Annotation

Все пишут за попаданцев. А мы чем хуже? Но пускать на самотек не желаем. А потому 16 лет готовим полсотни с хвостиком рыл и пускаем на помощь князю Игорю.

- Гвор Виктор

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

Гвор Виктор

Книга 1

Щит

Книга

«Я пишу эти строки тебе, потомок! Не знаю, умеет ли ваша наука датировать документы. Если нет — подождите, такие методы обязательно появятся в будущем. И будущем не столь далеком. Какая-нибудь тысяча лет после моей смерти, и появятся. Тысяча лет — миг на фоне истории. Могут возникнуть и раньше. Но это в том случае, если наша экспедиция оказалась удачной. И мы сумели сделать, что хотели. А нашим потомкам посчасливилось не растерять полученное.

А пока ты можешь просто прочитать мои записи. Не поверишь — хотя бы сохрани их для будущего. Когда-нибудь каракули старика сильно помогут историкам. Или, наоборот, окончательно запутают. Не знаю. И знать не хочу. Это будет уже ваша жизнь, а не наша. И не моя.

Я слишком стар, чтобы видеть будущее. Да и в молодости не умел. И никто из наших не умел. Мы не предсказывали события, мы поворачивали историю, куда нужно нам, а не „исторической неизбежности“.

Кстати, советую сначала убедиться в древности рукописи. Убедиться до того, как продолжишь читать дальше. Иначе ты не поверишь. Боюсь, и узнав истинный возраст, не поверишь. В таком случае, прошу об одном — не выбрасывай, а передай тем, кто сможет проверить. Проверить и поверить. Надеюсь, что-то из наших вещей, сбереглось до ваших дней, и археологи уже сломали сотни копий, пытаясь объяснить необъяснимое. Попробую немного облегчить задачу. Всегда был добр к ученому люду.

Время неумолимо. И бежит, без устали наматывая путь часовой стрелки… Без малого девяносто прожитых лет за спиной. И одиночество. Нет, я живу не один. Мои внуки и правнуки многочисленны, сильны, уважаемы и являются одной из опор великокняжеского престола. Так что я не отшельник и не затворник. Я — последний из русинов. Последний из тех пятидесяти двух человек, что в лето 6447-ое от сотворения мира пришли на земли вятичей.

Ваши историки, подозреваю, не раз в пылу полемики доходили почти до поножовщины, выясняя, кто мы и откуда взялись. Ученые — люди горячие. Зря они это. Нож в печень — не аргумент. Если в переносном смысле. В прямом, наоборот, самый лучший. Так было всегда. И в наше время тоже. В оба наших времени.

Интересно, сколько экспедиций искало древнюю страну, из которой пришли князь Ярослав и воевода Серый со соратники. Ты, читающий эти записи, достучись до высоких кабинетов, скажи им, чтобы перестали разбазаривать силы и средства. Не стоит мелким бреднем проходить север Урала и просторы Сибири. Хотя у вас эти земли могут зваться другими именами. Неважно, где бы ни искали, ничего не найдут. То, что ищут, находится не там и не тогда. Главное — не тогда. Все началось в далеком тысяча девятьсот девяносто первом году от рождения Христа. Да, потомок, я не оговорился. Мы считали года не от Сотворения Мира и не от Взятия Царьграда. Мы вели счет времени от рождения Христа. Если не знаешь, кто это — больше наша слава. Мы сумели и это. Впрочем, неважно. Важнее, что всё началось через тысячу пятьдесят два года после нашего появления в Кордно. Или перед? Никогда не мог добиться чеканной четкости фраз и определений…»

Кордно, лето 782 от взятия Царьграда, травень

Высокий крепкий мужчина оторвался от чтения старинной книги. Закрыл том, затянутый в потрепанную кожу. Уперся взглядом в левый верхний угол горницы. В клуб паутины, раз за разом пропускающий мимо себя веник и ставший изрядным пылесборником. Усмехнулся, мотнул давно не стриженой головой. Как относиться к этому документу? Рукопись хранится в роду с незапамятных времен. По крайней мере, именно так дед говорил. И нет никаких оснований подозревать его в дурацком розыгрыше. Не тот человек. Но…

Хочется подозревать, и ничего с этим не поделаешь. Слишком все явно указывает на шутку. Глупую и непродуманную. Многое, очень многое не укладывается в единую картину. Язык совсем не архаичен. Очень близок к нынешней разговорной речи, хотя заметны и различия. Отдельные слова просто непонятны. Похоже на заимствования из других языков. Неизвестных, между прочим, языков. Или так «удачно» подобравшиеся слова из забытых говоров? И написание букв чуждое. Сейчас пишут иначе. И раньше тоже писали не так. Но все понятно, стоит лишь приложить немного усердия. А вот содержание…

Читавший не увлекался фантастикой. Тем более стародавней, вышедшей из-под пера неведомого автора за много лет до его рождения. Но привыкший к аналитическому мышлению ум отказывался воспринимать книгу как художественное произведение. Слишком много мелочей, которые просто невозможно выдумать. И из мелочей выстраивалось такое…

«Ладно, — подумал Буривой Володимиров Лютый, старший волхв[1] Скрытной Управы Великого Князя, — прочитаем, проверим подлинность. А там и решим, что делать. Вот же удружил дед напоследок. Можно подумать, у меня мало работы. И паутину надо бы убрать. Не терем, а свинарник!»

Книга

«Не знаю точно, как всё это начиналось. Кто решал, и о чем думали. Не знаю. Не доводили до нашего сведения. Не тот уровень допуска, как не раз говорил воевода Серый.

Краткий курс нашей истории и политическую карту мира я к рукописи приложил. Записал все, что сумело задержать рваное решето моей памяти. Надеюсь, не зря изводил измученный старческим слабоумием мозг. Информация сохранится. Что написано пером, не выжжешь и „Шмелем“. Это уже не воеводы любимая присказка, а инструктора по прозвищу Буденный. Вот и проверим очередное его утверждение. Листы укреплены специальным составом, да и не бумага это, что-то высокотехнологичное. Буденный на моей памяти не ошибся ни разу. Не умел, наверное.

Да, если что-то останется туманным и неясным — прости, потомок. Мы были слишком малы, чтобы до последней крупинки знать и понимать, что с нами делают. Сироты, в большинстве своем. Четыре-пять лет от роду. Знали мало и понимали лишь кое-что. Но слушать умели. Как и замечать мелочи, вычленяя важное.

Нас собрали, подготовили, продумали до последнего кольчужного колечка все детали. Мы не видели организаторов. Не знали имен. Разве что сильно позже. И далеко не всех. Впрочем, нетрудно догадаться, кем они были… Потомок, прошу тебя. Если над тобой чистое небо — помни о них. О последних солдатах погибшей страны».

Москва, год 1991 от рождества Христова, май

Майское солнце ярким светом заливало улицы Москвы. Лето только пришло в столицу, но уже вовсю заявило о вступлении в свои права, заставило москвичей и гостей столицы сменить форму одежды. Стройные девичьи фигурки в легких открытых платьях притягивали взоры, заставляя забыть о делах, плюнуть на опостылевшую работу и бежать туда, на улицу, где лето и праздник…

Но в кабинет на третьем этаже ничем не выделяющегося здания в одном из старых кварталов города лето не проникало. Впрочем, и зима мало касалась здешних обитателей. Препятствием служили вовсе не тройные стекла или тяжелые шторы, принимающие в себя жар лета и холод зимы. Не было штор. И окон не было. Ни одного. Кабинет находился в самом центре этажа. И вовсе не по прихоти проектировщика. И к НИИ «Гипротрансмаш», чья вывеска красовалась на облупившейся краске фасада, хозяин кабинета не имел ни малейшего отношения. Хотя, если брать во внимание только внешний вид, вполне мог сойти за начальника лаборатории или главного инженера проекта: недорогой опрятный костюм, ничем не примечательное лицо, задумчивый взгляд серых глаз.

Впрочем, определение было не так далеко от истины. Генерал-лейтенант Кубенин техническими проектами, действительно, занимался. Правда, немного другими проектами, далекими и от «транса», и от «маша». И уж тем более, от «гипро».

Сейчас он сидел за столом, прихлебывал чай, придерживая ложечку, и временами поглядывал на гостя, профессора Артюхина. Ученый своим двухметровым ростом, размахом плеч и рельефной мускулатурой, которую даже не пыталась скрыть «ковбойка», очень выбивался из привычного образа кабинетного затворника. А перебитый нос и пара малозаметных шрамов на лице заставили бы знающих людей понимающе хмыкнуть. Мужику полтинник чуть ли не завтра, но не так много молодых найдется, кто с профессором пободаться решит. На фоне невысокого, поджарого, словно гончая, генерала, Артюхин смотрелся особенно внушительно.

Впрочем, беседа шла в научном учреждении, и содержание ее вполне соответствовало месту, разве что периодически перепрыгивая на политику. Хотя за несуществующими окнами почти все разговоры шли именно о политике. Время такое.

— С учетом того, что сейчас творится в стране, — говорил генерал, — рассмотрение вопроса сугубо в кругу нашей конторы было не правильным, а очень правильным. А сегодня о секретности придется думать еще серьезней. Власть может в любой момент смениться. Думаю, развал страны — дело времени. И тут же «власовцы» полезут, с прочими «бандеровцами».

— Считаешь, референдум сохранению не поможет? — грустно усмехнулся ученый.

— А ты?

Артюхин усмехнулся еще раз. Кубенин продолжил:

— Очень сомневаюсь. Танки на площади помогли бы. Или Наполеон с артдивизионом, не боящийся рубануть картечью. Танки будут. И пушки будут. Наполеона не будет. Язов мог бы, но не решится. Он мужик умный, но не хочет второй Гражданской войны. Дальше пойдет только хуже. Болтуны у власти, желание большинства населения богато жить и не работать, полный коллапс экономики. А следом уничтожение армии и силового аппарата. Целостность России сохранить, надеюсь, удастся. Всякие Сибирские республики — похмельный бред отдельных придурков, не умнее баек о введении «ооновских» войск. Но всё остальное — безнадежно. Прибалты радостно убегут, среднеазиаты вернутся в ранний феодализм. Не столь радостно, но не могут они без плетки жить. Наш отдел, скорее всего, тоже медной посудой прихлопнется. И дураку понятно, что такое развитие событий нас совершенно не устраивает. Но противопоставить ему ничего не можем. Единственный вариант — залить страну кровью. Чего я тоже не хочу. И тут твоя авантюра выходит на первый план. По сути — единственный шанс.

— Угу. Только до ближайшей «точки» шестнадцать лет, — Артюхин совершенно не по-профессорски цыкнул зубом. — А это срок, как ни крути. Их еще продержаться надо! Особенно, как сам говоришь, если «контору» накроют тазиком и кувалдой сверху треснут. Для звона. И не забывай, не просто продержаться надо, работы непочатый край. А идейность и вера в свою нужность ресурсы заменяет плохо. Отвратительно заменяет, если между нами.

— Не замполитствуй, — поморщился Кубенин. — Мы тут тоже не ширинкой щи хлебаем. Провели «пионерлагерь» как зону для особо опасных. Притом, якобы, для бывших «оборотней в погонах». Местечко подобрали соответствующее. Чуть ли не десяток пересадок, если из столицы. Или вертолетом. А зимой — только на белых медведях. Ни один «демократ» не согласится столько задницу квадратить. Подобное заведение быстро не прикроют. Сажать «гуманисты» будут куда больше, чем сейчас, так что сокращений пенитенциарных заведений ждать не приходится. А если и начнут урезать, то с больших зон, они средств побольше жрут. И на твое место уж точно никто не позарится.

— Угу, — буркнул Артюхин, явно не разделявший энтузиазм собеседника, — плохо ты наших «кривозащитников» знаешь. В любую дыру пролезут. Да и быть такого не может, чтобы все проверки мимо шли!

— Батенька, — снова скривился генерал. — Не учите папу любить маму. Все вам не так, геноссе прохффесор. Не будет ни проверок, ни «зэков». И по бумагам все чисто будет. Если все пойдет даже по минимальному сценарию, то заводы бесследно пропадать будут. С авианесущими крейсерами впридачу. А ты все паникуешь. Любой ученый должен быть немного сумасшедшим! И бояться только куратора!

— Ладно, — согласился профессор, — всё равно по прикрытиям лучшие спецы у тебя. Там хоть какая-то инфраструктура есть? Или по вашему чекистскому обычаю, землянка в три наката посреди заснеженного поля, да и ту самому рыть надо?

— Землянка в три наката существует только в песнях. Это тебе не блиндаж. Юрки Веремеева на тебя нет, шкура гражданская, — Кубенин улыбался и тихонько барабанил пальцами по столу незнакомый Артюхину ритм. Судя по всему — марш. — «Огонька» перечитал на ночь? Про кровавых последышей Лаврентия Палыча? Нормальная там инфраструктура. Своя электростанция. Теплицы. У жилых помещений стены в метр толщиной, сортиры теплые. С кафелем и финскими унитазами. А чего не хватает — завезем. Не так много надо. Икры не обещаю — сами наловите. По существу вопросы какие остались? Персонал, насколько знаю, подобрали?

— В основном, да. Хотя кое-какие пробелы еще есть. Тут твои осведомители правы, — не сумел удержаться от подколки профессор. — В первую очередь, подобрали детей. Беда с другой стороны подкралась. С главным педагогом проблемы. Нужен директор «пионерлагеря с соответствующим уклоном».

— Ты будешь удивлен, Коль, — ответил генерал, — но кровавая гэбня умеет не только интеллигентов баржами топить. Вот, посмотри.

Кубенин наклонился, пошуршал в ящике стола, и протянул собеседнику увесистую папку сантиметров двадцать толщиной. Артюхин взвесил ее на ладони и скептически глянул на собеседника.

— Тут не один час читать надо. Может, вкратце обрадуешь? Тезисно, так сказать.

— Можно и вкратце, — не стал противиться генерал. — Наш будущий директор «детского сада особого назначения», старший лейтенант Волошин Сергей Иванович. Шестьдесят пятого года рождения. Что отец, что мать — наши «штатники». Погибли при исполнении, как раз парню пять лет было. Воспитывался… ну, ты понимаешь, где. Под погоном с восемьдесят восьмого, хотя разовые задания выполнял и раньше. Парень помешан на «холодняке». Притом, не только ножи, но в сферу интересов входит и длинное. Мастер спорта по современному пятиборью и стрельбе из лука. Кандидат в мастера по лыжам и спортивному ориентированию. И еще кое-что по мелочи. Ну как?

— Заманчиво. Не жалко такого кадра отдавать?

— Жалко. Но придется. Любая жадность имеет рамки. А у Волошина сын, четыре года. Оставлять не с кем. С собой таскать не будешь. А бабушек-дедушек нету. Не сложилось. А у тебя — можно. Даже желательно.

— А жена? — тут же уточнил, почуявший недоговоренность Артюхин.

— А вот тут второй момент. Нет жены. Погибла. Вернее, убили. С полгода назад. Может слышал, была такая ОПГ: «филевские»?

— Помню такую, в газетах даже писали.

— Забудь. Нет ее больше. Захватили бабу красивую на улице. Увезли и покуражились по полной. Это и была Серегина жена. Менты даже искать отказались, сам знаешь, как они теперь работают. Серега сам нашел.

— Несмотря на приказ? — недоверчиво крутанул головой профессор.

— А не было приказа. Не отдавал я его. Можешь даже считать, что не посмел. Шума большого после того не было, милиции намекнули, что надо было раньше рвение проявлять. Да и сам знаешь, что в МВД творится. Но Серега засвечен, немало найдется людей, что прикинут хвост к носу. И сделают соответствующие выводы. А поскольку сейчас время смутное, то вытащить историю могут в любой момент. Или подсказать тем, кто будет рыть. Так что ему лучше с концами исчезнуть. Вместе с сыном. Думаю, даже несчастный случай организуем.

— Он адекватен?

— Вполне. Можно подумать, ты в такой ситуации повел бы себя иначе. А, профессор?

— Пожалуй, нет, — согласился Артюхин. — Точно так же, разве у твоего парня возможностей больше. И умений.

— Не прибедняйся. Изучи дело подробно, там много интересного есть. И про возможности, и про умения.

— Ладно, просмотрю. Про личные впечатления не спрашиваю: раз рекомендуешь, значит, не сомневаешься.

— Не сомневаюсь. А что не спрашиваешь, зря. В деле не все есть. Самое главное: Волошин своих не бросает. Никогда. Старая школа. У него прадед еще с Феликсом Эдмундовичем ЧК поднимал. Когда закончится проект, пацанам будет лет по двадцать. А старлею только сорок два.

— Думаешь, пойдет с ними? Тогда, минимум, майору!

— Уверен. Причем сам пойдет, не по приказу. А насчет званий, сам присвоишь. За шестнадцать лет дослужится. Читай, выносить дело из кабинета не дам.

Артюхин покрутил головой и углубился в чтение, переворачивая листы, слюнявя палец. Не отучили в детстве от дурацкой привычки…

Кордно, лето 782 от взятия Царьграда, травень

— Ярослав? Здрав будь, дружище!

— И тебе хворями не одолету бысть, волхв. О своих летописях интересуешься?

— А то!

— Готово всё. Держи, — начальник управы знатцев,[2] ехидно усмехаясь, выложил на стол внушительную стопку бересовых[3] листов.

Буривой оценил толщину стопки, задумчиво почесал затылок:

— А если в трех словах?

— Можно и в трех, что уж! Русь, русские, князь, — не скрываясь, засмеялся знатец. — А если без смеху, а всерьез, то слушай меня сюда, говорить буду здесь. Всё, что ты принес — очень древнее. Времен князя Игоря. Или Рюрика. Но есть много непонятого. Материал, на котором сделаны записи, нам неизвестен. Это береса, но состав несколько отличается от современных аналогов. Уровень изготовления — современный. Понимаешь, в чем бред? Эту бересу могли сделать только через семьсот лет после написания! То есть, соответствует содержанию. В заключениях все есть. Мой ученый люд, пока твою книгу изучал, чуть друг друга не поубивал. Правда там про поножовщину написана, ой, правда.

Буривой быстро пробежал глазами по выдернутому наугад листку, тут же утонул в мудреных терминах, и засунул бересу обратно.

— Сам-то хоть прочитал? Или как обычно, на младших по званию и выслуге лет скинул?

— Прочитал, обижаешь! Люблю фантастику. Где ты раздобыл это чудо?

— Не поверишь. Дед вручил перед смертью. Хранится в нашем роду чуть ли не со времен основателя. И не знаю, как относиться. Деду верю, но…

— Да, твой дед не был любителем розыгрышей. Откроешь расследование? Да, чуть не забыл. Там самая нижняя — запрос на открытие дела… Чтобы ты в документах утонул, сволочь! — старое дело, еще годов десять назад произошедшее, до сих пор служило любимой темой, когда требовалось почесать языки.

— Сам такой. Кто винен, что Любаве скрытни[4] более нравятся, нежели знатцы? А что насчет дела, так считай, уже. Для обоснования твоего изыска хватит.

— Кто бы сомневался, мы, чай, не тевтоны дикие. У нас все по запросу сугубо. Без запроса даже до ветра не сходишь! — недовольно буркнул Ярослав.

— И тебе Даждьбог в помощь!

Вернувшись в свою служебную горницу, Лютый выложил на стол пустую папку с типографской надписью «Дело?____», вписал номер, и подшил свежее, только написанное постановление на расследование и документы, выданные знатцами. Изучение странной рукописи, испокон века хранившейся в роду Лютых, приобрело официальный статус.

Книга

«Я плохо помню жизнь до Проекта. Родителей мы не знали. В наших делах записано, что мать умерла родами, не выдержав нас троих. Странно, в те годы медицина достигла приличного уровня, и подобная смерть была редкостью. Возможно, нам просто не повезло. Отец отказался от детей, не решившись взвалить на себя такую обузу. Нам была уготована жизнь бездомных сирот, если бы не прадед. Как он в семьдесят с лишним решился взяться за воспитание троих младенцев? Как удалось добиться разрешения? Загадка, ответа на которую я не знаю. Но дед сумел, подарив нам четыре года нормальной жизни до своего инфаркта. Очень важных года, первых в нашей жизни.

Моя память сохранила образ крепкого сухонького старика с неизменной доброй улыбкой на губах. Его биографию я узнал незадолго до Выхода. Фронтовик старой и страшной войны, мы знали ее как Великую Отечественную, а вам лучше не знать вовсе, дед трижды терял семью. Родителей и братьев во времена лихолетья. Жену, двух сыновей и невестку в автокатастрофе. И внучку. Из-за нас, правнуков. Или врачей. Прадед не разбирался и не искал виноватых. Наверное, он знал, что осталось недолго, и спешил подготовить несмышленышей к жизни в жестоком окружающем мире. Мы постоянно куда-то бежали, где-то прыгали, лазали по каким-то развалинам, стучали кулаками по мешкам… Прадед всегда был рядом. Пока изношенное сердце выдерживало заданный детям темп. Всего четыре года.

Не знаю, что было бы, попади мы в детдом сразу после рождения. Наверное, очень тяжело. Дети слишком жестоки, чтобы щадить друг друга, и только очень сильные способны выжить в этой стае. Но мы попали туда четырехлетними. Втроем. И после школы прадеда. Нас немедленно решили проверить на прочность. Их было больше. Они были старше. Но не умели ни драться, ни, что еще важнее, терпеть боль. И поле боя осталось за нами. Достаточно убедительно, с тех пор не лезли. А нам никто не был нужен. Мы хотели назад, к деду. И, не желая принимать факт его смерти, всё крепче и крепче держались друг за друга.

