Харлан Эллисон

Харлан Эллисон
Вы слушаете?

Меня зовут Харлан Джей Эллисон. В армии Соединенных Штатов я был US51403352. Для Обеденного клуба я 2435-0853-8. Для каждого, кто пытается до меня дозвониться, я 213-271-9636. Если кто желает послать мне письмо, то я 91403. Когда полицейский останавливает меня за какой-нибудь неправильный заворот, я М271930. Если мне требуется получить деньги по чеку, то я 1223-1400-02139-02622. Хоть мне ни разу в жизни не посчастливилось получить пособие по безработице, но если бы оно мне причиталось, я был бы 280-30-8327. В закладной на мой дом я прохожу как 5537-16361. Литературная Гильдия Америки, хоть и понятия не имеет, что я пишу книги, благосклонно взирает на меня как на 022-041396LG.

Вот так так. Сперва крадут ваше имя, потом начинают охоту за вашей индивидуальностью, а в конце концов — как и произошло с героем следующего рассказа завладевают вашим лицом и телом. Отчуждение? Да, полагаю, именно это и происходит, когда клуб «Книга месяца» опускает вас на пятьсот долларов, — и вы негодуете, но в ответ слышите лишь глуховатое ржание компьютера в Кемп-Хилле, штат Пенсильвания. Думаю даже, что именно отчуждение и заставляет нас слишком легко сдаваться, позволяя любой паршивой корпорации от «Три-М» до «Деликатесов Нейта и Эла» получать барыши за наш счет.

О да, это прибыльно. Будьте уверены. Для них. Дела у них обделываются быстро и четко. Для них. Но если ваша закладная хранится в компьютеризированном банке и там совершается ошибочка, то, пока чертова хреновина прочистит свои необъятные мозги и расставит все по своим местам, вы вполне можете оказаться «перемещенным лицом». Вот почему мы и сопротивляемся. По крайней мере — некоторые из нас. Сопротивляемся по мелочам, ибо тех из нас, кто осмеливается навлечь на себя гнев машины, пока не так много. Сопротивляемся, переплачивая по 73 цента в месяц по счету за телефон, — при этом поиски ошибочки и тщательная проверка всей бухгалтерии влетают телефонной компании в сумму порядка долларов пятидесяти. Сопротивляемся как можем. Тянемся, гнемся, изворачиваемся. И частенько вопим:

ВЫ СЛУШАЕТЕ?

Вариантов вступления у меня было несколько.

Сперва я собирался начать так:

«Терять свое существо я начал во вторник утром».

Но после некоторых размышлений более удачным началом мне показалось следующее:

«Вот моя ужасная история».

Когда же я еще поразмыслил (поверьте — у меня была просто бездна времени для размышлений), то понял, что оба варианта сильно отдают мелодрамой. А раз уж мне с самого начала желательно внушить к себе доверие, расположение и тому подобное, то и приступить к изложению своей истории следует так, как она, собственно, и произошла. Рассказать, все от начала от конца, затем изложить свою маленькую просьбу, а тогда — решайте сами.

Так вы слушаете?

Наверное, все это из-за моих генов. Или хромосом. Не знаю. Знаю только, что именно какая-то комбинация тех или других сделала меня подобием Каспера Милктоста.

Так что виноваты тут или гены, или хромосомы. И вот в марте прошлого года во вторник утром я проснулся, ни секунды не сомневаясь, что я такой же, каким был и сотни предыдущих дней. Было мне сорок восемь лет, я быстро лысел, но на глаза жаловаться не приходилось — очки я надевал только для чтения. Я спал в своей комнате отдельно от жены Альмы и всегда носил теплое нательное белье — а то, не приведи Господи, подхватишь простуду.

Единственное, что могло бы показаться у меня необычным, — это фамилия.

Винсокки.

Альберт Винсокки.

Знаете, как в этой песенке…

«Ну, давай, Винсокки, поднажми, Винсокки, ты добьешься своего, только поднажми…» Так меня дразнили с самого детства, но мягкость характера хранила меня от обид, и, вместо того чтобы возненавидеть, я воспринял эту песенку как нечто вроде личного гимна. Именно ее я обычно и насвистываю.

Однако к делу…

Итак, тем утром я проснулся и побыстрей оделся. В доме было холодновато, и душ я принимать не стал только ополоснул руки и лицо — и побыстрей оделся.

