так примерно утром обсуждали до тех пор, пока эти воспитоны и не появились. До 8.40. Они вошли, вместе с Мальцевым и Сашкой Кобзевым. Кобзев им теперь вроде дядьки, родственник почти. Вошли мальчишки, и встали, застеснялись.

– А-а-а, вот они, значит, какие наши воспитанники! Здравствуйте-здравствуйте! Проходите! – многоголосо и ободряюще послышалось со всех сторон оркестрового класса. Совсем не так слышалось, как несколько дней назад, на разборке. Музыканты, в единой военной форме, наглаженные, выбритые, пахнущие как двадцать парикмахерских, с зеркалом блестящими музыкальными инструментами в руках, только начали «раздуваться» – готовясь к занятиям, разогревать губы, пальцы, инструменты, – прервались, дружески улыбаясь новичкам. – Какие молодые-красивые… Проходите-проходите, не стесняйтесь. Будьте как дома… – Синяки и ссадины никто вроде и не заметил.

Наклонившись к мальчишкам, только для них, Мальцев, ободряя, тихонько сказал:

– Я ж говорил, не бойтесь, проходите, здесь все свои, – ему приятно было видеть своих товарищей не только едиными своей военной формой, но и добротой, и радушием. Он легонько подтолкнул мальчишек вперёд. – Проходите, проходите.

– Принимайте, товарищи музыканты, пополнение, – голосом диктора телевидения, торжественно объявил Кобзев, дядька их. – Просим любить и жаловать!

– О-о-о!

– Ну-ка, ну-ка!..

– Здравствуйте… – осторожно поздоровался Никита.

– Здравия желаем, – не отстал, отчеканил за ним Генка, словно тренировался где.

Музыканты зашевелились – ты смотри, это уже что-то! Первым, знакомиться, подошёл Трубников, протянул Никите руку.

– Давайте знакомиться. Я – Трубников. – Музыкант осторожно пожал маленькую, ответно протянутую руку, заметил для всех. – Сила есть. Наш человек. – Наклонился к мальчишке доверительным тоном произнёс. – Когда неофициально – можно дядя Коля. Идёт?

– Идёт. А я Никита.

– А я – Тимофеев. – Тимофеев наклонился к Генке. – Можно Жека. На трубе играю. Видишь? Тоже прапорщик.

– Ага! Я вижу. А я Генка.

– Здорово Генка.

– Не здорово, а здравия желаю, – торжественно поправил Генка, по-взрослому встряхивая Жекину руку.

– Ух, ты! Молоток, воспитон, правильно заметил. Здравия желаю, товарищ воспитанник.

– Здравия желаю, товарищ… это…

– Прапорщик, – пришёл на помощь Тимофеев.

– Ага, прапорщик, – повторил Генка, и было видно, что он пытается запомнить новые для себя звания-названия.

– Ничего, не тушуйтесь, ребята, – ободрил Трушкин. – День-два и всех запомните. Меня вы знаете, я – Трушкин, дядя Лёва. Мы уже знакомы.

– Ага. Давно уже, – кивнул Генка, торопливо оглядывая музыкантов…

– Ты кого-то ищешь, потерял? – шутливо забеспокоился Кобзев. – Если меня, дядьку вашего – я здесь!

– Не… Я это… А где, который на этой играет, как её, на какой старшина мне вчера сказал учиться?

– По-моему, на флейте-пикколо он тебе сказал, – напомнил Мальцев.

– Ага-ага, точно!

– Так это к старшему сержанту Фокину. Он у нас специалист по деревянным. По кларнетам с флейтами, то есть…

Фокин, уже почти со своего места, забыв щёлкать клапанами кларнета, быстро вернулся.

– Он хочет на флейте учиться, да? Так старшина сказал? Сказал?

– Да, тебе повезло, будешь смену себе готовить, – сообщил «вердикт» Кобзев. – Надеемся, оправдаешь доверие командования. Мы за тебя поручились.

– Так мы запросто, – лицом светлея, заявил Фокин. В другой бы момент он не пропустил Кобзеву высокопарный подтекст в свой адрес, тоже бы чем-нибудь таким-этаким ответил, но не сейчас. Сейчас другое. Сейчас серьёзное. Серьёзно и ответил. – С пацанами мне в легкую. С девками, тут да, тут у меня почему-то не получается. Точно бы не смог. – Это он про свою дочь, рокершу. Его понимали. Мужчинам всегда с мальчишками проще, если, конечно, жена, по-своему не воспитает, тогда ломать приходится. Значит, вывод один: чаще с мальчишками надо быть, и все дела. Чего непонятного? Всё хорошо тогда будет.

– Поэтому тебе мальчишку и доверяют, – тоном учителя, указал Кобзев. – Не подведи.

– Ладно, наставник, без тебя разберёмся, – кладя руку мальчишке на плечо, беззлобно огрызнулся Фокин на Кобзева. – Ну, Генаха, молодец, ты меня порадовал. Вдвойне, значит, приятно познакомиться! С флейтой ты правильно решил, мудро. Флейта с кларнетом – первые инструменты в оркестре. Все остальные – после, на втором плане, подыгровка. Так себе, значит. Идём, я тебе место наше в оркестре покажу, будешь со мной проходить университеты. – Прихватив от стенки свободный стул, и легко маневрируя, Фокин пробрался к своему месту, принялся осторожно раздвигать стулья своего ряда, двигать соседние пюпитры, ему старательно помогал Генка.

За ними приятно было наблюдать… Очень даже. Необычно всё это было. Большой военный и маленький, тоже в военной форме. Учитель и ученик. Наставник и воспитанник… Да-а-а…

Приятно однако день с утра начинается, приятно…

Фокину завидовали. На Фокина смотрели как на выигравшего приз в игре «На кого компьютер пальцем укажет». Всегда приятно, когда тебе дают воспитанника. Именно тебе. Это значит, что ты уже где-то на голову выше других. Тебе доверяют! Ты уже не просто музыкант, как все остальные, а – наставник. Учитель, значит. Другой уровень самооценки, другое место в обществе. И уважение, и гордость, и ответственность, и забота… Много чего. Другое всё. Дру-го-е! Главное, с воспитанниками в оркестре теплее взаимоотношения становятся, это да.

Все хорошо знали – а ведь так вначале завидовали им! – как «в гору» пошли дела у коллег музыкантов «летунов», они неподалёку квартируют, почти соседи, когда к ним в оркестр приняли на работу девушек-музыкантш – совсем же другое дело. Плохое. Сразу начались конфликты, пока музыканты не разобрались – кто есть кто, кто с кем, и кто кого. Женские ножки, груди, и всё остальное прочее мгновенно привели мужиков к разного рода конфликтам. То хохотали музыканты – рассказывали – где ни попадя, как придурки, то ревновали друг к другу, как глупцы, то заигрывали, нервничали, петушились… До драк, говорят, доходило… Разве ж это служба?! Нет, конечно, мученье. Соединение полов, где угодно, тем более в военном оркестре совсем не удачный вариант для службы: лишние нервы, лишние переживания. Армии это надо, стране надо?! То-то… Кстати, и срочники в оркестре, тоже не лучший вариант. Коллектив непроизвольно делится на две группы: контрактники и срочники. Деды и молодёжь, старики и салаги. «Подай-сбегай-принеси…» Значит, дистанция, значит, не уважение, значит… Холодно. А вот когда в оркестре воспитанники – милое дело.

Воспитанники, если их не много, и они молодые совсем, маленькие – превращают оркестр в тёплое существо. Тёп-ло-е! Почти домашнее… Хотя все внешние военные атрибуты более того, подчёркнуто с гордостью присутствуют.

– А Никита на чём будет учиться? – вопрос вполне уместный. Воспитанников же двое, один определился, а второй нет вроде, задал вопрос Трубников, потому что тоже бы мог учить, да, вполне. Без тенора оркестр не оркестр, и вообще…

– А Никита уже определился, да, Никит? – чуть обнимая рыжего Никиту, гордо заявил Мальцев. Только сейчас все заметили, что мальчишка тоже рыжий, как и сам Мальцев.

– Да, – ответил Никита. – На тромбоне, как дядь Гена.

– А-а-а, понятно, – огорчённо пронеслось по студии. Рыжий, значит, к рыжему. Ладно, пусть так, если мальчишка определился, подождём. Такое случается – многие знали, помнили – возьмётся иной человек на инструменте учиться, занимается, занимается, а потом, вдруг, раз, и на другой инструмент переходит… Почему? А в другом больше себя увидел, нормальное дело, жизнь. Пусть пробует, потом видно будет.

Хлопнула дверь, вошёл старшина, старший прапорщик Хайченко. Быстрый, подтянутый, пусть и с животиком, но подчёркнуто бравый, старший прапорщик же…

– Здравствуйте, товарищи. – Останавливаясь, требовательно всех оглядывая, поздоровался он.

– Здра-жела-товар-старш-прапорщик! – музыканты прогрохотали словно на плацу. Оглохнуть можно. У мальчишек в восхищении глаза округлились, лица вытянулись, а у старшины даже брови наверх подпрыгнули, но понял, ох, «артисты», для мальчишек стараются, урок дают, ладно, пусть так.

Коротко улыбнулся всем, и воспитанникам, вижу, мол, говорил его взгляд, что вы здесь, что не опоздали. Отметил про себя: и вид у них не плохой. Молодец, Мальцев. Мальчишки начищены, наглажены, любо-дорого смотреть, не то что недавно. Когда это недавно? Это разве было? Не было этого. Конечно, не было… Мираж! Сон! Плохое кино! Нормальные пацаны, даже ссадин на лицах не особо заметно… И Мальцев нормально выглядит, улыбчив, чуть-чуть правда нервничает, но это нормально, день-то для него какой, – первый… И все остальные тоже ничего, довольны вроде.

Короткую паузу прервал дирижёр. Лейтенант Фомичёв широко шагнул в оркестровый класс… Прямой, высокий, стройный. Кстати, и тулья его фуражки не такая «взлётная», есть вкус у лейтенанта, не гонится за модой.

Увидев командира, старшина ещё больше подтянулся, подтянулись и музыканты. Коротко глянув на музыкантов, старшина громко скомандовал:

– Ор-ркестр, смир-рно! Равнение на ср-редину! – Чётко повернулся и сделал несколько чётких шагов на встречу лейтенанту. Они одновременно остановились, старшина громко и отчётливо доложил. – Товарищ лейтенант, оркестр к занятиям готов. Старшина оркестра – старший прапорщик Хайченко. – Сделал шаг в сторону, уступая дорогу лейтенанту. Лейтенант шагнул вперёд, так же громко и отчётливо поздоровался:

– Здравствуйте, товарищ музыканты!..

Музыканты, вытянувшись, в полуулыбках, на секунду замерли, набрав воздух… Мальчишки, так же как и все музыканты, стоя, восхищённо крутили головами, сверкали глазами, стараясь всё увидеть, ничего не пропустить, цвели румянцем. Это что-то! Невероятное событие! Генка даже глазами в притворном испуге хлопал, ожидая ответного громкого приветствия… И проморгал.

– Здравия-жела-товарищ-лейтенант! – Обвалом прозвучало в комнате. Как четыре хлопка по Генкиным ушам, а у Никиты рот даже сам собой открылся… Вот это да… Приветствие сегодня получилось как никогда необычно мощным, слаженным и убедительным. Лейтенант с довольной улыбкой усмехнулся.

– Молодцы! Что скажешь, – музыканты! – затем скомандовал. – Вольно! Садись.

Музыканты молча опустились на свои стулья, положив инструменты на колени, изредка косясь на мальчишек, один сидел возле Чепикова, другой около Мальцева, смотрели на дирижёра. Приятно было видеть доброе удивление и восхищение на лицах своих новых воспитанников.

– Вы уже в курсе, я вижу, познакомились… – После короткой паузы произнёс дирижёр. – Мне бы только хотелось, чтобы такое хорошее настроение у вас осталось на долго. – Лейтенант неспешно прошёлся перед безмолвно внимающим составом музыкантов, продолжил. Правда теперь на его лице улыбки не было. Не столько строг был, сколько серьёзен и задумчив. Словно он – размышляя, – мыслил вслух. – Мы все должны понимать, что это не игра, не детский, сад, это служба, военная, причём, служба. Но, теперь, вместе с тем, и воспитание. И доброе, и строгое, и правильное, и профессиональное. Мы должны передать – причём, каждый из нас! – подчеркнул лейтенант. – Всё самое лучшее, что у нас, профессионалов есть. И знания, и мастерство, и любовь к инструменту, к музыке, к оркестру, к армии, к своей стране. Наши молодые товарищи должны увидеть, что такое настоящая дружба, что такое коллектив, что такое ансамбль… Они должны вырасти такими, как вы сейчас, а вы – стать ещё лучше… Потому что нельзя воспитывать доброе, самому оставаться психологически стагнирующим… Нужно обязательно расти. И вместе с ними, и опережая во многом. Вы понимаете меня? – лейтенант внимательно вглядывался в лица своих подчинённых.

– Так точно! – отозвался старшина. – Стагнирующим, это, значит, застывшим?

– Угу! Почти так, – согласился лейтенант.

– …Мы понимаем, – донеслось из оркестра.

Тех, встречающих, гордых и восторженных улыбок на лицах уже не было. Перед дирижёром сидели взрослые люди, серьёзные и размышляющие. Как раз то, что и хотел увидеть лейтенант. Больше всего он опасался, что приход воспитанников они воспримут как некое развлечение, лёгкое для себя и пустячное.

– Я очень не хочу, чтобы вы, как ансамбль, опустились до уровня хорошо играющего самодеятельного духового оркестра, да я этого и не допущу. Я хочу в вас видеть нечто большее, чем вы есть, и были до сих пор… Даже лучше, чем когда вы были на конкурсе, в Стокгольме. Вы это можете. И что очень важно! У вас есть шанс, есть! И я… – лейтенант неожиданно улыбнулся. – Очень рад этому. – Заявил он, а закончил вообще, как ребёнок, не то просительно, не то извинительно. – Правда!!

Ну, лейтенант, ну, дирижёр, ну выдал… Так здорово растолковал… Музыканты выдохнули, зашевелились, не зная, аплодировать, или молча кивать головами… Не выдержали, послышались аплодисменты…

– Да, ещё… – остановил лейтенант. – Я должен сказать, что всё это пока неофициально. Командир полка «добро» ещё не дал. Там вообще другое мнение на этот счёт. Нам придётся доказать, что мы можем, что это возможно, что нам можно доверять. За свой счёт, собственными силами.

– Мы сможем!

– Да, вполне…

– Попробуем, товарищ лейтенант. Постараемся.

– Докажем…

– Себе, в первую очередь, – подчеркнул лейтенант, и повернулся к мальчишкам. – А как думают наши воспитанники, вы, Никита?

Никита сначала растерялся, он заслушался приятной мелодикой речи, в которой было много нового для него, необычного, её добрыми эмоциями, теплом отношения. Совсем другое состояние испытывал, против того – всего несколько дней назад – подвального, чердачного. Там были другие мысли, другое настроение. Полное отрицание всего и вся, там пофигизм, обида, лень, злость, хитрость, зависть, цинизм, опустошённость, и ни малейшего представления, что будет не только послезавтра, а даже завтра, даже в тот же день, вечером, сейчас. А тут!..

– Вы готовы работать и с нами, и над собой? – Требовательно спросил лейтенант. Музыканты внимательно, подбадривая, поддерживая взглядами, молча смотрели на мальчишку, ждали.

– Готов! – коротко ответил тот и смешался. Так никто и никогда с ним, раньше, не разговаривал, а он ждал этого, он хотел…

Музыканты одобрительно выдохнули, правильно сказал, молодец. Улыбнулся и дирижёр, нашёл глазами младшего…

– А вы, Гена?

Генка совсем был согласен, давно ещё, сейчас с любопытством и осторожностью разглядывал кларнет, который дал ему подержать дядь Леня, наставник его, старший сержант… Хороший, кстати, дядька, добрый. Генке давно здесь всё нравилось, это было видно, чего спрашивать, и вообще. Вопрос не застал его врасплох.

– Так точно. – Официальным тоном сообщил он, не поворачивая головы и не отрывая глаз от блестящих переплетений клавиш-клапанов, и добавил, совсем не официально. – Вчера же ещё! Я же говорил.

Музыканты весело рассмеялись Генкиной непосредственности, а действительно, чего «кота за хвост тянуть», если давно всё решено…

– Ну и отлично, – одобрил дирижёр. – В ребят я верю, в вас, музыкантов, тоже, в наставниках не сомневаюсь… Правда всем придётся им помогать…

– Я… Я могу взять на себя муз грамоту! – вызвался полностью уже пришедший в себя после Генкиного хука Чепиков, смутился под взглядами товарищей, но выдержал, пояснил. – У меня всегда «пятёрка» в училище была, я лучше всех теорию знал, и… это… я с вами, со всеми.

– Хорошо. Пусть будет так, – согласился лейтенант. – Нам придётся многому учить… Возможно, и к школе готовить… Но это чуть позже… А сейчас, давайте послушаем, как мы играем… – Пояснил. – Вы будете играть, а мы с воспитанниками будем слушать… – Музыканты одобрительно зашевелились, действительно давайте, покажем… Дирижёр глянул на свой пюпитр, потом на старшину оркестра, сказал:

– Пройдёмся по праздничной парадной программе. Нет возражений?

– Нет. Самое то! – за всех ответил старшина… Музыканты вновь зашевелились, но уже по другому – настраиваясь на рабочий лад… У кого-то едва слышно брякнул карабин наплечного ремня, задев за корпус инструмента, кто-то коротко продул клапана, скрипнул чей-то стул…

– Внимание! – вскинув обе руки вверх, на уровень своей головы, скомандовал лейтенант. Чуть склонив голову, из-под локтей и прямо, убеждаясь в готовности, быстро и внимательно оглядел музыкантов. Лицо его было необычным, словно он – волшебник – предполагал заглянуть внутрь чего-то особо интересного, хорошего, возвышенного, и вместе с тем необычайно таинственного, увлекательного и загадочного, раскрыть это всё для себя и всех. Уже заранее гордясь, что у него это получится, у них получится… При слове «внимание», музыканты мгновенно взяли инструменты наизготовку, приготовились к игре… – Все вместе! – почти пропел дирижёр. – Сильная доля, и-и-и, р-раз!.. – резко отмахнул…

* * *

«Мусульманин», один из помощников Гейдара, молодой русский парень, с хорошим «боевым» криминальным прошлым, и в Чечне, и где можно было, составил карту обычных перемещений Форда «Дюранго» Мальцева по городу. Гейдар торопил, выделил неделю. Ничего в перемещениях сложного вроде не было: дом, автозаправка, воинская часть, супермаркет «Перекрёсток» иногда универсам «Копейка», автомойка, фордовский автосервис, спортзал в воинской части, там же и баня, или сауна, это «Мусульманин» установить не смог, не проходил на территорию, видел, что с вениками выходили, снова дом, воинская часть, итак по кругу. Это удалось установить за неделю слежения. Доложил Гейдару. Отставной подполковник внимательно изучил. Основных точек для работы, получалось, было три: автосервис, ночная стоянка возле дома и дневная у воинской части. В принципе, этого достаточно. Растяжку можно установить ночью в промежутке от 2-х до 3-х часов, темно возле домов, безлюдно; в рабочее время – у воинской части. Но были минусы. С 3-х часов до 7-ми утра легко могли либо собачники во дворе проходя между машинами на растяжке случайно подорваться, либо просто жители, что недопустимо. Срыв операции, трата времени и материалов. Что касается воинской части, там тоже не всё гладко: обстановка не изучена, на неё нужно время.

Осложняло то, Гейдар помнил визуально, что проезд в районе объекта был абсолютно голым. Справа забор воинской части, слева, тоже за глухим бетонным забором, чья-то заброшенная промплощадка – об этом говорили повисшие плечи ржавых конструкций мостовых кранов. Ни деревьев, ни кустарника. Движение машин и случайных прохожих, если таковые и могли быть, учитывая «бесконечную» протяжённость улицы и её «тупиковость», в достаточном секторе просматривались из окон проходной КПП. Да и солдаты, помощники дежурного, то и дело днём ворота туда-сюда открывают-закрывают, пыль вениками метут, прохожих от безделья высматривают. Изучить всё это, конечно, можно, встав несколько раз якобы на ремонт двигателя, или в поисках бензина – «помогите, ребята, машина сдохла, я заплачу». Но это нежелательно. Легко состыкуют потом. Итак уже «Мусульманин» наверное за неделю наследил. Можно и магнитную мину подложить… Хорошее дело. Тогда, значит, у дома. Или в автосервисе. Кстати, наиболее удобный вариант. Если не считать возможность кинуть гранату в окно машины, во время движения, либо расстрелять её с мотоцикла из автомата… Но в одном случае, впустую целый день можно рядом проездить, окна могут так и не открыться, стёкла тонированные, работает кондиционер, – хлопотный вариант, затратный. В другом случае всё слишком громко, эпатажно, и ещё не известно, удастся ли всех ликвидировать. Стрельба на улице, всегда непросто. Большой подготовки требует. И в том, и в другом случае шума много, много лишних людей, много зачистки. Это характерно для мафии, или работающих под них, но не для Гейдара. Гейдар хоть и темпераментный – южный, как говорят, человек, но в работе холоден и спокоен. До сих пор и жив потому, и не сидит на шконке, где мог бы… На всё воля Всевышнего! Хотя, мудро полагал Гейдар, на Аллаха надейся, а осла привязывай, всё много раз продумывал, потому и уберёгся. Главное, работать и тише, и чище, грамотнее…

Автосервис, для этого, хороший вариант. Найти там человека, заплатить хороший аванс, он и установит мину с дистанционным взрывателем. Времени для установки потребуется не много, минуты… В крайнем случае, машину на подъёмнике можно хоть на все сутки задержать… «Мастера», конечно, убрать придётся, но это несложно. Через день или потеряется, бедолага, или в драку с какими бомжами попадёт, в колодец загремит с «ушибами» несовместными с жизнью. А потом можно и на кнопку нажать. Милое дело!.. «Бум-м!» «Там-там-тара, там-та-ра-рам-там-та-ра!»… Под похоронный марш и полетели, голубчики, на небеса! А можно ещё интереснее… Да, вполне…

Гейдар задумался…

* * *

Прошла неделя. Мальчишки осваивались. Синяков и ссадин уже след простыл, на лицах закрепился румянец, в глазах живой огонёк. И любопытства, и уважения, и часто горечи оттого, что многое не получается. Совсем не получается, как у наставников, у музыкантов… И губы уже болят, и спина, и пальцы… А вы думали!.. Столько всего интересного и трудного на мальчишек свалилось, жуть просто. И губы нужно вот так держать, и диафрагму, и пальцы – руки-крюки – не так, а вот так, и пальцовка тут тебе, и позиции, и нотный стан, и ноты, и октавы, и длительности нот, и паузы… Кошмар! Но интересно. И учителей много вокруг. И дядь Гена, и дядя Саша, и дядя Коля, и дядя Валя, Константин Саныч, товарищ лейтенант, который дирижёр, и дежурный по части, и помдежи, всех и не перечислишь. Мальчишки уже легко различали духовые инструменты. Знали, где, например альт, где тенор, а где баритон. Что самая кривая дудка, закрученная сильно, это валторна… Какие они – трубы, тромбон и кларнет с флейтой, мальчишки сразу запомнили, не говоря про барабаны и тарелки. Ещё узнали про бунчук, про партитуры, нотные партии, пюпитры… «Встать», «смирно», «вольно», «перерыв»… Много всего интересного, очень много. Несколько дней рот у мальчишек, в свободное время от постановки звуков на своих инструментах, совсем от вопросов не закрывался. И что это? и как это? и зачем это? и почему это?.. Главное, с чем не обратись, всегда ответ есть – в ту же секунду! – не только ответ, целый пример, пожалуйста, образец… А какую музыку они играют! – в восторге переглядывались между собой мальчишки – полный улёт, то есть отпад, эээ, классную, вкусную, красивую, громкую, чёткую, здоровскую, уматную, превосходную.

Сидя в оркестре, с заметным восторгом слушали военные марши. Музыка ведь, кто не знает, из середины оркестра совсем по-другому звучит, не то, что со стороны, доходчивее. И сверху вниз, и вдоль и поперёк тебя музыка прошибает. Словно в «Марше танкистов» сам в танке сидишь, или на штурмовике в небо взмываешь, или ракету на учебную цель ведёшь. Такие вот они доходчивые военные марши. После них всё в душе кувырком прыгает. Так и заявил Генка дирижёру на его вопрос: «Ну и как вам наша музыка, нравится, нет?»

– Нам?! – Генку можно было не спрашивать, на лице всё написано было. – О-о-о… Прямо вот, всё кувырком тут… – он указал на голову, и смутился.

– Это хорошо или плохо? – пряча улыбку, уточнил дирижёр.

– Конечно, хорошо, здорово! – Генка аж подпрыгнул, не удержался, разве не понятно. – Да, Никит? Никита!

Никита не слышал. Никита каждый раз с трудом приходил в себя, когда оркестр умолкал. Долго потому что ещё слышал в ушах победный гром музыки, где-то плавал ещё, летал… Музыканты уже и не играют, а музыка ещё звучит. Долго звучит… И совсем это не странно, в душе потому что звучит, в голове… Звучит, как мотор заведённый, как самолётный пропеллер… Здорово! На месте не усидишь… Нет, Никита себя держал в руках, а Генка не мог. В Генке всё прыгало. Рвалось наружу, особенно глаза, брови, уши – сами собой кажется двигались, щёки не отставали, руки, ноги… Трудно усидеть. Словно именно в нём весь оркестр тот играл, из него музыка наружу вырывалась… Он похоже и был тем оркестром. Хоть и маленький, но большой. Очень большой и очень сильный. Красивый и восторженный. Оркестр… Генка!

– Да-а-а… Мне нравится… – не громко говорил Никита, к чему-то в себе прислушиваясь.

– А я скоро буду так играть? – часто и всех, спрашивал Генка.

– Как вот наставник даст «добро», так и будешь. – Уклончиво отвечали все, так же отвечал и дирижёр, лейтенант.

Генка «прокисал», знал, дядя Лёня Фокин строгий наставник, он долго не разрешит… Потому что там столько нужно уметь, столько помнить и знать! Но дядя Лёня обещал – «скоро», и Генка снова хватался за свою «пикколку». С трудом расставлял пальцы на «дырках», смешно растягивал губы, косил глаза… «Не торопись. Ровнее играй. Держи звук… Так…» – требовал дядя Лёня. «Хорошо, хорошо, – подбадривал в это время дядя Гена Мальцев Никиту. – Молодец! Достаёт у тебя рука до 7-й позиции, достаёт… Не зажимай кисть, расслабь… расслабь… Вот так, ага… Звук держи, держи звук… Хорошо. И теперь, так же обратно, ровненько, целыми нотами… Не плавай… Считай про себя… Раз, два, три, четыре… Так, так, молодец…» Никита передвигал кулису, дул свои целые ноты, запоминал позиции… 1-ая, 2-я, 3-я… их 7-мь. И губы уже болят, и кисть руки тяжестью наливается, инструмент гирей висит, но… Что-то уже вроде получалось, проскакивало. Иногда. Порой… И это было в радость, восторженную радость, небывалую. Это вдохновляло и Генку, и Никиту, и наставников… «Ну вот, вот, молодцы, получается… Учитесь, учитесь, Москва не сразу строилась», дружно ободряли они.