Собственно, та первая драка — единственное четкое воспоминание о детдоме. Кроме того момента, как нас забрали в Проект. Тогда нас впервые попробовали разлучить…»

Подмосковье, год 1991 от рождества Христова, июль

Старенький «ПАЗик», нещадно пыля и подпрыгивая на ухабах, пробирался по дороге, которую и проселочной назвать не поднималась рука. Так, направление, на котором деревья не так густо растут. Волошин нехорошими словами поминал про себя матерей строителей и районного начальства. Могли бы и получше тропку проложить. К детдому ведь идет, а не к садовому товариществу учителей и медработников. За каким хреном его вообще засунули в такую глушь? Ясно, что никто из нормальных преподавателей сюда не поедет. Особенно если учесть размер педагогических зарплат. Разве что совсем бездари и неучи. Вот и поналезло всякое охвостье… Неудивительно, что там творится такой бардак…

Да и ладно. Пусть Министерство Образования думает. Его задача совсем другая, уже почти выполненная. Полтора десятка детей трясутся в салоне автобуса. Почти всех собрал. Остальные или уже на месте, или подвезут в течение ближайших дней. Самолет сегодня ночью. Дальнейшие сборы осуществляться будут уже без него. Его дело теперь — с детьми работать. И сын рядом. Хоть и погибли мы с ним официальным образом. Неутешные сотрудники провели опознание Волошина Сергея Ивановича. С чем Андреева Сергея Петровича несколько позднее и поздравили…

Сергей покосился вглубь салона. На задних сиденьях плотной кучкой сидела причина, по которой бедному автобусику приходится кряхтеть полумертвым мотором на этой «терке». Близнецы Холаневы. Два брата и сестра.

Пока забрал, чуть директрису не убил. Никогда на женщин руку не поднимал, а тут прямо взъелся. Да и сама виновата. Не стоит детей бандитами называть. И воспитатели должны быть приятными людьми с добрыми глазами, а не громилами нерусской наружности… И с малыми общаться уметь.

Сергей же мигом договорился с близнятами, хоть и не педагог ни разу. Просто по-человечески спросил, из-за чего сыр-бор разгорелся. По-человечески! Ключевое слово.

А если ты вместо нормального разговора предпочитаешь применять силу, то не удивляйся, если в твою голову прилетает цветочный горшок. Хоть и брошенный слабой детской ручкой, зато большой и из окна второго этажа.

Да и не такие уж слабые у Холаневых ручки. Швабра в руках малой внушала уважение. Особенно ребрам «воспитателя».

Сергей вдруг понял, что улыбается. Тот, кто выполнял первоначальный отбор, в детях не ошибся. Четырехлетки вчистую переиграли взрослого мужика. Да, втроем. Да, максимально использовав эффект неожиданности. Но ведь переиграли. А насчет неожиданности — это ведь еще догадаться надо. И слаженность действий какая! Но главное, даже не слаженность. Главное — решимость, с которой дети бросились в совершенно безнадежную схватку. Очень нужны люди, которые друг за друга готовы до конца. Так, как эти мелкие… Либо втроем едем, либо втроем остаемся. И не прошибить. К любым подвигам готовы. Второй раунд вряд ли закончился бы в их пользу, а всё равно…

Впрочем, второго раунда Сергей не допустил. Наорал на воспитателей, поговорил с детьми, разобрался в ситуации и принял волевое решение. Нагорит, конечно, от генерала, не было девчонок в плане. Плевать, Холаневу он не отдаст. Нелегкая ожидается у малышки жизнь. Но здесь и такой не было бы.

Так что, пусть та лярва сама разбирается, как ей документы проводить. По морде видно — справится. Та еще «пергидрольная барышня», в РОНОвских интригах искушена по самое не хочу.

А школа у малышни видна, не отнять. Ай да прадед! Умели в Красной Армии бойцов готовить…

Книга

«Никто не объяснял, зачем нас забрали в Проект. Но там было гораздо лучше, чем в детдоме. Постоянные тренировки напоминали старую жизнь. Да! Нам поменяли имена. Сестра из Наташки стала Нежданой, Борька — Бурым, и только я остался Мстишей. Впрочем, не исключено, что и меня звали как-то иначе. По странному выверту психологии детские имена брата и сестры запомнились, а собственное — нет. Неважно. Нас учили постоянно. Гоняли без остановки. Благо, наш родной полигон был виден из окон, а организовать „борт“ в пустыню проблемы не составляло. И прикрывали очень хорошо, несмотря ни на что. Учили бегать, плавать, ходить под парусом и на веслах. Драться с оружием и без, стрелять из лука и арбалета, ездить на лошади…

Позже в программу обучения ввели огнестрел. Мы ходили по тайге, тундре и горам зимой и летом. Тренировки воспринимались с радостью, они напоминали о прошлом, о прадеде, учившем жить именно так.

Еще нас обучали самым странным вещам. Совсем ненужным на первый взгляд. Например, находить по сотням мелких признаков залежи руды. Плавить металл, перековывать крицы в мечи и лопатки плугов… Сеять рожь, пшеницу и клевер. Выращивать картофель из семян. Лечить давно побежденные болезни, зашивать раны и делать операции. Всевозможным наукам. Не только математике и физике. Даже забытая в остальном мире риторика нашла себе место в учебной программе. И языкам. Не английскому, столь любимому в те годы, а странным, экзотическим. Старославянскому, латыни, греческому, древнегерманскому, китайскому и арабскому, грузинскому и армянскому, сербскому и венгерскому. Военной тактике и стратегии. Всего не перечислишь. Нашим сверстникам такое и не снилось. Даже в Оксфордах и МГУ.

И истории. С основным упором на древнюю. До двенадцатого века включительно. Мы не знали, что такое свободное время. У нас не было обычных игр и художественных книг. Мы играли в тренировки и читали учебники вместо художественных книг. Хотя нет, вру, были и художественные. Не детские сказки, а тщательно отобранные произведения, призванные воспитывать, а не развлекать.

Насколько я могу оценить с высоты прожитых лет, на нас работала Система. И каждый шаг был очень хорошо организован и продуман.

А потом нас стали учить смерти. Приучать к виду крови, хлещущей из распоротого мечом тела. Нашим мечом.

В „Дубраву“ привозили преступников. И мы их убивали. Не ради убийства. Они не были связаны. Им давали оружие. Копья, топоры, иногда — мечи. И обещали свободу и чистый паспорт в случае победы. Тати плохо владели таким оружием. Но разница в возрасте, опыте и привычке убивать уравнивала шансы. Так им казалось. Почти все выходили на бой с довольной улыбкой. Кое-кто с улыбкой и умирал.

Удивительно, но повезло лишь одному. Глупая случайность, блик солнца в глаза, скользкая трава, и плотницкий топор крушит детские ребра. Лишь один из нас погиб в схватке. Гораздо больше потерь было из-за собственной глупости. Отравления, укусы, забывчивость или невнимательность. Наверное, наши воспитатели точно оценивали подготовку подопечных, прежде чем выставлять на бой.

Сначала детей было много. Со временем становилось все меньше. Кого-то, как я понял значительно позже, не выдерживающих темпа, увозили. Кто-то ломался.

Через шестнадцать лет нас осталось пятьдесят человек. Но уже не тех детей, что когда-то привезли на базу. Пятьдесят крепких двадцатилетних парней, блестяще подготовленных, лучших из лучших. И Неждана, сестренка, выдержавшая безумную гонку наравне с нами.

И тогда нас собрали, чтобы объяснить, ради чего всё это делалось. И вторично попытались разлучить нашу тройку…»

Сибирь, объект «Дубрава», год 2007 от рождества Христова, март

Общие собрания в «Дубраве» были редкостью. Даже не редкостью. Вообще их не было никогда. Конференц-зал простаивал большую часть времени, стараниями завхоза постоянно заполняясь непонятными ящиками и коробками. Разве что редкие занятия по риторике здесь проводили, чтобы воспитанники получили практику выступлений в больших помещениях. Да и не каждое занятие. Куда чаще выносили в лес и на поля, невзирая на дождь и снег. Обычно после марш-броска. Совмещали приятное с полезным.

Еще в конференц-зале одно время собирались группы перед зимними выходами. Удобно разложить барахло на большой площади, чтобы аккуратно всё пересчитать и ничего не забыть. Но в последние годы перестали. За ненадобностью. Все, кто что-то забывал, уже давно отсеялись.

А вот сегодня созвали всех, даже дежурных из состава «курсантов» поснимали с постов. Из-за такой неожиданности собрались аж за полчаса до назначенного срока. Отроки маленько пошумели, перебрасываясь шуточками да подначивая Неждану. Это как положено. Никому не удалось к девке прислониться, но каждый надеялся пробиться к ее сердцу удачной остротой. Девушка в долгу не оставалась, а язычок у нее был куда острее мужских…

Наконец, появились командиры. Легкий гомон в горнице плавно перешел в шепот и вскоре затих. Начальство явилось все: воевода Серый, профессор Николай Васильевич и генерал Кубенин. Профессора на базе видели редко, он всё больше мотался по городам и весям, утрясая внешние проблемы. Генерал и вовсе появлялся раз в три-четыре месяца. Смотрел на тренировки дружинников, улыбался в усы или недовольно качал головой и уезжал, перекинувшись парой слов с воеводой и профессором. А сейчас вот пришел на собрание. Было с чего погомонить, но привычка к дисциплине пересилила: замолчали.

А поднятая рука воеводы заставила закрыть рты даже самых отъявленных болтунов.

— Ну что ж, мои дорогие воспитанники, — начал речь профессор, — обучение ваше подошло к концу. Осталось только назвать причину столь своеобразной подготовки. — Николай Васильевич мелко засмеялся. — Я знаю, что ваши светлые головы выдвинули не один десяток версий. Кое-кто подобрался очень близко!

— А я тебе что говорил? — плохо скрываемым басом прошептал кто-то на задних рядах, склонившись к собеседнику.

— Тихо! — рявкнул Серый.

Зал выжидательно замер, словно перед броском. Никто не думал, конечно, что подобное обучение проводилось исключительно по прихоти заведующего учебным процессом. Уж больно специфические навыки давались в «Дубраве». Естественно, предположения строили все. В основном, во время выматывающих кроссов, когда ноги работают, руки ритм отбивают, а голове заняться нечем. Но ничего путного придумать не смогли. Где в двадцать первом веке могут потребоваться навыки владения, к примеру, мечом и луком? Разве что в черной-черной Африке. Да и то, там сейчас больше на «Калашников» полагаются. А из холодного оружия применяют только разделочные ножи…

Профессор тем временем продолжал.

— Так вот, готовили вас специально под одно-единственное задание. Скоро мы сможем открыть портал в прошлое. Если точнее, в десятый век. Вы пойдете туда. Единой дружиной. С заданием — предотвратить феодальную раздробленность Руси. Историю тех лет каждый из вас знает получше краснодипломников любого истфака. Кучу ситуаций отыгрывали. И не один раз.

Профессор сделал паузу и отхлебнул воды из стакана.

— Нефигово поигрались, — выдохнул Заслав, двухметрового роста парень, входивший в лучшую «рукопашную» тройку.

— Ага, поигрались, — отреагировал профессор улыбкой. И повторил. — Предотвратить феодальную раздробленность. Как — решите на месте. Возможности наши, к сожалению, ограничены, попадете в год девятьсот тридцать девятый от рождества Христова, за шесть лет до смерти князя Игоря. И за два года до его неудачного похода на Византию. Впрочем, историю вы, повторюсь, знаете. Насколько ее вообще можно знать. Дело в другом. Обратной дороги нет. А потому каждый имеет право на отказ. Найдем, куда пристроить.

Николай Васильевич замолчал, обвел взглядом притихший зал. Тишину можно было потрогать рукой.

— Сколько вам времени нужно на размышления? — спросил генерал, кашлянув в кулак.

— Кто идет? — тут же поднялся, проскрипев неаккуратно отодвинутым стулом Мстислав, один из близнецов, вечных заводил, проказников, а заодно и братьев неугомонной Нежданы.

— Я иду, — ответил воевода. — Куда я от вас денусь. Ну и вы, кому не страшно головой вперед в прорубь махануть.

— Я с тобой, — тут же отозвался Вашко, — что ж я отца брошу, что ли?

— И мы, пожалуй, пойдем, раз на нас надеются, — хором высказались близнецы, все трое. Не уловить звонкий голосок Нежданы было невозможно.

Зал взорвался, отозвавшись общим одобрением. Отказников не было…

Серый улыбнулся про себя. Другого результата, и не ожидал. Успел изучить воспитанников за шестнадцать лет. Из списков вычеркивали не только не справляющихся с нагрузками. Старались отделить и тех, кто мог испугаться, подвести, а то и предать, польстившись сиюминутной выгодой. Бочкой варенья и ящиком печенья…

— То есть, все готовы? — подытожил генерал, в отличие от воеводы не скрывающий довольной улыбки. — Прекрасно! Верил в вас, ребята. Значит, идет воевода Серый и пятьдесят дружинников…

— Пятьдесят один, — поправили Кубенина.

— По списку пятьдесят человек, — удивился генерал, снова опустив глаза в документ, который, впрочем, при желании мог бы воспроизвести по памяти. Но, порядок должон быть, — и одна девушка, — уточнил он. — Но посылать девчонку… — Кубенин мотнул головой, всем видом показывая свое, мягко говоря, отрицательное отношение. — Там мясорубка. Хуже любой «горячей точки». Наташа остается.

— Товарищ генерал, — снова встал Мстислав, — отпустите сестру. Ей без нас не жизнь. Да и нам без нее — тоска смертная. Не подведет она. И в подготовке никому не уступает. Вы же знаете.

Дружинники одобрительно зашумели. Неждану любили. Опекали немного, то да. Впрочем, исключительно как знак внимания, не нуждалась девушка в опеке.

— Вам что, совсем не жалко ее? — подключился профессор. — В столкновения латной конницы? Под хазарские сабли? Под греческий огонь? Девчонку?! Наталья, ну сама подумай!

Неждана поднялась со стула и пошла вперед, к президиуму. Упрямо наклонив голову, и начиная слегка раскачиваться, словно «заводясь» перед схваткой.

— Во-первых, я давно уже не Наталья, — разнесся по залу язвительный голосок, когда девушка остановилась возле начальства. — Наташка надзирателей в детдоме шваброй охаживала. А я уже шестнадцать лет как Неждана. Сейчас без швабры обойдусь.

— Ножом запорешь? — усмехнулся генерал. — Как свиней?

— Зачем? — совершенно искренне удивилась Неждана. — И так справлюсь. Пальчиками, к примеру, через глазки мозги тупые достану. И пальцы оближу, — и скорчила свою самую, как ей казалось, страшную физиономию.

Зал хохотнул.

— А облизывать зачем? — поинтересовался Кубенин.

— Чтобы остальные боялись, — разъяснила девушка. — Психологическое воздействие на противника. Но дело не в этом. Вот Вы за меня беспокоитесь, Николай Васильевич? А скажите, что будет со мной в большом мире? «Дубраву» ведь прикроют. Вот, например, хулиганы в подворотне нападут?

— И что, не отобьешься? — усмехнулся Кубенин. — Или побрезгуешь пальцы облизывать?

— Отобьюсь, товарищ генерал, — нежно пропела Неждана. — И не побрезгую. А Вы меня от тюрьмы спасете? За убийство ведь сажают!

— Так не убивай!

— А Вы нас учили как раз убивать… Да и потом, за переломы тоже сажают, — девушка мило улыбнулась. — Нет, я верю, и от срока отмажете, и в обиду не дадите. Но ведь я красивая, ко мне часто приставать будут… Зачем Вам это? А если не спасете, то чем в тюрьму, так лучше в прошлое… Или моя задача — всех преступниц по тюрьмам перебить? — Неждана замолчала, выжидающе глядя на начальство.

Начальство молчало. Воевода посмеивался в усы. Кубенин уже по ходу речи был уверен, что сейчас начнет ржать и дружина, но… Парни не смеялись. Не только близнецы, вся дружина смотрела на него. Они все на стороне вздорной девчонки. И готовы отказаться выполнять приказ ради своего единства. Черт, развели тут демократию.

— Но и это не всё, товарищ генерал, — продолжала Неждана после затянувшейся паузы. — Представьте, что потребуется соблазнить князя Игоря? Или Святослава того же? Не Заслава же к нему посылать, медведя нашего перекормленного. У князя от такой любовницы все на пол-шестого упадет и в жизни не поднимется. А то и удар хватанет!

— Да и я себя не пойму! — заворчал Заслав, тут же начав оглядываться в поисках шутников, не упускавших любой возможности позубоскалить над здоровенным, но простоватым парнем.

— Ты хоть пробовала князей соблазнять, Роксолана доморощенная? — спросил воевода, в упор глядя на и не думающую стесняться девушку.

— Так Заслав тоже не пробовал, — парировала Неждана, — а всё одно мне с князем сподручней будет. Да и насчет тренировки… Пятьдесят парней есть и времени вагон с маленькой тележкой. Надо, так потренируюсь!

— Неждана, кончай балаган! — прищурился Серый.

— Можно и без балагана, товарищ воевода, — девушка вытянулась по стойке «смирно». — Аргументы следующие: к жизни во внешнем мире я не приспособлена. Буду постоянно вляпываться в дурацкие ситуации с непредсказуемым исходом. Это раз. Второе. Все зачеты по подготовке я сдала по мужским нормам. То есть, шансы на выживание в том мире имею такие же, как ребята. Третье. Иногда в делах разведки женщина может быть полезней мужчины. И плюс дополнительный меч. То есть, шансы экспедиции на успех повышаются.

— Какой к херам собачьим, лишний меч?! — возмутился Кубенин. — Против толкового мужика ты и секунды не протянешь. Не ровняй тех бойцов с нашими неумехами. Серый, ты чего думаешь? — повернулся генерал к воеводе, не замечая ропота зала, возмущенного «неумехами». Что поделаешь, каждый присутствующий считал себя минимум на голову выше тогдашних воинов…

— Я еще вчера сказал, — откликнулся воевода. — Если помните, товарищ генерал…

— Помню, — поморщился Кубенин. — Сам ты, Волошин, дурак, вот что сказать хочу, если такую гадюку берешь под личную ответственность. А вы, товарищ поляница, — обратился генерал к девушке, — еще разок нормативы сдадите. На моих глазах. Тоже мне, заслуженный мастер спорта по бою на швабрах…

Кордно, маломисто[5] Хотенево, лето 782 от взятия Царьграда, травень

Самобег[6] Буривой оставил дома. Мелькнула мысль проехаться, но лишь мимоходом. Ему еще не приходилось бывать в Хотенево после прокладки ветки подземки.[7] Хотелось глянуть на новые станции глазами пешехода, а не пялясь сквозь слюду.[8]

Как оказалось, все верно рассудил. Столичная подземка не зря славилась на весь мир своими дворцами. Свежепостроенная ветка не подкачала, жаль только, что из окон поезда много не разглядишь. Хорошо удалось рассмотреть только конечную, станцию Хотенево, тезку маломиста столицы. Выдержанная в бело-зеленых цветах, со стремительными линиями построек станция впечатляла.

Увы, даже на такую малость никак нельзя было потратить достаточно времени.

Само маломисто мало чем отличалось от других окраин Кордно. Типичные городские окраины, как и везде. Те же многоповерховые[9] избени,[10] построенные упрощенным образом, без традиционной резьбы и прочих излишеств, просторные улицы, приземистые коробки стоянок самобегов… Глазу не за что зацепиться. Скучное место. Да и доводилось старшему волхву побывать здесь ранее. И не один раз.

Нужный избень, все же, выделялся из общего ряда. Тоже верховка,[11] но не обычная коробка, за два месяца склепанная из железобетонных плит, а красивое, не лишенное некоторой вычурности здание из красного кирпича, обнесенное кованой узорчатой решеткой высотой в косую сажень.

В последние годы властные мужи, а также розмыслы,[12] знатцы и искусники[13] предпочитали жить на окраинах, а не в загрязненном городскими газами центре. Пошло вот такое всеобъемлющее поветрие. Вот и росли в удаленных маломистах белокостные[14] избени, горницы[15] в которых стоили дороже, чем возле Кремля.

Буривой назвал номер горницы улыбчивому стражнику[16] у ворот. Тот, улыбаясь, но все же держа гостя в прицеле внимательного взгляда, набрал сочетание на замке входной двери. Та широко распахнулась. Старший волхв кивком поблагодарил стражника и по широкой лестнице взлетел на третий этаж. Подъемники[17] особой любви не внушали. Да и если лестница есть, лучше по ней забежать. А то в дружинный зал[18] заглядывать редко удается, того гляди, пузо начнет через пояс свешиваться. Это в тридцать-то годков…

Звонок соловьиной трелью взбудоражил покой обитателя горницы на четвертом поверхе.[19] Судя по лицу, обитатель сей изволил почивать. За полдень-то… Но при виде гостя недовольная гримаса мигом пропала, словно и не было ее, тут же сменившись на искреннюю улыбку:

— Буренька! Исполать тебе! Не забываешь старика! Не стой в дверях, не стой, заходи!

— И тебе здоровья, стрый![20] — ответил волхв, проходя в горницу. — Как ты?

— Да ничего, милостью Велеса здоров. Хотя не тот, что в былые годы…

Старик, не прекращая разговор, накрывал на стол, с юношеской скоростью бегая по обширной кухне. Маленький электрический самовар, стилизованный под старину, чайные чашечки, вазочки с вареньем… Собеседники устроились поудобнее. Отставили чашки прохолонуть малость, чтобы кипятком глотки не обжигать. В последнее время снова многим полюбился тайский чай, сильно потеснивший традиционные взвары и сбитни.

— А ты ведь, Буренька, не просто так старика вспомнил, — с улыбкой посмотрев на братыча,[21] произнес хозяин, когда уже перекинулись обычными словесами про сколько лет, сколько зим, да про погоду, вкупе с новейшими событиями в мире… — Не стесняйся, переходи к делу.

— И то верно, Ждан Ярославич, — тут же посерьезнел волхв, — совет нужен. Как раз по твоей страсти потаенной.

— Не такая уж она и потаенная, — хихикнул знатец, — если даже Скрытная Управа про то наслышана. А вот что в мире перевернулось, что вы в дела старые нос сунуть решили? Бед нынешних мало?

— Как видишь, мало, — сухо ответил Буривой. Не любил он намеков, что Управа мышей не ловит. Но все же сумел сдержаться и продолжил, улыбнувшись: — Вот скажи мне, стрый, кто из розмыслов лучше всех про русинов знает? Тех, из которых князь Ярослав Кордновский будет?

— Смешной, ты, братыч, честное слово, — старик не задумался ни на миг. — Да никто про них особо не знает. А вообще, — лукавая усмешка тронула старческие губы. — Пожалуй, я самым знающим считаюсь, и то многое не расскажу. А что именно вдруг занозой стало?