Когда спускался по лестнице, между ног у меня проскочила Зузу, персидская кошечка жены. Вообще-то Зузу весьма здравомыслящая особа. Никогда она не устраивала мне такого бойкота, как в то утро, хотя всегда очень умело меня игнорировала. Но в тот раз она лишь проскользнула мимо — даже не зашипела и не мяукнула. Это показалось несколько странным, но не таким уж поразительным.

Самое главное было еще впереди.

Спустившись в гостиную, я заметил, что Альма положила газету на ручку дивана — как она делала и все предыдущие двадцать семь лет. Газету я подобрал на ходу и прошел в столовую.

Стакан с апельсиновым соком уже стоял на столе, и было слышно, как Альма возится в кухне по соседству. Она, как обычно, что-то ворчала себе под нос. Пожалуй, это одна из немногих дурных привычек моей жены. Вообще-то, у нее ласковое, доброе сердечко, но порой, раздражаясь, Альма начинает ворчать. Нет, Боже упаси, никаких таких непристойностей — да к тому же еле слышно. Но все-таки и ноет, и зудит, и страшно раздражает. Не уверен, знала ли она, что меня это раздражает. Нет, не уверен. По-моему, Альма и не подозревала за мной каких-то болееменее реальных симпатий или антипатий.

Ну, так или иначе, она там ворчала и бубнила — и я крикнул:

— Душенька, я уже в столовой. С добрым утром.

И принялся за газету и сок. Кислятина.

Газета была полна обычной чепухи, а чем еще может быть апельсиновый сок как не апельсиновым соком?

Минуты, однако, шли, но Альмино ворчание не прекращалось. Пожалуй, оно даже стало громче и недовольнее.

— Ну где же он? И ведь знает, что я терпеть не могу ждать завтрака! Ну вот! Яичница подгорела. Да где же он там, наконец!?

Так это и продолжалось — хотя я уже во второй раз крикнул ей:

— Альмочка, будь добра, прекрати. Я здесь. Я уже спустился. Как ты не понимаешь?

Наконец Альма, пылая негодованием, проследовала мимо меня в гостиную. А там, стоя у подножия лестницы рука на перилах, нога на нижней ступеньке, — закричала в воздух:

— Альберт! Да спустишься ты, наконец? Ты что, опять залез в душ? У тебя разболелись почки? Мне подняться?

Да-а, это было уже слишком. Я отложил салфетку и встал с дивана. Потом подошёл к ней сзади и как можно вежливее сказал:

— Альма, что с тобой, солнышко? Я же здесь.

Никакого впечатления.

Она продолжала завывать, а несколькими мгновениями спустя двинулась наверх. Я так и сел на ступеньку в полной уверенности, что Альма сошла с ума, потеряла слух или еще что-нибудь. Итак, после двадцати семи лет счастливого замужества моя жена тяжело заболела.

Я просто не знал, что делать. Совсем растерялся. Потом решил, что лучше всего будет вызвать доктора Хершо. Пройдя через комнату, я набрал номер. Телефон прозвонил трижды, прежде чем доктор поднял трубку и прорычал:

— Алло?

Звоня Хершо, я всегда чувствовал себя виноватым независимо от времени суток. У него был такой суровый тон. А тут я совсем потерялся. Голос доктора приобрел решительно удушливую важность. Надо думать, он только-только выбрался из постели.

— Простите, что разбудил вас, доктор, — торопливо заговорил я, — это Альберт Винсок…

Он оборвал меня:

— Алло? Алло?

Я начал снова:

— Алло, доктор. Это Аль…

— Алло? Да кто там еще?

Я уже не знал, что сказать. Наверное, что-то приключилось со связью — и я во всю мочь завопил:

— Доктор! Это…

— А, ч-черт, — проорал Хершо и бросил трубку.

Я так и застыл на месте с телефонной трубкой в руках. Боюсь, на лице у меня тогда отражалось дикое изумление. Неужели все сегодня оглохли? Я собрался было перезвонить — но тут на лестнице появилась Альма. Моя жена громогласно восклицала:

— Ну куда, в самом деле, мог подеваться этот человек? Ничего мне не сказал! Встал, оделся и вышел! Даже без завтрака! Ну и ладно. Мне же меньше хлопот.