Всё хорошо пошло-поехало, но нужно было к командиру полка идти, легализовываться, разрешения просить… Докладывать, как было приказано, результаты неофициального служебного расследования. Но лейтенант оттягивал время, морально не готов был, не торопили и музыканты. Боялись получить отказ… Но пришлось. Вернее, командир сам пришёл. Да, как снег на голову в середине лета. Ни музыканты, ни лейтенант даже подготовиться не успели. Ни слова нужные придумать, ни акценты педагогические – там, где надо, в устном меморандуме расставить, ни мальчишек спрятать-подготовить. Полковник взял и вошёл в оркестровый класс, даже без стука, а может и не расслышали музыканты, играли… Брови нахмурены, строгий взгляд, на погонах два просвета три звезды, руки за спину… Большой начальник, «батя». Лейтенант спиной к двери стоял, по глазам музыкантов и догадался… Там не глаза были, прожектора, красные семафоры… Испуганно отобразив их состояние на своём лице, один в один, как у пацана застигнутого грозными родителями с дымящей сигаретой в губах, лейтенант, не оглядываясь, двумя руками отмахнул, остановил оркестр, срывающимся голосом завзятого строевого командира отрывисто, вполне бодро скомандовал: «Ор-ркестр, встать, смир-рно!», сменил лицо на покорную маску младшего по званию, готовый к неминуемому разносу начальника, чётко повернулся навстречу.

– Вольно. Сидите. – Махнул рукой полковник. Он успел уже оглядеть музыкантов, разглядел что нужно было, с трудом похоже подбирал нужный тон для разговора.

– Вольно, садись… – вытянувшись в струнку, ровный и стройный, красавец просто, лицо бледное, уши горят, эхом повторил лейтенант.

Полковник запнулся потому, все это поняли, что увидел мальчишек.

– Понятно! – словно в подтверждение, произнёс он. Вздохнув, простецки глянув на музыкантов, пояснил. – А то мне докладывают, у нас в оркестре воспитанники, говорят, товарищ полковник, новые люди появились, а я и не знаю… Дай, думаю, зайду, познакомлюсь. А то ведь не дождёшься. На пенсию уйдёшь – знать не будешь…

– Никак нет, товарищ полковник… – борясь с полярными эмоциями, никак ещё не мог взять себя в руки лейтенант. – То есть так точно… Извините, никак нет… Я как раз собирался…

Музыканты – слыша лейтенанта, все с одинаковыми демонстративно «чистыми», армейскими, лицами – агитплакаты с них пиши, – на самом деле горячо сочувствовали своему командиру, видели, как не легко порой быть командиром, пусть даже и дирижёром.

– Вижу… – похоже не иронизируя, с тем же простецким лицом, бросил полковник, усаживаясь на дирижёрский стул. – Продолжайте, товарищ дирижёр. Я вас слушаю. Говорите, говорите, я уже пришёл, собираться не надо. Докладывайте. – Для убедительности своего внимания, даже ногу на ногу закинул, качнул ею, валяй мол, друг, рассказывай, ну.

– Есть докладывать, – послушно отозвался лейтенант, и начал соответственно, излишне бодро. – Товарищ полковник, мы вот тут… – сбился, почти стушевался, начал выкручиваться. – Я, вернее… приняли решение… Точнее, хотели с вами посоветоваться…

– Угу-угу… – пряча взгляд, подбадривал полковник. – Так-так… – даже свободной ногой ещё пару раз качнул, мол, как это ему интересно. – Продолжайте.

– Докладываю, заявление не подтвердилось, а мальчишки… Вот они… Хорошие ребята. Слух у обоих отличный… Я сам проверял, да!

Первая половина его речи прозвучала как приговор – «не подтвердилось», а вторая, как прошение о помиловании. Так, по крайней мере поняли все музыканты.

– Так-так… – командир похоже не врубался, ждал продолжения. Лейтенанту пришлось расширить доказательную базу.

– Кстати, успехи уже есть… Наставники за ними закреплены. Отличники боевой и музыкальной службы – старший сержант Фокин и прапорщик Мальцев, – в этом месте лейтенант на всякий случай мудро усилил позиции наставников, утяжелил, – и весь оркестр, – даже голосом важность момента подчеркнул, – с желанием передают профессиональный опыт будущим музыкантам. У них получится. Да, получится! Всё, товарищ полковник. Доклад закончил.

– Угу! Очень интересно! И слух, говорите отличный? – ох, хитрец, заинтересованно переспросил полковник.

– Так точно, товарищ полковник, абсолютный… Только торопятся слишком. – Не замечая иронии, посетовал лейтенант. – Взрослых догнать хотят…

– Вот как?

– Да. Особенно Геннадий Ершов… Но он молодой ещё, по складу – холерик… Это нормально. А Никита Бодров постарше, спокойнее… У них получится, товарищ полковник. Да-да, мы не сомневаемся…

– Кто не сомневается? – полковник неодобрительно сощурился.

– Я, товарищ полковник, – как девица покраснев, исправился лейтенант.

– Теперь понятно. А то я подумал, у вас колхоз, джаз-банда, а не военный оркестр. – Командир нахмурил брови, коротко вздохнул, помолчал, глядя почему-то под ноги задумчиво произнёс. – Значит, говорите, Ершов и Бодров…

Наставники – Мальцев и Фокин успели подтолкнуть своих воспитанников, те громко отозвались:

– Так точно, товарищ полковник.

У командира брови вверх вскинулись. Генкин голос звучал не только громче, но и октавой выше. Чуть не оглушил. Полковник не знал, что перед этим воспитанник Ершов третью октаву уже на своей флейте разучивал, в тональности был.

– О-о-о, вот даже как! – воскликнул полковник. Но было непонятно, радуется или огорчается, доволен или нет. К тому же пробурчал по-взрослому, возраст, наверное. – А что их родители? Что они говорят? Они знают? – спросил он.

– Никак нет. Мы не успели, – уже чётко продолжал рапортовать лейтенант. – Занимаемся постановкой звука, аппликатурой, набиваем амбушюр. Следующим этапом – знакомство с родителями.

– У нас нет родителей, – осторожно высказались мальчишки.

– Да, у них нет родителей, – подтвердил лейтенант.

– Как это нет, – глубоко удивился полковник. – Если они – вот они, значит, где-то и родители быть должны. Должны быть. Не из пробирки же…

О, с этим были все согласны. Пробирки, это – слава Богу! – неопределённое будущее, эра супер-техно. Потом когда-нибудь, только не сегодня, не сейчас! Слава Богу, музыканты, как и все люди, привычным методом обходятся, приятным.

– Найдём, товарищ полковник, – с готовностью согласился лейтенант. – Если есть – обязательно найдём.

– Значит так, – сбрасывая ногу и хлопая ладонями по коленям, подвёл черту полковник. – Когда найдёте, тогда всё и решим. Понятно?

– Так точно! – лейтенант уже пришёл в себя, уже «мыслил в русле».

– А Ершову с Бодровым тоже понятно? – переводя взгляд, спросил полковник. Да знал он, что понятно, знал, просто ещё раз услышать хотел два тех звонких голосишки… Задели за что-то, напомнили… Как два пионерских горна в заводском цехе… Как фанфары, светло и чисто…

– Так точно! – выпалили они, как из пугача выстрелили.

– Вот и хорошо, – вслушиваясь ещё в отголоски, полковник коротко улыбнулся, или только показалось, вновь сурово посмотрел на лейтенанта. – Дело не закончено, товарищ дирижёр, – усилил значение. – Всё только начинается. Вы понимаете?

– Так точно, товарищ полковник, понимаю.

– А если я в чём перегнул палку… – полковник уже смотрел в глаза прапорщику Мальцеву, – прошу извинить. Введён в заблуждение был. Бывает. – Мальцев понимал, понимал и лейтенант, остальные пытались вникнуть в скрытый смысл фразы, чего это он там бормочет про какую-то палку с заблуждением, кто и где заблудился? Полковник помолчал, кивнул не то Мальцеву головой, а может и всем, не то извинился, а может и поблагодарил за понимание, перевёл взгляд на лейтенанта. – Ладно. Жду результатов… Да не как соловей…

– Не понял, товарищ полковник!

– Я говорю, не как соловей лета… Не долго, значит…

– А-а-а, понял, – совсем как мальчишка, обрадовано воскликнул лейтенант. – Фолклёр! – Но тут же оборвал себя, доложил строго по-военному. – Есть, не долго.

– Ну вот и хорошо, – легко вздохнув, произнёс полковник, поднимаясь со стула.

– Оркестр-р, встать. Смир-рно! – успел скомандовать дирижёр.

– Вольно. Занимайтесь. – Властно отмахнул рукой командир. Уходил, попутно глянув на Бодрова и Ершова, с другими глазами – другими! – все это заметили… В принципе, внешне всё было так же: два просвета, три звезды, тот же шаг, руки за спину, а глаза… глаза… Глаза, как бы это сказать, не то что умные – это понятно, – добрые, что необычно… Командир полка же, старший офицер, почти генерал, и на тебе…

Ушёл.

Музыканты облегчённо выдохнули, пронесло… Радостно друг другу улыбались: и мальчишек не выгнал, и нагоняя не получили… Никто! И дирижёр молодец, всё как надо изложил, и воспитанники ответили по-военному… Полковник тоже хорош – соображает… Не ругать музыкантов надо – конечно! – а поддерживать, гордиться…

– Хорошо, что вы первым не пошли к нему на доклад, товарищ лейтенант, раньше, – с чувством заметил старший прапорщик Хайченко.

– Почему это? – удивился лейтенант. Он был ещё между небом и землёй. В нём происходил обратный процесс, резкое расслабление после встречи со своим командиром, старшим офицером. Настроечная такая «глисса» от полковника к лейтенанту, теперь вот к старшему прапорщику.

– А неизвестно как бы в кабинете вопрос решился, – раскрыл суть своего мудрого умозаключения старшина. – Начальство в кабинетах другое, суровое: ать, два, выговор, пятнадцать суток, и все дела. А когда в массы приходит, оно доброе, сентиментальное… Его в народе брать надо, тёпленьким, как вы сейчас…

– Ну так… – без окраски в голосе буркнул лейтенант… – Кха-гхымм… Как учили…

– Да, товарищ лейтенант, Здорово! Полный мажор у вас сегодня получился! – похвалил и Кобзев. – Удачно! Как по нотам!

– Кстати, вовремя напомнили, Кобзев, спасибо, – кивнул лейтенант и без перехода, громко щёлкая дирижёрской палочкой о край пульта, сообщил всем. – Продолжим занятия.

Ну вот тебе раз, «аудитория» «прокисла».

– Перерыв бы надо, – в успокаивающейся тишине, осторожно заметил старшина. – Перекурить, и это… в туалет… Давно уже терпим.

– А, ну да, согласен, прервёмся на десять минут, – согласно кивнул лейтенант. – У меня тоже закипело. – И громко объявил всем. – Перерыв.

Совсем другое дело! Ур-ра!

Музыканты дружно загремели на выход…

* * *

Рынок четвёртый день лихорадило. Началось с понедельника. Люди в штатском, совсем обычные по виду покупатели, провели ряд закупок, оказавшихся контрольными. Тут же всё перекрыл ОМОН с ОБЭПом. Началась проверка всех и вся. Среди продавцов возникла плохо скрываемая паника. В одних местах торговые места срочно закрывались, там где не успели так поступить, товар бросали, смотрели на него со стороны, удивлённо, жалостливо, с сочувствием… В восьми из десяти контрольных закупок был недовес, в 90 %-ах отсутствовали подлинные и просто необходимые сертификаты, тест-контроль показал в продуктах наличие нитратов, четыре продукта – дикоросы – отчаянно фонили радиацией. Адреса происхождения товаров были изменены; не возможно было установить, сколько доставлено товара, сколько продано; остаток в кассах, наличка, многократно превышала сумму проданного; продавцы мгновенно перестали понимать по-русски, жестами давали понять, что это их личные деньги, или мычали что-то невразумительное, указывая куда-то в сторону: маленький, мол, человек, не русский, плохо понимаю… Но это цветочки. ОБЭПовцы нашли наркотики, кокаин, марихуану, общим весом 382 грамма, четыре боевых Калаша с полными магазинами, три пистолета – один боевой ПМ, два газовых, переделанных под боевые, четыре гранаты «Ф-1», девять снаряжённых пистолетных обоймы, шестьдесят боевых, россыпью, патронов к автомату АКМ, пятнадцать бейсбольных бит – «только для защиты, начальник, только для защиты», не считая «серьёзных» ножей, которые продавцы выдавали за сугубо хозяйственные… Тридцать человек не имели разрешительных документов на въезд в Россию вообще, двадцать два человека имели поддельные документы.

Рынок гудел растерянно, как трансформатор, получив сильную дозу напряжения.

В кабинете хозяина рынка, в сейфе, ОБЭПовцы, в присутствии понятых нашли 260 тысяч американских долларов стосотенными купюрами, 165 тысяч Евробанкнотами номиналом 50, 100, восемьсот тысяч российских рублей, шесть дорогих колье в фирменных футлярах, без чеков, женских золотых колец общим весом 824 грамм десять подарочных мужских часов «Ролекс», тоже неизвестного как – для хозяина, попавших в сейф, шесть позолоченных настольных зажигалок, не считая нескольких тонких папок с документами, которые были так же описаны и изъяты.

Азамат, несколько раз прочитав постановление на обыск, с трудом вчитался в подпись прокурора под постановлением, понял, был страшно удивлён, просто в панике был, которую умело выдавал за гнев в адрес затесавшихся в его законопослушное предприятие разных тупых и своевольных инородцев: «Поувольняю! – шипел он, дёргаясь объёмным телом, в сторону якобы своих заместителей, которых почему-то не оказалось на месте: два в командировках были, третьего он накануне, сказал, уволил за нечистоплотность, наверное он и виноват. Кстати, ключ от сейфа у него тоже был. – Всех разгоню. Не позволю порочить. Так подставить, так подставить!.. Идиоты! Сволочи, Ишаки!!»

Обычные фразы. Гнев обычный… Пурга!

В его кабинете находились четыре молодых человека, следователи, две женщины и двое мужчин, составляли акты… Вежливые лица, профессиональные, закрытые, холодные, сугубо официальные…

– Честное слово – верите? – с жаром взывал Азамат. – Никогда такого не было. Мамой клянусь! Куском хлеба!.. Первый раз… Чтоб на моём рынке… Я и подумать не мог. Так меня подставить… А можно мне позвонить? – у него во время обыска предусмотрительно забрали два сотовых телефона, отключили городской, вообще до поры до времени исключили из общения с внешним миром.

Да, и вправду такого ещё не было. Так серьёзно и неуважительно с ним никто ещё не поступал, действительно первый раз. Почему? За что? Кто заказал? И главное, как разрулить? Как…

– Пожалуйста, – спокойно ответил один из следователей, подталкивая к Азамату телефонную раскладушку. – Только вряд ли поможет.

– Да нет, что вы, я женщине… – криво хихикнул Азамат, понимая, что некрасиво выглядит, не солидно, да куда уж теперь… – Жене сообщить, чтоб на обед не ждала. А можно я в приёмную выйду, чтоб вам не мешать?

– А ваша жена разве с вами живёт, она здесь?

– Она? Нет, она… дома… там… с родителями, с детьми…

– Вы же сказали про обед…

– Нет, в смысле, да… Сами понимаете – оговорился, волнуюсь… Просто женщине. Можно.

– Ну выйдите. Только не дальше. Мы ещё не закончили…

В приёмной, как и предполагал он, хотя надеялся на другое, преграждая и вход, и выход, в полной экипировке стояли два здоровенных терминатора-омоновца, в толстых касках, чёрных масках, с короткими, необычной конструкции тупыми автоматами в руках.

Они с интересом смотрели на выскочившего из кабинета вспотевшего хозяина рынка, владельца. Да, да, он хозяин, он владелец, но он не один владелец, их несколько, они тоже должны… Да, должны… Вернее, в курсе должны быть, помочь Азамату. Деньги берут, пусть выручают…

Азамат торопливо и нервно набрал нужный ему номер… Номер был заблокирован, он набрал следующий, тот тоже не отвечал, он набрал третий…

Третий тоже молчал… Молчал. Все нужные молчали.

У-у-у…

* * *

– Генка, ты спишь, не спишь?

– Ну, чё? Не сплю, засыпаю…

Поздний вечер. 23.00.

Мальчишки лежали в постелях. Мальцев, плотно прикрыв дверь, возился на кухне: едва слышно гремел посудой, чем-то постукивал, ножом вроде… Или завтрак на утро готовил, догадался Никита, или завтрашний ужин…

– Погоди засыпать, – поворачиваясь к другу, подперев голову рукой, шёпотом, тревожно потребовал он. – Дядь Гене одному наверное трудно. Понял? Видишь какой он всё время грустный?

– Где? Я не заметил. А что?

– Надо что-то делать.

– Посуду мыть? Я могу.

– Мелюзга!

– Сам мелюзга. А что? – Генка, скрестив ноги, сел на своей кровати. Неясная тень на фоне стены смотрелась взъерошенной.

– Посуду и всё остальное – по графику.

– Ну, я помню. А что?

– Мужчине, я слышал, без жены трудно. Без женщины.

– Мне не трудно.

– И мне нет. Но он большой, взрослый, и у него была жена…

– Которая Алла?

– Да.

– Так она же ушла! – Генка всплеснул руками.

– Я знаю. Поэтому он и грустит.

Генка подумал и предложил:

– А давай его спросим! – Генкина тень «клюнула» вперёд.

– Ну да. Я что, маленький о таком спрашивать. И без того сам знаю.

– И я…

Никита тоже сел на кровати.

– А давай к ней позвоним, или съездим… – предложил он.

– Давай, – с готовностью отозвался Генка. – А как?

– Не знаю, – расстроено признался Никита. – Надо придумать. Нам нужно сказать ей, что Мальцев хороший. И мы…

– Что мы?

– Мы тоже хорошие…

– О, а я могу ей гамму на две октавы сыграть… – восторженно предложил Генка. – Правда-правда… – зашептал он азартно. – У меня уже иногда получается. Да, чесслово, без ошибок… Дядь Лёня сегодня сказал: «Молоток. Ты меня радуешь», вот. Да-да, сказал… Слышал?

Никита это пропустил, это понятно, это само собой…

– Она не будет слушать, – с нажимом произнёс он. – Она злая.

– Почему? – удивился Генка. – Что мы ей плохого сделали? Я ничего. Я даже её не видел.

– И я ничего. Но она же не музыкант, не мужчина…

– Это да. Она бы так быстро гамму на флейте не запомнила… А у тебя вообще сложняк. Ни одной дырки на тромбоне, ни одного клапана… Я б вообще там не запомнил. А мундштук какой здоровый! Провалиться можно.

– Ты бы запомнил. Только у тебя рука короткая… Там же 7-я позиция…

– У меня? А давай смеряем!

– Давай…

Мальчишки вскочили, встали друг к другу боками, Никита развернул Генку правым боком, выровнял его и своё правое плечо. Вытянул вниз руку… Сравнил. Генкина рука на целую ладонь была короче…

– Видишь. Я говорил.

– Зато у меня звук выше, чем у твоего тромбона, – с обидой в голосе заявил Генка.

– А у меня ниже… – парировал Никита.

С этим Генке пришлось согласиться.

– Да… – со вздохом произнёс он, забираясь в кровать. – Потому что у меня «пикколка» маленькая, а у тебя большая… А рука, если хочешь знать, отрастёт, дотянется…

– А зачем тебе длинная рука, ты что ли пианист, баскетболист… Сам же говоришь, флейта у тебя маленькая! Зачем тебе лишние эти… метры…

– Ни зачем. Мне не надо. Мне итак хорошо.

– Вот. Я и говорю… А у неё есть телефон?

– У кого? А-а-а… Не знаю. Я же её не видел, ты что! Наверное есть. Сейчас даже у многих детей телефоны… Идёт себе такой… Даже ноты не знает, а телефон уже есть… А давай попросим дядь Гену, чтобы нам тоже купил, а?

– Зачем? Чтобы я тебе звонил, а ты мне? Я и без телефона с тобой могу разговаривать…

– Я тоже…

Мальчишки помолчали… Так же шёпотом, тишину нарушил старший.

– Ты как думаешь, у неё такая же фамилия, как и у дядь Гены, нет?

– У неё? Такая же… а какая же… Только её зовут Алла…

– Это я понимаю… Значит, нужно у дядь Гены в записной книжке посмотреть на букву «мэ»

– Не «мэ», а «ма».

– Почему «ма»?

– Ну он же Мальцев, значит «ма».

– А-а-а… правильно. Правильно дядь Лёня про тебя сказал «молоток». Рубишь!

– Ну так… Музыкант же я, флейтист. А ты знаешь, что флейта, самый первый инструмент в оркестре, нет?

Никита отмахнулся:

– Ага, знаю, тромбон тоже. Не сбивай. Тогда, значит, посмотрим и на ту, и на другую букву, чтоб не пропустить.

– Ага. А как?

– Завтра, пока дядь Гена будет бриться, ты у него и вытащишь из кителя.

– Я!! – в ужасе воскликнул Генка, аж ниже стал, едва с уровнем кровати не сровнялся.

– Ну давай я… – с напряжением в голосе предложил Никита. – Тогда отвлекать будешь его ты…

Генка недоумевал. В толк взять не мог…

– Мы ж слово им да-али!! – Даже заикаться начал.

– Дали, – почти спокойно ответил Никита, оглянувшись на закрытую дверь чётко Генке произнёс. – Но это один раз, последний. Для дела же… Не для себя… Чтоб Мальцев не хмурился…

О, ради этого Генка мог пойти на некоторые отступления от высоких договорённостей. Только ради этого.

– Ладно, я его буду отвлекать, – с трудом выдавил из себя.

– Хорошо. Это по настоящему в последний раз, – строго произнёс Никита, даже пальцем пригрозил. – Последний, понял!

– Это ты кому?

– Себе.

– А-а-а… – Генка сладко зевнул. – Давай тогда спать, завтра с утра зарядка…

– Может дядь Гена проспит?

– Ага, жди! Держи… карман… ши… шире… – Генка вновь длинно зевнул. – Он может… и в три часа но-о-очи вста-а-ать, – сам себе, уже засыпая, бормотал Генка. – И в два, и в…

Никита прислушался… Генка уже молча сопел, спал…

На кухне звуки тоже исчезли, погас и свет, раздались тихие шаги. Никита быстро вытянулся под простынёй, закрыл глаза, наблюдал из-под ресниц. Дверь в комнату приоткрылась, в проёме появилась большая тень, фигура дядь Гены. Тень – прислушиваясь, постояла, потом оторвалась от двери, в развалку, тихонечко прошла к окну… Дядь Гена пошире створку там видимо открыл, догадался Никита, потому что на него пахнуло прохладным воздухом… Волной невидимой тихонько окатило… Хорошо так, приятно… Дядь Гена Мальцев вернулся, поправил на мальчишках одеяла, и так же тихонечко вышел, оставив дверь открытой…

«Пошёл спать… – закрывая глаза, расслабляясь и удобнее умащиваясь, отметил Никита, мысленно пожелал. – Спокойной ночи, дядь Гена… – Подумал и добавил. – И я – Никита, тоже, тромбонист. И Генка… флейтист… И… все… музыканты… и…»

Через минуту и он уже крепко спал…

* * *

«Ой-ой, сейчас заденет! Ой, тормози!» – с трудом сохраняя на лице признаки спокойствия, внутренне паниковал полковник Золотарёв. Ужасно почему-то сегодня паниковал. Во-первых, стрелка спидометра всё время держалась на цифре 120-130 км, и это в такой-то автомобильной толчее… Словно услышав командира, старший сержант Волошин, водитель командирской «Волги», резко тормознул, спасая свой и чужой бампер. Полковник резко качнулся вперёд, поймав руками переднюю панель, уперевшись в неё, неодобрительно глянул на водителя, поправил на голове сползшую фуражку. «Волга», едва не ткнувшись в идущую впереди машину, остановилась, как и все остальные, по всем рядам «забитого» разнокалиберными машинами шоссе… Сзади и справа, чьи-то обставленные водители, недовольно крякнули спецсигналами, косясь на солдата за рулём. …«А-а-а, хрен вам!» – тоже кто-то опаздывает, злорадно подумал полковник, оглядывая соседние ряды. Там, почти прижавшись к его машине «нервничали» две чёрные иномарки, похоже «Ауди». Волошин их обставил, молодец, водитель, так их… Привыкли, понимаешь, с маяками. А вот без них попробуйте… «Извините, товарищ полковник, я сейчас вывернусь, пробки», – сообщил водитель, выискивая глазами необходимое для резкого старта пространство. Командир полка молчал. Нервничал он ещё и потому, что хоть и выехали заранее, но всё же могли опоздать на совещание, что недопустимо. Причём, приехать нужно было обязательно минут за двадцать раньше, не позже. Оглядеться, переговорить… себя в порядок привести… Водитель, старший сержант срочной службы Сергей Волошин знал это, понимал, старался. Сейчас, как и раньше, то гнал машину, пересекая сплошную линию разметки, где это было возможно, то еле плёлся, как сейчас вот, словно в разномастное стадо коров – идущих к вечерней дойке, попал…

Не успели войти в штаб, как полковника Золотарёва тут же срочно потребовали в кабинет к командиру дивизии генералу Пишванову, «срочно». Золотарёв удивился, больше встревожился. Не частое явление. Совещание обычно проходит в зале заседаний, знал, как и то, что к встрече с генералом нужно обязательно готовиться. Сейчас, все основные документы полковника Золотарёва находились в папке у его заместителя по боевой подготовке… Золотарёв растерянно оглядывался, надеясь увидеть в коридоре полковника Колесова, своего заместителя, но того как назло нигде не было. Да и ответственный дежурный торопил: «Пройдёмте, товарищ полковник. Генерал-майор нервничает, ждёт».

– А по какому вопросу? – задерживая шаг, собираясь с мыслями, выигрывал время командир полка.

– Не могу знать, товарищ полковник, – офицер отрицательно качал головой. – Приказано: как только появитесь, сразу к нему… Прошу… – Коротко постучав в дверь кабинета командующего дивизией, ответственный дежурный предупредительно открыл её… Золотарёву осталось только войти…

– Разрешите? Здравия желаю, товарищ генерал, – слыша за собой закрывшуюся дверь, приложив руку к околышу фуражки, доложил по уставному. – Полковник Золотарёв…

Просторный светлый кабинет. На улице жара, в кабинете приятная прохлада. Множество окон, на полу паркет по диагонали высвечен весёлыми солнечными лучами, широкая ковровая дорожка, огромный рабочий стол с набором письменных принадлежностей и настольной лампой, сбоку плоский компьютер – новизна, при старом комдиве его не было, ещё левее несколько белых – советских – телефонов прямой связи с Минобороны, командующим войсками, округом, воинскими подразделениями. На стене портрет министра обороны, на столе – чуть развёрнут для посетителей – портрет Президента. Есть и длинный стол, для оперативных совещаний, и место для неофициальных бесед: кожаный диван, два кресла и столик… Генерал Пишванов, моложавый мужик, со звездой Героя России на кителе, улыбаясь шёл на встречу.

– Вижу, вижу. Не опоздал.

– Пробки, товарищ генерал-майор. Водитель молодец.

– Знаю, но не опоздал же. Нам на вертолёты бы пересаживаться, да кто ж разрешит… Авиаторы сами пешком по городу ходят… Проходи, Юрий Михайлович. – Старшие офицеры поздоровались, генерал указал полковнику на стул возле стола. – Присаживайся.

– Я документы не взял, они у моего заместителя, товарищ генерал. Разрешите принести? – Золотарёв чувствовал себя неуютно. Никогда не ходил к начальству не подготовленным. Всегда знал что нужно и по какому поводу, а сейчас терялся.

– Да нет, не нужны мне бумажки… Они в своё время, – генерал сел напротив полковника, придвинулся ближе, положил руки на стол. – Тут другое. – Помолчал некоторое время, глядя прямо в глаза. – Я слышал, вы у себя детский сад там открыли… Суворовское училище, кадетский корпус? Или что это? – спросил он.