— Всё, дядюшка, буквально всё. И не занозой, а целым бревном застряло под ногтем, — Буривой снова посерьезнел. — Кто они, откуда взялись, как на Русь попали. А особливо — всяческие загадки и непонятности, с ними связанные.

Розмысл задумался. Взял уже остывшую чашку, сделал пару мелких глоточков, снова отставил. Задумался, скрестив пальцы под подбородком. Волхв терпеливо ждал. Ждан Ярославов вдруг резко тряхнул седой головой и снова вернулся в Явь из Нави, куда унесся мыслями…

— Да уж, загадок хватает. Многие ученые мужи над тем голову ломали. Не одну свитницу[22] до потолка наполнить можно. Столько отроков розмыслами стали, над сиими вопросами размышляя…

— А если вкратце? И не от рождения Рода.

— Если вкратце надо, то книгу Вукову читай. Там все и изложено. Вкратце, и повесть не от Рода, — Ждан Ярославов обиженно отвернулся и, глядя в окно, нараспев прочитал. — «Пришли во третьем годе до взятия Царьградова в земли вятичские, люди незнамые, крови славянской, себя русинами прозывающие, и было их числом в полста отроков да Неждана-поляница, да воевода Серый. И принесли весть злую, о враге страшном, татарами рекомом, да оружие доброе принесли. И были они вои великие, все как один…»

Розмысл повернулся к выжидающе замершему волхву, и продолжил, уже не чеканным слогом древних летописов, а вполне обычным:

— А далее, очень резкое, можно сказать молниеносное, проникновение русинов во властные структуры окрестных племенных союзов, стремительное объединение славян, взлет технологического развития до нереальных высот. Закономерное падение Хазарского каганата, и не столь закономерное, но столь же быстрое, Империи Ромеев. Возникает Великая Русь. И, снова-таки молниеносно, становиться первой среди государств Европы, да и Средней Азии. А еще через пару десятилетий простирает своё влияние аж до Тая! Только это ты и без меня знаешь. Вроде как в Управе зачаткам истории учат.

— Зачаткам-то учат, но вот про загадки молчать предпочитают. А они есть, нутром чую.

— Верно. Есть. Не подводит тебя нутро твое. Сплошные загадки, ежели как сродственнику говорить. Для начала — откуда те русины взялись? Скорее всего — пришли с северо-востока. По крайней мере, сами так утверждали. Да и путь их как раз их тех мест пролегать должен. Но, если отсюда размышлять, то поселения должны оставаться, или какие другие следы вещественной культуры. А их нет. Совсем.

— Может, не нашли? По бересам всем проводили, что мол, выехали копать, а сами по селам да вескам самогонку хлестали? — хоть в мелочи, но Буривой постарался ответить на подколки дяди.

— Ну да! — старик на подколку предпочел внимания не обращать. — Пять веков самогонку хлещем. С скрытноуправцев пример берем, коим сам Вукомил завещал. Вот и затоптали все следы напрочь. Не смешно, братыч, совсем не смешно. Тайгу мелкой сетью прочесали и не нашли? Ни строений, ни развалин, ни захоронений. Даже вшивого зимника, и то нет! А то, что есть, все туземцами сооружено и до уровня русинского не дотягивают. Ни одного упоминания в исторических документах до минус второго года. Ни у арабов, ни у ромеев, ни у тайцев. И в славянских источниках пусто.

— Ну, Тай-то далеко! — варенье из морошки следует черпать большой серебряной ложкой. И повторять несколько раз. Пока Ждан отвлекся-то, соловьем распелся… Но, варенье подъедать надо, а ушки на макушке держать.

— Если верить книге Велеса, то легендарные блискавицы были закуплены «весом за смарагды-камни за морем-окияном в Тай-стране».

— Далеко, да не за морем…

— Ох, Буривой, Буривой… — розмысл налил себе еще чая и улыбнулся. — Ты морошку ешь, да думать головой не забывай. «За морем-окияном» — не более чем, присказка тех времен, означающая «очень далеко». Полнейшее подобие — «за тридевять земель» и тому подобные тридесятые царства. И «в стране Тай», между прочим, тоже. Так что, мог быть и Тай. Вот только тайские источники это не подтверждают. А потому делать выводы, что русины имели какие-либо торговые или воинские связи с Таем — мягко говоря, неразумно. Это как сову на глобус натягивать. Вроде бы и налезла, но кругом крылья и хвосты топорщатся. А еще многозарядные самострелы имеются, на кои любители «Тайской» теории так кивать любят… Да, на Руси оружие это появилось именно с русинами. И кроме Руси они найдены только в Тае. Но! Все «тайцы» забывают, что хоть самострелы и подобны русинским, но настолько проще… — Ждан не договорил, только пренебрежительно махнув рукой.

— Так может, наоборот, тайцы их у русинов взяли? — Хорошо задавать глупые вопросы, когда знаешь правильный ответ…

— Не взяли, дознатчик[23] ты мой, не взяли. Идея параллельно развивалась. Только у русинов настолько быстрее… А мечи? А брони? Их мало до нас дошло, но там уровень… У русинов было настоящее производство. С заводами, великолепным инженерным корпусом… И огромной загадкой… Потому что никаких следов!

Почти четверть часа собеседники молчали. Только крохотными глотками потягивали чай, да воздавали должное варенью, исчезавшему со скоростью лежалого снега посреди летней жары.

— А еще загадки? — спросил Буривой, когда взвар уже начал выплескиваться из ушей.

— Еще загадок хочешь, братыч? Да легко!

Розмысл встал, прошелся по комнате, безошибочно вытащил что-то из ящика шкафа и протянул волхву небольшой кусок металла.

— Это что, по-твоему?

Буревой повертел бесформенную чушку в руках.

— Скажу, что металл. В этом точно не ошибусь. А предположений выдвигать не буду. Подозреваю, что сяду в лужу.

— Есть вероятность, — улыбнулся Ждан. — Но в основном ты прав. Именно металл. В начале первого века металлургия вятичей делает скачок вперед. Буквально прыгает выше головы в несколько раз. Резко увеличивается количество выплавляемого металла и повышается качество. Появляются настоящие доменные печи, а не примитивные варницы, как до этого! Вятичи начинают изготавливать сталь! Не нынешнюю инструментальную, но сталь! Про мечи-кладенцы слышал?

— А то! В каждой детской сказке вспоминают!

— Детской, — Ждан хотел стукнуть по столу от накатившего раздражения, но сдержался. Не виноват ведь брата сын, что получился настолько необразованный. — Меч кладенцом звали потому, что крицу под него на пятнадцать лет в болото закладывали. Пока примеси не отржавеют, и не останется одно железо чистое! Представь, насколько процесс тормозился? И вдруг, буквально через пару лет, вятичи выплавляют сталь и в промышленном масштабе делают мечи на порядок превосходящие все, что было до тех пор!

— Ну, прямо так уж и в промышленном? — усомнился скрытень. — Есть у нас поговорка, насчет того, что врет, мол, как очевидец. Так может, и знатцам такую в обиход взять?

— Очевидцы ваши врут по слабоумию. А сталь врать не умеет! Если и преувеличиваю, то не сильно. В Царьградском походе вся дружина вятичей была вооружена именно новым типом мечей. А во Фряжском других уже просто не было! То есть, за пять лет вятичи, непонятным образом, наковали мечей на всю славянскую армию. А наконечники их стрел пробивали доспех любого супротивника, как бересу. Навылет!!!

Старик сделал паузу, глотнул остывшего чая.

— И ладно бы только металл! А сельское хозяйство?! Переход от двуполья к многополью в течение жизни одного поколения? Минуя трехполье! Понимаешь, это невозможно из-за озарения одиночки. Надо иметь знания! Глубокое земледельческое образование. И не у одного человека, а у сотен! Не могло такого быть у вятичей. И у русинов — тоже. На то время нигде в мире таких знаний не было. А письменность. Ты в курсе, что глаголица резко меняется именно в начале новой эры? Из сорока с лишним букв остается тридцать три! Правила значительно упрощаются. Причем, упрощения и изменения настолько продуманы, что дошли до наших дней. И это происходит за десять-двадцать лет! Опять жизнь одного поколения! Резкий подъем образования. В тридцатые-сороковые годы славяне грамотны поголовно! Это когда среди арабов и италиков читать умели единицы! И у ромеев до их падения было не лучше! О франках и остальных кельтах я уж и не говорю. И, как следствие, огромное количество письменных источников. Пишут все, и на чем угодно! На оружии чуть ли не былины целиком вычеканивают! Жаль только, они больше запутывают, чем объясняют…

Лютый внимательно слушал. Борясь с желанием рассказать то, что прочитал. И чему поверил полностью. Он слишком хорошо знал стрыя, чтобы прерывать в середине мысли.

— Понимаешь, наша историческая школа считает, что к новой эре русичи созрели для объединения. Все союзы племен очень быстро сливаются в единый народ, и в итоге возникает сильнейшая держава… Так вот, это не так. К нулевым годам славяне сохранили множество пережитков племенного строя. Случались серьезные конфликты между союзами, между племенами внутри союзов, даже между родами одного племени. До поголовного вырезания доходило. Да, они могли объединяться для военного похода или отражения угрозы, как было при Рюрике и раннем Игоре. Походы воеводы Олега — яркое подтверждение. Так же, как и то, что в минус седьмом году вятичи вышли из-под руки киевского князя, и дело чудом не дошло до войны.

Волхв налил себе еще чая, продолжая слушать.

— Для того, чтобы объединиться, — продолжал розмысл, — славянским племенам требовалось еще лет триста. Это если придерживаться стандартных периодов исторического развития, кои мы можем наблюдать в остальных случаях. И серьезная внешняя угроза. Опаснее хазар и ромеев. Угрозы не было. Былинные татары, о которых рассказали русины — несерьезно. И ни три, ни даже одно столетие не прошло. Буквально — одно-два десятилетия. И вятичи, поляне, древляне, кривичи, радимичи, ильменцы, даже меря и печенеги — одно государство. Чтобы примучить древлян Рюрику и Игорю потребовалось почти шестьдесят лет. И то порой взбрыкивали. А тут огромное количество племен добровольно объединяется, резко меняет образ жизни и мчится в светлое будущее семиверстными скачками. Причем не с самого начала, а с определенной точки. Понимаешь, братыч, не бывает так. Столь стремительный взлет славян должен быть обусловлен серьезными причинами. Кто-то упорно работал на такой итог. Кто-то очень умный и очень сильный. Заранее знающий все волчьи ямы, ждущие страну на пути. Ямы обходили, засыпали, перепрыгивали…. И этот неизвестный кто-то — русины. Понимаешь, выскочили полсотни из ларца — одинаковы с лица, и погнали историю туда, куда хотели. Гнали до самой своей смерти. И так разогнали, что она уже больше семи столетий остановиться не может. А вот чего они хотели… Можешь считать меня фантастом, не ты первый…

— Что, называют? — поинтересовался Буривой.

— Не то слово, — грустно ответил розмысл. — Засмеяли, нормановеды ящеровы! Считают, что русины пришли из свеев! Понимаешь! Из свеев, через мерю! И это при том, что свеи в то время не мылись и плавали на гребных судах с прямым парусом! И эти полудурки утверждают, что именно свеи построили на Руси державу. Зодчие, прах их Мара побери! Да если бы не русичи, то свеи до сих пор, кроме своей селедки, ничего и не видели бы!

— А почему неизвестно? — Скрытник решил вернуть разговор в прежнее русло. — Сам же говоришь, рукописей много сохранилось.

— Так там три четверти — художественные книги. Из них больше половины — фантастика. Кстати, сами эти слова появились именно в те годы. «Художественная» еще ладно, из готского к нам забрело. Но «фантастика» имеет греческие корни! Откуда у славян это слово, когда у греков и понятия такого не было? От то-то! Так что, разобраться, где правда, а где вымысел, почти невозможно…

Старик махнул рукой. Волхву стало его жалко. Дело было не в том, что Ждан Ярославов приходился родным дядей по отцу. Знатец всю жизнь посвятил истории. И своим умом дошел до того, о чем Бурислав читал совсем недавно в переданной по наследству рукописи. Но дать розмыслу прочитать рукопись он не имел права. По крайней мере до того, как удастся оформить разрешение на привлечение Ждана Лютого к делу в качестве эксперта…

Книга

«Переброс прошел штатно. Если, конечно, можно применить определение „штатно“ к мероприятию, проводящемуся в первый и последний раз в истории. Ворота в прошлое открылись как планировали и куда планировали. Мелкие накладки с перепутанным днем и ночью не считаются. Могли ведь и небо с землей местами поменяться. Непроверенные технологии, в конце концов.

После полугодовой суматохи „планомерных сборов“ и „небольшой проверки готовности“ последних дней ночная темнота за квадратом „ворот“ воспринялась как настолько маловажная мелочь, что и не разглядишь сразу. Щелчок замкнутого рубильника, и мы пошли. Никаких светящихся арок и зеркал порталов. „Ворота“ совпадали с воротами. Точнее с калиткой рядом с ними, которую профессор обмотал своей хитроумной проволокой. Калитка, к счастью, была достаточно широкой, навьюченный конь проходил. А вот телеги пришлось собирать уже на месте прибытия. А так, одна тайга за забором сменилась другой, и не будь Луны, можно было подумать, что не шагаем в другое время, а выходим в очередной тренировочный рейд. Профессор предупреждал, что при открытии должен подняться ветер, но в день „Икс“ на базе и без того свистело так, что и не поймешь, сильнее стало дуть, али наоборот.

Времени на прохождение отводилось аж пятнадцать минут. Успели даже с запасом. Уходили не оглядываясь. Ни к чему.

Определиться с местонахождением не составляло труда. А вот с датой — сложнее. Эпоху идентифицировали, выслав под утро разведку к веске, что раскинулась десятком дворов всего в паре верст от места высадки. Полежали в кустиках, дождались солнышка, на местных поглядели. Прикинули, что век примерно наш, плюс минус. Но вот насчет точности… Языка брать не стали. Не хватало еще осложнять отношения с местными. Да и вряд ли кто из „лесовиков“ мог знать точную дату. Это потом уже — единый календарь и поголовная грамотность. А те могли и вовсе себя единственными людьми под небом считать. Были такие, не в тех местах, врать не буду, но были.

В любом случае, тот век, не тот — назад не вернешься, профессору свое веское „пфе“ не скажешь. Вот и пошли мы на северо-запад, прикинувшись проезжими гостями. Купцами, в смысле. Ежели слово такое не забыли.

Из нашей купеческой легенды белые нитки торчали, словно из ежика иголки. Не бывало таких купцов. Любая железка на нас в этих временах стоила целое состояние. Но сразу открывать истинную личину Серый запретил. Мало ли как воспримет местный князек дружину в полста конников. Да еще и такую, что у каждого бойца меч дороже всего его княжества стоит?

А купцы, пусть и необычные, всего лишь купцы. Давно в пути — отсюда и все странности поведения. Могут и не додуматься до правильных выводов.

Увы, наших предков мы явно недооценили. Засада была организована достаточно умело. По меркам десятого века, конечно. Если бы поджидавшие не шуршали ветками так, что за километр уши закладывало, и не воняли на всю округу перегаром, у них даже могло что-то выгореть. И вроде лесной народ, с охотой знаком… Но то ли зверь вовсе непуганый, то ли слишком понадеялись на двойное численное превосходство и вконец расслабились. Не знаю. А докапываться не хотелось.

Местный руководитель был больше охотником, чем военачальником, а уж про настоящую диверсионную подготовку, скорее всего, даже не слышал. Так что о его планах мы узнали за версту, если не больше. И меры соответствующие приняли. В общем, ни хрена путного у „засадчиков“ не вышло. Гора собственных трупов не считается.

Зато выяснились и текущая дата, и геополитический расклад в окрестных лесах и степях. Заодно подивились на рожу предводителя мерян. Надо было видеть, с каким удовольствием воевода его прикончил…»

Земли меря, лето 6447 от Сотворения мира, травень

Караван остановился, не доехав до засады пары сотен саженей. Встали на большой поляне, собираясь то ли трапезовать, то ли и вовсе, на ночлег укладываться. И сколько их ждать? Мешко даже хотел скомандовать дружине начинать сечу, но пришлые споро установили возы в круг подобием гуляй-города, и князь передумал.

Мешко Меченый громко называл себя князем, а своё войско — дружиной. Но вся его громкость была напускной. Мешко дураком не был. И понимал, что вся его «дружина», против настоящих воинов не продержится и части…[24] А пришлые смотрелись бойцами.

Опасные. Именно так хотелось Меченому описать первое впечатление. Крепкие, поджарые, без лишней груды мыщц на костяке, без дурного мяса, что больше в тягость, чем в пользу. Сжатые готовой к броску змеей. Ядовитой змеей, надо уточнить. Но не той, что кидается при первом намеке на угрозу, а той, что всем видом своим говорит — бойся меня, самозваный князь, бойся!

Все воины были разные. Кто темный, подобно хазарину, кто волосами как спелая пшеница… У кого глаза косят прищуром степных лучников, а у кого распахнуты, словно в вечном удивлении.

И все были одинаковыми, несмотря на разность. Чем — внятно Меченый сказать не мог. Слов не доставало. Но вот проступало сквозь всю разность, что-то общее. Словно у мечей, вышедших из-под молота одного и того же коваля. Неуловимое сходство. Выражение ли глаз, манера стоять, двигаться…

А еще оружие. Хорошее оружие. И никак себя не убедить, что караванщики держат его лишь перед девками красоваться.

Ну то ладно. Мешко — князь, а не волхв, и не дознатчик. А еще точнее, правитель захолустной вески, промышляющий между делом на большой дороге. Ему больше пристало не катать в голове темную гальку боязливых мыслей, а прикидывать, как коней таких добрых в свой табун угнать. Да за сколько золота такой меч купец возьмет. Тот, что приезжает посланцем другого купца, который в граде-Киеве сидит. Тот, киевский, обещает много, но и делает не мало…

А повезет, так даже треть богатства этого ухватить, и до княжеского кремля рукой подать. Настоящего кремля. Из камня ложенного, а не лозой обнесенного… «Великий князь народа меря Мешко Меченый!» Эх, хорошо звучит! А ежели так пойдет, то и родимое пятно на рано облысевшей голове, в цвет станет. Имя его прославится так, что все позабудут, что «Меченый» в обидку дано. Бояться будут! А там и на Киев пойти можно… Но сперва надо взять тот скарб бесценный, что рядом сейчас. Так близко, только руку протяни…

Рано руку тянуть. У скарба хозяева есть. И воины они добрые. Руку, по-глупому протянутую, по самую шею обрубят. Харалугом. Мешко не медведь, чтобы на рогатину брюхом лезть. Он видеть умеет и слышать. Вот и не будет наскоком брать, на стены возов карабкаться. Он полежит, подождет. И возьмет свое, когда луки дружины сделают должное.

Гостей-то с полсотни будет. Да и если считать со смердами и возницами. Или меньше? Вроде разведчики говорили о полусотне!

Мешко поерзал, пытаясь уползти с сучка, неведомым образом вдруг оказавшегося под брюхом, снова присмотрелся к кругу возов. Вроде как меньше люда вокруг них стало. Куда остальные делись? Всё на виду, не могли утечь незаметно. Забеспокоившийся Меченый начал пересчитывать людей, но проклятые пришельцы мурашами сновали туда-сюда, сбивая мерянина со счета. В третий раз, сбившись в начале седьмого десятка, князь плюнул: ошибся, конечно, и не раз. Но коли семь десятков по счету вышло, то все пять на месте. Просто тех, кто в возах не видно. Ну и боги с ними. Как поедут, все на виду будут. Все под стрелы подставятся.

«Князь» расслабился, выгоняя лишнюю тревогу из тела и раздумий. Тихо прошептал, не поворачиваясь:

— Йохал! Скажи всем, ждать будем!

Охотник, что по праву был десницей, бесшумно исчез, лишь ворухнув напоследок листвой. Мешко устроился поудобнее и продолжил наблюдение за поляной.

Прошло немало времени, а пришлецы не проявляли желания продолжить путь, так и продолжая свое коловращение… Юмол с ними, если не двинутся с места, то ночью…

Додумать Меченый не успел. Тихо зашелестели ветви за спиной.

— Йохал, ты? — успел выдохнуть князь.

Крепкие руки прижали к земле, ткнув лицом в траву. Веревочная петля захлестнула горло. Тут же натуго замотали руки. Мешко попытался крикнуть, но в открывшийся рот забили тряпку. Добро чистую, а не ношенную портянку…

— Взял старшего! — тихо буркнул нападавший.

Несколько вздохов было тихо. А потом…

Мешко пнули в бок, вздернули на ноги и, не хоронясь, потащили на поляну, к возам. Кроме князя, «купцы» вели еще с десяток его людей. Связанных, подобно Меченому. А остальные где?

Пленных подтащили к здоровенному мужику лет сорока, небрежно уронили тому под ноги.

— Вот, воевода, — доложил один из тащивших. Не по-вятичски. По-русски. Почти так купец киевский говорил… — Остальных кончили. Многовато их, задолбались в корень.

Убили? Всех? Неприятный холодок пробежал по хребтине, отдавшись испариной на лбу… Он же сотню привел с двумя десятками! Да, пусть воины не самые лучшие, но охотники же все! К ним не подобраться, как к глухарю токующему! Но подобрались. Как?!

— А вот этот у них за старшего, пожалуй! — продолжал дружинник, снова ткнув носком узкого сапога Меченому под ребра. — Одет побогаче. И морда наглая.

Воевода наклонился над пленником, и, даже не начав разговора, обеими ладонями хлопнул тому по ушам. И уже потом, когда Меченый сумел проморгаться от навернувшихся от боли слез, спросил:

— Звать как?

— Мешко, — произнес тот, решив не артачиться зря. Уж больно нехорошо смотрел купец на его голову, — князь Мешко Меченый.