Глядя прямо сквозь меня, она прошла мимо и удалились на кухню. Положив трубку, я тупо уставился ей вслед. Это было уже слишком! Последние несколько лет Альма явно стала обходить меня вниманием. Временами, казалось, просто игнорировала — я говорил, а она не слушала, я дотрагивался до нее, она словно не чувствовала. Таких случаев становилось все больше. Но это было уже слишком!

Я вошел в кухню и подкрался к Альме сзади. Она даже не обернулась. Спокойно продолжала отчищать стальной щеточкой подгоревшую яичницу со сковородки. Я завопил ей в самое ухо: «Альма!» Она не обернулась и ни на миг не прервала своего ворчания.

Тогда я выхватил у нее сковородку и со всего размаху грохнул проклятой железякой по крышке плиты. (Необыкновенно отчаянный для меня поступок. Но согласитесь — и ситуация была просто отчаянной!) Альма даже не вздрогнула от грохота. Невозмутимо подошла к холодильнику и вынула оттуда подносы. Потом принялась его размораживать.

Это послужило последней каплей, что переполнила мое терпение. Швырнув сковородку на пол, я вышел из кухни.

Так разъярился, что готов был клясть все на свете. Что это еще за игра такая? Ну ладно — пусть Альма не желает готовить мне завтрак. Пусть это еще одна ее маленькая прихоть, с которой я должен смириться. Так почему же она так прямо этого не сказала? Что за ерунда? Это уже слишком!

Я натянул пальто и надел шляпу. А выходя из дома, со всего размаха хлопнул дверью.

Взглянув на наручные часы, я понял, что на нужный рейсовый автобус — а значит, и на работу — уже не поспею. Тогда я решил поймать такси, хотя и не был уверен, что мой скромный бюджет позволяет делать такие траты. Но раз нужно — значит, нужно. Я отошел от автобусной остановки и помахал машине, что как раз ехала мимо. Именно ехала мимо. Пронеслась, даже не притормозив. И я прекрасно видел, что машина свободна. Так почему же таксист не остановился? Кончилась его смена? Так я и предположил. Но, когда мимо просвистели еще восемь машин, я убедился, что и тут что-то не так.

Однако я никак не мог понять, что за неприятность меня постигла. Потом все-таки решил сесть на очередной автобус — благо он как раз подходил. На остановке стояла молоденькая девушка в обтягивающей юбке и смешной шляпке. Робко оглядев юную красотку, я все же осмелился к ней обратиться.

— Просто не знаю, что сегодня с этими таксистами. А вы как думаете?

Девушка не обратила на меня ни малейшего внимания.

В смысле — не отвернулась от меня, как от приставалы, не удостоила хотя бы беглым взглядом. Как будто и не подозревала о моем существовании.

Времени поразмыслить о ее странном поведении у меня уже не оставалось. Автобус остановился, и девушка вошла. Я тоже заторопился вверх по ступенькам, когда двери с шумом захлопнулись, прищемив полу моего пальто.

— Послушайте, меня прищемило, — крикнул я водителю, но и он меня проигнорировал. Он с улыбочкой смотрел в зеркало заднего вида, как девушка, покачивая бедрами, направляется к сиденью. Потом принялся насвистывать. В автобусе было полно людей, и мне вовсе не хотелось выглядеть перед ними дураком. Тогда я протянул руку и дернул водителя за штанину. А он все равно не отреагировал.

Тут-то у меня и начали зарождаться кое-какие предположения.

Я рывком выдернул пальто и так рассердился, что решил вынудить водителя самого спросить о плате за проезд. Проходя в салон, я каждую секунду ожидал услышать:

— Эй, вы, мистер. Вы забыли заплатить за проезд.

Тогда бы я ответил:

— Конечно, я заплачу. Но я также непременно пожалуюсь на вас вашему начальству!

Однако даже в этом маленьком удовольствии мне было отказано. Он как ни в чем не бывало продолжал крутить баранку и даже не повернул головы. Думаю, это разозлило меня еще сильнее, чем если бы он меня как-то оскорбил-

Да что же в самом деле за черт? Прошу прощения, но именно так я тогда и подумал. Надеюсь, вы будете снисходительны к моей грубости. Ведь я только хочу рассказать все, как было.

Вы слушаете?