Оп-па! Ни один мускул на лице полковника не дрогнул, хотя он точно растерялся, комдив это по глазам видел, и пауза с ответом излишне затянулась. В принципе, комдив знал, полковник Золотарёв, как и все остальные командиры его полков, на любой вопрос о боевой готовности полка, вооружении, материально-техническом обеспечении, обучении, состоянии воинской дисциплины, и прочих обширных армейских проблемах подчинённых в любое время дня и ночи мог ответить. Не просто ответить, а конкретно и с определённой точностью: готовы потому что были, жили этим. Но про «детский сад» – для Золотарёва, было полной неожиданностью. Комдив это угадал, уловил, с интересом наблюдал. Верная значит информация, отметил он про себя, ну-ну, и что?.. А Золотарёв мучился, судорожно размышлял: говорить – не говорить… Не говорить – потому, что и сам ни достойного ответа не видел, ни программы решения создавшейся ситуации. А во-вторых, это вытекало из первого, рано значит было докладывать. Вопрос был не проработан, не подготовлен. Комдив ждал. Полковника сбивало ещё и то, каким ровным, спокойным тоном был задан вопрос, из которого не возможно было понять отношение начальника, доволен, или ругать будет…

– Никак нет. Детский сад мы не потянем, товарищ генерал, – попытался было отшутиться полковник.

– Я понимаю, – генерал не принял шутку, смотрел всё так же спокойно и серьёзно. – А что же это?

– Это… Виноват… Инициатива, случайность… Я назначил расследование. – Полковнику Золотарёву вдруг стало жарко. Он заёрзал на месте.

– Так… А если коротко и в общих чертах… Поясните.

– Докладываю. Музыканты моего оркестра отбили двух подростков у… – Полковник на секунду замялся, но нашёл нейтральное определение. – У иногородних торговцев на рынке, беспризорников.

– Угу-угу, так.

– Но вместо того, чтобы сдать их в детскую комнату милиции, оставили себе, товарищ генерал… на воспитание вроде бы… Только двоих, этих…

– Угу… – Всё так же нейтрально поддакивал генерал, но переспросил. – Так, вроде бы, или оставили?

– Да, вроде бы… оставили… – Полковник юлил, это было заметно. И в этом чувствовал себя очень плохо, мялся. Невольно ждал подсказки от начальства, старался угадать, а помощи не было… Первым же высказать своего мнения он не мог. Не приучен был, не получив приказа бежать впереди «паровоза»… А вот получилось… Стыдился сейчас за свой малодушие. А действительно, поступок он совершил или проступок? Сам то он считал, что это поступок, а вот как к этому отнесётся генерал? Кто-то ведь ему доложил? Когда? В каких красках и под каким углом? Это же важно! «Махнёт шашкой» генерал – всё пропало, не восстановишь.

– А вы-то сами как думаете? – словно подслушав, задал вопрос генерал. – То что вы назначили служебное расследование я понял. Только угол постановки вопроса не понял, по какому поводу: зачем отбили или зачем взяли?

– То, что отбили – это хорошо… наверное, а вот… Беспризорники, товарищ генерал, жалко.

– Что-то проясняется, хотя, не совсем. И дальше что?

– Я беседовал с дирижёром, лейтенантом Фомичёвым, и музыкантами, но они стоят на своём, нельзя выбрасывать детей из коллектива, это не гуманно, не по христиански, не по человечески… Либерализм, товарищ генерал, демократия… Допустимый фактор, я думаю, приходится считаться… К тому же, разрешающий приказ министра обороны России есть, брать в войска воспитанников.

– Я знаю. В наших войсках вы впереди планеты всей. Понятно. А ваше, личное мнение?

– Моё? – удивившись и одновременно прислушиваясь к себе, переспросил полковник и неожиданно выпалил, даже обрадовался этому. – Я с ними полностью согласен, товарищ генерал, коллектив здоровый, не только в армейском плане, но и в творческом, лауреаты, если помните…

– А-а-а, да-да! Как же, как же, помню, – улыбнулся генерал. – Как раз перед моим назначением это было, мне рассказывали, в Швецию летали… Хорошо показались. Не опозорились. Командующий благодарности всем объявлял… Главком даже в курсе был… Помню.

– Так точно. А они – мальчишки – дети, как-никак, наше будущее… Стыдно порой смотреть… В наше-то время…

– Угу, это понятно. И вы значит решили… – генерал умолк, заострив интонацией, давая возможность полковнику высказаться…

– Решили, но не окончательно ещё, – вновь сбился на «осторожный» тон полковник. – Я дал команду найти их родителей… по возможности… Выяснить их статус, мнение… Мы же не можем без разрешения родителей…

– Это правильно, – генерал одобрительно кивнул головой. – А если у них родителей нет?

– Такого не может быть. Родители у всех есть.

– Я понимаю, – согласился генерал, и вновь озадачил. – А если они в горячих точках где погибли, или в отдалённых краях сроки отбывают?

– Какие точки? Они местные! А если сидят родители, или спились, тем более значит есть смысл помочь ребятам… Вытащить их… Наш долг, честь!

– Это да, это да… Хорошие слова, сильные… Все бы так понимали!.. А с другой стороны, – генерал откинулся на спинку стула, задумчиво нахмурился. – Не наша это работа, мы же не педучилище, не академия… Мы – армия.

– Да, но у нас большие воспитательные возможности, товарищ генерал, – позволил не согласиться полковник. – У нас кадры, техника, традиции… Мы – армия, да.

– Согласен. Но я говорю о том, что нам боевой подготовкой нужно заниматься, новую технику осваивать, вооружение… Укреплять силы. Время-то какое, сами же видите… Терроризмом, шовинизм, национализм, коррупция, преступная халатность… Геополитические претензии, территориальные, политические, олигархические… – генерал пристукнул кулаком по столу. – Это похлеще прямого противника будет, там проще. – Золотарёву это было понятно, даже золотая звёздочка на груди генерала утвердительно качнулась. – Нас командующий собирал, – продолжил комдив, кивнув головой за спину, – я на совещании сейчас об этом докладывать буду, особо нацеливал, сказал, президент на нас рассчитывает, на народ, армию…

– Мы не подведём, товарищ генерал… И нам без разницы какой национальности враг и где он находится. Враг – есть враг, а друг – есть друг. Хоть жёлтый, хоть чёрный, хоть коричневый, хоть в крапинку, если друг… Нас всегда учили уважать любые национальности. Лишь бы они не нарушали наши законы, Конституцию. Не ущемляли наши права, права тех же мальчишек, например… А тут…

– А что, кстати, тут?

– Дети на улице, не учатся… Одни в рабстве, другие, если не в тюрьмах, воровским и бандитским приёмам их специалистами обучаются… Каким наше государство будет завтра? Кто к нам в армию придёт?

– Это да. Хороший вопрос. Я с вами согласен. Я тоже думал об этом. Но ведь есть и специальные военные училища, и кадетские корпуса, и военно-спортивные лагеря, школы, нам-то зачем это?

– Как зачем, товарищ генерал, мы ведь тоже часть общества, не худшая, я думаю, нам есть что передать… Не воры мы, не бандиты… В моём полку это уж точно. На музыкантов я вообще надеюсь… Вернее – уверен в них.

– Вот этого от вас я и ждал! – обрадовано воскликнул генерал. В тот же момент в дверях кабинета неожиданно появился зам комдива по боевой подготовке. Генерал кивнул ему головой – понимаю, мол, сейчас, вновь повернулся к полковнику Золотарёву, дверь бесшумно закрылась. – А то всё вокруг, да около ходите, Юрий Михайлович, не поймёшь вас. – Заметил он укоризненно.

– Так я ж опасался, что не разрешите…

– А кто вам сказал, что я разрешил? Вы ж сказали – временно… Я так и понял. Поживём – увидим. К тому же, ни денег на это нет, ни соответствующей финансовой статьи… Как вы, кстати, с этим решили?

– Решим, товарищ генерал, – легко отмахнулся полковник. – Там ведь, ни два бойца, даже ни полтора, – мальчишки. Их и одели уже музыканты, и обули, они уже репетируют… Хорошие ребята, кстати. Я уже познакомился с ними, один Ершов, другой Бодров. Приятные пацаны, шустрые, инструменты осваивают…

– Вот даже как! Ершов и Бодров… Интересно. – Генерал задумался, нахмурил брови. – Знакомые фамилии. У меня несколько офицеров в полку с такими фамилиями были, давно правда. В последнее время: один, замом по боевой подготовке был, майор Бодров – в Академии Генштаба сейчас учится, я знаю, заканчивает уже. Второй, тоже умница, голова, бывший мой начштаба, подполковник, сейчас таким же полком, как у вас, на Дальнем Востоке командует. Однофамильцы, я думаю. Я их семьи хорошо знаю… – светлея лицом поправился. – Знал… – Золотарёв кивнул головой, мол, нормальное дело в армии, товарищ генерал, обычное. Генерал улыбнулся – я понимаю, вставая дал понять: беседа окончена. – Уговорил, Юрий Михайлович, заеду как-нибудь, покажешь пополнение, воспитанников своих, похвастаешь. Если удачно получится – распространим опыт, если нет – что-нибудь придумаем, в смысле пеняй на себя… Добро?

– Так точно, товарищ генерал-майор, я понял.

– Ну, пошли на совещание. Заждались там уже…

* * *

Две недели не прошло, а мальчишки уже стали своими. Словно всегда здесь были. Ничего без них в оркестре не происходило. Всегда в центре внимания были. Кто по голове их погладит, кто конфеты какие принесёт, шоколад, йогурт, кто «байку» какую про свой инструмент расскажет, своей поездкой в Швецию похвастает, за «работу» похвалит, по спине дружески похлопает, поможет инструмент настроить, с нотами разобраться, на память виды и длительность пауз, например, проверит, «звучок» послушает: «О-о-о, уже, уже…». Кто… как правильно ногу держать, как руки, голову, грудь «колесом»… Всё серьёзно, всё по делу… Да что оркестр, весь полк уже знал, что в оркестре «служат» воспитоны, воспитанники, значит… Завидовали! Страшно завидовали! Интересная новость! «А почему только в оркестр?! А мы почему… А нам?»

С этого момента двери в оркестре почти не закрывались: «Извините, а правда…», «Разрешите…», «А можно…», «Ну, товарищ лейтенант…», специально ходили посмотреть на ребят, познакомиться… И офицеры, и разные старшины, и дембеля, и салаги… кому удалось вырваться, зайти, отлучиться… Всем было интересно. Лейтенант Фомичёв, дирижёр, с отчаянным возгласом – «Достали уже!», приказал даже табличку специальную быстренько изготовить, на верёвочке, с надписью «Не входить! Не стучать! Идёт репетиция»… Куда там! Табличку все вроде на дверях видели, а надпись похоже не замечали, смысл игнорировали… «Можно, тов.»… «Ёшь твою в корень, закройте дверь! Там же написано…», «Где?»… И целый день так, целый день…

А в столовой… Вообще отпад. Весь кухонный наряд вываливался в зал, или в «амбразуре» раздачи высовывался, вкусно ли было воспитанникам, наелись ли, нужно ли дэбэ, может, ещё! Офицеры, срочники, ревностно наблюдали – не обидел ли кто, так ли всё с мальчишками как надо.

Мальцев, их вроде бы батя, дядь Гена, горстями чуть ли не каждый вечер из карманов мальчишек вытаскивал подаренные солдатами разные сладости, армейские солдатские значки, пуговички, звёздочки, нарукавные нашивки, дембельские погоны, и прочую фурнитуру… Своя каптёрка образовалась. А солдатскими ремнями с бляхами, мальчишки через день, если не каждый день, с кем-нибудь да – на память – менялись. Полковые ротные старшины, те шли дальше, и вширь, и вглубь. У каждого воспитанника уже было по подаренной именной планшетке, с полным набором инструментов от компаса, до курвиметра; естественно противогазы, каски, фляжки, по набору поясных подсумков, перешиты – подогнаны, офицерские портупеи, по сапёрной лопатке, даже плащ-палатки у мальчишек появились… Музыканты подозревали, что в некоторых каптёрках, к зиме перешиваются пацанам шинели, зимние комплекты х/б, ещё что-нибудь такое-этакое…

С ними в полку появилась моральная в армии «отдушина». Важная и необходимая. Дисциплину в полку как не зажимай, она будет скрипеть, скрипеть, как перетянутая ключом гайка, греться, или «приварится» к болту в конце концов, или сорвётся, а тут… И отвлекающий, и настраивающий образец тебе, и стимул. Кто братьев своих маленьких в них видел, кто детей, кто внуков… И заботились, и ревновали их к музыкантам, и гордились ими, и радовались за них. Даже в тоне общения между собой у военнослужащих появилась лирическая нота, или ностальгическая, или не поймёшь какая, но тёплая. Даже в глазах это закрепилось, во взглядах… И полк внешне заметно подтянулся глядя на мальчишек, и офицеры друг другу выкать стали, словно что-то глубоко офицерское – забытое – проснулось…

Часа на полтора-два в день, Мальцев отпускал мальчишек со старшинами в роты – у старшин даже очередь своеобразная образовалась. Хвастали своим «хозяйством», знакомили с бытом, главное, показывали военные достижения. От макетов зенитных комплексов, машины, механизмы, включая живое семейство артиллерийских орудий в полку, до разборки-сборки боевых ППС, и автоматов «Калашникова»…

Мальчишки прибегали к Мальцеву переполненные восторженными впечатлениями, перебивая друг друга рассказывали, какая пушка дальше всех бьёт, у какой калибр больше, чей снаряд самый тяжёлый! Как легко пистолет разобрать и собрать, а автомат так вообще… Правда у Генки сил порой не хватало мастерски, ребром ладони выбить автоматный шомпол из гнезда и быстро отстегнуть флажок трубки газораспределительного механизма, но в остальном он от Никиты почти не отставал. «Физики не хватает, – со вздохом, повторяя чьи-то слова, огорчённо замечал Генка, и тут же бодро добавлял. – Но ничего, Москва не сразу строилось… Нарастёт». Это он про физику, про силу значит.

К тому же, Генка так же легко, мимоходом, взял за правило осаживать как музыкантов, так и других солдат и офицеров, не считаясь с должностями и званиями. Вслух. Прилюдно. «А материться не хорошо», – громко заявлял он вдруг, останавливаясь, с невинным лицом, но требовательно глядя на проштрафившегося своими чистыми светлыми глазами. Говорят, озеро Байкал самое светлое и чистое, или алмаз какой, нет, Генкины глаза – кто видел, – светлее, чище… И голос к этому, не привычно командный, отрывистый – «прочувствованный» и с хрипотцой, а детский, звонкий, что тебе колокольчик… «Офицер – это же значит гордо», склонив голову набок, сощурившись, глядя снизу вверх, многозначительно заявлял он провинившемуся, или «Вы же не бандит, вы солдат. Зачем материться? Не забывайте». Именно так. Такая «милая» «отповедь» – прямая, как шомпол, всегда воспринималось как оплеуха, только огромной лопатой и по спине, или чуть ниже. Провинившийся, словно спотыкался, глядя на возникший живой укор, смущённо переспрашивал: «О, а кто это сказал?» Что интересно, если им был офицер, любой присутствовавший при этом старший по званию немедленно поддерживал Генку: «Так его, так. Правильно, Гена, молодец! Не в бровь, а в глаз!». Если «оговорился» солдат, срочник, солдат тут же получал подзатыльник – леща, как говорят, от своих старших товарищей. Генка не задумываясь отвечал на поставленный вопрос: «Кто-кто… Прапорщик Мальцев это сказал и маршал Суворов. Вот кто! Вы разве не знаете?» Вот так, Мальцев и маршал Суворов, ни больше, ни меньше.

Не известно, как уж там за генералиссимуса Суворова, но за собой Мальцев не мог припомнить такого изречения, может в другом варианте когда, в другой аранжировке, но порой ему было очень не ловко присутствовать при такой «разгонной» сцене, хотя в тайне он очень сильно гордился мальчишкой – не то слово вылетело, его тут же загнали обратно… Уконтропупили… Правильное дело, нормальное. Устами младенца, – сами понимаете что. Получалось, следите за языком, товарищи военные.

И в этом присутствие воспитанников имело большой положительный эффект и в оркестре, и в полку, убойный.

– Дядь Лёнь, а можно ваш кларнет посмотреть?

– Конечно, можно, на, – с готовностью отозвался старший сержант Фокин, протягивая Никите Бодрову свой инструмент. – Только осторожно, трость не повреди.

– Я знаю. Я только клавиши посмотреть.

– Это не клавиши, это клапана, – тут же ревниво поправил «нарисовавшийся» Генка, скептически наблюдая за неумелыми пальцами друга. – Не туда ставишь. – Заметил он. – Пальцы не туда… Нет, не так… Смотри, как надо… Этот сюда, этот…

– Да я знаю, я просто… – отмахнулся Никита.

– Это не просто… Это не тромбон тебе, это инструмент! – сурово заметил Генка, как обругал.

В обычной жизни, не армейской, Генка всегда уступал Никите, как старшему, как другу, как товарищу, но что касалось музыки, Генка верх брал. Серьёзен был, безжалостно суров и к другу, и вообще, если кто-т о небрежно, пусть даже случайно, не тактично отзывался о его наставнике, не говоря уж о флейте или кларнете. Нещадно строг был. Видел проблему без полутонов. Потому что флейта – кто не знает – первый инструмент в оркестре. «Это ещё когда с начала XIX века всем известно», говорил Генка, крутя своей лобастой головой. «Это когда это, когда это?» – притворно удивляясь, переспрашивали музыканты. «Да вы не помните. Это очень давно было, дядь Лёня сказал. Он знает. Когда никого из вас тогда не было, и меня даже с Никитой, да!», говорил он, защищая свой инструмент. «Ух, ты! Тогда извини! Теперь понятно!» Музыканты слушали Генкину отповедь внимательно, серьёзно, поддакивали, кивали головами, да, именно так – флейта и барабаны… «Флейта всё равно первее», стоял на своём Генка. Никак он не хотел считаться с первенством шаманских, африканских и прочих других барабанов.

Так выходило, что в музыке у него всё получалось – музыканты это заметили, оценили – слёту, мгновенно, и правильно. И нотную грамоту запоминал легко, и губы правильно ставил, и пальцы… Читать практически не умел, писать естественно тоже, но нотные значки различал быстро, правильно считывал их, и на флейте уже что-то изображал, к удовольствию естественно в первую очередь наставника. Фокин, стесняясь своих педагогических достижений, скромно улыбаясь отмахивался: «Ну мальчишка же, понятное дело. Я-то причём?».

Но и у Никиты успехи были. Заметные успехи. И звук уже был не только ровнее, но и полнее, сочнее сказать, увереннее. Уже и стаккато получалось, не говоря про лигу или глиссу… И гамма «пелась», и простенький этюд… Все тромбоновые позиции рука твёрдо находила – сразу и точно…

– Дядь Лёня, а можно с вами серьёзно поговорить? – незаметно локтём толкая не на тот лад настроенного серьёзного Генку, спросил Никита.

– Со мной? – вскинув брови, переспросил Фокин, распрямляя спину, засиделся.

– Ага. Дело есть, – ответил Никита.

– Серьёзное, дядь Лёнь! – наклоняясь к наставнику, прошептал Генка. Он только теперь понял, точнее вспомнил, зачем Никита к ним подошёл. Не только ради кларнета, это понятно, по делу подошёл, как договаривались. Дирижёр Фомичёв второй перерыв объявил, можно было по коридору побегать, или с кем-нибудь побороться, но дело есть дело. Оно важнее. Тем более, что в оркестровом классе они остались одни.

– Ну, конечно, можно, – ответил старший сержант. – Что такое?

– Понимаете, дядь Лёнь, нам нужно одному человеку секретно позвонить, чтобы никто не знал…

– То есть? – настораживаясь, опять удивился дядь Лёня. Ему казалось, он уже начал было привыкать к неожиданным, непредсказуемым для себя детским вопросам, вернее к самой их постановке. За последнее время его воспитанник, Гена, часто ставил наставника в тупик, тренировал так. Как бабочку пришпиливал для своего гербария, встряхивал психику наставника. Фокин полагал – уже всё, готов к общению с детством, оказывается не до конца. В этом, если откровенно, ему и одного Геночки хватало, а сегодня их двое.

Фокин насторожился, застегнулся можно сказать на все пуговицы, ухо навострил, чтобы удержаться на высоте положения, спросил, чтобы перевести стрелки. – А что Мальцев, дядь Гена?

– Дядь Гена в туалет пошёл, видите, нету, – развёл руками Никита. – А нам сейчас надо…

– Не просто человеку, дядь Леня, женщине… – Генка сильно усугубил просьбу, чем ещё больше озадачил наставника.

– Ух ты! Это какой же женщине? – где-то в конце второй октавы от удивления пропел Фокин, и поперхнулся.

– Его матери! – Никита глазами указал на Генку.

Генка смотрел светло и чисто.

– Не понял! Вы это серьёзно, ребята, правда? – наставник полностью потерял бдительность, как с турника в перевороте сорвался, ошарашен был заявлением, не знал, как на это реагировать.

– Надо, дядь Лёнь, Генка хочет на неё посмотреть. Чтобы она его увидела…

– Не, я к ней насовсем не хочу… – успокаивая заступоренного наставника, замотал головой Генка, – в форме чтоб и… – Он хотел ещё сказать про свою флейту, но потом передумал, – с погонами.

– А, похвастать, значит! – по своему понял Фокин, пожал плечами. – Ф-фу! – выдохнул. – Теперь понятно. Я думаю можно. – Вновь вернулся в своё, казалось, прежнее «боевое» состояние наставника. – Так в чём дело, если не насовсем, кто не даёт?

– Надо чтобы вы ей сказали… – оглянувшись на двери, продолжил развивать «программу» постановочных задач Никита. – По вашему сотовому. Пока никого нет.

– Я? – совсем растерялся Фокин, но через секунду взял себя в руки. – А почему нет! – если все концы в его руках, подумал он, сам и разберусь. – А что сказать?

– Чтобы она в субботу пришла к 12 часам в Макдоналдс, что возле метро Маяковского.

– Угу… Так… А почему секретно?

– А мы не знаем, вдруг не придёт, а мы уже все обрадовались…

– А, ну да, такое возможно… Женщины, они, знаете… Всё порой забыть могут.

– Вот! Звоните… – торопил Никита. – Пока никого нет. Сейчас перерыв кончится.

– А номер?

– Вот, – Никита протянул прапорщику клочок бумаги.

Фокин развернул его. Там, крупными, неровными цифрами написан был номер телефона.

– А как её зовут, я не знаю? – спросил он, глядя на Генку. – Звать, величать…

– А просто Алла и всё, – опережая Генку, небрежно сообщил Никита.

– Алла? – словно смакуя имя на вкус, вопросительно повторил Фокин. Прислушался к себе… Вкус ему не очень-то понравился, он скривился. – Как у Мальцева.

– Ага. Почти, – соглашаясь, кивнул головой Никита. – Звоните.

– А она красивая?

– Кто? – спросил Никита.

– Ну мать Генкина, мамка… А?

– А-а-а, мамка… – замялся Генка, покосился на Никиту. Такое они не обсуждали, Генка не знал как отвечать…

Никита выручил.

– Не то чтобы очень… – кривясь, торопливо произнёс он. – Но красивая. Ага, как фотомодель.

– О-о-о… Тогда тем более позвоним, если посмотреть только. Сейчас.

Фотомодель ответила не сразу…

«Я слушаю, кто это?» – прозвучал в трубке мелодичный женский голос. Почти сопрано, профессионально отметил про себя Фокин, и лицо его из настороженного состояния переплыло в фазу восторженного ухаживания.

– Здравствуйте, Алла, извините, не знаю вашего отчества, но одна просьба к вам есть… – начал он задушевным – «сладким» – голосом, словно о личном свидании договаривался. – С вами хотят… – осёкся, наткнувшись на Никитины страшные глаза, тот, отказываясь, указывал на Генку… Фокин уловил разницу, усёк, перевёл стрелки. – А, да, хочет встретиться… – Ласково глянул на Генку, но тот тоже вдруг испуганно замахал руками, нет-нет, не говори, мол, это секрет… Фокин растерялся, чего тогда говорить? Вновь услышал в ухо «алло-алло, кто говорит? я не понимаю», насупился, суровым голосом произнёс, как приказал. – Значит, пожалуйста, в субботу, в 12 ноль-ноль будьте в Макдоналдсе на метро Маяковская. Обязательно. Это секрет. Сюрприз вам будет. Запомнили? Обязательно!» И не слушая, чего там трубка ему лопочет, отключил телефон.

– Ф-фух… Ну вы даёте, орлы, – обиженно воскликнул в сердцах. – Надо же было подготовиться, не так же… Это же не телефонограмма. Я почти облажался. Что она обо мне подумает? – подёргал головой из стороны в сторону, приходя в себя, расстроено махнул рукой. – Короче, всё, передал просьбу, выполнил. Вопросы?

– Нет вопросов! Дядь Лёня, вы класс! Как всё по нотам, – с явным восхищением в голосе, похвалил Генка наставника. – Здорово у вас получилось, трали-вали.

– Она придёт? Придёт сказала? – торопливо оглядываясь на двери, нервничал Никита.

– Придёт, куда денется, – пряча растерянность, уверенно отмахнулся Фокин, намекая видимо на свои чувствительные для женщин обертоны в голосе и лаконичную речь.

Кстати, вовремя переговорили. Перерыв уже заканчивался, в дверях один за другим стали появляться музыканты. С шумом входя, так же, группами, потянулись к мальчишкам… «О, а вы что сидите? Побегали бы, подышали…» «Дядь Лёня, не держи воспитанников… Им физику встряхивать надо… Забыл?»

– Мальцеву не говорите, – успел шепнуть Никита, направляясь к своему месту в оркестре. – Это секрет, тайна.

– Понятное дело, – ответил Фокин, размышляя об обязательной необходимости срочно переговорить с Мальцевым, своим коллегой. Речь шла не просто о тайне, речь шла о том, чтобы эта фотомодель, понимаешь, не увела его воспитанника, не сманила. Допустить этого Фокин не мог. Уверен – никто допустить не мог.

…Мальцев сильно удивился, когда Фокин доверительно сообщил о странной просьбе воспитанников и своём разговоре с Генкиной матерью, фотомоделью с приятным голосом, подчеркнул даже, тоже Аллой зовут.

– Генкина мать нашлась?! Они хотят? – Мальцев побледнел.

– Да, вот её номер телефона, – сообщил Фокин, тоже запоздало пугаясь, протягивая Мальцеву бумажку с номером телефона. – Подстраховаться бы надо, чтобы не увела мальчишку, не забрала. Я привык уже к нему, прикипел. Я не смогу без него. А?

Мальцев развернул мятый листок…

* * *

– Кто это звонил? – ревниво поинтересовался Александр Ганиевич, выходя из ванной комнаты, он слышал короткий разговор Аллы по телефону.

– Я не поняла, милый, – ответила Алла, улыбкой стараясь сгладить возникшую случайную неловкость. – На какой-то сюрприз пригласили прийти к Макдоналдсу, представляешь! Почти приказали!

– А, это наверное ушлые менеджеры сетевого маркетинга лохов по телефону завлекают на бесплатный сыр. Москва – что ты хочешь! Столица волков и лохов! Правильно делают: надо же как-то людям раскручивать обывателей на бабки… Вот и звонят… Не верь. А может, муж твой звонил, музыкант, скрываешь, нет? – Александр сощурился, притворно подозрительно глядя на женщину…

Она уже почти неделю жила в снятой для неё трехкомнатной квартире. Отремонтированной, обставленной добротной мебелью, «упакованной» всем необходимым. В какой-то мере она копировала предметы квартиры Александра Ганиевича. Была её и его продолжением. Там была как бы мужской половиной, а здесь – женской. И шторами женскую половину напоминала, и цветом отделки интерьера, и деталями и запахами. Но «дежурные» предметы: пара свежих его рубашек, несколько галстуков, один тёмный, другой светлый костюм висели в её платяном шкафу, а банный халат в ванной комнате, бритвенные его принадлежности там же, набор коньячных вин, кальян и фрукты на специальном столике, игрушки для интимных игр в прикроватном столике… Значит, не только это женская квартира, отмечала для себя Алла, но и… возможно семейная.