— Кня-ааазь, — протянул воевода, суровым взглядом тут же пресек смешки сгрудившихся рядом дружинников. Именно дружинников, не бывает у купцов воевод… — Нет, дорогой мой, любимый человек! Брешешь ты, как пес шелудивый. Князья на дорогах грабежом не промышляют. Из тебя князь, как президент Советского Союза. Такое же непотребство сплошной полосой. Если расскажешь то, что посчитаю важным, умрешь легко и быстро. Если нет…

— Что тебе рассказать? — спросил Мешко, собрав остатки решимости. Слишком уж сильно от воеводы дышало Навью. Льдом, спрятанным в бойницы глаз, царапая испуганно бьющееся сердце.

— Всё.

Меченый говорил долго, ничего не скрывая. Отвечал на вопросы, не удивляясь тому, что воевода, так и оставшийся безымянным, спрашивает то, что знает каждый чуть ли не от рождения. Отвечал, не пытаясь скрыть или запутать чужеземцев. Какой смысл, если рядом допрашивают его людей, и большинство из них не будет врать. А так…

Воевода не обманул. Несостоявшийся Великий Князь даже не услышал, как свистнул клинок.

Серый вытер меч об одежду убитого, вбросил в ножны и произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Удивительно похож. Даже речь. Язык, считай, другой, а интонации те же. И имя…

Кордно, лето 782 от взятия Царьграда, разноцвет

— Лютый! — голос воеводы в разговорнике гремел так, что его, наверное, можно было услышать далеко за пределами службицы Буривоя. — Стрелой ко мне!

Выяснять, чем так недоволен старший, волхв не стал. Бесполезно и бессмысленно. Всё равно лишь обругает. А через пять частей само прояснится. Да и не по чину задавать лишние вопросы. Вместо этого поправил и так идеально сидящую кашулю,[Кашуля — куртка, рубаха.] задумчиво окинул взглядом стрелки на портах и, прихватив папку с краткими обзорами по ведомым делам, двинулся к начальству. Борясь по пути с желанием присесть на какой-нибудь из диванчиков, в избытке разбросанных по коридору, и заснуть. Утро вечера, говорят, мудренее… Но времени терять не стоило. Воевода терпеть не мог неопрятности во всем, от одежды до скорости выполнения приказов.

У дверей служебной горницы воеводы скрытень остановился, еще раз проверил, как сидит одежда, и уверенно шагнул внутрь.

— Старший волхв Лютый по распоряжению твоему прибыл, воевода! — доложил он, вскинув правый кулак к сердцу.

— Прибыл, говоришь? — похоже, за короткое время, прошедшее с момента разговора, воевода успел немного остыть. Но только немного. — Тогда расскажи, что за удню[25] ты мне принес? Это что? — Хозяин кабинета протянул подчиненному запрос о подтверждении открытия расследования. — Заняться нечем?

Воевода Пинегин самодуром не был. Да, вспыльчив Богдан Завидов не в меру, но и отходчив. А скрытник был от Рода, то не отнять. И доводы выслушивал обязательно. Когда выкричится, раз уж вспылил сгоряча, тогда и выслушает, лишь только пережди. А потому волхв стоял, с некоторым переигрыванием пожирая начальство глазами.

Наконец Пинегин выдохся.

— Ну, объясняй, — буркнул напоследок, — вижу, что не согласен.

— Не согласен, воевода, — подтвердил Лютый. — Перед смертью дед рукопись передал. Или летопись, не знаю, как правильно. Книга передавалась в роду по мужской линии.

— Ты бы еще от Рода начал! — опять вспылил Богдан. — Читал я твою бересу! С чего взял, что эта книга не сказка, что детям перед сном читают?

— Древность летописи знатцы наши подтвердили. И со Жданом Лютым общался. Книгу не показывал, так и лежит дома. Розмысл сам почти додумался до того, что там написано.

— И что? — Пинегин распотрошил в пепельничке соломину[26] и утрамбовывал начинкой короткую трубку-носогрейку.

— Для дальнейшего расследования необходим доступ к воинским знатницам.[27] У нас нет таких устройств.

— Какие, к Ящеру, знатницы? У тебя на руках сочинение древнего писаки, который пива обпился. И мнение твоего стрыя, которого коллеги иначе, чем фантастом, и не называют. Ты хоть про это в курсе?

— В курсе, но… — смутился Лютый.

— Что «но»? С чем разрешение на воинские знатницы просить? И какое отношение это дело имеет к нам? Ты мне тут глазами не хлопай. Не отрок ведь, чтобы нашкодить и в кусты, — воевода, наконец, высек искру из огнива и закурил трубку, выдохнув первое колечко дыма. Пинегин был приверженцем старых способов, и для курения приемлил лишь живой огонь.

— То, что написано в книге, может оказаться правдой, — вот и время пришло, козыри на стол класть…

— Это что-то меняет? — дымные кольца шли одно за другим, рассеиваясь под потолком, под замедленными движениями лопастей воздухомешалки.[28] Ей тоже было жарко.

Лютый потянул тугой воротник:

— Очень многое меняет. Если путешествие во времени осуществимо, значит есть возможность править историю. А это, безусловно, наше дело. Не хочется мне, воевода, проснуться в том мире, который в летописи прописан. Неуютно мне там будет. Да и любому русичу, — нервно хохотнул волхв.

Пинегин задумался.

— Пожалуй, да. С нежданной стороны зашел, молодец. Но уж больно бредово смотрится. Вероятность-то сам прикидываешь?

— Вероятность меньше, чем пыпырка у комара, — согласился Лютый. — Но если она есть? Обязаны проверить. Если прозеваем, в том наша будет вина. Моя да твоя.

— Не могу я с таким наверх пойти, — покрутил головой воевода, отложив трубку. — Но проверить должны, в том ты прав. А что тебе от знатцев воинских требуется?

— Возраст установить некоторых предметов, — обрадовано ответил Лютый, не скрывая радости. Получилось ведь! — Включая холодное оружие. И назначение. Могут и наши, но лучше вояки.

— Не доверяешь Ярославу?

— Доверяю. Книгу он проверял, — отверг несправедливый упрек Буривой. — Но тут именно вой нужен. Они…

— А саму книгу им не дашь? — вопросил Богдан Завидов.

— Не, перебьются. А то начитаются на ночь, потом до зари не заснут.

— Это правильно, — одобрил воевода. — В общем, так. Дознание твое я продлить дозволяю, на старом порядке. По розмыслам ты ходить и так можешь. Запрос что на дружинных знатцев отправлять будешь, отпиши как по делу татей нохчских. У тех дикарей любое оружие к месту будет. На это дозволения письмового не даю, понимать должен.

Буревой кивнул. Как не понять, воевода чист останется, даже если по-худому пойдет. Правильно все. Иначе и быть не может.

— А как наберешь резонов в достатке, то там и посмотрим, давать делу ход, али вопрос того не стоит. Понял?

— А то ж, — ответил Буривой, на большее и не рассчитывавший, — разреши идти, воевода?

— Иди уж…

Книга

«Меря… Интересные ребята. Мы представляли их дикарями-охотниками. Отчасти так и было. Но только отчасти. Среди меря встречались и земледельцы, и скотоводы-кочевники. Большой союз родственных племен. И каждое жило как больше по душе. Ну или как мерянские боги подскажут. Резкий парень Мешко был единственным воинственным вождем в округе. Хотя, может дело в том, что мы на ноль помножили всю его дружину без потерь, напрочь отбив желание аборигенов даже косо смотреть в нашу сторону. В те времена такие намеки понимали не хуже, чем в наши.

Но их деревеньки мы старались обходить стороной. Во избежание, как говорится. И дело не в том, что могут по ночи попытаться шомполами в ухи перетыкать. Незнание местными микробиологии науку эту не отменяло. Мы, конечно, ничем не болели лет по пятнадцать уже. Но мало ли какой вирус мог „безбилетником“ приехать. А до Черной Смерти еще четыреста годков. Решили в этом вопросе прогресс пинками не ускорять. Хотя могли без проблем в любую деревню заехать, всё равно раньше или позже придется, не век же по лесам мыкаться.

Местные все белые, европеоиды, глаза, разве что, черные преимущественно. Так и мы не „арийцы“, кого только не водилось. Настоящий монгол даже был.

В конце концов в один из городков заехать пришлось. Местный князек с многообещающим прозвищем Кучка приглашал уж больно настойчиво. Выехал поперек дороги с хлебом-солью, культурненько, без малейшего хамства попросил зайти в гости. Ярый начал даже прикидывать, не срубить ли того Кучку. Уж больно он лебезил. Прямо без мыла норовил в это самое заползти. Но Серый решил не отказывать. Кучка смотрел, словно побитый пес — жалобно и просительно. Воевода еще смеялся, мол, цыган медведя по пути потерял. Да и интересно было проверить кое-какие гипотезы. И на город взглянуть стоило.

Ведь если данное поселение зовется Москва, расположено примерно, где должна Москва стоять, а рядышком течет безымянная река, впадающая в Оку, то, скорее всего, это Москва и есть. А то, что еще двести лет в летописях ни одного упоминания — дело десятое. Как и то, что данное поселение и на приличное село-то с трудом тянуло. Правда, стены имелись. Деревянные. Немного ниже, чем „этажерка“ полосы препятствий нашей базы.

Кучка слово сдержал, не хамил, не возмущался, на пиру травить не пытался, а утром, не чинясь, отпустил дальше. Мы тоже сильно не шумели. Попировали, посмотрели на крепостицу, еще и не мечтающую стать Кремлем, и двинулись себе, недоумевая, с чего вдруг князь оказал такой почет проезжим купцам. Загадкой осталось и через годы, когда Москва, как и вся окрестная земля, присоединилась к Вятичскому Княжеству. Видать, хороший нюх у князя был. Жаль, от смерти скорой на зимней охоте не спас. А то спросили бы обязательно.

Впрочем, все интересно было, но не особо. Впереди лежали земли вятичей, первых славян на нашем пути. Вот там и застряли. Вятичи ждали хазарского набега…»

Кордно, лето 6447 от Сотворения мира, травень

На княжеском подворье последние дни не протолкнуться. А как иначе, если стекались в Кордно воинские отряды от всех племен, дабы единой силой дать отпор хазарским находникам, вновь вспомнившим о временах, когда вынуждены были вятичи платить дань Итилю. Похоже, прослышали хазары, что вынесли старейшие киевской дружине хлеб из еловых опилок, и задумали вернуть к рукам прежних данников.

Сегодня пришлось вятичам пожалеть о гордости. Не так уж и велика была киевская доля, что наложил Олег-воевода на лесных жителей. Зато о хазарах и помыслить никто не мог. А теперь? Не зря князь Игорь, когда сообщили ему про кордновское самоуправство не стал ратиться с соседями. Только пожал плечами, да и произнес: «Не хотите защиты моей — неволить не буду. Не стоит ваша дань крови моих гридей. Но придет беда — подмоги не ждите! Вот мое слово, и с него не сойду!»

Посмеялись тогда… А вот и она, беда. Пяти лет не прошло, как хазары идут силой превеликой. Гонцов к киевлянам, всё же послали. Оно, конечно, может и отказать Игорь, в своем праве князь, если слово нарушать не будет. Но вдруг решит подмогнуть? Все же Кордно Киеву не враг. Есть кровь промеж вятичами и киевлянами, но даже не ручеек. И, тем более, не море, что между ними и хазарами плещется багряными волнами. Степняки ведь и полянам враги, и радимичам. Разгромить общего недруга для всех благо. Но уверенности в подмоге от тех, кого не так давно обидели без причины, мало было.

Оставалось на свои силы надеяться. А сил тех, хоть и немало числом, да неизвестно, хватит на супротивника, или нет. У хазар в набеги ходят вои бывалые, умелые. А в вятичском войске большинство — ополчение родовое. Конного войска — горсть. Потому и непонятно было, чем закончится схватка, для того и собирались все силы в столице, готовясь выступить навстречу супостату. Соглашаться на хазарскую дань вятичи не собирались. Слишком уж страшны были эти поборы.

Вставали прибывшие отряды не в княжеском тереме, а на старых полях за городом, предпочитая простор городской скученности, но и на подворье постоянно отирались все, кому не лень. И княжеская дружина, то уж как полагается. Ей здесь самое место.

Вои верили в удачу ратную, а потому хорошего настроения не теряли. Друг друга подначивали постоянно, нередко проверяя в шуточных поединках крепость не языка, но воинских ухваток. Людей смотрели, себя показывали, а заодно и подмечали новое, что завсегда пригодится в сече.

Сегодня в детинце новое развлечение — обоз купеческий. Торговые гости, которые ходили на многие версты, своим появлением вятичей радовали редко. Да, считай, никогда и не радовали. Нету у местных товара, заради которого стоило сквозь леса продираться. Основные торговые пути лежат южнее, по хазарским степям, где опасность издалека видна. Или западнее, вдоль Днепра-реки, через Киев Великий.

А вот эти взяли, да пожаловали. Не ко времени. Да и вообще… Странные купцы, совсем не похожие на торговых гостей. Пришли не из дальних арабских земель, пройдя через хазар, не от полян, не с варяжского севера, и даже не из Булгара, откуда как раз приходили караваны самых бедовых торговцев. С северо-востока пришли, из Меряни, где стоящего товара отродясь не водилось. Кто оттуда мог заявиться? Сами меряне и могли. То есть, пара телег, груженных меховой рухлядью да лесными ягодами, и десяток охранников. И зачем, спрашивается? У вятичей и самих куницы с белками чуть ли не по головам бегают. И шкуры каждый муж добывать может. Нету смысла с таким товаром торговать ездить.

Но ведь пришли, и немалым обозом пришли. С десяток крепких добротных возов, да таких, кои и бывалые люди ни разу не видели. Добрые полсотни охраны, молодцы как на подбор, один к одному. Справа воинская у охраны отличная. И хоть видно, что в деле бывавшая, однако, новая, и года не прослужившая. И у всех одинаковая. Опытному глазу сразу видно: не обычная купеческая охрана и не наемники. Добрые воины, дружина чья-то, не иначе. Такие с купцами редко ходят. Хотя жизнь такая штука, что порой как выкинет чего, и сидишь, лоб щупаешь, от шуток боговых оклематься пытаешься. Так что, всякое бывает.

Вот коней боевых никто в возы запрягать не станет. А эти запрягли. А почему? Просто все. Нет у них других коней. И в возах, и под седлом, идут из одного табуна скакуны. Да красавцы, что не зазорно киевскому князю в подарок послать, чтобы ромеи обзавидовались. И под ярмом? Каждый как половина Кордно в золоте выйдет! Что же за товар притащили, если такое позволяют? И какой товар взять рассчитывают?

И еще один вопрос. Как таких Мешко Меченый пропустил, вождь мерянский? Неужто отбить не пытался? Быть такого не может! Откупиться от Мешко невозможно. Меря откуп берет. А ночью набег устраивает. Каждый знает. Да и не будет Меченый разговоры разговаривать. За него обычно из засады луки да самострелы гостей привечают. Но ведь прошли. Как?

Кстати, а где купцы-то? Охрана вся на виду. Ладные молодцы, но молодые все. Лишь один постарше, он что ли купец будет? Больше на воеводу похож…

Буревой, присев на завалинке у стены, внимательно наблюдал за купцами, стараясь рожу держать попроще, и особого интересу не выдать. Сорвал былинку, отряхнул от пыли, чтобы на зубах не скрипела… Старший из гостей, на пару с одним из молодых, даже не отряхнув дорожную пыль, отправился к князю. Остальные неспешно расположились вокруг возов. Кто наверх взгромоздился, кто рядом прикорнул. Никто в окрестную суету, схожую более с рыночной, не сунулся.

Взгляд опытного воина скользил по внешне расслабленным телам. Нет, не отдыхают. Охранники напоминали согнутую ветку, в любой момент готовую распрямиться и ударить неосторожного путника, вышибив тому глаз.

Ой, как весело-то… Крепкие ребята. Но не крепче же его! Недаром равного Буревою среди вятичей нет! Да что среди вятичей, самого Вышату, знаменитого киевского поединщика, в двух из трех потешных боях победил. А ведь тогда вятич еще в силу не вошел, всего семнадцать зим было. Сойдись они сейчас, тяжело Вышате придется. В землю по уши войдет. Если примет земля полянского наглеца.

Буревой подошел поближе, выплюнул изжеванную травинку, с шумом прочистил нос, «украсив» соплей ближайший куст, и громко спросил:

— Эй, гости торговые, издалека путь держите?

Охранники не ответили. Только развернулись к любопытному. Нехорошо так развернулись. По-волчьи, всем телом. Так же по-волчьи, как по команде улыбнулись уголками губ. И все молча. Только самый младший отрок звонким, еще не сломавшимся, голосом сообщил:

— Отсюда не видно! Ежель только сраку на дерево взгромоздишь, да и то вряд ли.

— Это ты не видишь, бо глаза слабые, — хмыкнул Буревой, — а мы многое разглядеть умеем, на березу не громоздясь.

— И что же твои неслабые очи разглядели в лесной чаще? — вопросил отрок, откровенно скалясь во все зубы.

— Да хоть то рассмотрели, как вы от Мешко Меченого по малинникам прятались.

Ближние охранники все так же молча пялились на наглеца. Но Буревой заметил отблески смеха в глазах двух парней, схожих друг с другом, как две капли воды.

— Это которого Мешко? — уперев руки в бока переспросил отрок. — У которого на башке пятно родимое с ладонь размером? И который себя князем мнил?

— Он самый, — подтвердил Буревой, — неужто знаком? А я уж измыслить решил, что вы ползком его обходили, да запахом от портов отпугнули…

— А ты по тем местам только так и ходишь, как послушать? — не преминул съязвить собеседник.

— Так всяко бывает, — миролюбиво усмехнулся кметь. — Раз на раз не приходится. Иногда и на брюхе проползти надо. Да и возы столь богатые я по тем местам отроду не таскал, Меченый от меня только засапожник в глотку получит. А с вас можно взять хорошо…

— Просто прийти и взять? — удивленно захлопал глазами, с вовсе не приличествующими воину длинными ресницами отрок. — Даже хозяев не спросить?

— Ага! Не умеет Мешко спрашивать. Неведомо ему вежество.

— Надо же! Повезло нам. Не до того было мерянскому князю, — мальчишка притворно вздохнул. — Занят он был.

— И чем же?

От более развернутого вопроса Буревой удержался, почувствовав подвох. И не получалось у волкоподобных близнецов прятать улыбки. Очень старались, но не выходило.

— На похоронах был, — тем же печальным голосом продолжал мелкий.

И замолчал, явно провоцируя на вопрос: «Чьих». Но вятич уже разгадал игру. И сильно удивился догадке: не столько Меченый силен был, сколько осторожен. Нападал, лишь имея больше воев, да и то из засады. А уж сам в сечу никогда не лез. Наемники его точно бы не взяли. Интересные купчики…

— Неужто, на своих? — вслух удивился Буревой. — Допился-таки Мешко до смертушки?

— Угу. Кровьюшки собственной, — тем же тоном озвучил малец. — Железкой подавился. Да и Мара с ним, не он первый, не он последний. Ежели еще кто попробовать захочет, мы гостя попотчевать всегда готовы…

— Ух ты, какие мы смелые… Нашему теляти…

Отрок встрепенулся, в глазах запрыгали веселые огоньки.

— Попробовать желаешь?

— А ты не легковат будешь? — засмеялся воин. — Не боишься, что раздавлю ненароком?

— Ничего, не раздавишь. Я ведь и в сторонку отойти могу, а большой шкаф громче падает.

Слово «шкаф» Буревой не понял, но смысл уловил верно. И понял, что загнал сам себя в ловушку. Не сходиться же в потешном поединке с мальчишкой?! Если только поймать за шиворот, перекинуть через колено, выпростать ремешок из портов, да выпороть со всем старанием. А что, неплохо будет. Но додумать не успел. Вмешался один из близнецов.

— Давай, богатырь! Может, окоротишь малость. А то совсем с сестрой сладу не стало!

Вот теперь Буревоя проняло. Да так, что уши захотели пунцовым вспыхнуть. Девку разглядеть не сумел, лапоть! Пригляделся получше, задерживая взгляд, где у девок топорщиться должно… Ой, дурак… Ну ниче, все можно вывернуть, хоть к добру, хоть к худу…

— Не, поляница, драться я с тобой не стану…

— А что так, — девчонка искоса стрельнула в брата блискавицей взгляда. Так бы и испепелила, чтобы не влезал без спросу. — Спужался?

— Не-а, не спужался. Меня девками пужать — только жабов на болоте смешить, — Буревой отступил чуть в сторону, прикидывая, как бы увернуться, ежели дурной бабе моча в голову стукнет. Она-то, хоть и поляница, но в первую очередь — баба, а те дуры, не потому что дуры, а потому что бабы… — Но Мокошь не простит, ежели пока ты меня бить будешь, случайно по пузу попаду. Оно ж тебе рожать еще!

— Тю, напугал, — засмеялась девчонка, — и как хазары не догадались на вас девок послать? Вятичи с ними драться боятся!

— С хазарскими не боимся, оне мордами на хазарских коней схожи. И черны больно да волосаты, — не согласился кметь. — А вот с тобой — опасаюсь. О чем и говорю, всему миру на услыханье, себя — на поруганье.

Тут уже заржали не только смешливые братья, но и остальная охрана прыснула. Местный явно сумел переломить отношение к себе в правильную сторону.

— И за что ж такая честь? — полным яда голосом поинтересовалась девчонка.

— Так они же хазарчат рожают, ко всему прочему, их за одно это прибить не жалко. А ты, — Буревой подмигнул собеседнице, — глядишь, и мне сына родишь!

— Размечтался! — фыркнула девка. — Сына ему родить! Такое заслужить надо! И то, может и дочка получиться!

Вятич картинно почесал в затылке и решительно рубанул ладонью:

— Уговорила, языкастая! Если будет такая дочка, как ты, то я согласен! Пошли на сеновал, красивая, копенку разметаем, не будем время зря терять!

Девка замешкалась, подбирая подходящий ответ, но ее опередил зычный голос со стороны терема:

— Что, Неждана, уели тебя? Ну хоть разок! — говорил самый старший «купец», стоящий на крыльце рядом с князем. — Кончай бардак, — теперь он обращался ко всей своей команде, — вариант Бэ!

«Охранники» немедля пришли в движение.

— Буревой, — окликнул князь, — разговор есть, жених ты наш!