Хоть мне на выходе и пришлось проталкиваться меж краснорожим мужчиной и целым выводком студенток, хоть я и давил, и налегал, и пихал их локтями, отчаянно стараясь быть замеченным, никто не обратил на меня ни малейшего внимания. Я даже… теперь так стыдно вспоминать… даже шлепнул одну из девушек по… так сказать, пониже спины. Но она продолжала болтать — то ли об одном из своих приятелей, то ли еще о какой-то ерунде. Можете себе представить, как это было огорчительно. Лифтер в здании, где располагалась моя контора, дремал в своей кабинке. То есть не то чтобы совсем спал.

Просто у Вольфганга (так его зовут, и он даже не немец досадно, не правда ли?) всегда такой вид, будто он дремлет. Я по-всякому перед ним дурачился, толкал в спину, а в конце концов двинул по уху — но он так и сидел на своей скамеечке, привалившись к стенке кабины. Наконец, совсем выйдя из себя, я выбросил Вольфганга на кафельный пол вестибюля и сам поднялся наверх. К тому времени я, разумеется, уже ясно понимал, что, какой бы странный недуг меня ни поразил, я стал целиком и полностью невидим.

Но при всем том казалось совершенно невероятным, что люди — даже учитывая мою невидимость — не замечают, как их шлепают по заднице, как их выбрасывают в вестибюль, как у них из-под носа угоняют лифт и так далее. Но на самом-то деле все именно так и происходило!

Все это порядком меня смутило, но, как ни странно, ничуть не испугало. Отчасти я питал неприязнь к собственным беспредельным способностям и отчасти упивался ими. Грезы о звездах экрана и несметном богатстве так и заплясали у меня перед глазами.

И очень быстро рассеялись.

Что хорошего в женщинах или богатстве, если этим не с кем поделиться? Даже женщинами. Поэтому я быстро выбросил из головы идею о том, чтобы стать величайшим в истории грабителем банков, и примирился с другими мыслями. Примирился с тем, что надо как-то выбраться из этой переделки.

Я вышел из лифта на двадцать шестом этаже и прошел по коридору к дверям конторы. Табличка на них гласила то же; что и все предыдущие двадцать семь лет:

РЕЙМС И КЛАУС

ОЦЕНКА АЛМАЗОВ

ЮВЕЛИРНАЯ ЭКСПЕРТИЗА

Стоило пинком распахнуть дверь, как сердце чуть не выскочило у меня из груди. На мгновение мне показалось, что все случившееся сегодня было одним колоссальным розыгрышем. Дело в том, что Фриц Клаус — краснолицый здоровяк Фриц с небольшой родинкой у рта — орал на меня:

— Винсокки! Ты придурок! Сколько раз говорить? Когда приходят в коробках, крепче перевязывай! Сотня тысяч долларов на полу для уборщицы! Винсокки! Ты недоумок!

Но кричал он не мне. Просто орал в воздух — и все.

И ничего удивительного на самом деле тут не было. Клаус и Джордж Реймс толком со мной и не разговаривали — тем более не возникало у них повода на меня кричать. Они прекрасно знали, что свою работу я-по крайней мере, последние двадцать семь лет — делаю внимательно и методично. Поэтому, естественно, и считали, что понуканий мне не требуется. А этот крик… ну, он уже стал чем-то вроде принадлежности нашей конторы.

Иногда Клаусу просто требовалось покричать. Однако вопли эти адресовались в воздух, а не мне- Да и в самом-то деле — как он мог на меня кричать? Меня ведь там не было.

Потом Фриц опустился на колени и стал подбирать рассыпанные по полу драгоценные камушки — мелкие, необработанные. Когда собрал все, то, не пожалев своего жилета, лег брюхом на пыльный пол и заглянул под мой стол.

Наконец Клаус как будто удовлетворился. Встал, отряхнулся — и вышел. Наверное, он думал, что я сижу за работой. Или в его картине мира я вообще отсутствовал? Вот еще ребус. Так или иначе — меня там не было. Я исчез. Тогда я направился обратно к лифту.

Лифт был занят.

Я довольно долго ждал его, чтобы спуститься в вестибюльКабина упорно не реагировала на мой вызов.

Пришлось ждать, пока кому-нибудь еще не понадобится оттуда спуститься.

Тут-то весь ужас происходящего на меня и обрушился.