Всё ей в новой квартире нравилось, и спальная комната, и кухня, и зал, и гостевая комната. А вид из окон на расстилающийся внизу огромный зелёный бесконечный, кажется, парковый ландшафт был просто чудесным, особенно на восходе солнца, или закате… Тихо всегда вокруг, спокойно… Всё было удобно, всё с претензией на шик и изысканность, как ей всегда и хотелось, в принципе… Принимала она Александра как мужа и как любовника… Не понятно в каком качестве больше… Испытывала и безмерное уважение к нему, и влюблённость, и сильное влечение, и бесконечную покорность… Всё, кажется, могла для него сделать, лишь бы он был рядом, и она с ним… С удовольствием и фантазией готовила ему ужины, если он предупреждал о приезде, часто бывала с ним в ресторанах, но завтрак для него готовила только сама… если он оставался ночевать, конечно. Если нет – он много работал, – тогда она провожала его до лифта, потом махала рукой с балкона…

– Нет, не муж… – она отрицательно качнула головой. Сегодня Александр Ганиевич был с ней. Только что приехал, принял душ, переоделся, вышел… Одни только тёмные с сединой волосы на его загорелой груди, такие же тёмные сильные волосатые ноги, икры ног, ступни, сильные кисти рук, выглядывающие из-под деталей халата, уже возбуждали её. Она чувствовала пробегающие мурашки по спине, и жар внизу живота… Это её мужчина! Первый и настоящий… Её Александр! К этому, завораживающий его, гипнотический взгляд, от которого она сразу слабела, его губы, то твёрдо сжатые, то в улыбке ей на встречу… – Я посмотрела, там другой номер какой-то высветился, незнакомый. Да и не будет муж звонить, он принципиальный, – усмехнулась она, присаживаясь рядом и обнимая его. После душа от Александра всегда соблазнительно пахло хорошим мужским шампунем, мужчиной, и это тоже возбуждало её. Начиналась игра…

Она прижалась к нему… Александр Ганиевич немедленно почувствовал её горячее расслабленное тело. Немедленно пересадил к себе на колени, запустил руку в вырез платья, нашёл её голую грудь. Алла знала, Александр любит, чтобы на ней не было ни бюстгальтера, ни трусиков… приятно сейчас зажмурилась, чувствуя его руку…

– А я – принципиальный? – нарочито строгим голосом спросил он, вместе с тем нежно перекатывая под пальцами руки сначала её грудь, потом сосок…

– Ты-ы-ы… – Алла уже тяжело дышала, разжигая себя, потягивалась телом. – Ты-ы-ы… Ты – конкретный…

– И всё? – тоном строгого учителя допытывался он, целуя её грудь, потом сосок, свободной рукой направляя её руку в свою промежность.

– Нет, ты – нечто! Я тебя обожаю! Ыс-с-с… – задыхаясь, с чувством прошептала она, втягивая от возбуждения воздух сквозь зубы…

– Ага, так, так… Ещё! – нервно потребовал он, чувствуя, как она движением руки пытается восстановить его слабую ещё плоть… – Так, так… – торопил он, резко откидывая её голову и находя ртом её губы, впиваясь в них…

Её губы он всякий раз целовал до боли, истово, почти жевал их. Работал языком как поршнем, возбуждал её и себя… От этого возбуждалась и Алла, Александр знал это. Её «пляшущий» язык он тоже «остро» чувствовал, заводился от этого. Скользнув кончиками пальцев по её животу, услыхав ответную дрожь в её теле, Александр Ганиевич нащупал вначале влажную промежность, потом бугорок, начал легонько тереть его. Алла, тяжёло дыша, толчками подавалась на встречу… Поняв, что женщина совсем возбудилась, а он ещё к сожалению нет, Александр Ганиевич раздвинул ноги, Алла, потеряв опору послушно сползла на пол, с готовностью уткнулась лицом в его пах…

– Да, да… так… О-о-о… Ыс-с-с… Умница! А-а-а… – стеная, выкрикивал он, чувствуя, как постепенно твердеет его плоть, крепнет от её требовательного языка и губ. – Молодец! Умница! Умница! – теперь можно было и отвлечься. – Можешь сходить на встречу, – вдруг сказал он. – Может презентация какая интересная… – она остановилась, удивлённо глядя на него снизу вверх. Он недовольно качнул головой, руками резко надавил на её затылок… Когда желаемый процесс восстановился, он, внимательно глядя сверху вниз, одновременно прислушиваясь к гамме приятных ощущений внизу живота и во всём теле, прерывисто сказал ей. – Я, наверное… На три-четыре дня… В командировку… Как раз… Отлучусь, а может и нет… Вопрос… С конференцией… В стадии… Решения… Ещё! Ещё!.. Так, так…

– Можно я тебя провожу? – подняв голову, спросила она.

– Нет-нет, что ты… Не стоит беспокоиться… Ты меня здесь проводишь… Ты же знаешь, как меня нужно провожать! Знаешь? – спросил он, вновь наклоняя её голову в прежнее положение.

– Да, знаю…

– Любишь так?

– Да, люблю…

– И я тоже… – и вновь резко надавил на её затылок… – Давай, девочка, работай, не останавливайся… не останавливайся… Я люблю тебя… Люблю… О-о-о!.. Та-а-ак…

Потом он лёг на спину… С удовольствия слыша влажные шлепки, чувствуя и себя и Аллу, отстранённо разглядывал её красивые, молодые, соблазнительные ещё женские формы… Какая всё же приятная штука жизнь! Особенно такие вот женщины… Никакой «виагры» не надо… О-о-о!.. Алла, будто слышала его мысли, неистово, всё убыстряя, темпераментно двигала низом живота, бёдрами, вскрикивала… В такт движениям подрагивали, дёргались её девичьи груди. Светлые волосы на голове метались, летали из стороны в сторону словно в сумасшедшем танце. Лицо горело румянцем… Закидывая руки то за голову, то в стороны, то хватаясь за Александра, Алла не видящими глазами, прикусив в экстазе губы смотрела сквозь Александра, похоже в себя…

Потом была следующая смена позиций…

Потом в дело пошли «игрушки»… Игрушки, игрушки… и не только для Аллы…

* * *

– Так это же… – с вытянувшимся лицом, прочитав коряво написанный номер телефона, воскликнул Мальцев. – Откуда это у тебя?

Леонид Фокин хлопал глазами.

– Как откуда, мой Генка и… твой Никита дали, – растерянно ответил дядь Леня и забеспокоился. – А что такое?

– Это же… – Мальцев объяснять почему-то не стал, нахмурился, смял бумажку, глядя куда-то сквозь Фокина растерянно произнёс. – Ладно. Я понял… – Фокин, не понимая, с удивлением смотрел. – Тут разобраться надо, подумать… – словно сам себе, что-то непонятное бормотал Мальцев. – Сегодня у нас…

– Четверг, четверг, – быстро подсказал Фокин. Он только теперь по-настоящему, кажется, оценил, какой Мальцев хороший ему друг, если так сильно расстроился из-за его Генки, и какой он – старший сержант Фокин – козёл и дурак, – если так опрометчиво поступил, глупым своим звонком разрушил общий мир и спокойствие. На Мальцеве лица не было. Примерно так же, в принципе, выглядел и Чепиков. Один в ярких тонах, другой в бледных.

– Три дня, значит, ещё… три… – растерянно повторил Мальцев. Было видно, известие полностью вышибло его из равновесия, человек почти в панике был.

– Ага, три дня… – Фокин и голосом и мимикой попытался было успокоить друга, не надо, мол, так волноваться, всё можно исправить, всё в наших руках, как можно спокойно произнёс. – Ты не расстраивайся так сильно за Генку, друг, я и сам за него кому хочешь душу выну, и вообще… Времени-то ого-го сколько! Вполне можно подготовиться. Продумать, чтобы модель не сманила, не увела. Мне без Генки уже… сам понимаешь. А может, ну её, эту встречу, а? Сорвём… Скажем мальчишкам, не состоялась… Или можно позвонить ещё раз – телефон есть, и отменить, сказать, ошибка, девушка, вышла, то сё, а?

– Подожди-подожди, не надо звонить… я что-то… не соображаю… – Мальцев одной рукой держался за стену, другой за голову. – Не могу понять, – бормотал он. – Зачем им это? Кто просил?

Фокин оглядывался – воды надо бы Мальцеву! Но рядом никого не было, не на кого было оставить, некого послать, а одного бросить не решался. Но уже точно жалел, зачем новостью поделился? Такой реакции он никак не ожидал, хотя в душе приятно, конечно, было: за его воспитанника человек беспокоится. Более того, очень сильно беспокоится! Побледнел весь, за стенку держится… Дышит, как рыба на берегу… А что бы с ним было, если б не Генкина мать нашлась, а, например, Никитина, тогда что? Неотложку вызывать? Реанимацию? Вот что такое товарищ, а Чепиков и не знал этого…

– Да что ты заладил зачем-зачем, – стараясь встречным шоком привести товарища в чувство, словно рассердился Фокин, даже несколько прикрикнул. – Мальчишка мать хочет увидеть, и всё! Нормальное дело. Только увидеть, понимаешь? Чтобы она обрадовалась, какой он теперь стал… Чтоб знала, какое она… это… «гэ»… Если она – фотомодель, бросила его…

И сильно удивился, услыхав сердитый ответ…

– Да подожди ты! Ты ничего не понимаешь! – оборвал Мальцев. – Тут совсем другое. – Видя, что Фокин обалдело смотрит, точно сейчас обидится, сбавил тон. – Дай подумать. Потом поговорим. – И словно слепой, запинаясь, поплёлся по коридору.

Фокин хлопал глазами… Ну, понимаешь, дела… «трали-вали те сандали». Нет, не те, получалось, сандалии, хуже.

* * *

Гейдар надел кроссовки, в шортах, свободной майке, вышел за дверь, спустился с крыльца, торопливо прошёл через дачный двор, вышел за калитку, побежал трусцой. Галина Михайловна – хозяйка – выпрямившись, тёплым взглядом проводила постояльца, «пожилой, а каждое утро бегает, достойный пример… Совсем, видать, выздоравливает! Хорошо это, пусть!», продолжила растапливать летнюю печь. На завтрак она сегодня решила приготовить оладьи с вареньем и сметаной… Вчера вечером были вареники с капустой, чаем и мёдом, сегодня оладьи… Всё разнообразно, всё с душой. Главное, постояльцу нравится, а ей тем более.

За закрытой печной дверцей, жадно облизывая берёзовые лучины заплясали энергичные языки огня, из трубы повалил уверенный тёмный дым… Галина Михайловна, сморщив нос и прикрыв глаза от дыма, убрала пару кружков на плите, поставила чайник с водой, направилась к летней кухне, тут рядом…

Гейдар, учитывая возраст, старался бежать легко и равномерно. Солнце ещё не прогрело утренний воздух… Пространство перед ним казалось не пустым, а хрустально прозрачным, физически ощущаемым. Он словно невидимую стену собой таранил, лицом это чувствовал. Где-то вдалеке напомнила о себе кукушка – «я здесь», ку-ку… Дышать было легко и приятно. Росная трава скрывала порой тропинку. Тропа то расширялась под ногами, то сужалась, временами ныряла вниз, терялась в густой траве, вновь взлетала на пригорки, вилась нескончаемой нитью, звала за собой. Он обычно пробегал километров пять, когда шесть. Неспешно бежал, наслаждался. Потом делал зарядку, отжимался, немного боксировал… Потом в речке проплывал метров тридцать – больше тут и негде было, да и сил тоже на «рекорды» не оставалось. Минут двадцать после сидел на берегу, успокаивал дыхание, расслаблялся, закрыв глаза, в себя вслушивался, дышал. Потом, если у него не было запланированной встречи в условленном месте, уже не бежал – шёл домой… Ну не домой, конечно, на дачу. Так и сегодня. Правда встреча сегодня намечена всё же была. Женщина должна была подъехать. Да, женщина. Редкий гость. Ценный…

Приготовив муку, вместительную чашку, соль, сахар, кефир, яйца, Галина Михайловна неожиданно услышала стук калитки, удивилась, очень уж рано для постояльца-то, вернулся что ли, выглянула из дверей кухни… Нет, во дворе, у калитки, стояли двое незнакомых: девушка и совсем молодой мужчина, юноша. Девушка в модном шёлковом блузоне жёлтой расцветки, ярких хлопковых брюках с тропическим рисунком, лёгких открытых туфлях. Тёмные её волосы собраны на затылке, на лице улыбка, причём лицо девушки без малейшего макияжа, и ни какой бижутерии. Юноша в тёмно-синей футболке-поло, лёгких джинсовых тёмных брюках, запылённых туфлях, светлые волосы неухоженной копной спускались на глаза и уши, лежали на воротнике рубашки. В руке он держал чёрную деловую папку.

– Доброе утро, Галина Михайловна, – назвав хозяйку по имени – отчеству, приветливо поздоровалась девушка. – Мы на минутку к вам. Можно?

Улыбка у девушке была располагающей, ослепительной, как говорят в рекламе, и взгляд добрый. Хозяйка, вытирая руки о фартук машинально отметила это, кивнула головой. Улыбаясь, шагнула навстречу.

– Здравствуйте, здравствуйте… А я и не слыхала, как вы подошли… Вы откуда будете к нам? По какому вопросу?

– А мы из областного отдела культуры, из администрации, проводим выборочный статопрос населения. Это не долго. Можно? – ещё раз, всё так же приветливо улыбаясь, спросила девушка.

– Если не долго, то… почему бы и нет, я ещё тесто не завела. Проходите. Вот сюда, хотя бы. – Галина Михайловна указала на стол с лавочками под навесом. – В тенёчек. Пожалуйста, если нужно.

Молодые люди прошли, присели, юноша раскрыл папку, достал типографским шрифтом заполненные листочки, ручку, приготовился заполнять графы…

– Меня зовут Лена, вот моё удостоверение, а это Алексей Леонидович, – представила девушка сначала себя, потом юношу. – Мы вместе работаем. – И протянула хозяйке своё раскрытое удостоверение.

Галина Михайловна, близоруко прищурившись, делано внимательно глянула на тёмно-вишнёвую обложку с золотом тиснёным гербом, на фиолетовую печать, фотографию похожей девушки, и… Остальное без очков и не разглядела, да и зачем ей это… не надо ей совсем… Девушка, закрыв удостоверение, положила его на стол, придвинув табурет к столу, предложила хозяйке:

– И вы присаживайтесь, пожалуйста, Галина Михайловна. Не удобно: вы стоите, мы сидим. Мы быстро. – Хозяйка не возражала. – Так вот, – продолжила девушка, когда Галина Михайловна, присев спиной к своему «коттеджу», вернее «фазенде», как порой шутила хозяйка, прилежно сложила руки на столе. – Целью нашего опроса является, «выявление невостребованных интеллектуальных, профессиональных, и физических возможностей жителей нашей области, как дополнительного резерва улучшения благосостояния нашего родного Подмосковья». Не возражаете? – спросила Лена.

Хозяйке не очень всё поняла, но возражать против улучшения благосостояния родного Подмосковья не стала, против какого-то резерва тоже, а уж своими-то интеллектуальными возможностями – знала, – могла даже поделиться… Не с квартирантами, конечно, с местными.

– Так вот, начнём… – деловито сказала девушка, и придвинула к себе опросный листок.

Галина Михайловна кивнула головой, давайте…

Следующие минут двадцать, двадцать пять молодые люди задали ей огромное множество разных, сложных, порой противоречивых – по смыслу и по постановке – вопросов, от которых у Галины Михайловны даже голова заболела. Или вопросы были сложными, либо интеллектуальный ресурс хозяйки чуть притупился, не то засох, не то подсел… Но всё равно женщине приятно было беседовать с внимательной и чуткой молодёжью. Её адрес компьютер среди множества респондентов выделил. Представляете? Сам, взял и вычислил. Умница! Это во-первых. Во-вторых, очень приятно когда твоим мнением интересуются не вообще, а в частности, причём, по государственному делу, тем более для «бесконечного развития неограниченного благосостояния области», значит, всего края, значит, всей страны. А это, извините, дорого стоит… В-третьих, когда ещё так интересно поговоришь с грамотными людьми, да на равных…

Гейдар подошёл к белой девятке с затемнёнными стёклами, с московскими номерами, одиноко стоявшей на небольшой поляне возле дороги, открыл дверь, сел в неё. За рулём сидела женщина. Нет, не любовница, кто подумал, сотрудница. Деловая женщина. В милиции бы она значилась под рубрикой «агент», у Гейдара – сотрудница, помощница, «племянница». При средней, неброской внешности, она, несостоявшаяся на сцене актриса, в жизни достигла многого. Послужной её – «боевой» – список занял бы не один десяток машинописных страниц. Кто-кто, а Гейдар уж точно знал это. Пресловутой Мата Хари такое не снилось. «Племянница» была художником своего дела. Мастером-диверсантом. Удачливым, и изобретательным. Столько лет, и полностью в тени. Всегда на острие проблемы и в тени. Не помощница – золотник! Боевую школу прошла именно в руках Гейдара. Длинная история.

Когда-то она, совсем девчонкой, там, в Афганистане, попала в его роту… Случайно, не случайно, один сержант с собой из отпуска её привёз. Влюбилась она в него, говорят, как кошка – первая любовь, романтическая! – и он похоже. Вскоре в одной боевой операции его пулей с брони свалило. Или снайпер снял, или шальная какая, но в переносицу, гад, попала, не стало сержанта. Отправили грузом «200». Девчонка с горя запила, по рукам пошла, пока Гейдар, он тогда ротой разведки командовал, не пожалел девчушку, силой не забрал её из очередной койки… Своим «цыплячьим» худым видом она напомнила ему племянницу, дочь двоюродного брата. Брату он многим обязан был. Он пожалел её, как свою, стал опекать, вернее учить военному ремеслу. Снайперски стрелять, топографии, подрывному минному делу, приёмам нападения и обороны, работе с ядовитыми веществами, формировал специальное для такой работы мышление… Девчонка в этом расцвела, можно сказать преуспела. Фору могла бы многим дать… Но, Гейдар её берёг… её специальные знания не афишировал… Все считали её просто игрушкой командира, любовницей, и только. И что с того, что малолетка? Ничего особенного. Нормальное дело на войне, обычное. Поиграет-поиграет командир с девочкой, считали многие, собьет охотку, передаст другому, но… Не передавал. А она смотрела только на командира, ходила за ним как собачонка. Как мать или сестра стирала ему что-то, готовила, а ночью… стонала под ним, как оглашенная… Солдаты с удовольствием слушали ночные «концерты», боясь, что духи когда-нибудь прервут процесс, помешают… Под её стоны солдаты вручную «передёргивали затвор», сбрасывали напряжение… Как секс по радио слушали. Уматно было! Развлечение.

Когда война для Гейдара закончилась, она тоже вернулась в страну. На короткое время они потеряли друг друга, но потом нашли. Ни он, ни она не нашли себе мирного применения, вновь пошли рядом. Он привлекал её редко, щедро оплачивал, она выполняла сверхсекретные, эксклюзивные его задания. Работу выполняла хорошо и чисто. Теперь она цыплёнком не выглядела. Даже смешно это вспомнить. Столько лет прошло! Сейчас она деловая женщина. Часто меняя парики, очки, тональный крем и виды макияжа, одежду, обувь, она была неузнаваемой. Всегда совершенно разной. У неё это получалось мастерски. Гейдар уверен был, пройди она с ним рядом в толпе, он и не узнал бы её… Даже лоб в лоб… Хорош золотник! Очень хорошо! Гейдар ценил её, уважал, и если бы не его роковое ранение, возможно, женился бы на ней, но…

– Я всё сделала, – с полуулыбкой сказала она, глядя на него сквозь тёмные очки. Гейдар молча крутанул головой, вопросительно окидывая глазами салон. Она поняла, ответила. – В машине чисто, ни одного жучка. Можно говорить.

– Ты хорошо выглядишь, – заметил он.

Она устало улыбнулась, сняла очки…

– Видишь, сколько уже морщин? Но спасибо за комплимент, я оценила. А вот ты действительно хорошо выглядишь, форму держишь, – кивнула она на его спортивную одежду. Вновь спряталась за очками. – Я жду команды.

– Молодец! Но ты твёрдо уверена?

– Так точно, командир. Вполне.

– И хорошо. Я позвоню, скажу: «О, извините, я ошибся», всё остальное за тобой.

– Хоть сейчас…

– Умница. Деньги тебе сегодня переведут.

– У меня, их итак, как… грязи.

– Ну, так положено, – перебил Гейдар. – Я не могу иначе.

– Ладно-ладно, переводи… – разрешила она. Помолчав заметила. – Ты действительно себя хорошо чувствуешь?

– А что такое? Плох?

– Круги под глазами…

– А, это… Заботы разные… Мелочь. Не обращай внимание. Спасибо тебе. Жди звонка. Я пошёл.

– До свидания… Ты потом позвонишь… после моей работы?

– Обязательно. Не скучай.

– Я не скучаю. Я просто жду…

– Целую, – кивнул он, открывая дверь…

Где-то вновь коротко напомнила о себе одинокая кукушка: ку-ку, ку-ку, ку-ку…

Через минуту на поляне ни машины с «племянницей», ни Гейдара уже не было.

Также ярко светило солнце, щебетали, бойко возились в листьях деревьев и кустарниках неугомонные птицы, настырно жужжала прочая летающая мелочь, в траве ползали жучки, муравьи…

Высоко в небе сварливо переговариваясь, летела стая ворон, в лесной чаще умолкла кукушка… Зашумел чайник на печи.

И вопросы на листках вроде закончились. Визитёры засобирались.

– Спасибо, Галина Михайловна. Очень приятно, что вы согласились на беседу.

– Ваши ответы непременно будут занесены в машину, в базу данных, – впервые подал голос молодой человек. – Она обработает, и присоединит к ответам других респондентов. На основе этого, как мы уже говорили, будет сформировано предложение для депутатской комиссии, потом и программа. Большое вам спасибо. Вы нам очень помогли!

Молодые люди заторопились…

– Да ничего-ничего, пожалуйста, если надо. А может, чайку… Я бы и оладышков напекла, если подождёте…

– Нет-нет, большое спасибо…

– В следующий раз если… До свидания, – молодые люди церемонно распрощались, аккуратно прикрыв за собой калитку, торопливо вышли…

Галина Михайловна проводила их глазами, бросилась к плите, спасать «убегающий» чайник…

Девушка в ярком жёлтом блузоне и молодой юноша с деловой папкой быстро прошли в противоположную сторону от места только что отъехавшей белой вазовской «девятки», подошли к стоявшей на «случайном» ремонте Жигули ВАЗ-2131 «Нива», цвета «мокрый асфальт», тоже с тонированными стёклами. Водитель как раз оказывается закончил возиться под капотом, выглянул из-под него, увидел идущих, удовлетворённо хмыкнул, вытер тряпкой руки, убрал подкапотную стойку, хлопнул капотом, молча прошёл к водительскому месту. Все трое сели в машину. Там уже, стягивая с себя зелёные армейские маскировочные халаты, переодеваясь в гражданскую одежду, сидели два человека. Водитель, коротко глянув на девушку, а это была та самая Лена, вернее Ёлка, нет, Елена Николаевна Кобзева, повернул ключ зажигания. Машина, словно ждала, сразу же завелась, водитель выжал сцепление, включил передачу…

– Ну, как у вас? – когда машина немного отъехала, поворачиваясь к сидящим сзади, спросила Елена Николаевна.

– Всё в порядке, товарищ капитан, – ответил один из троих, вихрастый парень, уже в обычной майке безрукавке, джинсах и шлёпанцах. – Пальчики снял, и комнату всю осмотрел… Пока вы беседовали. – Похвастал. – Нашёл тайник. Два пистолета.

– Ого! – изумилась девушка.

– Да. Один – восемнадцати зарядный «бердыш», с запасной обоймой, другой ПСС 7,62 тоже с двумя обоймами. Снял пальчики, номера, конечно. Больше не успел.

– Хороший арсенал, серьёзный, – заметил самый молодой человек среди них, Алексей Леонидович, стажёр.

– Может, ещё что есть, я на первом этаже не смотрел, сигнал услыхал и…

– Понятно, – кивнула головой девушка. – Итак не слабо. Молодец, Женя, хорошо сработал. А у вас как, Сергей Викторович, удалось?

– Обижаете, Елена Николаевна! И записал, и сфотографировал… Наша техника всё может.

– Не техника – люди, – поправила Елена Николаевна.

– И техника.

– Согласна. И неужели всё-всё?

– Да! – ответил Сергей Викторович, тоже уже переодетый в летние светлые брюки, рубашку апаш, с небольшим чемоданчиком на коленях. – Хотите послушать?

– Да, если можно.

– Один момент. Сейчас, – с готовностью отозвался он, щёлкая замками крышки чемодана. Там находилась звукозаписывающая аппаратура с телескопическими штангами, камуфлированные под цвет местности, и фототехника. Вставив в ухо наушник, Сергей Николаевич пощёлкал кнопками перемотки и воспроизведения, передал второй наушник девушке, предупредил. – Там сильный естественный фон, он потом уберётся. – Девушка кивнула головой, я понимаю. Оператор нажал клавишу…

На лице Елены Николаевны отразилось полное удовольствие от услышанного…

– Я думаю, Лёша Титов доволен будет, – выслушав в наушнике запись, с короткой улыбкой заметила она. – Хорошо сработали. Молодцы. Я довольна.

– Прокурор бы только не помешал… – скептически глянув, заметил водитель. – А то опять получится как всегда.

– С такими факторами? Нет, наверное, не помешает, – уверенно сказала она, и задумалась.

Гейдар, распахнув калитку, переступил порог дачного участка, Галина Михайловна ждала его.

– Ну наконец-то, Геннадий Николаевич, у меня оладьи уже простыли. Вы так много бегаете. Скоро уже наверное и полдень.

– Нет, дорогая Галина Михайловна, до обеда ещё далеко… – отмахнулся постоялец, и неожиданно восторженно заметил. – Какое утро сегодня хорошее, необычное, заметили?

– Да, необычное, заметила, – так же бодро отозвалась Галина Михайловна, радуясь своим наблюдениям: действительно видать выздоравливает Геннадий Николаевич, и она, кстати, с пользой день начала, добавила. – Жить хочется.

– Да, – думая о чём-то своём, согласился постоялец. – Ещё поживём.

– Конечно! Если ещё и резервы народные правительство подключит… о-го-го тогда, как будет хорошо. Действительно заживём.

Не понимая, постоялец внимательно на неё посмотрел, о каких это резервах она говорит, уж не подсмотрели ли… Нет, пожалуй, хозяйка выглядела как обычно, да и не смогла бы она подглядеть, быстро вернуться, напечь оладьев, на стол накрыть… Но относительно резервов она попала в точку, просто в десятку. Гейдар в душе улыбнулся, вспомнив свой тайный резерв… Что ж, поживём, увидим.

* * *

Все несколько долгих дней до «назначенного» воскресенья мальчишки и их дядь Гена прожили по-разному, но с обоюдоострым волнением. Мальчишки – скрывая заговор, Мальцев – борясь с желанием немедленно всё на месте выяснить, но терпел. Слово Кобзеву дал. Александр строго запретил. «Нет-нет, ни в коем случае… Понимаешь, в этом что-то есть… Да-да, что-то такое!.. Молодцы пацаны. Не дрейфь, Генка, сходим, возьмём быка за рога, посмотрим. Я тоже пойду».