Богатырь снова махнул рукой, бросил Неждане: «Ты уж меня дождись, девица, я скоро» и двинулся к терему.

* * *

В горнице прохладно, не сравнить с липкостью потной жары за толстыми стенами. Ходота прошел через горницу и резко повернулся к кметю, остановившемуся возле двери.

— Что скажешь?

— Язык для них родной. Так что, племени нашего, славянского. Но не из ближних: кривичи, словене и поляне иначе разговаривают. И купцы из них, как из меня, точь-в-точь. Хвалятся, что Меченого убили…

— Это уже знаю, — прервал князь доклад. — Старший — воевода, Серый звать. Младший, что ко мне ходил — Ярый, князь их. Русинами себя кличат, никогда не слышал такого именования. Говорят, на их землю враг лютый пришел, побил их, вот они на закат пошли, вроде, как отсюда предки их род ведут. Чуть ли не от Руса выводят.

— Они и вправду мерю побили? — задал вопрос более важный, чем выяснение, кто кому сродственник.

— Говорят, что побили. И вроде как даже все живые остались. Не очень верится, — князь тоже не любил отвлеченных разговоров, предпочитая более приземленные.

Буревой вздохнул.

— Хорошо, если так. А я вот сглупил малость, третьего дня доглядчику своему не поверил. Зря, выходит. Он до того во вранье замечен не был… — Буревою надоело стоять в проходе, и он уселся на ближайшую лавку, застеленную расшитым покрывалом. — Так говорил, что незнаемые люди Меченого с дружиной перекололи как подсвинков, ни одного из своих не потеряв. Получается, правда… Но это ж как биться надо уметь, чтобы сотню «лесовиков» покрошить и ни одной стрелы не поймать? — последний вопрос Буревой задавал не князю. Так, чтобы вслух загадку произнести, ответа не прося.

— Не знаю, — посуровел князь. — Не в том суть. Помощь предлагают. Если примем, как своих, против хазар с нами выйдут. И товар знатный дают. Мечи с топорами. Брони панцирные. Да наконечников с ножами… Что думаешь?

— Нечего тут думать, княже, сам понимать должен. Нам сейчас любая помощь в жилу. А проверить и после можно. Если живые останемся. И если хазаровей разгоним. Мое слово такое: хватаемся руками-ногами и держим, не пущая.

Князь прошелся по горнице. Истертый ковер звуки совершенно не глушил. И Буревою был слышен каждый скрип рассохшихся без должного ухода досок. Властитель земли вятской мыслями о высоком занят, а ключник, похоже, подворовывает, собака. Ничо, разберемся с хазарами, и его за мягкое место ухватим калеными щипцами.

— Вот и я так решил. Полсотни клинков лишними не станут. А если что… Но и ты своих озадачь. Зря, что ли, такие деньжищи на содержание отваливаем? Пусть харч отрабатывают.

— Что ж ты княже жадный такой стал? Аль подводили мы тебя когда? Ты ж мигни только, так мы любого супостата одолеем, живота свого не жалеючи! Ну же, князь, мигай, что ли!!!

Князь так и вытаращился на своего верного соратника.

— Все, прекращаю, — Буревой тут же перестал валять дурака. — Все равно мне гудошников в лицедействе не обыграть. Так что прости, княже, за шутку неуместную. А насчет моих, так не сомневайся. Мальцы поспрашивают, мужи поглядят, старики подумают, я тебе слово, а ты мне два… Так и решим, кто такие, да с какой стороны жабры.

— Решим, — эхом отозвался князь. — Только пусть лучше роют, что за русины такие.

— Отроем до самого донышка, не беспокойся, — уверенно пообещал Буревой. — Сам говоришь, что казну проедаем, пора и отрабатывать. Да и мне никак нельзя осоромиться. А то выгонишь с места хлебного да денежного. Тогда-то и загнусь преждевременно от тоски. Ты вот о чем подумай, князь. Неждана эта меня не зря на поединок вызывала. Считала, справится. Чуешь? Ежели и ошибалась, не в том дело. Девка всерьез думает, что дружинника побьет. Девка! А мужи тогда силою каковы? А коней ты их видел? А мечи?

— Ты к чему это, — не выдержал князь. — Бойцы хорошие? Так это хазарам бояться надо, не нам. И мечи видел.

— Не, не про то я, — вздохнул Буревой. Который не только первым бойцом среди вятичей был, но и тайным сыском княжеским ведал. — Что за враг такой, если их побить сумел? Да так, что только полсотни ушло? Не идет ли с восхода беда такая, что затмит и хазар, и ромеев? Вот о чем думать надо и нам, и Игорю с Вукомилом.

Кордно, лето 782 от взятия Царьграда, разноцвет

Лютый пристроил самобег на краю площади Воинов и набрал номер.

— Исполать тебе, Голуб Мстиславов! Лютый внимания твоего просит.

— И тебе, волхв, хворью не одолету быти! — прогудел бас в трубке. — Чем обязан? С какими вестями, добрыми аль как обычно?

Когда Скворец начинал изъяснять подобным стилем, это было верным знаком хорошего настроения. В ином случае речь воевод-розмысла[29] состояла бы из кратких междометий и пространных ругательных характеристик. Лютый рисковал: один из лучших специалистов по военной истории, воевод-розмысл Большой воинской Гридницы[30] очень недолюбливал сыскарей и запросто мог послать волхва куда подальше. Причины столь явной нелюбви терялись где-то в далеком отрочестве. То ли подругу у парубка увели, то ли сам увел да по мордам огреб. Туману напустили с избытком. Да и не было особой охоты в прошлом ковыряться. У Лютого другой ключик нашелся. Была у Голуба пара слабых мест: любопытство и огромная любовь к своей профессии.

— Времени драгоценного твоего злобно выкрасть хочу. Еще и наглости преисполнюсь, да не по вопросам службы. Вот так не по чину охамею!

— Даже так? — удивился Скворец. — У скрытней, что подобно татям во темноте ночной скользят, дабы невинных горожан умучить, бывают и не рабочие вопросы?

— Вопросы всякие бывают. И не рабочие в том числе. Меня интересуют события вокруг нулевого года.

— Во как? Интересное время. Ладно, подъезжай через час, поговорим.

— Благодарствую.

Буривой сунул в карман разговорник и включил мигалку на самобеге. Чтобы успеть к назначенному времени стоило поторопиться.

Машина с гнусавым завыванием понеслась по улицам, разбрызгивая по сторонам зелено-красные отблески мигалки.

* * *

Розмысл встретил неласково:

— Ну, рассказывай, волхв.

Приставку «старший» к званию Лютого Скворец пропускал умышленно. Вряд ли такой знаток не разбирался в чинах Скрытной Управы. И звание гостя знал прекрасно. Впрочем, Буривой решил не обращать на это внимания.

— Меня интересуют русины, Голуб Мстиславов.

— Вот как? И что конкретно?

— В первую очередь, странности, — в который раз за этот месяц повторил Лютый.

— Ну, это ты не по адресу, Буривой Володимеров, — развел руками розмысл. — Я ведь военную историю изучаю. А во все века описывали лишь заметное — бои крупные да битвы. А русинов маловато было, чтобы самостоятельной силой выступать и в знаменитых битвах сам на сам рубиться. Они вместе с вятичами да полянами воевали. Еще считается, что в «малой войне» ведущими были. Где кого зарезать натихую, где кого в мешке выкрасть… Но сам понимать должен, о таких делах предпочитают забывать после доклада.

— Понимаю. И что, вообще никаких зацепок?

— Ну почему же никаких? Есть их у меня. Кстати, одна из главных странностей, связанных с русинами — татары.

— Что странного? — постарался как можно искреннее спросить Лютый. — Вроде бы они как раз и бежали на земли вятичей после проигранной войны с татарами?

— Ага! Только ты этих татар видел? Или следы какие остались? Более весомые, чем легенды?

— Как на духу — не знаю. Но я на этом деле пуд соли не съел, золотник, не более.

— Те, кто соли той горы подъели, тоже не видели, — «утешил» Скворец. — И слышали не более тебя. О татарах известно еще меньше, чем о русинах. Кочевало племя с таким именем в степях севернее Тая. После Тайского похода Святослава Игоревича, кочевать перестало. Кончилось. Не по зубам было тем татарам в походы за Большой Камень ходить. Кто русинов побил, да за что — то неведомо. А кто сами русины — большой вопрос. Точнее, существовали они точно. Но после прихода к вятичам. До этого никак не проявлялись… А после похода Святослава татар уже не было…

Монголия, лето 6480 от Сотворение мира / 31 от взятия Царьграда, серпень

Князь был доволен. Каждый видел. По усмешке радостной. Да по тому, что кончик чуба ярится по ветру, а не грызется острыми, волчьими зубами. И было отчего довольным быть. Битва закончилась полным разгромом врага. Последнее войско местных степняков, кое могло оказаться для русичей хоть немного опаснее комара, удалось загнать в безымянную долину. И победить. Нет, разгромить до полного изничтожения. Засыпать стрелами, ударить могучим тараном копий и, саблями по спинам, поставить точку в этой войне. Последнюю точку. Большую, кровью налитую…

Великий Князь, еще не остывший после сечи, залпом выхлебал поданый кубок и обратился к спутнику, могучему мужчине, увы, уже не первой молодости.

— Что, Мстислав, добился своего?

Кубок, взятый в добычу, полетел под копыта. Не ради наживы пришли. Нечего обоз нагружать.

— Да, князь. Татар больше нет. Угроза отведена, — в серых, цвета «зимнего харалуга» глазах не прочитать ничего. Ни радости, ни усталости. Словно неживой у него воевода…

— Что ты темнишь? Какая угроза? — вскипел князь. Рубка, всего час назад ушедшая в прошлое, еще не вымылась из крови, горяча и будоража. — Убеждаешь, что эти дикие степняки могли бы уничтожить Русь? Не смеши! Парой тысяч бойцов за месяц вычистили степь так, что даже на приплод не осталось… Вот только… Как удержать земли, если добираться сюда больше года! А здесь ни городов, ни другой опоры! Ты всегда оказывался прав, многомудрый воевода, так что же ты молчишь сейчас?

Воевода и впрямь молчал. Молчал и смотрел на князя. Не насмешливо — понимающе. И Святослав понемногу начал успокаиваться. Как происходило всегда. Ведь Мстислав не ошибался. А если вдруг и казалось, что воевода ошибся, через время выяснялось, что русин был единственно верным среди всех советников…

— Поселения южнее. В империях Ляо и Сун. Можно захватить часть их городов, а можно построить свои здесь. Но бессмысленно. Южане плодятся быстрее джунгарских хомяков, мы просто растворимся в них солью в воде. А так, они будут постоянно грызться между собой. Со временем прижмем. Но оставлять желтололицых без присмотра не стоит. А кочевников — вообще нельзя. Тоже плодовиты, как зайцы. Появится сильный и умелый вождь и соберет под одно крыло. Тогда победа над ними не будет легкой. Из этих степей пришли печенеги и мадьяры. А еще раньше гунны. Помнишь о них, князь?

— Ты повторяешься, воевода. Или думаешь, что слова, сказанные тысячу раз, вернее продолбят дырку в моей голове? Я не хуже тебя знаю, что угрозу надо давить в зародыше. Но слишком быстро мы присоединяем новые земли. Сможем ли мы проглотить еще и этот кусок?

— Не сможем, — опустил седую голову воевода. — И не будем. На ближайшую сотню лет местная степь неопасна. Пусть грызет сама себя. А там посмотрим, если кто поднимется, вернемся… А Ляо пока подождут.

— Князь! — выросший словно из-под земли гридень, склонившись в подобии поклона, протянул Святославу невеликий кожаный чехол со свисающей, тяжелой даже на вид печатью. — Вести из южного дозора. Тайцы идут. В трех днях пути.

— Ну и что скажет мудрый русин? — Святослав резко повернулся к воеводе. Массивная рубиновая серьга качнулась в ухе. — Ляо подождут?

— Подождут. Особенно когда и этих кровью умоем.

— Нет. Ни к чему откладывать на завтра то, что можно покорить сегодня. Кажется, так говорит твоя сестра? Мы пойдем в страну Тай. А Ляо попадется нам на пути или Мяо, это уже заботы их богов!

Кордно, лето 782 от взятия Царьграда, разноцвет

— А после прихода к вятичам? Неужто никаких странностей не было? Может, не в самих русинах, а в действиях войск, в которые они вливались?

Скворец бродил по кабинету, подходил к шкафам, кончиками пальцев касаясь потрескавшихся книжных переплетов. И на первый взгляд, вопроса даже не расслышал. Но когда Лютый открыл рот, желая повторить, вдруг продолжил:

— Были и в действиях странности. Чистая фантастика. Давай-ка, старший волхв, попьем тайского сбора, да поговорим. С чувством, с толком, с расстановкой…

Горничная розмысла принесла самовар, так и пышущий жаром, пускающий начищеными боками солнечных зайчиков, собеседники наполнили кружки, и Скворец продолжил:

— Первый бой, в котором отмечено участие русинов — отражение хазарского набега. Вероятность победы — нулевая. Да, вятичей немного больше, нежели хазар. Но ополчение выходило против регулярного войска. Киевская дружина подошла к шапочному разбору. Да и киевлян было не столько, чтобы можно было говорить об обязательной победе. Втрое меньше, чем хазар. Но вятичи разбили хазар наголову даже без киевлян.

— И как? — вроде бы известные с детства события в изложении Скворца воспринимались по-другому. Возраст ли тому виной, прочитанная ли книга…

— Применили очень странную по тем временам тактику. Даже не странную, а необычную. Во-первых, боестолкновение началось на границе леса и степи, — распалясь, Скворец и думать позабыл о приличествующей розмыслам манере речи, и начал пересыпать рассказ чисто воинскими терминами. — Засада в лесу была бы понятна, там частично уменьшается преимущество хазар в выучке. Степняки в ограниченном пространстве леса теряют многие преимущества. Бой в степи, на поляне — обычная по тем временам тактика. А тут — граница, ни то, ни сё. Чуть ли не в подлеске прихватили. Вторая часть Переяславских плясок — массированное применение ловушек на поле боя. Волчьи ямы, чеснок, растяжки, обычные заточенные колья. Да, применялись и до этого. Но чтобы в таком количестве… — Скворец прикрыл глаза, — «И поле бранное вятский народ оружный усеял хитрощами воинскими, кожну пядь колами истыкав». Даже летописи мимо не прошли такого количества. Значит, действительно много было. Войдя в лес, спешенные хазары попали в зону сплошных ловушек. И в это же время начинают практически в упор расстреливать конных. Понимаешь, хазары вне леса как на ладони. А обстреливают их из укрытий. Примерные действия хазар? Отступить за пределы досягаемости вятских луков, засыпать ближайшие кусты стрелами и дождаться, пока пехтура сделает свою работу. Но!..

Выставленный палец Скворца притягивал внимание. И не столько тем, что торчал перед самым носом Лютого, сколько тем, что весь был в чернильных пятнах.

— Вятичи перестреляли чертову уйму народа. Общепринятое мнение историков о Лесном Побоище — хазары тупо ломятся в лес. Но этого не может быть. Не стоит принижать врага. Просто в этом бою впервые луки вятичей били дальше хазарских. И, пока степняки пытались отступить, их расстреливали на выбор. Ну а там, как обычно. Сперва командир, потом заместитель, потом десятники, потом самые ретивые из рядового состава. И все. Подразделения нет, есть стадо. Неуправляемое и норовящее разбежаться. Вот тебе и вопрос. Какой?

Лютый, не сообразив, к чему клонит Скворец, лишь пожал плечами, и постарался придать лицу задумчивый вид.

— Правильно! Откуда у вятичей такие луки? И умение ими пользоваться.

— Со вторым — не вопрос. Если из лука стреляешь, то что сложного выстрелить из немного другого?

— А ты пробовал? — хитро прищурился Скворец. — Это тебе не из ваших громыхаек на стрельбище по банкам мазать. Тут совершенно другой уровень сложности. Вот и загадка под нумером раз. Теперь вторая, чтобы мозги зашевелились. Спешенные хазары в лесу остались все. Их просто вырезали.

На этот раз Лютый промолчал, продолжая выжидательно смотреть на собеседника. Тот улыбнулся.

— Понимаешь, так не могло повернуться ни при каких раскладах. У хазар имелись дружинные бойцы. Они не только в степи были сильнее вятичей. Во всем были сильнее на голову. И тех трех сотен, что вошли в лес, хватало для победы с головой. Но не победили. Наоборот. Объяснение этому только одно: в лесу, кроме ополченцев, бились и дружинные вои. И должно быть их, самое малое, в два раза меньше супротивников. Это если вводить в формулы коэффициенты знания местности и лучшей приспособленности для действий именно в лесу.

— А если в те формулы ввести полсотни дружинников, но превосходившие изначальный уровень на две головы? Что по подготовке, что по оружию?

— На две головы?

— «Стрибоговы дети»[31] против народной охраны, — подсказал волхв.

— Справились бы, — на мгновение задумавшись, произнес розмысл.

— Голуб Мстиславов, — спросил Лютый, — а представь, что у тебя есть полсотни богатырей, притом настоящих, былинных? И ополчение. Как бы ты встретил хазар? На месте вятичей?

На этот раз воевода думал долго. Потом поднял голову:

— Богатыри в твоих прикидках, надо полагать — русины? С многозарядными самострелами и мечами-кладенцами? Да, пожалуй, именно так и построил бы бой. Но надо было продумать каждую мелочь. Бой построен, именно построен, по нынешним меркам, не по стародавним! Так просто не принято было.

— А еще были в этом бою странности? — продолжил допытываться настырный волхв.

— Еще две. Из хазар ушла едва ли двадцатая часть. Считается, что обратившись в бегство, они нарвались на киевлян. Вот только киевляне не были конницей в нынешнем понимании. Ездящая пехота. Ведь Игорь послал на подмогу древлянские дружины, а те такие же лесовики, как и вятичи. Хазары должны были спастись только за счет лучших коней. Тем более Светлен подходил сбоку, и уйти от него было не сложно. Не ушли. Их догнали. Понимаешь, Буривой, лесовики в скачке догнали степняков! На своих лесовозах! Которых в лесу особо-то и не разведешь. И порубили! Но и это не самый большой бред!

— А самый большой?

— Смерть огланкура. После которой хазары побежали. Хазарский штаб стоял чуть не в версте от леса, но огланкур получил стрелу в висок. Конечно, по привычному воинскому обычаю себя принижать, а противника в докладах превозносить, подозреваю, что версту надо делить вдвое. Но все равно, лесовики никогда не стреляли на такие расстояния. Современные луки, и то так далеко не стреляют. А тем более, с такой точностью. Ко всему прочему, Буревой, что не только твой почти тезка, но и один из основателей вашей Управы, был известен как боец. Меч, булава, копье, бой безорудным… Но не лучник. Совсем. Тем не менее, огланкура достал. Или же был назначен тем, кто хазарина ссадил. Кто ж тогда тот стрелок и чем был вооружен? Хватит тебе загадок?

Лютый усмехнулся.

— Можно и еще. Я не жадный, я предусмотрительный.

Скворец посмотрел на окно разговорника, грустно пиликнувшего первые ноты «Прощания славянки».

— Будут загадки, старший волхв, но не сегодня. Время, время, время… Давай, чуть позже, по созвону? Добро?

Лютый, понимающе улыбнувшись, кивнул. Воевод-розмысл Скворец пожал на прощание руку волхву Тайной Управы. Впервые в жизни он сделал это искренне.

Книга

«Как Серому и Ярику удалось убедить Ходоту действовать по нашему плану, не знаю. Он был для вятичей слишком. Слишком во всем. И нарушение воинских обычаев вспомнили, и лишнюю работу, мол, не в обычае дружинном заступами махать. Балбесы. Ведро пота бережет каплю крови. Только пот со спины или жопы, а кровь — из горла.

Ну и традиции, которые поперек чуть не встали. Надо или сидеть в глухой обороне или выходить в чистое поле, выпускать вперед поединщика, а потом лицо в лицо, глаза в глаза, группа крови на рукаве, честь превыше всего…

Победа превыше всего! Но этому наш мир учил. Долго и больно. А тут рыцарство оставалось еще. Пусть даже европейские рыцари еще в шкурах бегают и друг друга каменными топорами по голове стучат.

Выходить в чисто поле в тех условиях — проще самим повеситься. Легкая конница хазар перестреляла бы русскую пехоту, не приходя в непосредственное соприкосновение, как это не раз бывало. И не только со славянами, кстати. Да, наша стрелковка расклад бы изменила неплохо. Но, что такое полсотни в столкновении тысяч? А уход в стратегическую оборону выливался в полную потерю инициативы. И в десятки сожженных весок. Про потерю всего урожая и говорить не хочу. Эта пакость подразумевалась.

Не знаю, то ли князь проникся доводами, то ли других вариантов не видел, но предложение Серого принял. Войска фактически перешли в подчинение нашего импровизированного Генштаба, на заседаниях которого Ходота почти ни во что не вмешивался, исполняя функции если не свадебного генерала, то максимум советника по ополченцам. И хазары вляпались в расставленную ловушку всеми тысячами копыт своих коней.

Не имея ни малейшего представления, что их ждут, огланкур Песах, тем не менее, не полез в чащобу без проверки. Спешил часть бойцов и загнал в лес. Судя по оперативности — спешивались сотни „драгунского“ образца. Мотопехота той эпохи. Приехали, слезли, коноводы лошадей увели, и ножками, ножками…

Дали „драгунам“ втянуться, рассредоточиться, строй рассыпать. А потом в два кулака шарахнули. И по пехоте, и по кавалерии. Залповые станковые арбалеты оказались большой неожиданностью. Предупрежденные вятичи лишь несколько прибалдели от эффекта, а вот хазары удивились. Настолько сильно, что парни успели перезарядиться и жахнуть второй раз. И третий… По плотной массе, да с такой плотностью стрельбы… А параллельно ливень стрел. Наши издалека сыпят, а при контратаках и местные подключаются. Луки у них хоть и слабоваты, но на своих дистанциях работают — мое почтение. К деревьям хрен подойдешь, скорее в подлеске сдохнешь…»

Южная граница Земли вятичской, лето 6447 от Сотворения мира, разноцвет

Вот нравилось слово «застрельщики», и все. Была в нем непонятная глубина фонетичного строя и прочих грамматических изысков. Сергей терминов знал достаточно. Сказывались прошлые знакомства с парой студенток-филологесс. Знакомство плотное донельзя. Плотнее не бывает. Вот и нахватался. Акмеизм, катахреза, эпиграфика, минет… Фу, блин, это не оттуда. Херня какая в голову лезет. Ну то и правильно. «О чем думает солдат, глядя на полковое знамя? — О бабах. Он о них всегда думает!». Очень верная поговорка. Знающий человек сочинил. Филолог, зуб на выдирание даю.