Как странно…

Всю жизнь я был тихоней. Я по-тихому женился и тихо-мирно жил. А теперь у меня не осталось даже однойединственной отрады — умереть с музыкой. Даже это у меня отняли. Меня просто задули, как свечу на чужом празднике. Как, когда и почему — значения не имело. У меня украли тот неизбежный, как квартплата, последний хлопок дверью, который, по всем моим расчетам, принадлежал мне. Меня лишили и этого. Я стал тенью. Призраком в реальном мире. И впервые в жизни все сдерживавшиеся, копившиеся во мне разочарования, о которых я даже не подозревал, хлынули наружу. Дикий ужас пронзил меня насквозь. Но вместо того чтобы заплакать… я не заплакал.

Я кого-то ударил. Ударил изо всех сил. Там, в лифте. Мужчину. Ударил прямо в лицо и почувствовал, как нос его сразу свернуло набок. Темная кровь потекла ему на подбородок. Костяшки моих пальцев саднило, и я ударил его еще раз — так что рука скользнула в крови — ударил, потому что я был Альбертом Винсокки, а они украли мою смерть. Меня. сделали еще тише. Никогда я никого не беспокоил, был едва заметен — и вот теперь, когда мне наконец потребовалось, чтобы хоть кто-то пожалел меня, увидел, подумал именно обо мне… меня ограбили!

Я ударил в третий раз и сломал ему нос.

Мужчина так ничего и не заметил.

Вышел из лифта, весь залитый кровью, и даже не поморщился.

Тогда-то я и заплакал.

Плакал я долго. Ездил вверх-вниз на лифте — и никто не слышал, как я плачу.

В конце концов я выбрался из здания и бродил по улицам, пока не стемнело.

Две недели — это совсем недолго.

Если вы влюблены. Если вы богаты и ищете приключений. Если у вас никаких забот, а одни удовольствия. Если вы здоровы. Если мир прекрасен, а жизнь вам улыбается. Тогда две недели — это недолго.

Две недели.

Следующие две недели оказались самыми длинными в моей жизни. Почему? Это был ад. Одиночество. Полное, абсолютное одиночество в гуще толпы. В неоновом сердце города я стоял посреди улицы и орал на ползущие толпы. На грани полного отчаяния, я вопил.

Две недели я бродил не разбирая дороги. Спал где придется — на парковых скамейках, в апартаментах для новобрачных у Вальдорфа, дома, в собственной постели. Ел где хотел. Брал что хотел. Воровством это считаться никак не могло — ведь если бы я не ел, пришлось бы голодать… А кругом — одна пустота.

Несколько раз я приходил домой, но Альма прекрасно без меня обходилась. Вот уж действительно обходилась. Никогда бы не подумал, что Альма на такое способна.

Особенно если учесть тот вес, что она набрала за последние лет пять. И тем не менее — у нее имелся любовник.

Джордж Реймс. Мой босс. Вернее — мой бывший босс.

И никакого более-менее реального долга перед семьей я уже не чувствовал.

У Альмы были дом и Зузу. А кроме того, как теперь выяснилось, — еще и Джордж Реймс. Этот жирный боров!

Через две недели я превратился в настоящее отребье. Грязный, небритый… Но кому до этого дело? Кто мог меня увидеть? А если бы даже и мог ~ кого я тут интересовал?

Понемногу моя первоначальная враждебность переросла в куда более конкретную ненависть ко всем окружающим. Шастая по улицам, я в кровь избивал ни в чем не повинных людей. Поразительные во мне обнаружились наклонности!

Я направо и налево раздавал пинки женщинам и затрещины детям… Я был безразличен к воплям и стонам своих жертв. Разве могла их боль сравниться с моею? Тем более что никто из них даже не захныкал. Все это было лишь в моем воображении. Порой я молил, чтобы хоть кто-нибудь завизжал или заныл. Молил хоть о каком-то признаке боли — признаке, способном стать доказательством моего присутствия в их мире. Доказательством того, что я еще существую.

Ни звука.

Две недели? Ад! Потерянный Рай!

Прошло немногим более двух недель с того самого дня, как Зузу устроила мне бойкот, и я худо-бедно обрел себе пристанище в вестибюле отеля «Сент-Мориц». Лежал я там на кушетке, надвинув на глаза позаимствованную у прохожего шляпу, — и тут звериная жажда разрушений вдруг вновь меня охватила. Тогда я сбросил ноги с кушетки и сдвинул шляпу на затылок. Потом приметил мужчину в плаще. Мужчина, прислонившись к табачному киоску, увлеченно читал газету и усмехался себе под нос. «Вот скотина, — подумал я, — какого это черта он там веселится?»