День за днём, день за днём, – дни и пролетели… Настало воскресенье. Вернее воскресное утро.

Нужно заметить, что все предшествовавшие дни, на удивление наставника, мальчишки по подъёму мгновенно соскакивали с коек, резво натягивали шорты и майки, зябко ёжась, но молча ехали с Геннадием в лифте, как нитка за иголкой бегали за дядь Геной положенную дистанцию, повторяли за наставником элементы физических упражнений – и отжимания, и подтягивания, да! – подчёркнуто предупредительно снизу вверх заглядывая ему в глаза, так же молча поднимались на лифте, в ванной комнате с шумом чистили зубы, обливались под душем… Наперегонки бросались мыть посуду, едва ли не вдвоём – не уступая друг другу, работали одним пылесосом, вдвоём же – я! нет я! дай я! – выносили мусор… Всё делали супер-быстро, и супер-хорошо… А дядь Гена не замечал их стараний, рассеян почему-то был. К воскресенью мальчишки все эти процедуры стали делать ещё более старательнее и громче, чтоб всё же заметил, чтоб похвалил, отвлекали так… Геннадий понимал это по своему – «вину чувствуют, поэтому и», не обращал внимания… В принципе, он уже и не обижался на них, смирился с мыслью, что ему всё ж таки придётся встретиться с Аллой, даже, наверное и поговорить. Ох, пацаны! Ну, понимаешь!.. Сильно трусил потому что, боялся. Да, боялся, чего скрывать! Каждый бы на его месте… Часто – когда дома были, вечерами в основном, ни с того, ни с сего – мальчишки переглядывались – вздыхал, рассеян был. Парни «на стрёме» были, «не замечали» огрехов.

– Дядь Гена, у нас идея! – в воскресное утро, с невинным видом, громыхнув вытертой уже после завтрака и мытья чашкой об сушилку, воскликнул Никита. – А давайте сегодня съездим, мороженое поедим, а? Мы всё уже сделали, отстрелялись. – Мальцев последнему не удивился – поговорка расхожей в оркестре была: закончили репетицию – отстрелялись. Поели – отстрелялись. Задание выполнили – отстрелялись. Закончили. А вот первое…

Мальцев ждал вопроса, вернее формы вопроса, но конечно не успел отреагировать, опередил Генка.

– Я согласен, – выскочил он, словно только его и спрашивали. – И дядь Гене нужно проветриться, вон какой хмурый, да?! В Макдона-алдс!

Ох, хитрецы, заторможено наблюдал Мальцев из-под насупленных бровей, и его даже могут с собой взять. Спасибо! Ну, орлы!

– Только не на машине, на метро, – решительно высказался Никита, и они, словно одни были, принялись обсуждать детали похода. – Я давно в метро не был…

– И я…

– В Макдоналдс, в Макдоналдс.

– Ур-ра! Ботинки надо почистить! Метро Маяковского, – прыгал Генка. – На метро покатаемся…

– Не правильно. Надо говорить Маяковская, – запыхавшись, поправил Никита. Кстати, что характерно, Генка поправлял всех, а Никита только Генку. Только товарища своего опекал, друга.

– Почему это? Что ли, это – она? – удивился Генка. – Женщина?

– Нет, она… – Никита растерялся, только теперь повернулся к Мальцеву. – Дядь Гена, а почему «она» метро Маяковская, от слова маяк, что ли, да?

– Учиться надо, – сварливо заметил Мальцев. Вот когда он, оказывается, мальчишкам понадобился! Опять спасибо! Мальцев немедленно воспользовался представившейся ситуацией для ответного «удара». – Значит так, братцы, в последний раз говорю: будете отказываться учиться – в Макдоналдс не пойдём. Категорически!

Очень удобный случай!! Педагогически чудесный!! До этого мальчишки под разными предлогами отказывались смириться с необходимостью осенью идти в школу. Категорически отказывались. А сейчас… Хха… Куда они денутся! Мальцев в душе ликовал. Хороший педагогический приём, удачный. Мальчишки споткнулись, озадаченно переглядывались – во! ну ничего себе! как это! – пока старший из них, Никита, не махнул с сожалением рукой…

– Ладно, я согласен, – глядя под ноги пробурчал он.

– Я тоже, – отозвался и Генка, и указал на Никиту. – Сначала пусть Никита. Он старше, ему скоро в армию…

– Как это? – делано изумился Мальцев. – Нет, брат, и ты тоже, – заявил он, даже по слогам произнёс. – Тоже! И не иначе!

В Генкином сознании сильно боролись противоречивые чувства, это заметно было, он страдал, словно сом на крючке дёргался, словно ветер по его лицу пробегал, но под суровым взглядом Никиты он тоже сдался, махнул рукой.

– Ладно, и я… – вздохнул он, но воскликнул. – Но не насовсем…

– Как это? – вновь, теперь вполне искренне удивился Мальцев.

– А, не много похожу, и всё… – Генка простецки махнул рукой.

– Нет, сколько положено, – Мальцев непреклонен был, без остатка старался выжать пользу из ситуации. – От звонка, до звонка.

– А это сколько?

– Одиннадцать лет.

У Генки от ужаса глаза чуть не выскочили из орбит.

– О-о-о, дядь Ген, – воскликнул он. – Это не честно! А когда на флейте-то учиться? Я не согласен. Я на флейте хочу…

– В перерывах… – отрезал Мальцев, он сегодня впервые кажется непреклонен был. – Чем лучше будешь учиться, тем для флейты больше времени будет.

– А-а-а, ну если так! – сдался похоже Генка.

– Да, так! – «педагогическим тоном» ответил Мальцев, победно оглядывая поверженных «противников».

Поверженными они были похоже поверхностно. Словно «выстрел» холостым был, или в «молоко» ушёл…

– Значит идём? Ур-ра! Собира-аться! – как ни в чём не бывало, радостно приплясывая, пропел Никита. – Дядь Ген, покажете, как стрелки на рубашке правильно погладить?

– И мне…

– И тебе, конечно, – на это Мальцев уже отвечал автоматически.

– Дядь Гена, а ты костюм свой, ну тот, белый лучше надень, – с простодушным лицом, сощурив один глаз, склонив голову на плечо, предложил Генка. – Который не коричневый, а белый. Чего он у тебя всё в шкафу висит и висит… Белые брюки и рубашку… Как тогда… и причешись. Ага? Совсем красивый будешь!

– И одеколоном… Который этот… – дополнил Никита, восхищённо поводя носом.

– Вот ещё! Зачем это? Праздник что ли?

– Да, праздник! – воскликнул Генка, разве непонятно. – Сегодня же… – но Никита, ткнув его в бок, жёстко оборвал, чтобы не проговорился.

– Воскресенье! – в упор глядя только на Генку, особым голосом уточнил он. – Сегодня воскресенье!!

До Генки дошло.

– Да, воскресенье! – понимающе стрельнув лукавым взглядом, подтвердил мальчишка. – Выходной день, да, праздник!. А что я такого сказал? Я это и сказал, вот. – В доказательство даже надул губы, словно обиделся.

Ну, хитрецы! Ну, заговорщики!

– Ладно, собираемся, – согласился Мальцев. – Уговорили.

– Ур-ра! – в порыве обнявшись, мальчишки «столбиками» запрыгали. Лица их сияли, глаза вспыхивали огнём: удалось, удалось… Победили!

– Дядю Сашу Кобзева только подождём, – как бы между прочим, небрежно, бросил Мальцев известие.

– Кого? – Мальчишки мгновенно перестали скакать, застыли с удивлёнными лицами. Они так не договаривались. В их планах такого не было. Переглянулись… – А зачем это? – спросили в голос.

– Зачем-зачем… – Мальцев пожал плечами. – Тоже пусть мороженое поест… Жалко вам что ли?

– Нет, не жалко, – тут же отозвался простодушный Генка.

Но Никита не прост был, он насторожился…

– А как он узнал, что мы в Макдоналдс пойдём, или куда? – как Генка сощурившись, спросил он.

Мальчишки оба, с одинаковыми вопрошающими лицами, в упор смотрели на Мальцева.

– Да, – играя голосом, Генка утяжелил вопрос. – Мы же ещё тебе не говорили!

Точно мальцы в цель попали! В десятку.

– Ну… Он… Вернее я… вчера… – замялся Мальцев. – Что дома сидеть, я подумал! Вот он и… я… А что, нельзя что ли? Мы тоже хотели вам это предложить…

– А к скольки? – Никита явно не верил, в том же требовательном тоне настаивал на уточнении. В ловушку наставника загонял.

– Не к скольки, – Мальцев тянул время, собирался с мыслями, ну, пацаны… – А «в котором часу», или «к которому часу», надо говорить. – Мальцев даже поёжился, понимая, попал в силки, чуть не выдал себя, задание Кобзева едва не провалил. Нахмурился. – Часам к тринадцати, наверное, к четырнадцати… – закончил совсем неопределённо.

– Нет. В двенадцать надо! – с отчаяньем, в один голос, громко потребовали мальчишки. – В двенадцать!

Ага, вот вы и раскрылись, голубчики, отметил про себя Мальцев, всё понятно. Не я, а вы раскрылись! Как можно спокойнее ответил:

– К двенадцати, так к двенадцати… Мне без разницы. Тем более, что дядь Саша, сказал, придёт к десяти. Успеем, я думаю, не беспокойтесь. – Мальчишки уже не прыгали, а внимательно и насторожённо смотрели, не могли понять, как такое могло всем сразу в голову придти, дядь Гене, дяде Саше, или… Они что ли мысли читают? Или взрослые хитрят… Наверное хитрят, читалось по их лицам, они не верили. Мальцев, видя их смятение, отвлекающим манёвром поторопился закрепить позиции мудрого воспитателя. – А Маяковский, кстати, в своё время, действительно маяком был. В определённом смысле, конечно, бунтарил с трибуны. Время такое было. Но Маяковской – в женском роде, остановку назвали потому, что станция это Маяковская. Не метро, а станция… Поэтому, наверное… я так думаю.

– А-а-а, – первым, недоверчивым тоном отозвался Генка. – А почему тогда не станция имени Маяковского, как метро имени этого, ну, вообще?..

– Ну, друг, Геннадий, видно и мне с вами учиться придётся.

– В школе, что ли?

– Нет, в институте, педагогическом. А то через год-два спросите меня ещё что-нибудь такое этакое, а я и… вот!

– Ну, дядь Ген, скажешь тоже, спросим… – пришёл на выручку Никита. – Нет, конечно.

– А я спрошу! – уверенно заявил Генка. В чём Мальцев конечно же не сомневался, но брови непроизвольно вверх всё же взлетели, правда громкий дверной звонок прервал немую сцену «на вдохе».

– О, это дядь Саша наверное пришёл! – забыв обо всём, обрадовано закричал Генка бросаясь к двери. – Дядь Саша…

Там действительно стоял дядя Саша, а с ним и его сын, трехлетний Егорка. Неожиданное такое явление… Уматное! Зачем они?!

– Ждали? – совсем наоборот, распахивая руки, радушно воскликнул Кобзев. – Мы пришли, принимайте гостей, – как стихотворение пропел дядя Саша, с улыбкой указывая на своего Егорку. Егорка, стесняясь, опустив голову, крутил на пороге ногой.

Кручение ногой можно понять было по разному, объяснил бы Егорка, если бы его спросили. В одном случае – приятном! – новым знакомым легко можно было продемонстрировать красивые шорты и праздничную рубашку с коротким рукавом, которые мама специально сегодня надеть разрешила. Ещё и коричневенькие туфли, к этому, беленькие носочки и взрослую бейсболку, в которой папа в магазин иногда ходит. Она ещё папиной головой хорошо пахнет, его одеколоном, и Егоркина голова так же потом пахнет. Это не Егорка сказал, это мама так заметила. Да, сказала Егорке, ты у меня как папа, такой же хороший, и пахнешь так же хорошо, вот. В другом случае, тоже приятном, в таком красивом наряде немножко неудобно, словно ты – праздничный торт, или новогодняя ёлка. Все на тебя смотрят, дотронутся хотят, восхищаются… Это очень приятно! Очень! У Егорки это – если хотите знать, – всё было сейчас одновременно. Потому что молодой он и красивый, и с папой пришёл…

– Познакомьтесь, пожалуйста, это мой сын. Егорка, – собравшимся в прихожей хозяевам, с гордостью, серьёзным тоном представил отец. – Егор Кобзев. А это, – он присел к сыну, указал на самого первого к ним, Генку. – А это наш «дядя» Гена. Хороший человек, почти флейтист.

– Он не дядя, он мальчик, – стеснительно, всё так с любопытством исподлобья глядя, поправил Егорка.

– Правильно Егорка! Пока мальчик, как и ты, но большой уже мальчик, в школу в этом году пойдёт…

Егорка более заинтересованно посмотрел на Генку.

– Ну дядь Гену ты знаешь, – пропуская Мальцева, продолжил знакомить Кобзев, глядя уже на Никиту. – А это Никита, познакомься. Он, как дядя Гена, будет лучшим в мире тромбонистом. Вообще уже можно сказать мужчина.

– И я тоже мужчина, – делая шаг вперёд заявил о себе Генка. – Тоже лучшим буду…

– Ладно-ладно, мы все здесь мужчины, – примирительно подчеркнул Мальцев. – И все лучшие. Проходи, Егорка, будь как дома. А где твоя сестрёнка, кстати, Сашенька, почему не взяли?

– Сестрёнка? А зачем? А сколько ей лет? Она большая? – с непонятной заинтересованностью вдруг выскочил Генка.

– Конечно, большая, – с гордостью пропел Кобзев, снимая с Егорки бейсболку, поправляя причёску на голове сына. – О-го-го уже какая! Шесть лет, седьмой пошёл…

– А-а-а, мелюзга! – Генку сильно передёрнуло, словно его электрическим током стукнуло, или ему нашатырём в нос ткнули, ф-фу…

– Сам ты мелюзга, – иронизируя, с глубокой обидой протянул Кобзев. – Невеста! – это определение он произнёс с непередаваемой гордостью, как умницу и красавицу «обществу» представил, ещё и пригрозил. – Вот вырастет, бегать за ней будешь… Да-да!.. А она и не посмотрит на тебя.

– Она?! – Генка изумился, но выдержал «марку». – Ага, надо мне было…

– Ну, не ты, значит Никита, – Кобзев небрежно отмахнулся от Генки. – Выбор большой.

– Я тоже не сумасшедший, за девчонками бегать… – и Никита в свою очередь принципиально отказался.

– Ладно-ладно, поживём – увидим, – глубокомысленно усмехнувшись, заключил дядя Саша и вопросительно глянул на Егорку. – Так где твоя сестрёнка сейчас, скажи нам?

– У неё с мамой койка и сытьё ссяс, – громко сообщил Егорка, неуверенно шагая не вообще, а от новых туфелек, они такие новые, красивые, скользкие…

Мальчишки открыли рты – «койка-сытьё-ссяс» – таких слов они не знали. Кобзев, пряча улыбку, перевёл.

– Мы, извините, букву «р» ещё не выговариваем, ещё буквы «ч», «ш», иногда местами всё переставляем, вот. Кройка и шитьё у них с мамой сегодня. К сожалению, не смогла.

– А мы научим. Мы уже запросто выговариваем, – вызвался Генка. – Всё! Влёгкую.

– Вот поэтому мы и пришли, – сообщил Кобзев проходя с Егоркой в прихожую. – На учёбу и стажировку.

– Только хорошему научить нужно, – выразительно глядя на мальчишек, педагогично заметил Мальцев.

– Обижаешь, товарищ прапорщик, – почти взрослым голосом, кого-то копируя, произнёс Никита. – Мы по-старому уже не разговариваем. Только по-новому говорим, по-правильному.

– Во-во… – Взрослые дружно рассмеялись.

– Дядь Саша, дядь Саша, – прерывая общий смех, Генка торопился поделиться важной новостью. – А дядь Гена с нами учиться сказал пойдёт, да. В этот, как его, пединститут, вот. Не веришь, не веришь? Вот спроси, спроси.

– Правда, что ли? – Кобзев – не веря – хохма! – скептически ухмылялся. – Серьёзно?

– Конечно, я ж не могу отставать… – нарочито твёрдо отозвался Мальцев. – Присоединяйся.

– Ну, щас! Мне ещё рано. Вот научимся все звуки выговаривать, – спасительно кивнул на Егорку. – Тогда и пойдём.

– Ага?! – мальчишки недоверчиво прищурились.

– Не верите? Я же сказал… – парировал Кобзев. Мальцев делал Кобзеву выразительные глаза, предупреждал, остановить хотел, но Кобзев увлёкся. – Слово оф… прапорщика. Чес-слово, ребята! – даже руку по военному к виску приложил. – Зуб даю! – простецки улыбнулся.

Поторопился Кобзев, ой, поторопился…

– Так мы сегодня и научим, – немедленно заверил Никита Кобзева.

– Да! – подтвердил и Генка.

– Понял? – уже не сдерживая смех, громко хохотал Мальцев. – Ну ты попал, брат! Поторопился, дядь Саша… По сторонам надо было смотреть… Я ж тебя останавливал… У нас слово не воробей… Если они сказали – они выполнят. Так что – готовься… В Пед… в Пед… Или зуб…

Кобзев отчаянно замахал руками…

– Ну ладно смеяться… Ладно же, говорю! Вы же не серьёзно… Я же… – обречённо пожал плечами. – Ну полный мажор!

– Серьёзно-серьёзно, дядь Саша, – заверил Генка. – И не надо ругаться. Ты слово дал! Дал! Все слышали.

– Собираемся, собираемся… – отвлекая всех, напомнил вдруг Никита. – Время уже сколько!

– О, надо собираться… – подпрыгнул Генка. То же самое неожиданно повторил и Егорка, влюблено глядя на Генку.

– Может не надо? – взмолился Мальцев.

– Надо, Гена, надо, – теперь уже Кобзев «мстил» другу, отечески обнимал друга, успокаивал. – Не боись, сынку, видишь, какая гвардия с тобой. Один Генка – нахал – ну подловил, чертяка! – чего стоит. От-деление-е-е, приготовиться к построение в увольнение… – по-командирски пропел на всю квартиру… – Трали-вали, понимаешь, те сандалии. Станови-ись… – не унывая, подмигнул другу. – Сапоги с подворотничками у молодых смотреть будем.

* * *

Алексей Леонидович, молодой следователь, в данный момент стажёр следственного комитета прокуратуры, перехватив группу наблюдения от Сергея, своего коллеги, тоже следователя, в переходе от «кольцевой» на «радиальную», неприметно ехал в том же вагоне, неподалёку. Ему даже все разговоры их были слышны.

В воскресное утро вагон был довольно плотно забит, пассажиры в большинстве ехали молча, как обычно на детективах или кроссвордах сосредоточившись, а в этой группе трое мальчишек весело разговаривали друг с другом. Двое тормошили маленького, не то дразнили его, не то учили буквы выговаривать. По крайней мере, его это похоже не обижало, скорее наоборот. Он с удовольствием то громко неумело рычал, то шипел, подпрыгивая, заливисто хохоча при этом. Часть пассажиров с удовольствием оглядывалась на детей, умиляясь счастливо смеющейся рожицей, двумя по-военному одетыми мальчишками. Один постарше, серьёзный вроде, второй помладше, заводила по глазам, и озорник. Чьи-то армейские воспитанники, угадывали пассажиры-попутчики. Хорошее дело, повезло ребятам. А вот взрослые с ними, отцы, видать, не в пример серьёзны были. Особенно большой из них, рыжий.

В руках коричневая барсетка, сам в кремовой рубашке с коротким рукавом, светлых брюках, молочно-белых туфлях с дырочками, плечистый, загорелый, с сосредоточенным взглядом светлых глаз, с короткой стрижкой рыжих, слегка вьющихся волос, открытым лбом, светлыми же, сейчас нахмуренными бровями, прямым носом, едва заметными конопушками от носа к щекам, плотно сжатыми губами, хорошо очерченным подбородком, был погружён в какие-то размышления. По виду он напоминал либо удачливого предпринимателя, возможно даже чиновника чьей-нибудь районной администрации… Хотя, такие, говорят, в метро не ездят. А вот второй мужчина, ростом несколько ниже, в плечах поуже, но тоже крепкий, с развитой мускулатурой на руках и груди, живым улыбчивым лицом, лёгким, изучающим взглядом, особенно в сторону женских фигур… В голубых фирменных джинсах, спортивной белой безрукавке в обтяжку, с иностранными естественно буквами, лёгких туфлях, на поясе сотовый телефон в чехле, в руках яркий детский рюкзачок. Отец самого младшего, понятное дело. Хорошие отцы, примерные, надо полагать мужья, если одни, без жён, с детьми, куда-то в центр поехали, а может и в Зоопарк. Время от времени второй наклонялся к своему большому товарищу, что-то на ухо ему говорил, тот склонял голову, морщился, изредка вроде соглашался, больше отрицательно качал головой… Проблемы наверное человека одолевают… А может и несколько…Да у кого их нет сейчас! Проблемы не перхоть… Если бы она! Натёр известно чем, и… А тут… Весь вагон озадаченных едет – посмотрите! Да что вагон, поезд, всё метро и вся страна… Что говорить! Едут.

Алексея Леонидовича эти «тонкие» нюансы не касались. В его задачу входило скрытное сопровождение группы «от» и «до» пункта назначения. Не допустить против них никаких эксцессов, особенно со стороны лиц знакомых Алексею Леонидовичу по фотографиям, с которыми он хорошо ознакомился в прокуратуре. В положенное время передать другому следователю, своему товарищу. Если что, немедленно сообщить Алексею Титову – руководителю операции. В крайнем случае Елене Николаевне, и действовать по обстоятельствам. Действовать, конечно, смело и решительно. Очень всё просто. Просто, да не совсем. Штатного пистолета у него с собой не было, да, представьте! Майор Титов вчера ещё не разрешил, заявил: «И никакого оружия, братцы! Не дай Бог – центр города! – перестреляете ненароком друг друга или гражданских, только телефоны. Мы не американская полиция и частные охранники, чуть что, в белый свет как в копеечку пулять, мы – следователи. Следователи! Значит на цыпочках, тихо и умно, умело и ответственно. Вопросы?» Какие после этого вопросы – нет вопросов.

Вот и едет он теперь, затерявшись в массе молодых кроссово-джинсовых мужчин со своим единственным оружием – сотовым телефоном, только… Что и смущало. На операцию и с одним телефоном – парадокс. А вдруг произойдёт нападение. А вдруг защищать придётся, а он – Алексей Леонидович, не только без броника (бронежилета), хотя бы третьего класса, пистолетную пулю, говорят, выдерживает, ощущение удара кувалдой – всего лишь! – но и без пистолета. Скажи кому – засмеют, если узнают. А никто и не узнает, он не дурак, себя выставлять.

Расслабленно прислонившись к закрытым дверям, сонно прикрыв глаза под тёмными очками, внимательно оглядывает Алексей Леонидович пространство в секторе объекта внимания градусов в сто двадцать, не меньше. Пока всё нормально, всё без эксцессов, группа спокойно едет… Мальчишки, кстати, интересные, отметил Алексей Леонидович, весёлые, задорные, особенно малыш… О, приехали…

– Ур-ра, выходим! – воскликнул Генка, в охапку подхватывая Егорку, поворачиваясь к дверям. Дальше для них всё произошло неожиданно автоматически, их, стиснув, легко вынесло из вагона вместе с хлынувшей на выход толпой… Сплющенные и плоские, как бутерброд, мальчишки быстро оказались в стороне от мощного потока рвущихся на поверхность людей. Озираясь, испуганно оглядываясь, Егорка искал глазами отца.

– Ага, испугались! – с успокаивающей улыбкой подходя, заметил дядя Саша. – Придавили, да? Помяли?

– Нет, мы как бутейбьёд слиплись, – небрежно отмахнулся Егорка.

– Ай как хорошо про «бутейбьёд» Егорка сейчас сказал, – радостно заметил Кобзев. – Песня! Вот если бы как «бутерброд» – нажимая на звук «р», произнёс он. – Это бы плохо.

– Какая разница? – о чём это они, буркнул Мальцев. Если б не досадное обстоятельство, он бы вообще сюда не поехал, чего они веселятся, жалел сейчас.

– Не скажи! Для меня большая.

– А он боится, дядь Гена, что учиться с тобой придётся! – заметил Никита. – Слово же дал.

– И ничего я не боюсь! Вы просто не успеете.

– Мы не успеем? Мы успеем, – возразил Никита. – Ну-ка, Егорка, скажи папе «ремень».

– Емень, – с готовностью повторил Егорка.

– Не правильно, – скривился Никита.

– А ну-ка «р-рак», – прокатываясь на звуке «р», приказал Генка. – Давай-давай, Егорка, у тебя получится. Ну!

– Лак! – легко повторил малыш.

– Сам ты лак, – глубоко оскорбился и Генка. – Р-рак, надо говорить.

Егорка обиделся на себя, грустно склонил голову.

– Вот, я же говорил… – Кобзев, словно извиняясь, сильно сочувствуя «учителям», обрадовано развёл руками. – Не получается у нас. Не подросли мы ещё, как говорится. Увы! Не судьба, значит, с учёбой!

– Р-рак! – вдруг негромко, но правильно, сосредоточенно глядя куда-то в сторону, произнёс Егорка. Сам себе удивился, округлил глаза, почти напугался.

– Чего? Как ты сказал, как? – Кобзев присел перед сыном, обрадовано, ещё не веря, тормошил его. – Ну!

– Вот-вот… Получилось! – в восторге прыгали мальчишки. – Молодец! Ну-ка ещё, Егорка, ещё, так же!

– Л-л…

– Не-ет! – как стоп-кран дёргая, в голос вякнули «учителя».

– Ссяс… – мальчишка сжался, старательно набрал побольше воздуха и почти твёрдо, громко произнёс. – Р-рак! – вскинул брови, расплылся от удовольствия, и вновь открыл рот. – Л-ле… – Ой, – оборвал себя – Ссяс! – прислушиваясь к чему-то, чётко произнёс другое трудно для себя слово. – Р-ремень. – Вновь обрадовался. – Уя-я!

– Ура-ра! – вопил Генка.

– Ур-ра-а-а! – кричали они вместе.

– А звук «ч» всё равно не выговаривает, – заметил Кобзев. – Значит…

– Научим, – с полной уверенностью перебил Никита. – Да, Генка?

– Конечно! Ништяк уже!

– Генка! – машинально одёрнул Мальцев.

– А я и говорю, молодец, Егорка, научим… В Макдоналдс!

– В Макдо-оналдс! – на разные голоса вскричали мальчишки, вприпрыжку направляясь к эскалатору.

Следователь Алексей Леонидович в это время с равнодушным внешне лицом топтался неподалёку. Понял теперь, отчего мальчишки в дразнилки в вагоне играли. Он и сам-то, в детстве, мать говорила, долго почему-то картавил, картавил, потом оно само вроде, говорят, прошло. Или не само? Алексей Леонидович этого уже не помнил… Топтался сейчас, пытаясь оправдать неожиданную заминку, растерянно оглядывался по сторонам, словно приезжий, разглядывал надписи, вчитывался в информационные щиты то вдоль, то поперёк над головами вывешенных, оглядывал – вверх и вниз – спешащий народ. Не народ, лавина какая-то, река… И туда они, и сюда… Ни лиц рассмотреть, не с фотографиями сравнить… Ну, наконец-то. Его подопечные сдвинулись с места, заторопились к эскалатору. Двинулся и стажёр. Тремя ступенями стоя ниже, прикрывал тыл и фланги, изредка выглядывал вперёд… Всё норма-ально, всё споко-ойно…

Наконец и подъём – длинный и плавный, тоже сам собой закончился. Оп-па! Ступеньки, исчезнув под полом, послушные гению изобретателя, не то сложившись, не то перевернувшись вниз «ногами» под эскалатором, быстро побежали назад, торопясь успеть к новой лавине подъезжавших пассажиров. Замкнутый цикл, колесо. Как и всё метро в целом, как сама жизнь…

Шли сейчас: впереди тройка мальчишек, за ними двое взрослых, чуть сзади и поодаль Алексей Леонидович с телефоном и тёмными очками на носу… Впереди, естественно, сейчас будет турникет, про себя отмечал стажёр, вот он. За ним выход на улицу… О, как солнце слепит! Но стажёру оно нипочём, тёмные очки он и не снимал, они на месте. А вот его подопечным пришлось глаза прятать, к свету привыкать. Но ничего, тут рядом. Правильно идут. Теперь налево и, на месте, пришли… Макдоналдс.