Местные девки, конечно, студенток не в пример неопытнее и о многих постельных делах даже не помышляют. Но нравились больше. Цельные они. Вот правильное слово, безо всяких контаминаций и прочего мусора. Сказала — сделала. Понравился — на сеновал потащила. Нет — погнала, а то и вилы горе-ухажеру в пузо сунула. А нужда припрет — и хазару череп колуном раскроила. А СПИДов с сифилисами и в помине нету. Любви, правда, тоже нету… Но что сделаешь. Любовь, она одна на всю жизнь. А организм требует. В сорок с мелочью в монахи неохота уходить. Да и ближайшие монахи за тыщи верст…

Вот что за фигня такая в голову вечно лезет? Защитные свойства организма психику берегут, что ли? Дык нафиг солдату вся психофизика. И предбоевой мандраж не нужен правильному солдату.

Ему нужен автомат Калашникова. А лучше — пулемет. И бесконечная лента. С неперегревающимся стволом. Чтобы порезать к херам собачьим всех этих долбаных «застрельщиков» и прочий авангард с разведкой. Одной очередью. Выстрелов на много.

С такого расстояния пуля пробъет даже миланьезу, не говоря уже о редких среди «халатников» панцирях с кольчугами. Стеганая ткань вообще плохо спасает от попадания в упор. А потом и за остальных примемся, что сгрудились неопрятным стадом на склоне холма. Вот же странные люди-человеки. На убой «махру» сколько лет отправляют, а что в рукопашке надежная защита нужна не меньше, чем конному, до степных не доходит…

Только сам же и вбивал ребятам про минимализацию аисторизмов и прочих анахронизмов. Мол, не стоит прогресс вперед паровоза толкать. Он железный. Паровоз, в смысле. Надо применять только в совершенно безнадежных ситуациях, когда иначе просто никак. Типа, из СВДешек генералов отстреливать посреди вражеского лагеря можно, но только если другого выхода нет, и никто не видит. И не забыть потом дырки от пуль замаскировать.

Иначе предки, увидев и на шкуре почуяв прелести огнестрела, начнут оперативно копировать. И в пример конкистадоров приводил. Их опыт с индейцами Юкатана и прочей Америки. А про то, что никакие златокузнецы в жизни штамповку не осилят, — забыть! Сегодня не осилят, а завтра… Эх, взять бы тысяч по пять патронов россыпью и одиночными, если экономить хочется…

Ну ничего. Солдат Советской Армии должен стойко переносить тяготы и лишения воинской службы…

Спешенные кочевники втянулись в лес… Конники тоже все ближе и ближе. Наглые сволочи, уверенные в своей неуязвимости. Зря. Вятичские луки до них не достанут. Но то вятичские… А у нас на всех припасено. Еще десять метров, девять, восемь, семь…

Копыта первого конька, поблескивающего каплями влаги на нестриженой гриве, переступили невидимую черту, подытоживающую короткую и нескладную жизнь всадника. Стукнули тетивы самострелов, и болты, наполнив воздух басовитым гудением, выбили из седла первых хазар, чуть ли не навылет пробивая впалые груди вечно недоедающих кочевников.

Следом, с практически незаметным опозданием, шарахнули лучники, каждым залпом выбивая десяток за десятком.

Схватиться за ворот и вращать, пока ошалевшие хазары не включились, не поняли, что происходит. Падают в желобы болты, с щелчком входят в фиксаторы тетивы. Миг на разбор целей, наводка и еще один залп, уносящий в края Вечной Охоты истошно визжащих степняков, бросающих луки и хватающихся кто за дрянную саблю, кто за дубинку и кидающихся в самоубийственную атаку… Снова вращать. Быстрее, быстрее… Еще залп!

А теперь откатить телеги вглубь, на заранее присмотренные и подготовленные полянки, где можно драться десятком на сотню. Где вовсю расстреливают пеший авангард.

И обратно, туда, где, наверное, влетают в лес конные хазары. Нет, не влетают. Степняки, при всех минусах, тугодумами не были. Потеряв стольких бойцов в самом начале, сообразили, что нашла коса на камень, и между деревьев шанса выжить не оставят никому. А может, просто не выдержали плотного огня. Удила рвали нежные лошадиные губы, в попытке отвернуть коней обратно, от ощетинившейся смертью ловушки…

Книга

«В лесу вообще все прекрасно складывалось. Полсотни самострелов-магазинок, да вятичи, чьи луки делались специально для лесной охоты! Откуда полсотни, если большинство наших расстреливали конницу? Так самострел — не лук, научить крепкого парня — не самая большая проблема. Вот и поднатаскали отроков помладше да кое-кого из землепашцев. А теперь эта „гвардия“ лупила в хазарские спины, как в копеечку. Враги падали, даже не увидев, откуда пришла смерть. Болты и стрелы выкашивали их десятками. Была неплохая вероятность перестрелять „драгун“ без поножовщины. К тому и шло.

Если бы не Ходота… Что заставило князя во главе пары десятков личной „гвардии“ рвануть в ближний бой на без малого сотню степняков, так и осталось загадкой. Вроде казался мужиком умным, но… То ли показалось, что неминуем прорыв в тыл, то ли еще какая-то мерзость. А может, взыграла благородная кровь, вот и переоценил силы. Поблазнилось князю, что раскатают его дружинники спешенных, как медведь муравейник. Увы, хазары оказались вовсе не похожими на муравьев. И результат получился вполне предсказуемый. Дружинники за каждую свою жизнь брали четыре-пять вражеских. Но гибли сами.

К тому моменту, когда подоспела подмога, на ногах оставался лишь один человек, отбивающийся здоровенным дрыном от десятка противников. Да и подмога, честно говоря, была не самая многочисленная…»

Южная граница Земли вятичской, лето 6447 от Сотворения мира, разноцвет

Эх, княже, княже… Ведь дело говорили пришлецы: не надо бросаться на хазар сломя голову! Отходить да заманивать под стрелы. Но не выдержала кровь богатырская трусости, пусть и мнимой, бросила вперед на толпу врагов, растерявших в лесу строй. Решил, что сметут хазарских пешцев отборные гридни. И нельзя сказать, что не прав был. Всю поляну тушами вражескими завалили. Только и сами лежат вперемешку с хазарами. Все два десятка малой дружины тут, да и сам князь Ходота. И не проверишь, жив ли кто, нет. Потому как наседают вороги, пытаясь свалить последнего вятичского воя. Не так их и много осталось, но для одного перебор будет, даже если ты сильнее Вышаты Киевского. Тем паче меч твой, двуручник фряжский, на вес золота купленный, валяется сломанный, а в руках лишь лесина, вовремя легшая под руку…

Буревой отбивался, успевая отражать удары, сыпавшиеся со всех сторон. Пока успевая. Потихоньку утекала кровь из задетой скользящим ударом руки, а вместе с кровью уходили и силы. Если бы хазары не так распалились, отскочили бы, да из луков в упор. Словно ежика. Но ретивая взыграла — как же, десятком одного взять не могут. Раненого, да не с мечом, а с дубиной в руках…

Лесина с хриплым свистом разорвала воздух, хрупнула кость, голова брызнула красно-серым…. Так, а ты, сволота, куда лезешь, думаешь, что меня размахом унесло?! Руки унесло — ноги есть… Все, последний ты в роду. Мудя лопнули, аж сквозь сапог почуял.

Но и сам, похоже, отбегался. Трое закруживают, остальные отходят. Стрелы на тетивах…

Буревой не услышал ничего. То ли в запале боя, то ли стук запалившегося сердца слишком уж долбил в ушах. Но вдруг начали валиться лучники с торчащими из пробитых глазниц короткими стрелами, а потом в самую гущу рубки влетела давешняя девка, сразу двумя мечами полосуя во все стороны. Хоть мечи и короткие, клинки вершков в двадцать от силы… Ох, не зря смеялась пришлая дивчина над Буревоем! И слава Богам, что уберегли от позора! Знала девка воинское дело, и знала отлично.

Степняки не успели еще заметить новую беду, как двое свалились в вытоптанную траву. А когда заметили да отвлеклись, лесина Буревоя нашла грудь очередного хазарина. Ребра громко хрустнули от молодецкого удара… И дубина рассыпалась, болезная. На три части развалилась, пережив свой срок. В руках остался обломок в локтя полтора длиной…

А хазар трое еще! Деревяху в лицо врагу, руку с саблей на излом до хруста, и кулаком в распяленный в крике рот…

И всё. Закончилась схватка. Пока разбирался с одним, неистовая поляница вихрем закружила оставшихся, задурила головы сверканием клинков… Лежат оба рядком, ногами дергают, кровь с грязью мешая.

Девка довольно ухмыльнулась, наклонившись, обтерла клинки о полы грязного халата, швырнула в заспинные ножны. Именно швырнула, небрежным слепым движением, словно мечи сами знали, куда лететь. Подхватила самострел, брошенный перед схваткой, вставила коробочку со стрелами, прихлопнув по донцу. Взглядом прищуренных глаз поймала Буревоя, пытавшегося отдышаться:

— Ранен?

— Пустяк… Князь… Может, жив еще…

Не послушала, вытащила откуда-то маленький сверток холстины невиданной:

— Руку!

Так сказала, что не посмел отказаться. Протянул, скривившись от боли, накатившей волной от резкого движения. Девка задрала рукав, увидев рану, прицокнула языком, что твоя белка… Перевязала быстро, умело, видно, не впервой.

— Ищи князя. Я посторожу, — и улыбка по губам змеится. Не девка — чистая гадюка…

И опять послушал. Заворожила, что ли? Впрочем, дело говорит, чего бы и не послушать? Ходоту быстро нашел. И не терял ведь, можно сказать. Только зря находил. Не живут с такими ранами. Эх, княже, княже… Дурень ты, князь, и сказать больше нечего. Что же делать-то теперь…

А девица уже рядом. Вздохнула, глядячи на беду, и забормотала себе под нос.

— Серый — Неждане. Орлик — йок. Работаем, пока не в курсе.

Раздался какой-то хрип, сменившийся голосом. Очень искаженным. Буревой даже оглянулся с подозрением на трупы хазар — не ожил ли кто?

— Кто знает? — сумел разобрать волхв в треске и писке.

— Буревой. Один, — ответила Неждана. И очень недобро взглянула на волхва. Как на подсвинка за миг до того, как входит тонкое жало под левую ногу, к сердцу.

— Пусть молчит. Минут двадцать. Потом — пофиг.

— Эс-ка, — бросила девка странное слово и повернулась к Буревою. — Стоим здесь и молчим. Ваши узнают — разбегутся. Не с руки будет.

Кивнул, вслух ничего не сказав. Не мог говорить, мешал комок в горле. Эх, княже, сколько лет вместе… Сколько пережито…

Хрустнули ветки под неосторожными шагами. Буревой заполошно оглянулся, ухватил ближайшую хазарскую саблю. Сталь — неплоха, но коротковата, и рукоять не под его лапу медвежью. Ну, ничего. В пузо сунуть и такой достаточно будет…

Однако зря дергался. Свои идут. Отроки, что раненых ищут. В лесу-то хазар всех под дерн переправили. А ведь права девка, не должен никто о смерти князя знать: побегут. Подхватил тело…

— Уходим.

Теперь девка кивнула, слова не сказав. И первой побежала в лес, показывая дорогу. Идти пришлось недолго. Если б не мертвенным свинцом налившееся тело Ходоты, вообще управился бы быстро. А так, пришлось помучиться. Хорошо девка вперед ускакала, а то еще бы ветки по морде шлепали…

Через бурелом продрались к телеге пришлых со здоровенным самострелом.

— Клади, — странное дело, но раскомандовавшаяся девка раздражения не вызывала. Наверное, потому что явных глупостей за ней пока не заметил.

Положил князя возле телеги, устроив так, чтобы колесом не задели ни при каком направлении, и поспешил за ней, снова бездумно подчинившись приказывающему жесту.

— Держи! — и не заметил, когда лук ухватила. И где вообще нашла. — Стреляй. В оглана! Вон он, сволота, на холме гарцует! Мне сил не хватит!

— Я ж не лучник! — попытался вяло отбиться. — Да и рука не работает.

— Стреляй, говорю! — глазищи молнии мечут. — Надо так!

Натянул непривычно тугой лук, поморщился, когда тетива хлопнула по незащищенным пальцам… Длинная стрела, мелькнув красным опереньем, ушла куда-то в сторону. И ветер свое сыграл, и рана, и от неожиданного раската грома дернулся в самый неподходящий момент. Да и вообще, лучник из него, как с коровы боевой жеребец…

И с удивлением увидел, как рухнул с коня огланкур. И как на холме засуетились вокруг упавшего ближники…

Солнечные лучи блеснули прямо в глаза… Не Солнце свой бег повернуло, а зайчик от броней скакнул. Киевляне! Пришли, всё-таки!

— Молодец, — крикнула Неждана, — огланкура кончил! Дальше наша работа.

Уже с коня махнула рукой и понеслась в степь. А из лесу вылетали всадники на крупных конях, на ходу выстраиваясь в невиданный строй, и неслись вдогонку удирающим хазарам…

Книга

«Из хазар не ушел никто. Часть с разгону вылетела на подоспевших киевлян, часть мы достали и порубили, а остальных загнали в реку и расстреляли. Рискованная была погоня, но выхода не было.

Курбаши помер, получив пулю из СВДшки. Интересно, поймешь ли ты это слово, потомок? А слова „снайперская винтовка“ разъяснят термин? Или и понятие „термин“ не знакомо? Впрочем, это сообразишь из контекста (и что такое „контекст“ тоже). А насчет СВД… Нет, должен сообразить: с нашей легкой руки метких стрелков кличут снайперами со времен Царьградского похода. А винтовка… Если я скажу, что это самострел огненного боя, с нарезами в стволе, поймешь? Наверняка. У вас на вооружении просто обязано иметься что-нибудь подобное. СВДшка — хороший самострел. Теоретически может достать неудачливого клиента за версту. На практике такое возможно только в фантастических книгах. Но за полверсты — уже реально, если оптика хорошая.

И мишень была образцово-показательная: сидит статуя в седле, блестит во все стороны, не дергается, изображает памятник последнему могиканину. Если бы Вашко промазал в такой ситуации, удавился от позора. Чтобы не засмеяли. Но миловал святой Драгунов, чингачгуку полголовы снесло. Знали бы, не стали гоняться за этими пришибленными.

Но не знали. Давать пищу для размышлений ни хазарам, ни вятичам не хотелось, тем более, на звук выстрела мало кто обратил внимание. Оставалось отбить тело и замаскировать рану под привычную, от стрелы…»

Южная граница Земли вятичской, лето 6447 от Сотворения мира, разноцвет

Известие о гибели огланкура оказалось действенным способом, чтобы резко уронить боеспособность хазарского отряда. Нет, они не бросились врассыпную, все же не дикари. Но появился строй киевских латников, перекрывший самый удобный путь отхода. И сдержанное, неторопливое отступление превратилось в беспорядочное бегство.

Кто-то из командиров званием пониже, обнаружив малочисленность преследователей, попытался организовать оборону. То ли прикрывая отход телохранителей огланкура, уносящих мертвеца, то ли в надежде умереть с честью. Послушали далеко не все.

А многие и не успели доскакать или добежать до зачатков формирующегося строя. Эти были обречены. Расходный материал. Стальной клин русинов подкованными копытами втоптал их в сухую землю, не щадя ни конных, ни пеших. И врубился в основной отряд, ощерившийся гнилыми зубами и копьями с наконечниками из дряного сыродутного железа…

Хриплый рев «На ножи!», выдаваемый тренированными глотками пугал не хуже медвежьего рыка, отчего даже закаленные в боях хазары паниковали. Не говоря уже о неотдышавшихся новичках. Да и любой каратель трусоват по определению.

В лучших традициях испано-филиппинского арниса, с клинком, заведенным за спину, Сергей влетел в хазарский строй. Палаш, сберегая силы, уютно примостился на плече, улегшись «спинкой» на туго обтянувшей плечо байдане. Время! От винта, курва-мать!

С хищным свистом ударил, вынеся из седла разодетого в рваный шелк десятника. Тот безвольно брякнулся на траву, истоптанную копытами множества лошадей. Трудно быть собранным, когда изделие еще не родившегося мастера из Ижевска сносит тебе голову, перерубая шею, словно хворостину.

И закружилась кровавая круговерть, плескающая кровью в глаза, пьянящая резким запахом, бьющая по ушам глухим стуком. Металл о металл звенит хрустальным звоном только в дешевых книжках прошло-будущих лет. По-настоящему, звуки боя низки и приземлены. Как хлюпанье кишок, вываливающихся из распоротого удачным ударом живота. Ну или как предсмертный крик человека, понявшего уже всем нутром, что не пережить ему сегодняшнего заката…

А больнее всего в любой схватке, пусть даже и столь быстротечной, — добивать раненых коней. Глаза у них…

Книга

«Тушку старшего хазарина отбили. Особо маскировать было нечего, так что ограничились несколькими ударами по мертвецу. Теперь и эксгумация была не страшна, а посему — к чему осложнять? Бритва Окамма, потомок, не знаю, слышал ли ты о таком премудром человеке? Вряд ли, конечно… Сомневаюсь, что в твоем мире существуют христианские монахи, особенно францисканцы.

В этом бою снова убедились, что подготовлены лучше местных. Намного лучше. Да и по сугубо физиологическим параметрам мы выше на голову. В буквальном смысле.

Серый потом шутил, что можно было не выстраивать хитрый план, а стоптать противника лобовой атакой. Это он, конечно, преувеличил, но в каждой шутке есть только доля шутки.

Мы смели хазар одним броском, особо не запыхавшись. Лишь одна группа оказала чуточку серьезное сопротивление. Да и тех вырезали в три минуты. Впрочем, все на подготовку никак не списать. Уровень доспехов и оружия с местным просто несравним. Только я с пяток сабель банально перерубил. Не считая копий и прочих дубинок.

Одним словом, обошлось. Вот когда вернулись, на вятичей смотреть было тяжело. Смурные, будто не выиграли битву, а проиграли. Победа полная, и потери для такого масштаба мизерные. С нашим пятком легкораненых, конечно, не сравнить. Но все же. Несколько десятков. И „тяжелых“ столько же. Легких побольше, но таких здесь и не считают. Но…

Князь погиб. А для местных его смерть — почти поражение. Здесь как: общество — один организм. Крестьяне — ноги, дружина — руки. Гибель каждого — как ранение. А князь — голова! Если голова убита — всему организму смерть! И вроде бы и знали мы про такой момент… Но одно дело знать, другое — увидеть.

Все рычаги управления подобрал сестренкин хахаль. Пожалела его Нежданка, не стала убивать, хотя, по предварительным прикидкам, было необходимо. Слишком много он видел, слишком… Впрочем, к лучшему. Буревой оказался совсем не так прост, как хотел казаться. И рулил исправно, и девичье доверие оправдал.

Вот и сейчас командование над вятичами принял. Не дал совсем в уныние впасть. А потом киевляне подошли. Ну и мы по возвращению подключились. Но все разговоры оставили на после возвращения в столицу. И без того работы с головой…»

Кордно, лето 6447 от Сотворения мира, червень

По возвращению в столицу русинов разместили в дружинной избе. После боя места в ней хватало. Да и Ходота строил подворье с размахом. Пришлецы поселились в левом крыле здания. Отдельный вход, поварня рядом, княжий терем и далеко, и близко. Как смотреть. Мечта!

Несмотря на уважение, оказываемое хозяевами, вели себя гости сторожко. На входе всегда минимум трое сидело. В кости играли, с дворовыми девками перемигивались, но отходили разве что по нужде, им даже поесть приносили. И то верно, дружба дружбой, а случаи всякие бывают. А еще, Буревой голову на отгрыз давал, что и за окнами следят и за всем подворьем наблюдают. И что самострелы заряжены, не сомневался…

Появление Буревого караульщики встретили ожидаемо. Лица расплылись в улыбках, а сидящий на завалинке у стены, не спрашивая о причине, радостно заорал в глубь помещения:

— Неждана! Вылазь наружу! Жених твой нарисовался!

Волхв кивнул крикуну, не против, мол, такого именования. Поставив мысленно очередную зарубку. Пускать фактического хозяина внутрь его же собственного помещения никто не собирался. Но обставили грамотно, на кривой козе не объедешь. Обычный дружинник принял бы за чистую монету. Кроме того, теперь любому гостю волей-неволей приходилось объяснять причину прихода. Вряд ли кто рискнул бы к Неждане поперек Буревоя прийти. Впрочем, волхв не прочь поддержать игру, пока развивавшуюся без его участия. Но это пока. Мы тоже в сапогах ходим, а не лаптем затируху хлебаем.

— Это который? — донесся из глубины знакомый голосок. Сегодня в нем лязгающего грохота столкнувшихся мечей не было. Совсем иначе звучал…

— А у тебя их много? — уточнил караульный, ободряюще подмигнув деланно повесившему нос Буревою.

— Я считала, что ли? Толпами клеятся!

— Самый большой, — уточнил караульный, — которому ты в знак вечной и неугасимой бинтик одолжила. До сих пор на лапе таскает. Верность доказывает, лыцарь!

— Не лыцарь, а рыкарь! Рычал на хазар, как бобер некормленый на славное деревце пихту! А на верность глянуть еще надо! По-первости все они романтики!

Буревой так и не решил, чему удивляться больше. То ли лыцарю-рыкарю, то ли некормленому бобру с пихтой, то ли неведомому ругательству «романтик». А услужливая память со всего размаху взрезала деревяху, отмечая которую по счету зарубку-несуразность. Добавляя штрихи к очевидному.