Тут я окончательно разъярился, вскочил с кушетки и ринулся на любителя свежих новостей. А он меня заметил и отступил на шаг в сторону. Я-то, конечно, ожидал, что он так и будет читать свою газету, — даже когда я на него наброшусь. Так что его движение совершенно застало меня врасплох. Налетев животом на ящик с сигарами, я едва не испустил дух.

— Ай-яй-яй, приятель, — стал выговаривать мне мужчина в плаще, помахивая длинным пальцем прямо у меня перед носом. — Стыдно. Очень стыдно. Не так ли? Кинуться на человека, который тебя даже не видит!

А потом он взял меня сзади за брюки и воротник и швырнул к двери. Я протаранил этажерку с почтовыми открытками и плюхнулся на живот. Долго скользил по отполированному полу. Остановился аж у вертушки.

Боли я даже не почувствовал. Уселся прямо на полу — и взглянул на мужчину. А тот стоял, подбоченясь, и оглушительно хохотал. Я так и уставился на него, онемело отвесив челюсть.

— Что, приятель, мух ловишь?

Я так обалдел, что даже не смог закрыть рот.

— Ты! — наконец завопил я. — Ты видишь! Ты меня видишь!

Он грустно фыркнул и отвернулся.

— Конечно, вижу. — Мужчина направился было прочь, но потом все же остановился и взглянул на меня через плечо. — Не думаешь же ты, что я один из этих? Он обвел рукой суетившихся в вестибюле людей.

Такое мне и в голову не приходило.

Мне казалось, я один попал в этот переплет.

Но здесь оказался еще один — в том же плачевном положении, что и я!

Ни на секунду я не допускал, что он, в отличие от остальных, способен меня видеть — и в то же время остается частью их мира. С того самого мгновения, как он швырнул меня через вестибюль, я не сомневался — мы с ним попали в одну переделку. Но чувствовал он себя при этом, казалось, до странности непринужденно. Как будто все вокруг — один большой бал. А он — его распорядитель. Потом мужчина все же направился прочь.

Когда он стал нажимать кнопку лифта, я вскочил на ноги, недоумевая, зачем он это делает. Ведь для него лифт не мог остановиться, если им управлял человек. А так оно, разумеется, и было.

— Эй, постойте! Подождите минутку…

Тут лифт открылся. В кабине стоял пожилой мужчина в мешковатых брюках.

— Я был на шестом, мистер Джим. Слышу вас — и тут как тут.

Пожилой подобострастно улыбнулся мужчине в плаще, которого, оказывается, звали Джим. А этот самый Джим снисходительно похлопал приятеля по плечу.

— Спасибо, Дэнни. Поднимемся в мою комнату.

Я направился к ним, но тут Джим легонько пихнул Дэнни и с неприязненной гримасой на лице указал в мою сторону.

— Наверх, Дэнни, — приказал он.

Дверцы стали закрываться. Я подбежал к лифту.

— Эй! Подождите секундочку. Моя фамилия Винсокки. Альберт Винсокки. Как в той песенке. Ну, вы-то ее знаете. «Поднажми, Вин…»

Дверцы захлопнулись прямо у меня перед носом.

Я был просто в отчаянии. Единственный (единственные, тут же сообразил я), кто способен меня видеть, — и вот они исчезают… Быть может, я их уже никогда не найду.

Я, правда, был в таком отчаянии, что чуть было не упустил простейшую возможность проследить за дружной парочкой. Потом я все же поднял глаза к указателю этажей, где стрелка поднималась все выше, выше, выше — пока не замерла на отметке десятого этажа. Подождал, пока спустится другой лифт — с теми, кто не мог меня видеть, выбросил оттуда лифтера и поднялся сам.

Пришлось обследовать чуть ли не все коридоры десятого этажа, пока за одной из дверей я наконец не услышал знакомый голос.

Джим говорил:

— Еще один новенький, Дэнни. Хам, совершенно несносная низшая форма жизни.

А Дэнни ответил:

— Ага, мистер Джим. Хорошо мне тут сидеть вас слушать. Со всякими словечками учеными- Ох, и хлебнул я горя, пока вас не встретил. Ну, вы сами знаете.