– Ух, ты! Народу-то сколько, о-о-о… – Генка вытаращил глаза. То же самое изобразил на своём лице и Егорка. – Нас опереди-и-или… Обогна-а-али…

– Я хочу биг-мак! Кока-колу… Я буду всё! – сладко причмокивая, громко заявил Никита.

– И я хочу всё! – зеркально отобразил Егорка.

– Впер-рёд, занимать очере-едь… – призывно скомандовал Генка, и троица, держась за руки, бросилась отыскивать приемлемую на их взгляд очередь.

Кобзев, не теряя ребят из виду, спешно двигался за ними. Рядом шёл и Мальцев, но он больше по сторонам тревожно смотрел, оглядывался.

– Да не смотри ты, её нет, – не спуская глаз с мелькающих впереди мальчишек, одёрнул Кобзев. – Женщины вовремя не приходят, тем более раньше. Ещё без двадцати двенадцать…

– Да нет, я… Ты смотри, и наш друг Фокин тут! – в ответ, хмыкнув, заметил Мальцев. Действительно, к ним уже пробирался дядя Лёня Фокин, кларнетист-флейтист и Генкин наставник, в парадном кителе, в фуражке…

– О, и ты, брат, здесь! – удивился Кобзев. – Здорово! Один? А почему один? Тоже мороженого захотел. А почему в парадке? Жарко ведь…

– Да я подумал, вдруг модель ругаться начнёт, или ещё там что… А тут я подойду в форме… Официальное лицо вроде… Вместо милиционера. А? Пойдёт, как думаешь, Ген?

– Какая модель? – Кобзев крутил головой, от одного к другому, не понимал. – Геннадий, что ещё за модель? Какая милиция? Зачем? Я чего-то не знаю, да? Что-то вы без меня, да?

– Как без тебя? – неопределённо ответил Мальцев. – Ты же здесь. – И подтолкнул Кобзева в очередь. – Давай, выбирай что надо, а мы с Егоркой и дядь Лёней пойдём места за столиками искать… – Сунув Кобзеву деньги, легко выудив из-под ног счастливо сверкающего глазами Егорку, двинулся по залу…

Фокин успел ещё предупредить Кобзева, что ему ничего покупать не надо, кроме, может «Кока-колы» со льдом, объелся потому что, пока ждал, чем ещё больше усилил интерес Кобзева к неизвестной ему модели… Правда выяснить на месте никакой возможности не было, очередь продвигалась энергично, да и мальчишки уже по третьему разу, дергая за рукава, наперебой перечисляли свои гурманские пожелания… Кобзев вынужден был сосредоточиться на последнем…

Стажёр двигался теперь почти вплотную за большим Мальцевым, и невесть откуда появившимся для него прапорщиком в парадной форме. Егорка на плече Мальцева вертелся, извивался, старался чтобы Генка и Никита в любой точке зала непременно его видели, не потеряли… Дядя Мальцев, удерживая равновесие, так и шёл, неосознанным, странным для него противолодочным зигзагом. Фокин – стажёр услышал фамилию старшего сержанта – сняв фуражку, вытирал пот со лба, морщился, безуспешно старался не натыкаться на снующую туда сюда молодёжь с подносами, и без… Но у него, как и у Мальцева это не получалось. Тинэйджеры никого похоже не замечали, кроме себя. Двигались, празднично возбуждённые, словно слепые, натыкались даже на столики, не говоря уж о разных «дяденьков» и «тётеньков»… Галдели при этом, словно только одни здесь и были, ели мороженое, с большим любопытством, глазели по сторонам, строили всем и себе глазки, громко смеялись, хохотали и переговаривались. Наслаждались своеобразной тусовкой. А почему нет? Ни родителей тебе, ни учителей, ни… Никого!! Голяк! Ништяк! Сто пудово! Никто мозги не пудрит! Полный отпад!!!

В такой толчее отыскать свободный столик было практически не реально. Одно бы, два места куда ни шло… А сразу шесть, представляете?! Нет, конечно. Так и шли себе Мальцев, Фокин и стажёр, как неповоротливые тяжёлые ледоколы в Арктике, вращая поисковыми антеннами, расталкивая форштевнями льды… Нет, образное сравнение пожалуй тяжеловесным получилось, возможно подойдёт другое. У массовиков-затейников есть развлекательная игра, была, по крайней мере, в которой группа людей ходит вокруг стульев, и по специальной команде мгновенно занимает ближайший к тому или иному участвующему в игре свободному месту… Игра всегда получается азартной и весёлой потому, что стульев каждый раз на одного играющего было меньше… Нужно было успеть сесть. В этом и весёлость… Так, вроде, и здесь. Только задача ещё сложнее, она с двумя неизвестными. Непонятно, где эти свободные стулья могут возникнуть? Не только успеть увидеть высвобождающиеся где-то места, но и успеть к ним… Сохраняя приличия, конечно, и достоинство… Что в такой «каше» соблюсти, конечно же… да нет, можно, можно, конечно, можно. Но обязательно останешься ни с чем, на ногах. Потому что скорости разные, реакции не те, да и озорства-нахальства у молодого поколения больше… Ан нет! Смотрите, повезло!!

Именно в тот момент, когда Мальцев уже решил возвращаться в обратную сторону, вновь с надеждой тралить взглядом бушующее перед ним гурманными страстями кафешное пространство, рядом с ним, стайка девчушек школьниц весело гомоня, привычно доставая из сумочек и рюкзачков сигареты с зажигалками поднялась, на ходу подкрашивая помадой губы, оглядывая друг друга, поправляя причёски, где и макияж, попутно заглядывая на экраны своих мобильных телефонов весело вспорхнула, оставив на столе следы буйного пиршества, аж целых восемь мест… Восемь! Удача!.. Невероятная удача!.. Мальцев с Фокиным, и Егорка, тут же заняли эти места. То же самое сделал и стажёр… А что ему оставалось делать? Не рядом же стоять… Сделал вид, что тоже искал место, что тоже повезло… Надо бы воскликнуть – уя! – как говорил раньше Егорка. Правильно! К этому ещё два раза «уя», потому, что немедленно появился молодой человек, в фирменной одежде работника Макдоналдса, привёл столы в «рабочее» состояние, и во-вторых, к ним уже спешили Генка, Никита и дядя Саша с полностью заставленными разносами. Ещё бы в зубах у них, и в сумках через плечо. Шутка.

«Заготовители» – главным образом Генка и Никита – с шумом всё выставили на столы, заняв их полностью, и также, как и остальная ребятня в этом зале, стреляя глазами по сторонам – все ли видят, какие они счастливые и как им сейчас хорошо, принялись доставать из упаковок содержимое… Уже предвкушали праздник живота, кроме одного человека за их столом, впустую, праздно глазеющего по сторонам соседа – нашего стажёра.

Да, Алексей Леонидович не знал, как в такой ситуации поступить: без присмотра оставить объект наблюдения он не мог, и сидеть за пустым перед ним столом тоже, извините, «не в дугу»… И что? А ничего… Так, «впустую», пока и сидел. То лениво, то с интересом оглядывал зал, словно ждал, когда ему какой-то «товарищ» наверное что-то там принесёт, или когда он – подруга, товарищ – вообще сюда придёт, опаздывает почему-то… Пустовало и одно свободное место…

На соседа внимания никто не обращал, все заняты были. В зале всё также происходила непрерывная смена посетителей, двойками-тройками приходящих-выходящих, реже по одному, с мамами, бабушками, и т. д., и т. п. Несколько раз на свободное место кто-нибудь из молодёжи всё же «покушался», претендовал, но видя полностью заставленный стол, страждущий отходил, но потом опять вновь кто-нибудь… Так на уличных столиках, перед любым кафе, непрерывно стайками и поодиночке воробьи вспархивают, хватают маленькими клювиками крошки еды, и… Часто клюнуть и не успевают, испуганно улетают… Сегодня в зале одиночек практически и нет… Воскресенье! Выходной день. К тому же, лето! Для стажёра ни одного – пока! – по фотографиям, стоящего внимания лица. Ну нет их здесь. Он хорошо эти лица помнил.

Вот и чья-то бабуля – божий одуванчик – «преклонных годов» проходя мимо, наклонившись к столу, нацелилась на свободный стул, «клюнула», поинтересовалась: «не занято ли?» Ей радушно кивнули: «свободно, бабуля, присаживайтесь». Стажёр тоже не возражал, внутренне хмыкнул, и в сто лет можно любить мороженое, почему нет, убрал ноги. Бабулька поставила на свободный стул видавшую явно лучшие времена хозяйственную сумку, выудила из её недр тощий кошелёк, кряхтя и вздыхая, устало переваливаясь на ногах, пошла занимать очередь. Правильно делает бабулька, машинально отметил стажёр, продолжая внимательно «просеивать» зал на предмет «подозрительных» лиц, сначала место нужно занять, потом всё остальное… А то, с подносом и без места, как дурак… Так же, кстати, как и он сам: с местом, но без подноса… Но тут же успокоил себя – с подносом всё же хуже – тяжелее стоять. Ещё отметил, а посетителей вроде больше стало, шумно очень, середина дня… Алексей Леонидович посмотрел на часы. Стрелки показывали без пяти минут двенадцать. Пока всё в порядке, всё спокойно. Эх, мелькнула запоздалая мысль, надо было предложить старушке посидеть, самому к кассе сбегать… Стажёр поискал глазами бабульку… Нет, не видно бабульку, затерялась где-то. Молодёжь наверное её вперёд пропустила, подумал он, и успокоился, пусть так, старость надо уважать! Плохо то, что он вовремя не включился… А потому что занят он, при исполнении, не до того… И совсем уж неожиданно для себя увидел её фигуру, бабулькину фигуру, мелькнувшую за дверями, в сторону от Макдоналдса и за угол… О, чего это она, заломив шею, выглядывая, усмехнулся стажёр, газ наверное дома на плите забыла выключить, по сотовому бабульку оповестили. Ещё раз усмехнулся: старость не радость… Перевёл взгляд на стул… А сумка?! Сумку-то, бабуля, забыла? И… От страшной догадки в животе мгновенно разлился мертвенный холод, стажёр оцепенел… Сумка! Там… Невинная внешне, старая, местами потёртая сумка представляла сейчас опасность… Опасность! Опа-а-а…

– Мар-р-роженое… на звуке «р», облизываясь, громко и восторженно рычал за столом Егорка. Генка с Никитой аппетитно доедали свои биг-маки, время о времени потягивая напиток через трубочку. Кобзев давно справился с Егоркиной огромной булочкой с мясной вставкой и зелёными листьями, тоже громко швыркал напитком, наслаждались мороженым и остальные. Чепиков не устоял, тоже слизывал с ложечки шоколадную смесь. Правда теперь уже взрослые время от времени поглядывали на двери… Почти двенадцать! Время! Должна бы уже и… а… Ан, нету!

Вдруг, неожиданно для них, сосед, который почему-то просто так за столом сидел, безо всего, с грохотом вскочил, словно его кто ужалил, подхватил сумку – бабушкину! – держа её на отлёте, с закаменевшим лицом, грубо расталкивая всех, рванул с ней к двери. О!.. Едоки за столом застыли с открытыми ртами… Первым среагировал Генка, спохватился.

– Вор! Дядь Ген, это вор! Вор, я говорю! Он бабушкину сумку украл. Вор!

– Вор-р! – наслаждаясь звуком «р», в том же тоне громко повторил и маленький Егорка.

– Как? – Мальцев поперхнулся, оглядываясь, вот, чёрт, неужели… действительно, где она, эта раззява бабушка?

Кобзев тоже по своему среагировал, тоже с грохотом подскочил, и словно барьерист, ловко перескакивая через препятствия, тоже расталкивая, бросился вдогонку… И Фокин поднялся, встревоженный, красивый, в парадной военной форме… Весь зал на мгновение притих, провожая глазами одного за другим бегущих взрослых людей… Что-то случилось? Какая-то разборка? Интересно!! И охранник тоже удивился, даже посторонился, чтобы второму удобнее было первого догонять… Ну, дела… Все повернулись к огромному аквариумному окну….

Алексей Леонидович на ходульных ногах, с прямой спиной, словно парализованный, выбежал с сумкой за двери… Теперь что? Что?! Куда?! Растерянно оглянулся по сторонам… Ни одного «закрытого» пространство… Люди! Везде люди, люди… Киоски, киоски, лотки, люди, машины… Площадь – в центре – вся занята машинами в несколько рядов… Зачем, зачем они здесь… Прохожие шарахались от одного вида выбежавшего с ошалелыми глазами молодого человека. Он и производил сейчас впечатление сильно подвыпившего: то в одну сторону бросится, то в другую… А теперь – смотрите! – побежал на площадь… Чего это с ним? Больной? Пьяный? О, а вот ещё один бежит… Такой же, наверное… За ним бежит… Убегает или гонится?

– Ложи-ись! Все ложи-ись! – срывающимся голосом, на всю площадь кричал бегущий с сумкой человек… Прохожие, часть из них, с интересом останавливались, другие только замедлили шаг, вытягивали шеи, пытаясь уяснить причину представления, третьи с любопытством выглядывали из окон проезжающих мимо машин. – Бомба! Бом…ба! – нервно оглядываясь по сторонам, предупреждая всех, истерично орал беглец.

Прохожие не верили, – кто с полуулыбкой, кто спокойно, кто с недоумением… смотрели. Откуда бомба, где? Пьяный он, да? Алкоголик? «Пьяный» между тем размахнулся, и пригнувшись, бросил сумку через ряд стоящих перед ним легковых автомобилей, под дремавший в следующем ряду небольшой – боком стоящий, грузовичок. Догонявший – молодой мужчина, – в прыжке, падая, не успел перехватить сумку – его, наверное была – зато ловко свалил первого, перевернул, навалился сверху, и… Всё… Ф-фу, ерунда. Какое это событие?!

«Ничего особенного», «так себе», мелькнула тень разочарования на лицах прохожих.

В тот же момент раздался сильный взрыв…

* * *

Не просто взрыв, а очень сильный раздался взрыв, оглушительный. Яркий, мгновенный, ослепляющий… С неимоверным грохотом, вышибающим слух… С ударом плотного, как доской по лицу с размаху, удушающего, сметающего всё на своём пути пыльного горячего воздуха, выбивающего дыхание… Смертоносными осколками, летящими от центра взрыва – безжалостно рвущими на своём пути человеческую плоть, бетон, железо. И град разбитых оконных стёкол на прохожих с верхних этажей на тротуар, вместе с падающими цветочными горшками…

Огромное окно в кафе на мгновенье прогнулось вовнутрь, как парус, под налетевшим ветром, не выдержало, мелкими кусочками рассыпалось, смертоносным жалящим водопадом вливаясь в помещение, словно гигантская плотная, хрустально-мутная волна в лопнувшем многотонном аквариуме… Только вместо разных рыбок и водорослей хлынула горячая пыльная волна, и шрапнель тяжёлых, ранящих осколков.

Сам грузовик, огромным огненным шаром неуклюже подпрыгнул вверх, разбрасывая во все стороны вырванные взрывом разной величины детали, нехотя перевернулся через кабину, тяжело грохнулся на несколько других, рядом оказавшихся легковых автомашин, горел ярким костром. Ни короткого стона, резко сминаемого металла под ним в общем грохоте слышно не было, ни воя сигнализаций, присоединившихся было к многотональному ору множества других потревоженных автомобильных сигналов, ни криков и стонов человеческих голосов… К тому же, последовавший второй взрыв, видимо топливного бака грузовика, а через довольно короткое время ещё три следующих взрыва под ним, весьма повиду эффектных, прибавили и огня и разрушений, паники и суматохи…

Люди, машины и сама площадь корчились от боли, любопытства, ужаса и страха, и бушующего пламени огня.

Толпа людей в начале рассеялась, где разметённая жаркой волной, осыпанная ранящим градом осколков, где людям как-то удалось спастись, где и нет… Теперь, кто это мог, оглушённые, практически глухие, многие в шоке, в крови, осторожно выглядывали из-за укрытий… Отряхиваясь и оглядываясь, на застывшие в разных позах окровавленные тут и там тела, где ещё живые, безуспешно скребущие руками, ногами, не веря сознанию и глазам… Это не сон, не кино, нет!

Почти в центре площади горел огромный костёр, страшный и неприступный.

Из несколько минут назад цветной и празднично раскрашенной, площадь превратилась в серую, страшную человеческой болью, посечённую осколками и задымлённую… Тут и там валялись перевёрнутые легковые автомашины, торговые киоски, с неба медленно опускалась копоть, градом ещё сыпались взметённые жаркой волной журналы, порхали опускаясь газеты, чьи-то головные уборы, ещё что-то мелкое… Дорога, как и тротуар, сплошь засыпаны были мусором и битым стеклом.

К площади со всех сторон бежали встревоженные люди, подбегали, в растерянности останавливались.

«Ужас!» «Что же это делается?!» «Кошмар!!»

На шоссе мгновенно застопорилось движение. Из автомобилей выскакивали любопытные пассажиры и водители, с тревогой вытягивали шеи, старались разглядеть. Из ближних рядов хорошо просматривался огненный костёр метров двадцать, двадцать пять высотой… Там же, в эпицентре площади, перевёрнутые взрывной волной несколько легковых автомашин… Суетились люди, пытающиеся откатить не задетые ещё огнём машины. Как ветер над площадью, пронеслось тревожное определение: «террористы». И ответное: «Ну, сволочи, и тут, гадство, достали», «Мочить их, чёрных, в сортире, мочить», «Люди!..», «Смотрите, там дети, дети!!», «Кошмар, что делается!»…

Где-то неподалёку, безуспешно и беспрерывно крякали сигналы и сирены машин милиции, пожарных и скорой помощи…

Первыми на месте взрыва – как из-под земли! – появились телевизионщики со своими глазастыми телекамерами на плечах, и чуткими микрофонами в руках ведущих. Группками, суматошно перебегая с места на место, тычась объективами туда, сюда, на несколько секунд они замирали, потом бежали к следующему объекту – то на площади, то в кафе, – готовили срочные сюжеты для программ «новостей». Вторыми на площадь, длинной, нескончаемой, казалось, серой вереницей по одному, тяжело переваливаясь, вбежало милицейское подразделение в полном боевом. Немедленно и не церемонясь, принялось очищать площадь от посторонних лиц, в первую очередь от телевизионщиков и подобных им репортёров. Создав собою плотное оцепление, сдерживало любопытных. Людей в спецформе на площади вдруг стало неожиданно много, что казалось, из них одних только теперь и состоит: и «ДПС», и «ФСБ», и «МВД», и «МЧС России», и «Скорая помощь», не считая пожарных, и каких-то других. Они, рассыпавшись, суетились тут и там, все в однотипной сине-серой, где с жёлто-оранжевыми отличительными вставками, специальной форме… Одни из них деловито разматывали пожарные шланги, другие – с носилками – врачи, – уже суетились возле неподвижно лежащих тел… Таких тел было много… Среди них и те двое, один который первым бежал – «пьяный», с ним и второй… Были и другие, случайно подвернувшиеся.

Дорожная инспекция, спешно возобновив движение на шоссе, пропускала теперь в эту – закрытую уже зону, только специальные машины с пожарниками, взрывотехниками, кареты скорой помощи, милицейские с мигалками, прокурорские, другие, не раскрашенные, но тоже с мигалками… Чины, ответственные люди, собирались поодаль группами, непрерывно разговаривали между собой и по сотовым телефоном, размахивали руками, на которые некоторые из них – подчинённые, видимо, – тут же реагировали, убегали выполнять распоряжения, вновь возвращались… Похоже, все были заняты своими необходимыми, важными – в данном случае – следственными делами…

Мальцев, Геннадий Мальцев, в момент только начала ещё вспышки, каким-то шестым чувством угадав страшное, он спиной к окну сидел, по выражению лиц не мальчишек, им-то как раз очень всё вокруг интересно было, по лицу Чепикова понял возникшую опасность. Тот, в первое мгновение, испуганно дёрнулся увидав раскрывающееся за стеклом зарево, невольно сжался… Этого Мальцеву хватило. Не оборачиваясь, одновременно с грохотом за спиной и первыми каплями рассыпающегося окна, не раздумывая, сграбастал три сидящие перед ним детские головы, три фигуры, и легко столкнул их под стол. Грудью навалился на столешницу, с её мокро-холодным содержимым, прикрыл собой. То же самое успел сделать и Чепиков. Только он прикрыл собой одного только ребёнка, сидящего сбоку от него. Неудобно потому что было, не с руки. Скорее машинально сделал, чем осознано… Хотя, что там было первичным, что вторичным… Зацепил рукой ребёнка, кинул себе на колени, и прикрыл…

В ту же секунду, тяжёлая волна разлетевшегося стекла, металлических и деревянных деталей, и рамных перемычек, вместе с осколками вырванного кирпича, штукатурки и пыли, влетела в зал, навстречу испуганно открытым детским – разным – лицам… Они почти все в ту сторону смотрели, на вспышку глаза подняли… О, смотрите!! И этот громовой грохот! Мальцев на короткое время оглох, на самом деле от удара по спине сознание потерял, но тут же пришёл в себя, всё время помнил о мальчишках, не позволял расслабиться, ощутил обжигающую боль в спине, словно по ней большим рубанком в обе стороны несколько раз прошлись… В голове звенело, слух ещё не восстановился. Звуки едва доходили, но то что он слышал, передать было не возможно… Холодящий кровь человеческий вой он слышал, и стоны… Подняв голову, он ещё сильнее испугался… Большая часть помещения была как в тумане, от дыма и пыли. Сплошь была усеяна неподвижно лежащими детьми, телами взрослых, перевёрнутыми столами, стульями.

В некоторых местах, размазывая кровь, пыльную грязь, слёзы, суетились где дети, где взрослые, в основном женщины, были и мужчины. Они поднимали детские, чаще безвольно, на стороны заваливающиеся тела, все дико кричали, беспомощно оглядывались по сторонам: «Врача!» «Сюда!» «Скорее врача!», «Скорую помощь!», «Помогите!», рыдали… В помещение, тоже с белыми лицами, непрерывно вбегали какие-то люди – даже с телекамерой был кто-то, удивился Мальцев, – разбирая завалы, немедленно бросались поднимать раненых, уносили, снова появлялись… Мальцев повернул голову… Рядом, неподвижно, свесив голову и согнувшись в поясе, обхватив что-то под собой руками, сидел Чепиков. Парадный китель на его спине был разорван на полосы, измазан в крови, словно пучком колючей проволоки по спине друга прошлись… Спина и голова Леонида к тому же щедро были усыпаны битым стеклом и густой пылью… И ещё одно почувствовал Мальцев, под столом, в его ногах, недовольно возились, дружно кашляли и чихали… Живы!.. Мальцев обрадовано потянулся, выпрямляясь, но острая жгучая боль пронзила мозг, погасила сознание…

Дальше всё пошло довольно буднично.

«Спецы» засняли, запротоколировали место происшествия, разрешили погасить горящие машины, дали команду рабочим дорожных служб навести возможный порядок, убрать и замыть следы, разобрали прохожих по степени информированности: «явный очевидец», «просто слышал», «что-то предполагает», «сочувствует, но ничего не видел», «только подошёл»… Медики тоже быстро рассортировали пострадавших по видам и степени сложности травм и повреждений, кому нужно было оказали первую помощь, одних отправили в одну больницу, других в другую, кого в стационары, кого на амбулаторное. Под вой сирен, санитарные машины одна за другой быстро выруливали с площади, уносились… Сильно пострадавших было много… и в шоке, и без сознания, и… Александр Кобзев, дядя Саша, был в средней группе: без сознания. И придавило его и контузило и опалило огнём… Одним из первых его увезли…

И в кафе, в первую очередь, следователи переписали всех, кто мог говорить, и кто мог по горячим следам хоть что-нибудь вспомнить: где сидел и что видел. Включая посетителей, работников кафе и в зале, и за стойкой. И если бы стажёр, Алексей Леонидович, – жив, кстати, и практически невредим сыщик оказался, потому что Кобзев его собой невольно закрыл, правда, стажёр плохо слышал, на руку жаловался, нога плохо сгибалась и жутко болело бедро, – Кобзев жёстко в запале подсечку ему сделал, ещё и шлёпнулся вместе с ним не на привычные в спортзале маты, а на дорожное покрытие, так вот, если бы Алексей Леонидович – не дай бог! – сознание и память потерял, наши бы пострадавшие Мальцев, Кобзев и Фокин не известно где бы сейчас сидели или лежали… Их сразу компетентные органы в подозреваемы записали, за преступников приняли.

Большинство посетителей легко вспомнили, что «один из них это групповое злодеяние и совершил»… «Они вместе сидели, где-то вот тут, за столиками, потом один из них, вон тот, ага, раз, и побежал, потом раз, там, и бабахнуло, вот». Подозреваемых тотчас и отделили… Под охрану взяли. Пока стажёру всё же не удалось доказать что он свой, прокурорский, следователь, почему, и зачем он здесь оказался. Пока не разрешили ему сообщить по телефону «куда надо»: Алексею Титову, конечно, заместителю прокурора, и Елене Кобзевой… И только после их приезда всё и разрешилось… Только тогда грозное окружение с «подозреваемых» сняли, похоже с сожалением…

Геннадий Мальцев, раздетый до пояса, с забинтованной спиной, укрытый одеялом, под капельницей, давно уже на носилках на животе лежал, молчал. Терпел боль, и одним глазом время от времени подмигивал своим «свидетелям»: Генке и Никите. А какие они свидетели! Только и успели увидеть, как что-то вспыхнуло, потом раз, дядь Гена их, троих, махом под стол ручищами и смёл, как шахматные фигуры с доски, ещё и сверху придавил. Вокруг всё сразу загрохотало, зашумело над ними, под столом потемнело, заполнилось и дымом, и пылью, и мусором… Они практически и не слышали ничего, уши от крика и грохота заложило, только нюхали грязный воздух, кашляли и чихали. Ну и боялись, конечно. Не очень сильно боялись, но… За Егорку больше, он всё выскочить наверх хотел, ещё за дядь Гену страшно было, за дядь Сашу, дядь Лёню, – за всех… Кстати, дядь Лёня Фокин тоже перевязан был, но он не лежал, а просто сидел, его меньше повредило. Военный френч частично спас, материал добротным оказался, а вот Мальцеву, он же в одной кремовой рубашке был, в праздничной, не повезло… Мальчишки старались на его спину и не смотреть, но она притягивала… Главное, позвоночник вроде не повредило, врачи сказали, снимки покажут, а остальное… «Ничего, до свадьбы заживёт», шептал Мальцев Генке и Никите непослушными губами. Генке с Никитой жалко его было. Очень жалко, до слёз! Но видя его улыбку, не ревели, сдерживались – как он! – согласно кивали головами, конечно, заживёт, если до свадьбы… Кстати, до чьей свадьбы, какой, мальчишки переглядывались.

Когда уж всё выяснилось, что они не преступники, дядь Гену сразу увезли в больницу, тёть Лена с Егоркой уехала искать дядь Сашу по больницам, а Титов и старший сержант Фокин, повезли Генку и Никиту на прокурорской машине домой. К ним домой, к Генке и Никите, к Мальцевым, конечно.