Неждана, одетая уже не в кольчугу, а в мужские гачи да простую рубаху, вышла споро. Наверное, и вправду торопилась увидеть чудо дивное. Окинула гостя, начавшего неуверенно перетаптываться с ноги на ногу, веселым взглядом:

— Ты гляди, не сбрехал Мстиша в кои-то веки, действительно таскает! Скажи мне, горе луковое, ты слышал такое слово: «перевязка»? — когда девка подошла вплотную, оказалось, что как раз макушка видна… Но долго рассматривать не удалось. Неждана тут же задрала голову, хитро усмехнулась и продолжила. — А бинтик-то не моей рукой намотан. По девкам бегаешь, изменщик?! Не прощу ни за какие коврижки!

— Зачем напраслину возводишь, — в тон ответил Буревой. Играть, так до конца. Если по-другому не выходит, то скрытень и в выгребную яму нырнет, не то что перед девкой куражущейся гонор раньше времени проявит. Сам же своих учил. Никак нельзя устои подрывать… — Cам полотно диковинное стирал, да на руку мотал. Но так красиво, как у тебя, не выходит. Может, окажешь милость, перевяжешь руку по-вашему? — и негромко добавил. — Заодно и с князем вашим словцом бы перебросились. Дюже интересно поспрошать его маленько.

— И что только мужики не придумают, чтобы к девке несчастной клинья подбить, — рассмеялась поляница. — Что ж с тобой делать-то, неумеха, проходи.

Посторонилась пропуская, и войдя следом, буркнула себе под нос:

— Яр, Серый, клиент к вам.

На этот раз Буревой сумел разглядеть за вырезом рубахи, расстегнутой на грани приличия, не только основания девичьей груди, но и черную проволочку с бусиной на конце. И уходила та проволочка под одежду…

Неждана не заметила взгляда. Или виду не подала. Русинский князь и воевода ждали в оружейной. То ли изначально там были, то ли подошли быстрее. Девушка, введя гостя в покои, тут же развернулась, чтобы уйти, но волхв задержал ее.

— Уважь, красавица, останься. Руку и в самом деле перевязать бы надо, раз за тем шел. А то сбежишь, ищи тебя потом…

Неждана, не став противиться, присела на лавку у стены. Вот и славно, вот и пусть сидит. Разговор у Буревоя предстоит особый. А девка, хоть и девка, но вес немалый имеет. Сам видел, да и приглядывали. И сообщали исправно…

По-хорошему, разговор предстоял не только особый, но и опасный. Был бы жив Ходота, такое и в лихоманке не приблазилось. Но Ходота мертв. А жить надо. Речь теперь о таком пойдет, что и за меньшее, бывало, поганок случайно переедали. Впрочем, чего медведя за мудя тащить… Звяга предупрежден. И, ежели что, то кровью все умоются.

Буревой посмотрел Ярославу в глаза и произнес:

— Завтра будет сход глав племен. Будем нового князя выбирать. Малая дружина Ходоты хочет тебя князем вятичским кликнуть.

Замолчал, ожидая, может скажут чего. Молчат. Даже не переглянулись. Словно знали… Головой в омут? Да легко. Чай, сразу резать не будут…

— Но прежде, чем на сход думу такую выносить, хотел я спросить у тебя, князь, и у тебя, воевода, — выдохнул коротко, понимая, что обратной дороги не будет, и продолжил, — кто вы? Без баек о купцах и беглецах из перебитого рода. Смердов дурите, а мне, все же, ближе к правде требуется.

Пришельцы снова даже не переглянулись. В горнице повисла тишина. Даже мухи убоялись своим жужжанием растревожить натянутую тетиву ожидания. Отчаянно захотелось вжать голову в плечи и закрыть глаза…

— А что тебе не понравилось? — вопросом ответил Серый после затянувшегося молчания. — В байке?

Ну, слава Богам, в отказ не идут. Видно, и сами поняли, что торчат повсюду несуразности-зарубки.

— Многое, воевода. Многое не так у вас, столь многое, что любой приметит. А не только тот, кому положено, — Буревой начал загибать пальцы. — Что вы никакие не купцы, то и ежику видно. Что никакие не беглецы, так имеющий глаза — увидит. Поклажа на возах не беглецами собрана. Столько берут, когда в поход уходят. И брони не побиты и выправлены, как после боя должно быть. Поцарапаны они, дабы видимость создать, что из сечи вышли. А еще, не поверю я, что из всего народа вашего, только малая часть дружины ушла. Числом в пять десятков ровно. Достаточно? Аль продолжать? — Буревой с удовольствием наблюдал, как меняют цвет щеки Нежданы. От бледного до алого. А, нет, уже и пятнами пошла. Видать, со всего размаху, да на нужную мозоль сапогом наступил.

— А если нет? — спросил Серый. — Если не достаточно этого?

— И вообще… — попыталась вставить слово Неждана.

— Тихо, — обрезал воевода, а князь глянул очень неодобрительно. Сбитая с толку поляница обиженной мышкой притихла в углу. И то верно. Негоже длиннокосой в мужские разговоры лезть со своей бабской дурью.

— А вообще, мелочей много, воевода. Настолько много, что любой вам скажет, что за спинами вашими такая тайна скрытая, что ни мне, ни кому другому не превозмочь. Не о том речь, — волхв перевел взгляд на Ярослава, — мы тебе, князь, хотим вручить судьбы свои. Нельзя столь большое дело без доверия начинать. Если отказаться захочешь от княжения, то дело твоё, и тайны свои при себе оставь. А ежели примешь стол, значит, доверяешь вятичам. И мы тебе верить должны.

Ярослав выдохнул, как ему показалось, незаметно.

— Хорошо, воин. Но, правда за правду. Ты ведь тоже князю не простым соратником был? Да и оговорки у тебя бывают… — князь с трудом подобрал подходящее слово, — соответствующие.

Буревой слова не понял, но позволил себе малость расслабиться. Получился разговор. Дальнейшее проще пойдет.

— Скрытень я, — сказал он. — Голова над доглядчиками. Татей тайных ловлю, да про то, что у врагов наших происходит, разузнать пытаюсь.

— Я же говорила! — радостно воскликнула Неждана, которую на этот раз обрывать не стали. Или не успели. — Я ведь сразу сказала, что у него оченятки блудливые, по сторонам рыскают очень специфично! Разведка, контрразведка и уголовный розыск! Спецслужба десятого века! С Мстишки причитается!

Поляница бросила взгляд на нахмурившегося воеводу и виноватым голосом произнесла:

— Ну вы же всё равно колоться собрались! А Буренька нам очень пригодится! — и так посмотрела на скрытня, что тут чуть не поперхнулся.

— Зря дома не оставили, — буркнул Серый, особо, впрочем, не выказывая раздражения. — Бабий язык ничем не укоротить. А вообще, Неждана, дура ты, — и, не дав продолжить вскинувшейся было девке, добавил. — Особисты неистребимы, под любыми широтами найдутся и в любые времена. Это я всегда знал. Но вот чтобы влюбиться первый раз, да так точно попасть…

— Дык, ведь бабы дуры не потому что дуры, а потому что бабы! — закончил мысль воеводы Буревой. — Хоть и не знаю, что за личностник[32] такой, но раз девка влюбилась, так я ни разу не против.

— Ты потише такими словами бросайся, — украдкой оглянулся Ярослав, — она такая, что еще и глотку перегрызет ночной порой. Как законная жена.

Мужчины заржали так, что начала потрескивать оконная слюда. А Неждана тихо пунцовела ушами и молчала. Уели ее. Напрочь. Сволочи!!!

Книга

«Знаешь, потомок, личные отношения людей — очень странная вещь. Наши воспитатели не делали нас заложниками пуританской морали. Больше того, открою тебе маленький секрет, в „Дубраву“ привозили женщин. Тех, кого мы незаслуженно называли неприличным словом. Естественно, привозили не тех, кто стоял на Тверской паперти. Проверенных и перепроверенных. Одобренных. И всё же… Это было их работой, так что словечко к ним относилось. Руководство заботилось о нашем образовании во всех сферах жизни.

Кстати, понятия не имею, что ждало „учительниц“ в дальнейшем. Не заметить странностей они не могли, а, следовательно, знали слишком много такого, о чем не следовало рассказывать. Надеюсь, выбирали тех, кому не приходилось затыкать рот выстрелом в затылок. Неприятно осознавать, что смерть становится оплатой женщине, доставившей тебе удовольствие и чему-то научившей. Хотя не слишком переживаю по этому поводу. Генерал всегда казался порядочным человеком. А если кто из женщин нарвался, то вполне заслуженно. Увы, мир жесток. Любой мир. И старый, и новый.

Мужиков, естественно, не возили. К однополой „любви“ нормальные люди относятся с отвращением. Признаю, нас трудно назвать таковыми. Но в этом отношении все мы совершенно нормальны. Даже слишком. Поклонник „греческой любви“ мог и не пережить встречи с любым из нас. Что же касается Нежданы, то начальство вполне обосновано считало, что тут специальная подготовка может ограничиться теорией. В конце концов, выбор партнеров у девушки достаточно богатый. Сестренка, естественно, вела совсем не монашеский образ жизни. И абсолютно никого не стеснялась, когда надо было переодеться или выкупаться голышом. Не ходить же в промокшей от пота одежде в первом, и не мочить ее во втором случае. А насчет остального… Честно скажу, до сих пор не знаю. Свечку не держал и визуальное наблюдение не организовывал. Серьезных чувств не было. А насчет мелких интрижек Неждана не распространялась. И ее избранники, если существовали, — тоже. Но наивной девочкой, не понимающей, что от нее нужно мужику и откуда берутся дети, сестра не была.

Повторюсь, мы не были пуританами. И всё же, наша мораль проросла из христианской. Думаю, кое-что из этой религии осталось и в ваше время. Наша деятельность сильно подорвала ее позиции в мире. Но религии редко погибают бесследно. Крайне редко. А такие живучие — никогда. Так что ты должен знать их догмы касательно плотских удовольствий. Хотя, если вспомнить историю христианских сект получше… Адамиты попадались всякие и прочие хлысты. А уж когда не на словах, а на деле…

Наше общество жило под сенью Креста почти тысячу лет. За такое время очень многое загоняется на уровень подсознания. И где-то в глубине намертво сидели понятия о единственно правильном порядке вещей. Моногамный брак, непозволительность измен и прочая подобная чепуха.

Здесь всё иначе. Крест не успел раскинуть паутину своей тени над русскими степями и лесами. Первые попытки провалились. Без грохота, конечно, но след в летописях оставили.

Никто ничего никому не запрещал. Девушкам не обязательно блюсти девственность, скорее, наоборот. Да и сложно блюсти, когда существует куча дат, в порядок празднования которых входит то, что потом назовут „свальным грехом“. Хотя именно „свального“, то есть, группового и не было: всё происходило тет-а-тет. А кто с кем, сколько раз и в каком положении, не волновало. А уж всевозможных обрядов с полным оголением тел… Про мужиков и говорить не приходится.

И с браком всё обстояло очень свободно. Хочешь, чтобы девчонка рожала тебе детей — женись! Корми, пои, обеспечивай всем необходимым. А сколько жен уже есть — непринципиально. Если все они довольны. Мало кто решался более чем на двух жен. Чаще всего князья и другие видные воины. К примеру, когда Ходота отправился в Перуново войско, по нему безутешно плакали четыре жены. А вот у Буривоя — наличествовали всего две. Но еще была „краля“. Что-то типа наложницы, но совсем не в греческом или иудейском смысле этого слова. Не любовница, поскольку жила у своего мужчины, но и всех прав жены не имела. Впрочем, если такая „краля“ беременела — автоматически становилась женой.

Кстати, вполне могла сложиться и обратная ситуация, когда женщина имела несколько мужей. Если оказывалась барышней сильной и самостоятельной, а мужики — не особо. У Нежданы девки без всякой стеснительности спрашивали, сколько у нее мужей, и разрешает ли она им брать других жен. Сестренка мигом нашла правильную линию поведения. Многозначительно улыбалась, широким взмахом руки обводила нашу „казарму“ и радостно сообщала:

— Да, почитай, что все! Насчет других… Не знаю, подумать надо… Ну, если кто из моих малышей вырастет, могу и уступить в хорошие руки…

Девки мечтательно смотрели на широкоплечих „малышей“, крутящих „солнышко“ на подходящей ветке или изображавших ветряк тяжеленным мечом, и мысленно желали им скорейшего вырастания. Особенно после первого же праздника в „славянском стиле“. Кстати, где пропадала сама Неждана во время плясок, мы не знали. В „казарме“ не отсиживалась.

И что смешно получилось. У Бура две с половиной жены. И достаточно желающих пополнить ряды. Сестренка где-то пропадает по праздникам, молчит, как партизанка, и купается голышом на виду у половины столицы (впрочем, иначе здесь никто не купается). И между этими двумя вспыхивают чувства. Да какие! На вид и не скажешь, что взрослые люди с кучей трупов за спиной. Казалось, обоим лет по пятнадцать, если не меньше! „Первая любовь, школьные года“, — как пела какая-то группа в дни молодости Серого. Пикировочки, стеснения, румянец, заливающий лица при случайных прикосновениях…

Нет, некоторое отличие было. Сходили не в кино, а на хазар. Преподнесли друг другу по паре степных головенок, отделенных от тела. Это вместо аттракционов в Парке имени Горького с вручением цветов и мороженого. А за проникновение в девичьи тайны не пощечина полагалась, а секир-башка. Но это же так, мелочи, недостойные внимания. Специфика десятого века. И профессиональная деформация влюбленных личностей.

Развивались отношения сумасшедшими темпами и одновременно стояли на месте. В общем, всем всё было понятно. Кроме самих влюбленных, естественно. Чем кончится, тоже все понимали. И делали ставки исключительно на то, когда свадьба, заставит ли невеста жениха выгнать старых жен и кралю, ну и кто будет посаженным отцом: Вукомил, Игорь или Серый.

Между прочим, жениться просто. Развестись сложнее. Не приветствовалось. Кому нужно детей сиротами оставлять? И неважно, что второй родитель рядом живет и от родительских обязанностей не отлынивает, да и весь род за мальца горой встанет и в обиду не даст. Не принято здесь так. Да и смысла нет. Измена не запрещается, а жен несколько… Впрочем, не суть.

Вот поляница какая могла и выгнать кого. Ей по статусу положено. Раз мужей несколько, то отец у ребенка будет обязательно. А что не по крови… Так то еще неизвестно, кто по крови. А по уму, подлинный не тот, кто сунул, кончил, высунул, а тот, кто воспитывал и на себе тянул. Про природного в таком случае и вспоминать никто не будет. Что холопа вспоминать…

Да, чуть не забыл. Мы считали холопов некой разновидностью рабов. Так утверждали историки в нашем мире. Возможно, именно так и стало бы позже. Но здесь и сейчас происходило совсем иначе.

Рабство славяне ненавидели. И ненавидели тех, кто делает людей рабами. А институт рабства был вне их понимания. Ни один купец, ехавший на Русь, не брал с собой рабов. Отберут и освободят. А самого укоротят на голову. Подобное отношение было не только у вятичей. Позже пришлось убедиться, что так было на всех славянских землях. Аскольд и Дир заплатили головами не за отказ подчиняться Рюрику. И не за одно лишь принятие христианства. За попытку ввести рабство зарезали, за желание иметь рабов. На них ополчились все, и в первую очередь поляне и сивера, которыми правили отступники. Олег Вещий стал исполнителем общей воли. Карающей рукой Велеса.

А холопами называли людей, неспособных самостоятельно разбираться с возникающими проблемами. Нуждающихся в постоянном или регулярном руководстве и опеке. Например, детей. Они все были холопами, хлопчиками. Хоть ты восемь раз княжий сын, а всё равно, для окружающих, в первую очередь — хлопчик. А когда ребенок вырастал, он становился отроком. И лишь проявив себя — мужем.

Бывали и исключения. И совсем запутанные случаи. Серьезно раненые или изувеченные воины и охотники становились холопами, но продолжали оставаться в своем статусе. С одной стороны, кто-то должен о них заботиться. С другой — серьезные, уважаемые люди, которых стоит послушать. А бывало, что калека находил себе такое занятие, что ни о каком холопстве и речи не шло. Аналогично и со стариками.

Впрочем, никто особо не заморачивался насколько тот или иной человек холоп. Где граница между хлопцем и отроком? С какого момента ребенок становится взрослым? Обряды инициации воина с зубодробительными и костеломательными испытаниями уже давно умерли, и точно определить время взросления невозможно. Здесь примерно так же.

Женского рода это понятие не имело. Девка, женщина, по определению нуждается в опеке или защите. А ежели иначе — то она поляница. И никакого отрицательного смысла слово „холоп“ не несло.

Вспоминается книжка, прочитанная еще в „Дубраве“. Подкинули нам ее специально для обсуждения. Там какой-то менеджер, попав в прошлое, строил не то коммунизм, не то первобытнообщинный строй с человеческим лицом. Обсуждали не это, думали, кем бы он стал на самом деле. Здесь прикинули мгновенно. Холопом стал бы. До тех пор, пока не научился чему-нибудь полезному. А вот потом, как себя показал бы.

Но чтобы что-нибудь строить, надо было научиться этому чему-то намного лучше, чем весь остальной род. Тогда его бы слушали. Нам проще, мы кое-что умели очень хорошо. И быстро это доказали».

Кордно, лето 6447 от Сотворения мира, червень

Хмурый, как дождевая туча, Буревой тяжелым взглядом обвел собравшихся. Пришли все. Никто не отлынивал. От каждого племени, от каждого рода, кроме, разве самых захудалых, собрались старшие мужи. Важное дело решить предстояло.

Уважали вятичи ушедшего в Вирий князя. Хоть и был лишь воинским вождем, а не верховным властителем, как у киевлян. Все роды почет оказывали, потому как справедлив был и не искал выгоды даже для горян, из которых вышел. Кто заменить сможет? А начнется дележка княжеского стола — всё. Слишком много вокруг желающих подмять под себя чужие владения. И меря, и булгары, и про хазар забывать не след. А еще братья-славяне, поляне да кривичи. Братья-то, братья, а случая урвать веску-другую не упустят. И дружина поредела сильно. На скорую руку заново не поднимешь. Дружинник — не простой мужик, которому заместо дубины или лука копье дали. Каждого с детства в воинскую науку отдавать надо. Ходота лучших подбирал, мнил дружину иметь не хуже киевской. Не успел… А перегрызутся достойные сворой собак обезумевших, как часто бывает, тут и конец настанет.

Вчерашний разговор до сих пор крутился роем пчел в голове. Буревой был готов ко многому. Согласен был поверить, что русины — боги, спустившиеся на землю. Или потомки божьи. Говорят, за Царьградом живут потомки прямые. Отчего бы и на Руси таким не быть?

Как любой, стоящий близко, шибко крепким в вере скрытник не был. Знал, что Богам нет особого дела до людской грызни, не нужны им мелочность людских поступков да остальная грязь. Знал и как многие «чудеса» во славу Велеса да Перуна устроены. Сам кое-что умел. И глаза отвести, и на ладони огонь запалить…

Но не боги прошлым днем квас с ним пили, а люди. Пришедшие из будущего изменить прошлое. К такому повороту оказался не готов. Настолько, что бессонная ночь прошла в тяжких раздумьях. Даже не прилег. Хоровод мыслей заставлял кружиться по тесной горнице будто плененного волка.

Нет, поверил им сразу. Не врали русины. Или правильнее «русские»? Неважно. Основное — не врали. Умел волхв определять, когда человек врет. Этому искусству учили крепко, готовя с отрочества. Чуть голос дрогнул, нос почесал, взглядом косит малость, или, наоборот, все время в глаза смотрит… Признаков — тьма. А русины не врали. Как не учи, но за столь длинный разговор проколешься обязательно. А разговор долгим получился. В полдень зашел, под вечер только вышел. Пришлось даже выскакивать на крыльцо, махать руками. Время-то вышло. Звяга — парень горячий, мог и начать заваруху…

Мысли снова скакнули к русинам. Нет, не врали. Если что-то не хотели говорить, про то предупреждали. Но надо было решаться. Ведь не к вятичам они шли. К киевлянам. А те, хоть и союзники, но не друзья…

Не выдержал, вышел на улицу проверить посты. Ночные стражи не спали, бдительно зыркая по сторонам. Буревой покрутился в сторожке, выудил из захоронки спрятанные игральные кости, пообещал урезать плату. Но всю ночь сторожей дрючить желания не было. Выбрался из душного строения, вернулся, присел у глухой стены, что располагалась напротив выхода из дружинной избы.

— Не спится?

Неждана. Простоволосая, в гачах, рубахе и накинутой на плечи кошуле странного кроя, со сплошным разрезом спереди, которую русины называли курткой. Подошла, присела рядом. Настолько рядом, что даже ощутил тепло, идущее от тела.

— Мучаешься?

— Да нет. Сторожей проверял.

Не поверила. Только подсела еще ближе, заглянула в лицо:

— Ты пойми, — говорила тихо, добавляя в тон той задушевности, что Буревой приберегал для допросов, — для нас нет вятичей и киевлян. Есть русичи. Славяне. Все один народ. Вятичей знаем. Игоря — еще нет. В той истории было так, а в этой иначе пойдет. Наша задача — не дать русичам воевать друг с другом. И только… Ты же тоже не рвешься ратиться со Светленом? Двойной игры не будет. Если бы Яр с Серым не решили принять вас под руку заранее, тебе бы ничего не рассказали.

Звучало убедительно. И красиво. Очень хотелось верить. Настолько на правду было похоже, что вызывало сомнения. Не бывает так. Вернее, не бывало.

— К чему это? Сомнения развеиваешь? Хорошо получается…

Зачем сказал? Хлесткий звук пощечины разорвал тишину. Боль ожгла щеку.

— Дурак!

Стройная тень метнулась по двору, пронеслась между русинскими караульщиками, что и ночью стояли на посту…

Догонять не стал. Не отрок ведь, кидаться вслед. Не поймет, подумает, что и в правду дурак… Хотя сомнений меньше стало. Самую чуточку…

Буревой загнал воспоминания поглубже, тряхнул головой и вернулся в Явь. Вовремя.