— Да, Дэнни. Знаю, знаю. — Такого покровительственного тона я в жизни не слышал.

Понимая, что сам он дверь ни за что не откроет, я отправился на поиски горничной. Связку ключей она держала в кармашке передника и даже не заметила, как я их оттуда взял. Потом я направился было к комнате, но вдруг остановился.

И призадумался. А подумав хорошенько, вернулся обратно к лифту. Потом спустился вниз и проник в кабинку, где оплачивались счета и хранилась наличность. Там, в одном из выдвижных ящичков бюро, я и нашел, что искал. Сунув находку в карман пальто, я снова поспешил наверх.

У двери я помедлил. Да, их болтовня по-прежнему слышалась. Тогда я отпер дверь и вошел.

Стоило мне распахнуть дверь, как тот, которого звали Джимом, вскочил с кровати и заорал:

— Что тебе здесь нужно? Убирайся к черту, или я тебя выкину!

И он двинулся ко мне.

Тогда я вытащил из кармана то, что добыл в ящичке кассы, и направил ему в голову.

— Сядьте, пожалуйста, мистер Джим, где сидели — и ничего плохого не случится.

Он как-то очень театрально поднял руки и стал пятиться, пока не дошаркал до кровати и не плюхнулся на нее.

— Пожалуйста, опустите руки, — вежливо попросил я. — А то прямо как в плохом фильме.

Его руки сами собой опустились.

Дэнни глянул на меня.

— Чего это он такое делает? А, мистер Джим?

— Не знаю, Дэнни, не знаю, — медленно и как бы в раздумьи проговорил Джим. А сам не спускал глаз с дула «бульдога». В глазах плескался неприкрытый страх.

Я весь дрожал. Отчаянно старался держать пистолет потверже, но он все равно ходил ходуном, словно меня штормило.

— Немножко волнуюсь, дружище,-сказал я отчасти ему на заметку, а отчасти убеждая себя самого, что именно я владею ситуацией. — Но только не стоит совсем меня доводить.

Обхватив колени руками, Джим сидел как вкопанный.

— Я уже целых две недели с ума схожу. Собственная жена не может меня увидеть или хоть как-то почувствовать.

И на улице — тоже никто. Как будто я умер… А сегодня я нашел вас двоих. Вы единственные, кто подобен мне! И я хочу, чтобы вы мне объяснили, что все это значит. Что со мной случилось?

Дэнни вопросительно посмотрел на мистера Джима, потом снова на меня.

— Он что, мистер Джим, совсем псих? Хотите я ему отвешу пару жареных? А, мистер Джим?

Старику нипочем бы это не удалось.

И Джим, надо отдать должное, понял.

— Нет, Дэнни. Сиди где сидишь. Человеку нужна коекакая информация. Пожалуй, только к лучшему, если я ему эту информацию предоставлю. — Он взглянул на меня, и лицо его сморщилось, словно губка.

— Моя фамилия Томпсон, мистер… гм… э-э, как вы сказали?..

— Винсокки. Альберт Винсокки. Знаете, как в той песенке. — Ах да. Мистер Винсокки. Итак, мистер Винсокки, — былая уверенность и насмешливая манера возвращались к Томпсону, стоило ему понять, что он имеет надо мной преимущество по крайней мере в информированности, видите ли, причина вашего теперешнего состояния неявленности весьма сложна. На самом-то деле вы, как вам уже известно, вовсе не иллюзорны. Это оружие, к примеру, могло бы меня убить. И если бы нас, скажем, переехал грузовик, мы были бы мертвы… Боюсь, я не смогу дать вам какое-либо научное объяснение. Да и не уверен, есть ли оно вообще. Скажем, так…

Он скрестил ноги, а мой пистолет наконец перестал прыгать. Томпсон продолжил:

— Видите ли, мистер Винсокки, в настоящее время в мире действуют некие силы. Силы, делающие нас точными копиями друг друга. Силы, лепящие нас по единому шаблону. Вы идете по улице и на самом деле не видите ничьих лиц. Безликий, вы сидите в кинотеатре или, скрытый от любого взгляда, смотрите телевизор в вашей унылой гостиной. Когда вы платите по векселю или за проезд — вообще когда разговариваете с людьми, — они смотрят только за своей работой, но не на вас.