* * *

Сидя за накрытым к чаю столом, Гейдар внешне спокойно переключал дистанционкой с одного телеканала на другой, искал для себя подтверждений.

Телевидение – первые дни, почти непрерывно передавало новости с места события. То общие планы, то крупные, одно страшнее другого… Терракт… Безоболочное взрывное устройство большой мощности… Жертвы! Пострадавшие… Внеочередное заседание правительства с решением о выделении материальной помощи…

Хозяйка дачи, Галина Михайловна, подкладывая постояльцу пирожки, краем глаза тоже смотрела телевизор. В отличие от всегда спокойного Геннадия Николаевича, постояльца, строителя, очень живо воспринимала трагические кадры…

– Ай, что делается, что делается! Ну надо же! Столько людей, сколько жизней…

– Да… – откусывая от очередного пирожка, не отрывая взгляда от экрана, кивал головой постоялец. – Вкусно. Подлецы!

– Это с капустой. Ешьте, ешьте… Вам поправляться надо… – И, глядя на экран… – И что же это им не имётся-то, а, варварам!

Политические обозреватели и думские лидеры разных калибров наперебой, кто в сторону алькаиды рукой уверенно указывали, кто на заговор внутри страны – против президента – осторожно намекал, стрелки переводил…

– Умничают, дураки!.. – в слух произнёс постоялец.

– Что? Вы это о чём?

Гейдар спохватился, нахмурился, плохо, если вслух уже мысли проговариваю, как можно спокойнее, с иронией, пояснил хозяйке.

– Не умничали бы, а дело делали, – кивая на «узнаваемое», «знаковое» лицо депутата на экране, заметил он. – Пиарничают. Тунеядцы!

– Это да, – легко согласилась Галина Михайловна. – Что поделаешь, работа у них такая. Депутаты!

Постоялец внимательно посмотрел на женщину. Вот потому и тунеядствуют, подумал он, что народ позволяет, сдержал усмешку. Она по своему поняла взгляд, вновь с готовностью предложила:

– А вот эти с картошечкой…

И официальные милицейские лица не отстали, одними из первых уверенно и твёрдо заверили и местную общественность, и широкую мировую, в своих намерениях рано или поздно раскрыть это злодейское преступление, непременно раскрыть и посадить на скамью подсудимых кого следует. Успокаивали – себя и граждан, сидящих у телевизоров, необыкновенно твёрдой, волшебной, завораживающей фразой: «возбуждено уголовное дело…». Вытягивая при этом губы, нажимая на звук «у». У-у-у, как прицеливались. Вернее, черту под уголовным делом подводили… Не сомневались.

– Угу! – кивнув хозяйке, хмыкнул Гейдар, вернее Геннадий Николаевич. – Уголовное дело у них уже возбуждено. Не забыли! – с теми же интонациями передразнил тоже хорошо узнаваемое милицейское чиновничье лицо.

– Ага, они всегда так говорят. Всегда возбуждают.

– Вот именно… – коротко бросил. – Себя они возбуждают.

…Огорчало одно, твёрдым голосом отчитывались чиновники, к сожалению, не смотря на своевременно принятые меры по перехвату преступников, поймать по горячим следам преступницу не удалось. И со значением подчёркивали – «пока!» Так же обнадёживающе подчёркивали: но круг подозреваемых уже есть… Ведутся оперативно-разыскные действия. И фоторобот преступницы уже составлен и куда надо разослан, и проверки идут от подвалов, до самых крыш. И усиленный паспортно-визовый контроль ведётся, который выявил уже около трёхсот нелегалов, невесть как попавших в Москву!

– Ну надо же, – вновь с сарказмом откликнулся постоялец. – Трёхсот нелегалов они вычислили. Молодцы, службы! Успехи. – Обернулся к хозяйке. – Да в нашем холдинге их больше полутора тысяч наберётся. А по всем если строительным площадкам взять, и прочим? А по всей Москве?..

– О-о-о, батюшки, и как же вы… Они, то есть?

– Легко! Коррупция! Чиновниками всё продумано. Есть официальные установки, есть и неофициальные. На стыке интересов и работаем. – Попутно заглядывая на экран, Геннадий Николаевич принялся в сжатом виде объяснять. – Рынок, он всем жить даёт. Себестоимость готовой продукции, одного квадратного метра для нас, чем меньше, тем лучше. Маржа будет выше. Поэтому, сами понимаете, и набираем рабочие силы где возможно: из Молдавии, Украины, Таджикистана, отовсюду. Люди за копейки работают, ещё и благодарят, что взяли. У них же, на родине, только на продаже наркотиков правительство живёт, всё остальное побоку, основная масса и мотается по зарубежью. И без сантиментов. За копейки… Правда, в работе за ними глаз да глаз нужен…

– О, это да. У нас, чуть что… – поддержала хозяйка. – Сразу за бутылку…

– Да… – отозвался Гейдар, и приник взглядом к экрану. – Откупаемся… За деньги кого хочешь можно в Москву привезти. – Кивнул головой на экран. – Хоть рабочих, хоть террористку, хоть… роту…

– Это да, – с горестным вздохом поддержала хозяйка. – Ужас! За взятки у нас любой чиновник, говорят, купится… – обречённо махнула рукой, но спохватилась. – Да вы ешьте, кушайте, Геннадий Николаевич, остынут быстро. Чайку ещё подлить?

– Угу, – так же неотрывно глядя на экран, пробурчал постоялец.

…И работники ДПС машины в обе стороны от себя днём и ночью проверяют, а, оказывается… Опять, увы! Ушли преступники. Растворились.

В репортажах одно хорошо было: кто не сильно пострадал – «уже выздоравливают, уже улыбаются», говорили профессора медики. «Кто сильно пострадал, у тех наметилось улучшение. Кто совсем плох – ещё в реанимации. Кто… – как тут сказать? – Начались похороны…» И это плохо. Очень плохо!

Но это родственникам и близким плохо, а Гейдару-то что? Ни сват, ни брат, как говорят, не пришей кобыле хвост. Это же война, граждане-товарищи. Как угодно это назовите: правоверных с неверными, мусульман с христианами, джихад… Да нет, конечно, какой там джихад, бред той же кобылы… Это его личная война, Гейдара против системы. Война личности против слабой системы. Кто-то за деньги воюет, кто за утерянную власть, прикрываясь идеологией, кто вообще уже остановиться не может… А он – нет, он из принципа, в кайф, в удовольствие. Есть для него в этом что-то завораживающее, как тот наркотик! И чем больше, тем больше… Бумм, бумм, и снова – бумм! Всё будет как на войне, дорогие, как учили. Так выучили, так научили. Не успел спрятаться, увернуться – сам виноват.

– Ай, сволочи! Ай, выродки! – слыша первые звуки похоронного марша в репортаже, причитала хозяйка. – Горе-то людям какое! Горе!..

Гейдар, он о своём думал, пытливо глянул на всхлипывающую хозяйку, о чём это она, а… поддакнул:

– Да-да, конечно, – помолчал, глядя на экран рассеяно, продолжил. – Но деньги они всё же получат. В сумме это – как не крути – очередная прореха в бюджете… А если несколько раз так… А если в систему… Выдержат ли государство? Война, она и людей, и деньги… пожирает как хворост…

Гейдар конечно же лукавил. Какая там война, с кем? Кто против него стоит, на кого он руку поднимает? Безоружная толпа? Живая, горластая масса? Они же как овцы в отаре… С одного боку прикрикнул, побежали в противоположную сторону, поставь там мину, бум-м-м! и… Порядок. Или яму вырой и прикрой… Всё одно – бум-м-м! Крики! Стоны! Страх! Значит, победа! Что и требовалось… А это приятно. Тешит самолюбие. Очень тешит… Больше чем деньги, женщина, наркотик. Особый кайф в этом есть, как осла с завязанными глазами пнуть сзади… А можно и в лоб. Он же тупой, неповоротливый и – осёл! В образе осла Гейдар видел и правоохранительные органы, и спецслужбы, и прокуратуру, и войска, всю систему, вместе с их стадным гнилым, без разницы каким обществом. Изменится общество – Гейдар найдёт другое… С его склонностями, да умением, работы хоть отбавляй. В одной только России сколько национальностей, сколько? Столько и противоречий. А это нива, на которой Гейдар и будет жить, и работать. Трудиться будет как пчёлка. Изо дня в день, из месяца в месяц… Будет воевать!

Что в принципе умел Гейдар, чего достиг? Образование, положение, достаток? Нет, конечно. Хотя всего этого у него уже и в избытке, правда в тени он, не как некоторые. Но те – бараны, «свободе, дураки, радуются! Подойдёт время, праздник или гость какой – под нож пойдут – и все дела»… а он – нет. Но если откровенно, как был в душе он ротным командиром, им и остался… Пусть и дорос до полковничьих погон, а может и до генеральских. Да-да, дорос, дорос… И получил бы всё это, конечно, легко бы получил, если бы хотел. Просто обрыдло делиться. Устал уже… Противно было постоянно кого-нибудь подкармливать. К тому же, обеспечивать транспортировку героина из Афганистана становилось всё сложнее. Конкурентов не меряно расплодилось. И как не старайся, круг информированных людей становился всё шире и шире. Это грозило не просто тюрьмой, хорошо если пожизненной, а то и пулей в затылок…

– Найдут, как думаете, Галина Михайловна? – кивая на экран, спросил Гейдар.

– Ой, не знаю, Геннадий Николаевич… – и тут же перекрестилась. – Конечно найдут. Должны найти.

– Да, конечно, с такой-то армией специалистов, – с серьёзным видом кивнул Гейдар. – Уж непременно, я думаю.

А про себя продолжил – хрен там. Эхо в горах многие слышат, а поймать звук не могут. Поймай-ка ветер в поле, ага… Отдалённая трель мобильного телефона прервала его мысли.

– О, извините, дорогая Галина Михайловна, я на минутку, – Гейдар кивнул на потолок. – Шеф кажется звонит… Опять какое-нибудь совещание намечается… – поднявшись, почти бегом пробежал к себе на второй этаж. Этот именно телефон предназначен был только для звонка одного абонента, с нетерпением ожидаемого. Присоединив приставку кодировки, как и на том конце связи, уверен был сделали, не оставляющих ни малейшего шанса для прослушки, Гейдар ответил:

– Да-да, вас слушают.

– Это я, папочка, – раздался в трубке детский мальчишеский голос. – Здравствуй. Узнал?

– Да, конечно, – не узнал, а угадал он свою «племянницу». – Здравствуй, дорогой. Я уже беспокоиться начал. Где ты?

– В лагере отдыха, конечно. – Голос был очень задорный. – Со мной всё хорошо. Не беспокойся. Только я время кажется не рассчитал, – мальчишеским голосом звенела трубка. – Не учёл один фактор… Даже и не знаю, хорошо ли получилось… Но на поезд я всё же успел. Я исправлюсь. Ругать будешь? – В голосе звучали обычные для провинившегося мальчишки просительные интонации.

– Нет, не буду… – Едва заметно усмехнулся Гейдар. – Главное же – успел! Такой результат тоже результат.

– Понял, – голос мальчишки заметно повеселел. – Спасибо! А как мама, как остальные?

– Пока не ясно, но на всё воля Аллаха. Как он решит…

– Ага, я понимаю. Приезжай ко мне… Ты приедешь? Тебе здесь понравится… Кормят хорошо. Всё есть, и вожатые хорошее… А море… О-о-о, тебе понравится. Приезжай, а!

– Ладно, сынок, я подумаю.

– Всё тогда. Жду! – и мальчишеский, вновь уже задорный голос исчез.

Гейдар отключил телефон, отсоединил блок кодировки, сложил в сумку… Сынок, на самом деле «племянница», уже был очень далеко, понял он. Это хорошо. Ищите ветра в поле, господа-товарищи… Ха-ха… Гейдар даже улыбнулся. Ладно, пусть так… На всё воля Аллаха! Зато эффектно! А кадры надо беречь, особенно такие. Завтра он этот телефон с приставкой уничтожит, а может и сегодня. Нет, лучше сегодня…

В заметно приподнятом настроении Гейдар спустился в гостиную, как о пустячном, небрежно, но с ноткой гордости сообщил хозяйке.

– Шеф советовался, решили помочь пострадавшим деньгами – сумму уточняли.

– Правда! Какие вы молодцы, Геннадий Николаевич! Я так за вашу организацию рада, и за вас! Все бы были такими. Таких добрых людей обязательно нужно на доску почёта выставлять, всем показывать. А шефу и вам, Геннадий Николаевич, я бы обязательно по медали дала. Самой лучшей… За заслуги перед… эээ, обществом, и людьми, вот.

– Ну уж и по медали, Галина Михайловна, – явно стесняясь, замялся Гейдар. – Другие больше заслуживают, да не всегда получают. Если уж после смерти только…

– Бог с вами, Геннадий Николаевич, что вы говорите! Типун вам на язык. Вы ещё столько хорошего людям можете сделать… Чур-чур!

– Это верно. Ещё кажется могу.

– Вот и делайте…

– Как скажете, хозяйка…

– А если чайку ещё, да с молочком, а?

– Ну, если с молочком…

* * *

Прямо с носилок Мальцев попал на операционный стол. Хирурги, получив ряд снимков, извлекли из его спины с десяток разной величины стекольных обломков. Хотя самый большой не превышал размеров этикетки спичечного коробка, но их острые края наделали массу сложных порезов в мягких мышечных тканях, вызвав большие кровопотери, и сильные загрязнения. Пришлось где сшивать, где скрепками стягивать. Достали и другие два – ушедших в подреберье. Удачным для пострадавшего было не только в том, что его раны были хоть и серьёзны, но не смертельны, а в том, что над ним работали хирурги, которые в разное время прошли уже серьёзную практику в так называемых районах боевых действий. И не такие раны видывали и обрабатывали… И с этим пациентом так. Осмотрели, пошутили, подбадривая: «с такими ранами и к нам, хирургам, смех, парень!», дали наркоз…

Мальцев долго спал… Спал, спал, спал… потом пришёл в себя… Лёжа на животе, первое, что он увидел, белый цвет стены где-то впереди, справа. Несколько ближе чью-то койку на колёсиках, вроде пустую, ещё ближе к себе, почти перед глазами, тумбочку. Очень яркую здесь, картинно не реальную, от фруктовой разноцветной выставки на ней. Яблоки, мандарины, виноград, бананы, сбоку выглядывали и несколько высоких пачек с соками. Несколько минут Мальцев бездумно лежал, приходя в себя, внимательно рассматривал всё это, как ребёнок новую погремушку со сна, как первый раз, никаких вкусовых ассоциаций не чувствуя, потом медленно повернул голову в другую сторону… Там тоже были тумбочки, но уже другой конфигурации, с другим наполнением: приборами почти от пола, расположенными один на другом, проводами, и ещё чем-то, выше его головы… Понятно, догадался Мальцев, палата. И в этот именно момент ощутил и специфический запах, и боль в спине, и тяжесть в голове, и общую слабость. Ярко вспомнил – как не цеплялся он за него всем своим существом, душой, глазами – уплывающий под наркозом, быстро гаснущий свет вверху за спиной, от гирлянды лампочек над столом… Операция прошла. Всё позади, или… Никаких или, приказал он себе, теперь надо… осмотреться.

На животе лежать было не удобно, не привычно, но повернуться он не мог. В руках сил не было, да и на спине словно тяжёлый пресс лежал, ещё и сотнями рыболовных крючков там резко дёргало, и саднило. В голове висел едкий туман, во рту было сухо, язык распух… Мальцев вздохнул… И тут же услышал чей-то юношеский, обрадованный возглас: «Сестра, сестра, он пришёл в себя, пришёл!» Мальцев не сразу понял, о ком это, уходящий наркоз туманил ещё сознание…

– И хорошо. Я вижу! Не шумите, – послышался негромкий ответный женский голос. Мальцев сосредоточился на его мелодике, отметил: приятный голос, молодой, обертоны чистые, правда ворчливый сейчас, нарочито сердитый. – Не надо его беспокоить. – Кому-то выговаривал голос. – Выйдите пока в коридор… Покурите.

– Ага-ага. А я не курю. А можно я позвоню, сообщу?

– Пожалуйста. Но доктор встречу не разрешит, не надейтесь. И я не пущу.

– Нет-нет, я только предупредить. Там волнуются.

Кто это волнуется, о ком это, вяло ещё, вопросом, повернулась мысль в голове Мальцева. А-а-а, тут же понял Геннадий, со страхом всё вспомнил. А где Никита с Генкой, где? Он здесь, а они где?

– Сестра! – позвал он, пытаясь повернуться. Руки плохо слушались – сил не было. Остро полоснула боль в спине, вспыхнула и повисла…

– Лежите-лежите! – испуганно запротестовала она, появившись в узком секторе его обзора. Мальцев увидел её ноги, правда в голубых «фирменных» брюках, и низ такого же цвета куртки с поясом, с большими карманами… Ещё мелькнули лебеди-руки, поправляя что-то на его спине… Оглядеть её всю он не мог. – Вам нельзя ещё двигаться, тем более поворачиваться, – строго произнесла она. – Ни в коем случае… Я здесь! Пить дать? Судно? – наклонилась к нему. Ноги исчезли, зато появилось лицо. Молодое, курносое, с внимательными серо-зелёными глазами под ниточками бровей, округлым чистым лбом, с надвинутой пилоткой-шапочкой, чуть подкрашенные губы…

Какое судно? Причём здесь пароход? Где его ребята, где? Он так и спросил:

– А где ребята? Со мной дети были… Гена, Никита, Егорка… Кобзев, Фокин?!

– Лежите-лежите. Вам волноваться нельзя, – ещё больше всполошилась медсестра. – Дома они наверное, поздно уже. Да вот, ваш товарищ, вам всё и расскажет. – Она исчезла, на её месте мгновенно появился товарищ, как она представила.

Товарищ, тоже был в голубом, явно с чужого плеча балахоне, правда лицо его он не помнил. Но тоже молодое, с радостной, светящейся улыбкой.

– Здравствуйте, Геннадий Григорьевич, – приветливо выдохнул он. – Вы меня узнаёте?

Мальцев пригляделся…

– А-а-а, – он вспомнил, чётко произнёс. – Ты – вор!

– Нет-нет, что вы, нет, конечно, – юноша, смущённо оглядываясь куда-то вверх, на медсестру, наверное, замахал руками. – Это вы про сумку? – догадался он. – Так там бомба была…

– Бом-ба?! – как о хлебном батоне, ровным тоном переспросил Мальцев. И только теперь окончательно пришёл в себя: да, там же взрыв был, взрыв! Пытаясь подняться, взволновался. – А где ребята, где Санёк Кобзев, где все?

– Лежите-лежите. Всё уже в порядке. Вы не волнуйтесь. Ваши ребята дома, сегодня у них дежурит, де-журит… – молодой человек запнулся, припоминая фамилию, сунул руку в карман халата, выудил смятый листок бумаги, быстро прочёл. – Константин Александрович Хайченко, вот. По графику. – Заглянул Мальцеву в глаза. – Знаете такого? Писатель вроде какой-то, нет?

Ф-фу, волна тревоги чуть отпустила. Мальцев прикрыл глаза, мальчишки дома, с ними всё хорошо, и старшина с ними, а Санёк… А Санёк Кобзев?! А Лёха Фокин? Задать вопрос задать он не успел, молодой человек опередил…

– Нет-нет, не беспокойтесь, и Александру Яковлевичу тоже уже операцию сделали. Он тоже ещё в реанимации, но там тоже всё хорошо… Вчера с ним была Елена Николаевна Кобзева, мой начальник, – молодой человек запнулся, но быстро поправился. – Его жена, то есть, – и вновь продолжил очень бурно. – А сейчас там моя мама… – и пояснил. – Он же меня спас… Да! Собой прикрыл, представляете! Вот мы, с мамой, попеременно теперь и… Но у него тоже всё уже хорошо… Врачи сказали… Не беспокойтесь. Так я побегу, да? Поеду к Александру Яковлевичу?

Мальцеву приятно было слышать восторженные перепады настроения в голосе молодого человека, от бурного аллегро, до мягкого модерато.

– Да-да, давно уже вам пора, – выговаривая, выдерживала строгий тон медсестра, ненавязчиво вытесняя юношеское лицо из сектора обзора Мальцева. – Больному нельзя волноваться…

– Так я ж о хорошем, – отступая к двери, протестовал молодой человек.

– Я понимаю. Всё равно нельзя, – ещё более непреклонно потребовала медсестра. – Вы как договаривались с доктором, как? Я помню. Как проснётся? – язвительно наседала она, и сама же ответила. – А он проснулся. Поэтому идите, – она указала на дверь. – Идите, товарищ прокурор… Идите-идите… – решительно при этом открывая перед ним дверь. Товарищ уже и сдался.

– Привет там… – Мальцев хриплым голосом выдавил просьбу.

– Да-да, обязательно, – молодой человек услыхал, затараторил, выглядывая из-за медсестры. – И ребятам вашим, и Александру Яковлевичу…

– И маме…

– И маме, конечно… Спасибо! Я сейчас… – цепляясь ещё за двери, обещал юноша, но медсестра всё же выставила его в коридор. – Я им позвоню. – Донеслось уже из-за двери. – Уже звоню.

Деловито потирая руки, медсестра быстро прошла в другую сторону палаты, исчезла из видимости. Остановившись с левой стороны, от головы Мальцева, негромко принялась щёлкать тумблерами-переключателями. Аппаратура мирно жужжала. Мальцев осторожно повернул голову.

– Вы сказали прокурор, – спросил он. – Я не понял… Какой прокурор, где?

– А только что был, Алексей, молодой человек. Прокурор или следователь, я не разбираюсь, вы же с ним только что разговаривали…

– А-а-а, – произнёс Мальцев закрывая глаза. – Понят-но…

– Вы, спите, пожалуйста, больной, спите. Вам нужно больше спать, восстанавливаться.

– Это да! Сыр-бор, дым… коромыслом… Трали-вали… Пол-лный ма-а-а… – вяло пробормотал он, и умолк. Волна наплывающей серой дрёмы, медленно поглотила сначала внешние звуки и ощущение времени, потом тревоги, вместе со страхами, отключила и саму боль…

– Вы что-то сказали, я не поняла? – наклонилась медсестра…

Но Мальцев не слышал, он уже спал.

Медсестра постояла, безуспешно стараясь разгадать абракадабру слов, прислушалась к тихому сопению больного, поправила одеяло, ещё раз оглядела показания и работу приборов, оставила ночное – дежурное – освещение, и тихонько вышла, осторожно прикрыв за собой дверь…

* * *

На следующий день, ближе к вечеру, в скучной палате Мальцева стало весело: пришли навестить Генка с Никитой и Егоркой, в сопровождении Елены Кобзевой. Мальчишки с удовольствием между собой разговаривали, смеялись, исподволь, жалея, оглядывали Мальцева, изучали, рассматривали приборы, ели принесённые фрукты, запивали соком. Мальцев молча глядел на них, и радовался. Лежать на животе было всё так же не очень удобно, не крокодил, как-никак, но кровать, оказывается, можно было повернуть вокруг своей продольной оси, и даже немного приподнять… Универсальной оказалась. От этого Мальцев «гостей» видел гораздо лучше. Не только видел, но и узнал гораздо больше. Елена передала ему привет от Александра, который тоже на животе сейчас лежит, но у него кровать противоожёговая, сложная, принимает форму тела, уменьшает боль и нагрузку… Но он тоже молодцом, как и Геннадий. Кстати, очень благодарен Геннадию, просил «спасибо» передать, что Егорку и рябят спас, и она – Елена – тоже очень благодарна Мальцеву, очень! Обмоем это потом, отмахнулся Мальцев, о чём разговор, мелочи, жаль других не смогли укрыть… Ну, как бы вы, вдвоём? Это да, вздохнув, согласился Мальцев. И ребята молодцы, продолжала Елена, всё сами по дому делают, и вообще. Услышав похвалу, Генка с Никитой тут же пообещали инструменты в следующий раз в больницу с собой принести, похвастать выученными этюдами…

– Елена Николаевна, что же там произошло, – спросил Геннадий. – Я не в курсе. Их поймали?

Елена вздохнула, коротко обрисовала событие…

– Так это всё из-за нас произошло – я не верю! – из-за нас?

– Трудно определённо сказать, – уклончиво ответила Елена Николаевна. – Следствие ещё идёт… Но… Одно могу сказать: исполнительницу мы упустили… Это факт, как не прискорбно признать. Мы не ожидали, что она так ловко может менять образ. Невероятная актриса. Вы её видели, она к вам с сумкой подходила, оставила ещё…

– К нам? С сумкой? Бабуля?! Не может быть! Ей же лет восемьдесят, или все сто… Я не поверю… Это не возможно!

– Нет. На самом деле ей около сорока. Специалист. Талантливая актриса. В общем, если бы наш стажёр. Алексей, не выкинул сумку, сейчас бы, сами понимаете, кроме меня здесь… – Елена Николаевна понимающе обвела присутствующих глазами. – Вот! А так, подрыв устройства всё же произошёл, но не в том месте, где был запланирован, хотя и наделал дел… Жертвы есть. Много.

– Я в шоке! – признался Геннадий. – Я действительно тогда ничего не понял, опасность спиной почувствовал, и всё. Вот дела! А если бы действительно Алексей ваш – молодчина! – не сообразил… Мы ведь его за вора приняли… Я так ему вчера и сказал, а он, оказывается – герой. Причём, Санёк его собой, к тому же, получается, правильно сделал, прикрыл… Спас. Тоже, герой… Ну надо же, как всё может повернуться… А мы ни сном, ни духом… И вы что? Дальше что?

– Что дальше… Работаем. Одно твёрдо могу сказать, ключевые фигуранты у нас уже на плотном контроле…

– Эти, как их, Азамат, Гайдар…

– Гейдар правильно, Александр и другие… После того нашего первого разговора у вас, мы многое успели сделать, поверьте, многое понять, выяснить, установить, но, в общем… Не буду раскрывать детали, не имею права, на основных фигурантов нужна бесспорная доказательная база, она уже есть, но её, к сожалению, пока недостаточно… Так что, работаем. После этого взрыва, а преступление получило действительно серьёзный не только мировой, но и общественный резонанс, нам придали – добавили – людей, спецсредства… Круг очерчен, вырисовывается солидный букет связей и букет статей, всё что хотите, от наркотиков, до… в общем, дело времени. Но это строго между нами, хорошо?

– Конечно, какой вопрос… Ну надо же, как всё… сложно.

– Ничего, я думаю разгребём… – заметила Елена. – Теперь только фактор времени, а вам… ни о чём плохом не думать, а выздоравливать. Главное для вас уже позади. Вы действительно теперь в безопасности. – Подумала и добавила. – В относительной, конечно, но в этом случае, я твёрдо уверена – да, в безопасности. Хотя, мы ещё понаблюдаем… – И вновь на лице появилась улыбка, совсем женская, домашняя. – Да, Гена, у вас такие мальчишки хорошие – класс! – я вам завидую… и восхищаюсь! Кстати, вы знаете, они ведь Егорку все звуки выговаривать научили. Все-все…

– Уже?

– Да! Представляете! Наш папа так рад, так обрадовался, я даже не ожидала…

– А он ничего больше не сказал? – пряча улыбку, спросил Геннадий.

– Наш папа? Нет. А что?

– Никит, – Мальцев обратился к Никите. – Скажи-ка, пожалуйста, вспомни, какое вам слово дядя Саша дал?

– Это когда Егорка все звуки выговаривать будет, да? – опередил Генка.

– Да, – подтвердил Мальцев.

– А пусть Егорка и скажет… – предложил Никита.

Егорка как ждал, мгновенно вспомнил:

– Он учиться с дядей Геной в школу, сказал, пойдёт… Ср-разу! Честное слово сказал… Ч-ч-чи… Щ-щ-щи…

– Не в школу. В школу – мы, они – в институт, – останавливая Егорку, поправил Никита.

– Что вы говорите! – всплеснула руками Елена, обрадовалась. – Неужели? Вот не ожидала… Я ж ему сто раз говорила, а он «зачем да зачем», «старый уже», «потом»… Оказывается… Ну вы молодцы! Вы просто герои! Как вам это удалось?

– Никак. Он сам первый сказал, – отмахнулся Генка.

– Он сыну слово дал… – подчеркнул Мальцев. – А это святое. Назад нельзя.

– Потому что мужчина! – воскликнул Генка.

– Да, мой папа муж-чина! – чётко выговаривая сложные, в прошлом, звуки, повторил Егорка.

– Ты мой сладкий! – Елена обняла мальчишку… Генка и Никита с завистью смотрели на счастливых мать и сына… Мальцев перехватил их изучающий взгляд, нахмурился…

Дверь распахнулась, вошёл доктор, с ним медсестра.

– А это дядя доктор-р! – при виде их, громко воскликнул Егорка. – Вр-рач! Здр-равствуйте!

– Так мы уже здоровались, дорогой, – удивился доктор. – Забыл? Полчаса назад…

– Он не забыл. Он звуки трудные тренируется выговаривать, только научился, – сообщил Генка. – Хвастает.

– А-а-а, вот как, – кивнул головой доктор. – Понимаю. А не пора ли вам, гости дорогие…

– Пор-ра… Дор-рогие… – вновь вкусно проговорил Егорка, прислушиваясь к раскатистым или шипящим звукам. – Вр-рач! Щ-щётка! Р-рубль! Ништяк! Полный маж-жор! Ш-штука! Чув-виха!

– О-о-о, какой Егорка молодец у нас! – восхитился доктор. – Классный словарный запас у тебя, старик, позавидуешь! Могёшь!

– Какой могёшь, доктор, какой класс! – делано возмутился Мальцев. – Никита, Генка, какие слова я от ребёнка слышу? Мы ж договорились – учить только хорошим.

– Что ты, дядь Гена, это не мы, – в голос запротестовали мальчишки. – Это он где-то сам! Егорка, кто такие слова говорит? Где ты слышал?

– Мой папа так говорит, взрослые. Я и другие знаю…

– Вот, видишь, это не мы! – открестились мальчишки.

– Понятно, – доктор потрепал мальчишку по голове, взъерошил волосы. – Егорка, ты понимаешь, друг мой любезный, не всех взрослых слушать можно, да! Они порой такого ляпнуть могут… – доктор махнул рукой и прервал себя. – В общем, пора, ребятки, смена составов. К дяде Гене его товарищи по службе пришли, уже ждут. Дадим им навестить вашего дядь Гену, дадим?

– Дади-им…

– Тогда пошли…

* * *

Сегодня по графику дома у мальчишек ночевал Леонид Трушкин, дядь Лёва. Тоже большой, как их Мальцев, но тубист. Самая большая дудка в оркестре и самая тяжеленная, на которой Генка тогда ещё хотел учиться… Правильно сделал, что передумал, флейта конечно же по весу легче, лучше, значит.

Сразу, как только музыканты узнали о происшествии с их воспитанниками, кто из передач новостей, – там в нескольких эпизодах Мальцевская страшно побитая спина фигурировала, испуганно-удивлённые глаза их воспитанников, включая и Егоркины, и растерянное лицо Фокина, пыльное и в крови, а о том, что ещё и Александр Кобзев пострадал, узнали позже, вообще человек героем оказался. Первым делом кровь, всем оркестром дружно съездили, сдали, и немедленно график дежурств составили, до самого выздоровления Мальцева, пока не выпишут. Мальчишек вообще не оставляли одних, все двадцать четыре часа. С занятий – домой, из дома на занятия, включая прогулки, походы в магазин, и вообще… Главное, от разных репортёров прятали, дядь Гену замещали. В общем, нормальное дело. Но дядя Гена есть дядя Гена, его не заменишь, условно только.

Вот и сегодня, всё уже вечером мальчишки сделали: и теорию музыки дядь Лёве сдали, задание такое от дядь Вали Завьялова было, и поужинали вместе и посуду вымыли, и форму к занятиям привели в порядок, и телевизор посмотрели, и дядь Лёва на ночь сначала сказку-страшилку с привидениями рассказал, похоже сам придумал, потом смешную историю из жизни оркестрантов вспомнил, весело посмеялись, и… Храпит теперь сам себе в комнате дядь Гены, в спальной. Это почти рядом, через коридор, за тонкой стенкой. Было с чем сравнить. Дежурные, кто громко сопит во сне, было такое, кто посвистывает, как старшина, например, трубач, корнетист, а вот дядь Лёва Трушкин, оказывается, трубит. Громко, шумно. Мальчишки то с испугом, то с удивлением прислушивались к переливчатым руладам дядь Лёвиного храпа, с пиано на форте. Отмечали интересные места. «А потому что басист, – шептал Генка Никите, выразительно морща лицо, – они все наверное такие».

– Ага, и ты бы так научился храпеть. Если бы на тубе играть учился, – осуждающе заметил Никита.

– Не, я бы так не смог, я же маленький… Я бы тихонько-тихонько так, пи-пи… Как мышка.

– Ты же бы вырос!

– А-а-а, ну да… Не-е, я лучше на флейте. Чтоб не храпеть…

– А то!

Их-то дядя Гена, тромбонист, так конечное не мог, как Трушкин… Вообще даже такого за ним не помнили. Спит тоже, наверное, сейчас, себе там, в больнице, выздоравливает…

И дядя Лёва Трушкин уже спит, давно уже, а мальчишки нет… Не спится потому что. В начале показалось что заснули вроде, а как дядь Лёва вышел, они сами собой взяли – не сговариваясь – и проснулись, с ними часто такое случается. То вместе одно и тоже вдруг скажут, то подумают, то не сговариваясь проснутся, как сейчас вот. Лежали на своих кроватях молча, в полумраке, под аккомпанемент дядь Лёвиного «соло» думали, размышляли… Не могли понять, зачем их, например, взорвать хотели? Ну там, тогда. Люди же пострадали, дети… Они что, ненормальные? Что ли, придурки?!

У Генки вообще-то возникла одна версия, правильно сказать идея… Он думал над ней думал, но боялся высказать…

– Это ты виноват, что так получилось, – наконец шёпотом высказал он Никите, выдал. Но не всю версию выдал, а только чуть-чуть, хвостик идеи.

Никита в начале голову удивлённо повернул, потом резко сел…

– Ты тоже так думаешь? – взволнованно спросил он. – Думаешь, да?

Генка даже не удивился, как это Никита легко догадался.

– Если бы мы не позвонили ей… – пробормотал он, и умолк. Ему очень не хотелось друга обвинять. Но именно так само собой и получалось, а как же ещё…

Никита ответить не успел, дверь их комнаты – как раз в дядь Лёвиной паузе – неожиданно скрипнула, и сама собой вдруг стала приоткрываться… Медленно-медленно. И не от сквозняка, – с ужасом отметили мальчишки, окно точно закрыто было, и это не пароход вам или самолёт какой, чтобы крениться… Кошмар! Волосы на головах у обоих мальчишек мгновенно вздыбились. Привидение! Генка с вытаращенными глазами подскочил… Как дядя Лёва перед сном рассказывал… ужастик с привидениями. Кровь забарабанила в висках! Заглушая громкий храп и все звуки, гулко билось сердце. Как колокол билось! Нет, как два колокола! Мальчишки уверенны были – дверь на ночь прикрыта была, при-кры… И вдруг, сейчас… Сама! Собой! Откры…вается… Привидение!! Мальчишки замерли… При-ви…

Хорошо, окно в комнате не зашторено было, не так темно было, если б в полной темноте такое произошло, вообще бы умереть не встать…

Дверь между тем беззвучно на половину уже открылась… В верхней части тёмного проёма возникло смутно угадываемое большое пятно! Точно… Она, Смерть! Страшная и ужасная! Генка непроизвольно открыл рот и приготовился орать, чтобы только напугать его, привидение это, или кто она там, а оно шагнуло в комнату… Генка тут же попытался было крикнуть, более того, он уже давно оказывается орал. Громко, как милицейская сирена, как пароход, как метрошная электричка, но орал мысленно, в голове только, на самом деле не издал не звука. Заклинило! Привидение, войдя, подняв руку, или что там у них привинчено, к своему лицу, отчётливо прошептало: «Чш-шь! Не пугайтесь!»

Что?! Оно ещё и говорит! Женским человеческим голосом! И в женской одежде! Мальчишки в ужасе выглядывали уже из под матрасов. Плотно прикрыв за собой дверь, привидение не громко спросило: «Можно я свет включу?»

Мальчишки с трудом – громко сглотнув, синхронно качнули головами.

Под потолком вспыхнул яркий свет… Как тогда, там, в Макдоналдсе, вспышкой слепящей… Генка громко икнул от страха… Когда глаза мальчишек немного привыкли к свету, к полному их изумлению, перед ними стояла дядь Генина Алла… Никита сразу её узнал, вернее догадался…

– Вы?! – одними губами изумился Никита.

– О! – коротко выдохнул Генка не привидение, и вновь громко икнул.

– Не ожидали? – стоя ещё возле двери, не смело спросила Алла. Голос её чуть дрожал, и руки волновались, места не находили… – Не напугала вас? Я не хотела. Извините!

– Нас? – прохрипел Генка и прокашлялся… Справился с собой, отрицательно качнул головой. – Нет, а что?

– У меня ключ, – Алла показала на связку железок в своей руке. – Я думала… Вернее, я боялась… Если спите, думаю, посмотрю и… А вы не спите…

– А мы никогда не спим… Вернее мы сразу проснулись… А что?

Женщина явно чувствовала себя не уверенно, испуганно оглядывалась на дверь, прислушивалась к порой резким звукам храпа, доносившимся из спальной комнаты.

– Не бойтесь, тётенька, – небрежно заметил Генка. Он уже полностью пришёл в себя, совсем её не боялся – а никакая она не привидение! – а что вошла, так ключи же у неё… Так любой может. – Там дядь Лёва Трушкин. Он басист. Не бойтесь, он не слышит. – «Деревянной», непослушной ещё рукой махнул. – Он как этот… Как глухой.

Женщина понимающе кивнула головой, спасибо, я понимаю.

– Можно я присяду? – спросила она, делая несколько неуверенных шагов, присаживаясь на краешек Генкиной кровати. – А то, перетрусила совсем.

Она говорила не громко, голос её звенел, казалось. Она или замёрзла, или умрёт сейчас.

– Вам холодно? Одеяло дать? – спросил Никита, хотя им с Генкой было точно жарко.

– Нет, спасибо, – пряча глаза, отказалась она, зябко обхватывая себя руками.

Никита и Генка во все глаза смотрели, не могли понять, что с ней? зачем она здесь? и почему это, вообще… Хотя, ничего такого страшного и неприятного, как они себе это раньше представляли, в ней не было. Не привидение, главное. Перед ними сидела красивая – в этом они несколько разошлись, впервые, может быть, Генке она показалась ничего-так-себе-симпатичная, – не очень молодая, пожилая уже женщина, если такая взрослая, причём, сильно расстроенная или кем-то обиженная, поникшая тётя… Чего доброго расплачется ещё… Смотрели, и… почти жалели… Да, жалели, а что такого? Жалко же, когда плачут, да!..

– Я увидела по телевизору… – волнуясь, с трудом произнесла она. – Не поверила в начале… А потом… Придти хотела… Но боялась… Я спросить хотела: зачем он меня в это время приглашал, он и меня тоже хотел… – Женщина с трудом справлялась с волнением, руками вяло изобразила концовку вопроса.

– Взорвать что ли? – совсем уж неожиданно для себя почему-то басом, проскрипел Генка. – Вы что! Мы думали – это вы! – вот кому Генка легко мог высказать свою идею, даже словно в укоризненный восклицательный знак превратился. – А то!

– Я? – громко и испуганно выкрикнула женщина, и тут же прикрыла рот рукой. – Это он так сказал? – громким шёпотом, задыхаясь, спросила она, кивнув головой почему-то на потолок. – Или вы так думаете?

Генка с Никитой переглянулись… Как сказать… Не обсудили они ещё эту тему, не успели, не надо было раньше времени приходить, вот.

– А что? – с непонятной интонацией спросил Генка.

– Как вам сказать… – женщина пожала плечами. – Если… откровенно… – приложила платок к глазам, опустила голову… Генка с Никитой переглянулись, ага, плачет. Ничего-ничего, пусть тётенька по-переживает, пусть… Женщина подняла голову. – Я, как вас, там, увидела, во мне словно… перевернулось всё… – Алла говорила с трудом, с паузами. Мальчишки, совсем не привычно для них, удивлённо и терпеливо слушали, неотрывно глядя на её болью тронутое лицо, а пальцы рук её, безжалостно мяли край блузки, или как там у них, женщин, это называется… – А его увидеть… боюсь… – промолвила она. – Я виновата перед ним… перед вами… – Мальчишки вновь коротко, одними глазами, переглянулись, Генка Никите изобразил недоумение – мы-то причём! – Никита Генке укоризненно нахмурился. – Простите меня! – наконец произнесла женщина, и плечи её вдруг мелко затряслись, она уткнулась лицом в платок…

Ну так и есть… Началось… Слёзы эти… Тц-ц!

Мальчишки тоже, незаметно для себя уже хлюпали носами, глотая предательски подкатившие слёзы, но сдерживались всё же. А женщина беззвучно рыдала, едва слышно всхлипывала…

– Я виновата перед ним, – сквозь всхлипы различали они. – Он не простит… Я не могу без него… Понимаете? Я хочу быть с ним… С вами…

– Он не простит? – искренне изумился Генка. – Он простит! Простит! – пришёл ей на выручку сердобольный Генка. – Он хороший! Да, Никит, скажи, Никит!

– Конечно. Мы же вам верим…

– И он тоже… – заверил Генка.

– Да, – кивнул головой рассудительный Никита. – Только нужно чтобы вы это ему сами сказали…

– Правда? – вскинув заплаканные глаза, с надеждой переспросила женщина. – Правда простит?

– Ну, конечно, вы же не врёте.

– Я – нет, – Алла энергично несколько раз качнула головой, золотистые волосы на голове согласно и одобрительно вспыхнули. – Нет, нет…

– Ну вот, завтра пойдём к нему, и вы всё скажете… – разводя руками, предложил Генка. – Он послушает, он поверит…

– Простит?! – женщина впервые, кажется, несмело улыбнулась…

– Он? – изумляясь её непонятливости, переспросил Генка, и точно дядь-Сашиными Кобзевскими интонациями авторитетно заверил. – Я вам говорю, полный мажор!

– Ага, – поддержал и Никита. – Сыр-бор, дым коромыслом.

– Ага, трали-вали, те сандалии… – к полному их изумлению, дядь Гениной поговоркой неожиданно продолжила Алла, все трое этому рассмеялись… Совсем полный мажор! Ну, двойноё диез, не меньше!

Послесловие

Год спустя.

Лёгкий гул заполненного концертного зала детской музыкальной школы. Общий шум, атмосфера праздника, смех, и сложный запах духов. Отчётный концерт. Зрители, особенно «артисты», в праздничной концертной одежде. Детская музыкальная школа. Младшие, кому не повезло, кто со строгими бабушками пришёл, смирно сидят в зале, другие, кто побойчее, вырвавшись, бегают по проходам зала, громко отзываясь на приветственные выкрики своих одноклассников. Старшие мальчишки, как и девчонки, где подвое, где группками, стоя в сторонке, демонстрируют… внешность и абсолютную независимость. Это участники отчётного концерта ДМШ. Их много.

Много и взрослых: бабушки, мамы, папы, есть и дедушки… Они тоже все в праздничной одежде, особо ярко пахнут разными духами. Их сразу видно. Издалека. По смущённо восторженным улыбкам и объёмным сумкам-пакетам с личными вещами своего артиста. Есть и гости. Особо в зале выделяются руководители студий. То появляются в зале, кого-то из учеников выискивая-высматривают, то исчезают, потом снова… Их видно по особо уважительным отношением окружающих. Они тоже волнуются. Все классы сегодня отчитываются: и фортепиано, и струнных инструментов, и медно-духовые, и балетная студия, и… все. Юбилейный концерт, отчётный. Шестьдесят лет школе.

Оснований для волнений у педагогов действительно много: все ли «дети» пришли, так ли выглядят, с каким настроением, разогрели ли пальцы, кто губы, распелись ли, и вообще. Помнят ли, кто, когда и за кем выступает, как выйти на сцену, как поклониться, как… Не забыли ли, что вообще исполнять будут?

Общий смех в зале, это на поверхности, на самом деле нервный исполнительский страх и ужас провалиться, не выступить, не показаться… У всех артистов так, даже у сопричастных к ним.

Шум в зале усиливается.

Сценическая площадка ещё пуста, кроме двух одиноких роялей в глубине, да микрофона на авансцене на стойке. На оранжево-жёлтом заднике, в центре его, большая цифра «60», и витиеватая надпись: «Юбилейный отчётный концерт ДМШ», «С праздником!»

Зал быстро затихает, когда на авансцену, к микрофону, выходит директор музыкальной школы… В возрасте, внешне строгая, сейчас улыбчивая, празднично одетая, с причёской, ладони театрально «в замочек». Сказав приветственную фразу, витиеватую, к счастью не очень длинную и не очень заученную, но торжественную, с большим чувством, динамикой рук и поклонами во все стороны, директор под аплодисменты уступил место ведущим…

Первой по традиции шла естественно хоровая студия. Большой сводный хор. Одна треть зрительного зала сразу, «зрителей-участников», опустела. Хоровики, ручейками выскользнув из зала, через минуту стройными колоннами вышли на сцену и, под аплодисменты родителей и знакомых, выстроились в три ряда, заполнили сцену…

Хоровиков сменили пианисты, потом вокалисты, потом…

Концерт вошёл в приемлемое русло.

«Ну вот, наконец…

– Композитор Равель, – громко и торжественно объявил ведущий. – Болеро. Солисты – воспитанники военного духового оркестра, ученики второго класса детской музыкальной школы Геннадий Ершов, флейта, восемь лет, и Никита Бодров, тромбон, одиннадцать лет. Руководитель студии, концертмейстер Константин Александрович Хайченко…

Ведущие концерта, старшеклассники ДМШа, девочка и мальчик, попеременно, поставленными голосами выразительно читали по бумажкам, лежащим в толстых папках прежних приветственных адресов.

– Аккомпанируют: фортепиано – Александр Смирнов, туба – Евгений Трушкин, ударные – Валентин Завьялов.

Ведущие, закончив представлять, одновременно чинно поклонились зрителям, и боком отошли, уступая место солистам.

Сидящие в зале, в одном ряду: Алла Мальцева, Александр Кобзев с женой Еленой, заметно подросшим Егоркой, и старшей сестрёнкой Сашенькой, вихрастый, лобастый Борька Чепиков, сын прапорщика Чепикова, Леонид Фокин, Генкин наставник, старшина оркестра Константин Александрович Хайченко, рядом с ним лейтенант Фомичёв, в военной форме, и бывший стажёр, теперь уже просто следователь следственного комитета прокуратуры Алексей Леонидович со своей девушкой Таней… сильно занервничали. Сейчас…

Вот сейчас…

К ним, запинаясь о ноги сидящих, извинительно кивая по сторонам, согнувшись, торопливо пробирался опоздавший Геннадий Мальцев. У дверей дежурил, встречал кого-то, чуть не прозевал начало выступления. Только он плюхнулся на оставленное для него место рядом с Аллой, как через секунду аккомпанирующее трио вступило… Солисты – двое мальчишек – красивые, лопоухие, в подогнанной парадной военной форме, в аксельбантах, в парадных фуражках, начищенные, наглаженные, выйдя на авансцену остановились. Коротко глянув друг на друга, одновременно взяли инструменты наизготовку. Геннадий Ершов флейту, чуть склонив голову, к губам поднёс, Никита Бодров, нервно двинув кулисой приложился к мундштуку. Уши у обоих горели ярко, лица были чрезвычайно серьёзны и сосредоточены…

Там, тра-та-та-там, тра-та-та-там, тра-та-та-там, тра-та-та…

Чётко и красиво, на стаккато, аккомпанирующее трио исполнило вступление. Выждав начало партии, вступили и солисты.

Музыканты военного духового оркестра, сидящие сейчас в зале, наши болельщики, хорошо знали это произведение. И сами много раз исполняли, и воспитанников своих слышали, но сейчас… Слушали неотрывно, как экспромтом звучащий эскиз, как неожиданно яркую и талантливо звучащую импровизацию, представленную молодым дуэтом. Лейтенант Фомичёв, дирижёр, даже профессионально вперёд подался, и рукой и мимикой лица непроизвольно дирижировал, словно помогал. С тем же напряжённым вниманием, замерев, слушали и остальные музыканты… И Алла, и Елена с детьми, и Борька, и следователь со своей девушкой… Весь зал… Взрослые – надеясь и боясь, «дойдёт ли любимое чадо на слабых ещё ногах до своей мамы, или упадёт… Дойдёт, должно дойти». Остальные – не собьются ли музыканты-исполнители, не растеряются ли, не подведут… Обидно тогда будет. Все слушали…

Звуки флейты Генки Ершова с тромбоном Никиты Бодрова, причудливо переплетаясь, создавали нежный и красивый рассказ не о производственных чётко налаженных футуристических достижениях конструкторов или строителей, как возможно подразумевал когда-то композитор Равель, это само собой, это за горизонтом, а о нежной и трепетной нарождающейся новой жизни – здесь и сейчас – говорили. Молодой жизни, слабой пока ещё, любопытной, многообещающей, талантливой, словно родник пробивающейся из-под земли, под чёткий ритм времени, условных и безусловных границ выработанных Человечеством и Обществом, шли своей, новой дорогой…

– Гена, – едва слышно, наклонившись, шёпотом, на ухо, вдруг позвала Алла Мальцева. – Кого ты встречал?

– Что? – с трудом отвлекаясь от сцены, переспросил Геннадий.

– Ты чуть не опоздал!

Мальцев вдруг широко улыбнулся, но тут же оборвал себя, прошептал.

– Они не пришли! Представляешь?!

– Кто? – не поняла Алла.

– Ни та, ни другая… Не беспокойся… – пожал плечами. – Я сам удивлён.

Округлив глаза, женщина испуганно приложила руки к груди.

– Ты… Ты нашёл их?

– Не сердись! Тебе нельзя волноваться! Я думал, обрадую их. Праздник же… Пусть думаю посмотрят… – шёпотом оправдывался Мальцев. – Я же командиру обещал… Генкина мать замуж оказывается вышла, представляешь, сказала – подумает. А Никитина, сразу отказалась, сказала, хватит с неё сюрпризов, отстаньте, отвяжитесь, ничего слушать не хочет. Но я думал, хотя бы посмотреть придут.

– Ты их отдать хотел, ты хотел?!

– Что ты! – испуганно воскликнул Мальцев. – Нет, конечно.

На них тут же зашикали:

– Тише, вы, пожалуйста, – послышалось недовольное сзади.

– Извините… – кивнул Мальцев за спину.

– Они поняли, и не пришли? – волновалась Алла.

– Да. Представляешь!

– Я так рада, так рада! – пряча набежавшие слёзы, прошептала Алла.

– Дурочка! Чему ты радуешься?

– Что не пришли, и вообще… Я всё время боялась… Я не хочу их никому отдавать.

– А кто их собирается отдавать? И я нет. Но мне нужно было выполнить приказ. И я выполнил его: нашёл и пригласил… Не за руку же тащить.

– Правильно. Ты молодец.

…Там, тра-та-та-там, тра-та-та-там, тра-та-та-там, тра-та-та…

Поддерживая солистов, чёткую, слаженную ритмику наигрывала, «вытанцовывала», аккомпанирующая ритм-группа Александра Смирнова. Сашка Смирнов – ещё срочник, но уже «старик», сразу же и с удовольствием вызвался воспитанникам на рояле подыграть… «Как же нашей будущей смене не помочь! – воскликнул он. – Такие мальчишки! Как подрастут, дембельнусь, к себе их заберу, полный мажор». «Ага, щас, заберёшь, – за всех воспротивился Кобзев. – Они нам самим нужны. Сам вот найди таких, и сам воспитай!» «И найду, и воспитаю, ага!» Вроде поспорили даже, но это шутя, любя, в общем. Правда Смирнову запретили и солировать, и импровизировать, это в другой раз, сказали, при других обстоятельствах… Это «мальчишек праздник», их день…

На весь зал, красиво солировали флейта с тромбоном, выразительно. То вместе пели, то попеременно. Тема звучала слаженно, уверенно. Мальчишки держали и строй, и темп, и характер произведения доносили… Болеро звучало то нарочито меланхолично, с внутренним ироничным подтекстом, то откровенно романтично, то строго синкопировано, как по лестничным ступенькам каблуками, то вновь, словно стесняясь, уходило на пиано, под чёткий рисунок ритма, нежно «выпевало» тему, будто с шелестом сползающая в море волна, или шорох листьев. Лица юных музыкантов раскраснелись, светились одухотворённым внутренним светом… Заметной скованности уже не было, ни страха в глазах… Наоборот, огромное небо в глазах и музыка, воздушным шаром, большим-большим, огромным, объединяя, поднимала всех высоко-высоко, к чему-то щемяще прекрасному, возвышенному… Аж, сердце замирало…

Алла всего этого кажется и не слышала…

– А мальчикам ты говорил, – шёпотом спрашивая, волновалась она. – Что… собираешься… найти?

– Нет, конечно, – так же тихо ответил Геннадий. – Никто не знает… – Геннадий пожал плечами. – Я же не знал, найду – нет, придут или… И вообще, зачем раньше времени травмировать? Не надо травмировать.

– Правильно, молодец! – женщина порывисто придвинулась к мужу. – Я так рада… – взяла его под руку. – Аж сердце колотит…

– Это наверное мой Андрюшка ногами колотит, нет?

– Что ты, ему ещё рано… – прикладывая руку к животу, прислушиваясь к себе, с полуулыбкой ответила женщина. – Хотя…

– Ну-ка, ну-ка! – Мальцев осторожно положил руку на её чуть округлившийся живот, замер. – О-о-о…

Какое блаженство услышать начало новой жизни, подумал он.

Какая его рука нежная, большая, и какая горячая, подумала она.

– Ну тише, вы, пожалуйста, мешаете же слушать, ну! – вновь послышалось недовольное сзади.

– Извините-извините…

Даже лейтенант на них оглянулся… Ну как, перехватив его взгляд, одними глазами спросил Мальцев, кивая на сцену. Отлично, так же молча – глазами – ответил дирижёр Фомичёв, десять баллов.

– Ну, мы – лучшие, всё же, или нет? – наклоняясь к лейтенанту, спросил вдруг Генкин наставник, дядь Лёня Фокин.

– Да! – поддакнул и Мальцев. – Интересно. Хороший вопрос.

– В каком смысле? – переспросил Фомичёв. Мальцев крутанул головой, вообще, мол, помните? Лейтенант вспомнил. – А, да, конечно, – ответил он. – Вне всякого сомнения. Особенно они. – И указал на сцену. – Двойной диез.

– Согласен, – кивнул Мальцев. – Трали-вали…

– Не трали-вали, а полный мажор! – не отрывая взгляда от сцены, шёпотом уточнил Кобзев. – Если вы о наших ребятах.

– А ты слышал?

– А то! Вы ж как на конференции с Аллой, и вообще… А не пришли, и хорошо, – их дело! Я, например, рад, и Ёлка тоже, и… Главное, ребята, мы – лучшие! Мы – Человеки!

– Ну так!..

– Ага!

– Ну вы замолчите в конце концов или нет, товарищи? Это концертный зал вам, а не…

Зал в этот момент грянул исполнителям аплодисментами.