И вот у некоторых из нас это заходит еще дальше. В течение всей нашей жизни мы так неприметны в общей среде — можно сказать, как дурнушки на балу, — что, когда те силы, что лепят нас по единому шаблону, потрудятся достаточно, чтобы взять нас с потрохами, мы просто пуфф! — исчезаем для всех окружающих. Понимаете?

Я так и уставился на него.

Конечно, я понимал, о чем он говорит. Кто мог этого не заметить в том огромном механизированном мире, который мы сами для себя создали? Так вот в чем, стало быть, дело! Я мало чем отличался от остальных, но оказался столь серой личностью, что в конце концов полностью обесцветился для окружающих. Это как фильтр у фотоаппарата. Поставьте красный фильтр — и все покраснеет. Но собственно красного там уже видно не будет. И вот внутри каждого имеется как бы маленький фотоаппаратик, что отфильтровал меня.

И мистера Джима. И Дэнни. И…

— А есть еще такие, как мы? Мистер Джим махнул рукой.

— Десятки, Винсокки. Десятки! А скоро будут сотни. Потом тысячи. Если так и дальше пойдет — когда люди все покупают в универмагах, едят, не выходя из машины… А эта новая подсознательная реклама по телевидению? Да, я могу с уверенностью утверждать, что наша компания будет расти не по дням, а по часам… Но только без меня, — добавил он.

Я взглянул на Томпсона, затем на Дэнни. Лицо Дэнни было пустым местом, и я снова перевел взгляд на мистера Джима.

— Что вы имеете в виду?

— Видите ли, мистер Винсокки, — он объяснял терпеливо и снисходительно, — я был университетским профессором. Не слишком я там, между прочим, блистал. Откровенно говоря, полагаю, был просто скучен для своих студентов. Но свой предмет — искусство Финикии — я знал в совершенстве. Этого не отнять. Однако студенты приходили, уходили — а меня толком и не видели. У начальства ни разу не нашлось повода сделать мне хотя бы взыскание. И вот с некоторых пор я начал исчезать. А потом совсем исчез — так же, как вы.

Потом стал околачиваться где ни попадя — чем вы, судя по всему, до сих пор занимаетесь. Но вскоре осознал, какая же это роскошная жизнь. Ни тебе обязанностей перед отечеством, ни тебе налогов, ни тебе борьбы за существование. Просто живи, как хочешь, и бери, что хочешь. При всем том у меня в качестве друга и слуги оказался Дэнни бывший разнорабочий, на которого тоже никто не обращал внимания. Мне, мистер Винсокки, такая жизнь по вкусу.

Вот почему я не проявил особого желания с вами знакомиться. Не люблю, когда нарушается статус-кво.

Тут я понял, что слушаю безумца.

Бедный педагог мистер Джим Томпсон испытал ту же судьбу, что и я. Но, в то время как я превратился — как я теперь понял — из зануды Милктоста в человека достаточно смышленого, чтобы раздобыть пистолет, и достаточно рискового, чтобы пустить его в ход, Томпсон сделался мономаньяком. Тут было его царство.

Но ведь оставались еще и другие.

Наконец я твердо уяснил: с Томпсоном мне разговаривать не о чем. Те самые силы, что сломили нас и измолотили в невидную для остального мира труху, слишком хорошо над ним потрудились. С ним все кончено. Его устраивало то, что он невидим, неслышим и незнаем.

То же самое и Дэнни. Они довольны своим существованием. Больше того — счастливы. И за прошедший год я обнаружил многих, им подобных. Но я не такой. Я хочу выбраться отсюда. Хочу, чтобы вы снова меня увидели.

И отчаянно стараюсь добиться этого единственным известным мне способом.

Быть может, это прозвучит как-то нелепо, но, когда люди дремлют или, так скажем, не зациклены на самих себе, они могут меня заметить. Тут-то я и действую. Я насвистываю и мурлычу. Может, вам приходилось меня слышать? Песенка называется «Поднажми, Винсокки». Может, вы меня замечали? Хоть самым краешком глаза?

А думали, что мерещится?

Никогда вам не казалось, что вы слышите эту песенку по радио или по телевизору, — а рядом не было ни радио, ни телевизора?

Пожалуйста! Прошу вас! Прислушайтесь! Я здесь, рядом с вами, в эту самую минуту. Я напеваю вам в самое ухо — чтобы вы услышали и помогли мне.

Вы слышите? Слышите?

ВЫ СЛУШАЕТЕ?