Старейшины, по своему извечному обычаю, шумели и суетились. Каждый кричал, не слушая другого, норовя громкостью крика завесить пустоту в голове… Под этот ор старейшины уже разделились на пять кучек. По числу желающих взгромоздить гузно на княжеский стол. Волхв с трудом скрыл недовольство. Всех пятерых он знал хорошо, и не только по явным делам, но и по тем, которые спрятать каждый норовит. Один девок портить любит по удаленным вескам, второй с киевлянами очень уж плотную дружбу водит… Этих не кликнут. За каждого только его родичи будут, а все остальные — против.

Звучали и другие голоса, более умные или более глупые.

— Игорю-князю кланяться надо, — гулко басил Кремень из Волчьей Сыти. — Всё одно прижмет нас Киев, так лучше собственным словом, чем по нужде!

— Не примет Игорь малой дани. Не поверит, — огрызнулся на него Тикша, старейшина Голодупки, кривя обезображенное шрамами лицо. — И пяти лет не прошло, как сами отказывались платить.

— Примет! — заорал Кремень. — Скажем, то Ходоты желание было. Он дурак был, а мы, мол, умные.

— Ты на князя напраслину не возводи! — заревел сотник Турим. — Не тебе его поносить!

Кремень тут же сдал назад. И его извинения утонули в общем хоре.

— Турима на княжение! Он с Ходотой с детства ходил, пусть княжит! — заорал Тикша, а голос у него — дай боги каждому, медведь на дупу присядет, коль в ухо гаркнет…

Собрание задумалось над очередным претендентом. Стало потише.

— Не пойдет, — степенно огладив бороду сказал Турим, до этого в сваре особо не участвовавший. — Кабы я на князя годен был, так давно Ходоту заменил. Не тяну, — развел он руками, чуть не уронив ближних соседей. — Надо из чужих земель князя звать. И чтобы с дружиной приходил. Такого, что ко всем племенам ровно дышать будет.

Собравшиеся опять загалдели, обсуждая идею. В целом нравилось. Не то, чтобы нова, но здрава. Многие народы так поступали. Отца Игоря Киевского ильменцы призвали в свое время, и не было беды от того. Хотя, с какой стороны смотреть. Как бы не вышло, как у Рюрика с Вадимом Храбрым…

— Кого? — вопросил Турим у собрания.

— Подумать надо, — ответил сам себе сотник, не дождавшись от других. — Кто нам подойдет, да кому мы не противны будем. Потом послов заслать… Такое с кондачка решать — только ворон смешить.

Свою работу сотник выполнил. Сам он, действительно, в князи годился не намного лучше ранее предложенных. О чем знал и не преминул изначально упомянуть. Но уважением пользовался, и подкинутый выход понравился. Настало время вмешиваться Буревою, Туримовское предложение и сочинившему…

— Чего искать! — проревел он, не хуже Тикши. — Иного племени, говоришь? А русинский князь кому не люб будет? Здесь он уже! И никакой род своим не назовет! А какие они вои, про то все видели, кто на хазар ходил! — Буревой знал что говорить…

— На кой нам князь, что свой народ потерял? — возмутился Кремень, в чью сторону и пустил хитрый волхв стрелу незаметного обвинения.

Трусоватый волчьесытец от похода на хазар уклонился. Пошел, конечно, но двинулся кружным путем, и на поле боя пришел к шапочному разбору. Даже после киевлян. Но те за короткий срок под тыщу верст отмахали, а Кремень… А теперь еще и шумит больше всех. Ничо, осадят!

— Если бы они воевали как ты, — тут же отбрил его Тикша, — и нас бы уже не было. Я — за!

— Хорошая мысль, — добавил Турим своего рыка в общий гвалт. — Русины — бойцы знатные. Ежели мы всех находников так воевать будем, как хазаров ратили, то лучшего князя и не надо.

— Дак мы ж и не знаем толком, какой из русина конязь! — заорал вдруг Щегол, сосед и родственник Кремня, обычно молчавший на сходах, словно немой. А тут как хвост прищемили, вот и решил пасть открыть. — Как незнакомого кликать?

— Так то не надо было по кустам от рати прятаться. Аль брюхо подвело? — ехидно спросил Буревой. — А русинского князя мы знаем! Спина к спине дрались!

— Знаем, с кем ты спина к спине дрался, — пробурчал Кремень себе под нос. Но Буревой услышал.

Турим тоже.

— Эй, Кремень, ты с кем на поединок нарываешься? — ехидно вопросил сотник. — С Буревоем, али с поляницей русинской? Я б на твоем месте воя выбирал. Он с одного удара убьет. А язва сперва тебе уд обкромсает. Резанет на пару вершков. И на том остановится…

По горнице прокатился смешок. Покрасневший Кремень плюхнулся на лавку. Все же не совсем дурень, понял, что лишку наговорил. А что злобу затаил, так валежину ему в сраку. Пусть ярится, может, подохнет скорее.

Буревой дождался, пока старейшины отсмеются, и продолжил:

— Русины себе новый дом ищут. А нам сила воинская нужна. Думка моя такая — кликнем Ярослава на княжение. Со временем не только хазары, ромеи нас забояться…

Книга

«Предложение Буревоя никого врасплох не застало. К тому шло. А вот его проницательность оказалась сюрпризом. Да еще каким! По странному выверту психологии, считали предков если не глупее себя, то где-то близко. Притом, считали все. От Артюхина до каждого из нас. Идиоты. Если у предков не было компьютеров, то вовсе не значит, что и мозгов тоже. Ладно, купеческая легенда была шита белыми нитками. Тот же Кучка ни на грош не поверил. Да и не только „москвич“. Вообще, зря про нее вспоминали лишний раз. Представляю, какими полудурками выглядели со своим псевдоторгашеским подходом. Хотя, не представляю. Знаю точно. Тот же Буревой ржал боевым жеребцом, когда тыкал пальцем в очередную прореху нашей первоначальной легенды.

Дружинная чуть покрепче была, но тоже не ахти. Когда скрытень взялся за наше прикрытие, столько ляпов показал, что мы только рты пораскрывали. Нет, ни смерды, ни дружинники нас не раскусили бы. Вернее, не стали бы задумываться о неувязках. А вот местные спецслужбы оказались совсем не так просты, как думалось в будущем. Как бы заезжено ни звучало, но теоретические знания в большинстве случаев не стоят и десятой доли практического опыта, наработанного здесь и сейчас.

Получалось, что нам здорово повезло. Заявись мы в тот же Киев в изначальном виде, тамошняя контрразведка поработала бы всерьез. При всем уважении к Буревою, класс работы столичных особистов был еще выше. Того же Вукомила в одной клетке с парой медведей закрывать не стоило. Медведей жалко…

Не факт, что со своей „липой“ мы проскочили бы мимо дыбы и прочих сомнительных удовольствий. И подготовка с вооружением не спасли бы.

Единственный момент, кстати, в чем превосходили местных. Особист, волей-неволей ставший другом и основным помощником, жутко расстроился после первой совместной тренировки. Мужик-то первейший по местным меркам боец. Был. Признавался потом, что за всю жизнь столько раз мордой в грязь не роняли.

Впрочем, и тут выкрутился и перевернул все в нужную сторону. Уговорил Неждану на внештатного тренера. Сестренка, в принципе не умеющая на кого-либо обижаться больше пяти минут, достаточно быстро согласилась. И устроила „жениху“ серию тренировок, глядя на которые мы благодарили всех богов, что в „Дубраве“ она была не инструктором. По итогу, не только скрытный волхв в ученики попал, но и большая часть дружинников подтянулась. Без дурных комплексов ребята оказались: мужским шовинизмом не страдали и житие по Домострою не проповедовали. Можно чему-то у девки научится — надо учиться, а не выпендриваться. Впрочем, о Домострое и отношениях полов я уже писал. Так что здесь о другом. Например, о том, что появись мы в другое время, тот же Бур тоже не преминул бы подержать нас за теплое вымя. И отношения с Нежданой не спасли бы, даже если б сложились. Да, под „звон“ деревянных тренировочных мечей Буревой с Нежданой как-то незаметно помирились. Как всегда такое бывает. А из-за чего погрызлись, кстати, так и не сказали. Партизаны белорусских лесов…

Короче, повезло со временем появления. Когда каждый вой на счету — особо глубоко не копают, даже если мелкие натяжки лезут отовсюду. А после… Если кто и разглядел, то уже поздно. Нас желали видеть не в порубе, а в кремле.

Ярика крикнули князем. Новая метла мести до полного освоения не собиралась и потихоньку входила в курс дела. Благо, что Буревой, что Турим (выживший сотник дружины) всегда были рядом и могли удержать от явных ошибок. Сотник, кстати, оказался тоже совсем не дурак, но с ним, большей частью, общался Бур, запудривший бедолаге мозги до самого основания. Впрочем, чем именно, мне неведомо. Не скрытник я, и скрытником быть не желаю!

Первый месяц после вокняжения Ярого ушел на неторопливую подготовку переговоров с киевскими гостями. Каждое будущее слово по десять раз обдумывали и обсасывали…

Киевляне терпеливо ждали, нанося непоправимый урон пищевым запасам хозяев. Но и не уходили: их задачей было не только разгромить хазар, но и вернуть вятичей под свою руку. В принципе, особых возражений не было ни у нас, ни у местных. Но несколько скорректировать нюансы отношений хотелось.

Тем более что привел киевскую рать не Игорь, для которого, все же вятичи — не тот масштаб, а древлянский князь Светлен, по прозвищу Мал. Дружина киевская на две трети состояла из древлян, а на треть — из руянов, западнобалтийских славян с Арконы, она же легендарный Буян, называвших Мала Свенельдом. Известная и привычная нам картина мира полетела к чертовой матери.

Я представляю, потомок, что напридумывают ваши историки по нашему поводу. Если уж наши навыдавали столько разной мути, а к реальной картине ни один даже близко не подошел. Чего только не понаписали, идиоты. Понятно, что прямых источников не сохранилось, а всё, что дошло, написано гораздо позже. И совсем другими людьми с конкретными политическими целями. Но голова-то ученому зачем дана? Шапку носить? Или подумать, в каком возрасте князья наследниками обзаводятся? И сколько жен и детей может быть у князя, верящего в Рода? По фигу, главное — личное видение картины конкретным научным светилом, а насколько она соответствует истине и здравому смыслу — непринципиально. Как бы посмеялся тот же Игорь, почитав профессорские откровения. Впрочем, вряд ли его смех спас бы авторов от кола.

Интересно, вашим историкам кол угрожает? Или есть более гуманные методы наказания?»

Кордно, Вятичская общинная знатница,[33] светлица былого,[34] лето 782 от взятия Царьграда, червень

Не зря рассеянность розмыслов вошла в поговорку. И договорился Лютый с начальником светлицы заранее, и попросил горничную[35] запись о встрече сделать, и перезвонил за пару часов с напоминанием, а толку? В положенное время Хорс Ратиборов Старопень был занят самым важным в мире делом — научным диспутом! Бурислав про себя усмехнулся, мол, подцепил пару словечек из книги предка. Впрочем, как сами розмыслы эти споры называли, скрытень не знал, а потому выражение пришлось кстати.

В обиде волхв не остался, ибо именно предмет спора его и интересовал, а шанс выслушать кроме Старопеня еще и Олафа Сигмундова Торгвассона пришелся как нельзя кстати. Выбить командировку в Киевскую знатницу не стоило и мечтать.

Смотреть на спорящую парочку было очень интересно. Старший светлицы,[36] огромный загорелый мужчина, воинственно выставив вперед окладистую бороду, нависал над маленьким и щуплым Олафом, громовым голосом буквально вбивая в супротивника[37] свои слова. Именно супротивника, Хорсу не хватало только боевого топора и щита с обгрызенным краем, чтобы окончательно стерлось отличие от далеких предков киевского гостя. Тот, нимало не смущенный напором собеседника, уверенно защищался, регулярно вставляя язвительные фразы и периодически переходя в контратаки. Как будто отбивался от реального викинга двумя короткими мечами.

Несмотря на горячность, розмыслы спорили, как положено людям их круга: не перебивали, давали друг другу высказаться до конца. Даже делали паузы, чтобы оппонент мог привести свои доводы. Редкий случай, чаше ученый люд хорошо, когда бороды друг другу не рвет.

На появившегося в горнице скрытника спорщики не обратили ни малейшего внимания, и ему в такой ситуации оставалось только слушать, поскольку спор шел как раз о русинах.

Картина была интереснейшей. Старопень считал русинов пришельцами из земель Медвежьего полуострова,[38] по каким-то причинам явившимися не водным путем, как обычно, а сухопутным. Олаф же родство с Ярославом отрицал начисто, будучи уверен, что вятичи вырастили русинов в собственной среде.

— Значит, — гремел Хорс, — Ярослав просто племена собрал? Силой и уговорами? Перед лицом хазарской угрозы? А технологии откуда? Прятал до поры?

— А по-твоему, он должен был их всем раскрыть? Чтобы потерять техническое преимущество? Князь гениален был. Не только как вой, но и как владыка. А значит, умел знатцев и розмыслов найти и поддержать. Когда Русь ему подчинилась, не только ремесла вперед пошли, но и учение и розмышления[39] тоже.

— Русь? Подчинилась? Ты о чем? Киев под Кордно никогда не ложился! Ярослав с Игорем союзниками были, не больше. Объединение прошло при Мстиславе Грозном, коий обоим потомком приходился.[40]

— А до того? После Болгарского и Фряжского походов государство единым стало о двух князях! Стал бы Игорь трон со свеем делить?!

— Так он же сам свеем был! Сын Рюрика Ютландского!

— Рюрик из полабских славян! Потому они так легко и приняли руку Киева! Это же очевидно!

— Венеды пошли под Киев не по той причине. Не было у них выбора. Их давили германцы. А это совершенно другая идеология. Когда тебе грозит полное уничтожение, ляжешь под кого угодно. Свеи — так свеи!

— Да? И откуда технологии у свеев? В хлеву напридумывали? Насмотревшись на свиной навоз? Или на селедочных кишках нагадали?

Спор тянулся бесконечно. Доводы беседующих не слишком убеждали в правильности теорий. Зато опровержения взглядов супротивника были выше всяческих похвал. Розмыслы, сами чувствовавшие слабость собственных позиций, в скором времени перешли на обсуждение других мнений, бытующих в знаниях о былом. Опровержения стали еще жестче и убедительнее. Тем более что теперь светила двух крупнейших знатниц мира пели одним голосом.

Через два часа Буривой тихонько встал и, не прощаясь, собрался покинуть горницу. В этот момент его и заметили. Старопень оторопело уставился на посетителя, посмотрел на часы и гулко хлопнул себя по лбу:

— Ты, наверное, из Скрытной Управы? Что же не прервал нас?

— А зачем? — улыбнулся волхв. — Ответы на все интересующие вопросы я получил. Именно происхождение русинов и интересовало.

Розмыслы переглянулись.

— Ты не подумай, что в изучении былого царит полный бардак,[41] — виновато произнес киевлянин. — Большинству вопросов находится вполне четкое и логичное объяснение. Но вот с русинами — сплошная загадка. Как будто специально следы прятали.

— Именно! — поддержал гостя хозяин кабинета. — Почти любая выдвигаемая нами версия может оказаться истиной. И свейская, и вятичская, и арабская. Даже фантастика Ждана Лютого. Возможно, слышал: инотвердяне[42] или путешественники во времени.

— Слышал, — подтвердил скрытень, — розмысл мне приходится стрыем. Но не имею права опираться только на одну версию. Так что очень рад, что присутствовал на обсуждении. Узнал больше, чем если бы сам вопросы задавал…

Книга

«Бур оказался ценной находкой. Как только особист проникся нашей идеей и начал работать не за страх, а за совесть, мы получили козырь, который трудно переоценить! Чего стоил хотя бы анализ геополитического расклада!

С подачи ученых двадцать первого века мы знали туеву хучу версий истории, ни одна из которых и близко не лежала к истине. Даже те факты, которые считались непреложными всеми теориями, не подтверждались.

Игорь был моложе положенного на двадцать лет. Его отец, Рюрик, на полсотни. При этом, старый князь прожил еще пару десятилетий после своей „исторической смерти“.

„Князь“ Олег Вещий князем не был ни дня. Воевода, доверенное лицо сначала Рюрика, а потом Игоря, имеющий карт-бланш от правителей, Олег расширял державу, не оглядываясь на тылы, которые обеспечивало его руководство. Родственником Рюрику не приходился. Совсем. Игорю, правда, стал, но значительно позже. Несмотря на такое запутанное положение, доверием и уважением пользовался сногсшибательным. И не только у киевских и новгородских князей. Те же вятичи хрен отказались бы от дани, кабы воевода был жив. Увы, никто не вечен под луной, а особенно приличные люди. Человеком Олег был неплохим, раз уж не сделал ни одной попытки захватить киевский стол. Да и тот пиетет, который испытывал к нему достаточно циничный вятичский скрытень, говорил о многом.

Впрочем, что я все про Олега… Не родственник он тогдашней династии, так не родственник. Родичей у князей и без „князя-колдуна“ хватало. Вопреки поздним откровениям христианских летописцев, ни Рюрик, ни Игорь мужским бессилием не страдали. Что, с учетом достаточно свободных нравов, привело к огромному количеству деток „благородных“ кровей, бегавших в младенчестве по полянским и новгородским вескам и городищам. Но только в младенчестве. Князья, в отличие от „манагеров-алиментщиков“ наших времен, от детей не отказывались. Тащили на своё подворье и обучали, чему могли. В итоге дружина готова была проливать за родную землю почти исключительно княжескую кровь. Ну не было у дружины другой крови. Точнее, было, но маловато.

Кроме детей дружинников, гонял по киевскому двору и мальчик Святослав, коему надлежало родиться только через три года. Ребенка это категорически не смущало, он уже вовсю осваивал рукопашный бой и прилично управлялся с конем. Не с самым норовистым, конечно, всё же четыре года всего. Но четыре — это никак не минус три. А воспитателем его был дядька Асмунд. Между прочим, приходящийся сыном Рюрику. До этого наши хваленые историки просто не доперли. Самый смелые от Олега выводили.

Но этих хоть, как и Светлена, удалось идентифицировать. С остальными получалось хуже. Великая и святая княгиня Ольга идентификации не поддавалась в принципе. Нет, жена у Игоря имелась. Даже две. Более того, красивая легенда о Прекрасе-паромщице оказалась правдой. Почти полностью. Семнадцатилетний князь возвращался из очередного военного похода на древлян, где с женщинами была естественная по военному времени напряженка. Поход получился победный, но князю невместно гадить на собственных усмиренных землях, свои же! Да и возраст-то, какой! Юношеская гиперсексуальность в самом разгаре, одну ночь пропустил — уже напряженка, и спермотоксикоз по мозгам шарашит пыльным мешком. В общем, Прекрасу Игорь попытался прямо на пароме оприходовать, рассчитывая, что простой девушке-весянке князя ублажить — за счастье будет. Прекраса тоже так считала, но не была готова отдаваться на глазах у всей княжеской дружины, да еще одновременно управляя паромом. Князя сопротивление окончательно распалило, но вместо того, чтобы использовать служебное положение, Игорь мольбам девичьим внял, насилие отменил, а свадьбу назначил.

А вот второй женой Рюрикович обзавелся без всякой романтики. То ли Олега Вещего привязывал к себе, то ли просто уважил воеводу, но Ольга была одной из дочек грозного воителя. А может, и чувства наличествовали, хоть и без эротических сцен на переправах.

Сложнее другое. Ни Ольга, ни Прекраса никак не укладывались в образ святой правительницы, нарисованный нашей наукой. Единственное, с чем согласился Буревой — Искоростень дамочки сжечь могли. Хоть завтра. И посольства вырезать — тоже. Но не закопать на собственном подворье! Такого славянские боги не одобряли. Да и овинник с домовым зело осерчают…

Насчет же крещения, глупых визитов в Константинополь и прочей подобной мишуры — звиняйте! Да и не дал бы никто бабе править в Киеве! Даром, что ли, половина дружины — Рюриковичи, а вторая — Игоревичи?

В конце концов, решили, что „той Ольги“ в Киеве еще нет. За шесть лет запросто может появиться какая-нибудь болгарка. Вроде даже в одной из версий такая мелькала.

Проблем хватало и без нее. Например, Олег Игоревич, сын Прекрасы, к которому мы не знали, как относиться. Главный киевский скрытень Вукомил, которого Буревой считал асом тайного фронта и своим заочным учителем. Сами вятичи, а равно меря, сивера и кривичи, племена исторической науке практически неведомые.

И свеженарисовавшийся Светлен-Свенельд-Мал, князь древлянский, десница Киева и предполагаемый будущий убийца Игоря и Святослава. Вполне приличный мужик с первого взгляда.

По поводу него Серый, почему-то, ругался особенно сильно. Даже кушать от расстройства хуже стал…»

Кордно, лето 6447 от Сотворения мира, червень

Атмосфера в горнице была накалена, дальше некуда. Воевода рвал и метал. Молодежь, отнесшаяся к «новостям» исторической науки с завидным пофигизмом, предпочитала отсиживаться в глухой обороне, выслушивая повторяемые в который раз вещи. Но всему есть предел. И два часа для нудной тягомотины — как раз самой время. Учитель учителем, а…

Первым не выдержал Заслав.

— Воевода, кончай давить на мозги! — оборвал идущего на очередной круг Серого немногословный обычно великан. — Мы и так знали, что древляне не были дикарями и не «живяху скотьски, убиваху друг друга, ядяху все нечисто, и брака у них не бываще, но умыкиваху у воды девица». Свенельд — не поморянин, не швед, а древлянин, что с того? До смерти Игоря шесть лет! Мужик вообще, может, не при делах! Как чужого грязью облили! А кто там замазан будет, еще разобраться надо. И Буревой его высоко ценит! А того попробуй, обмани…

Серый хмуро взглянул на здоровяка. Черт, а ведь прав-то, по всем статьям…

— Ты понимаешь, — воевода начал говорить тише. То ли успокоился, то ли понял, что крик напрасен и не приведет ни к чему. — Был четкий план, расписанный до мелочей. Доводим первый византийский поход до победы. Нейтрализуем Свенельда. Вышвыриваем из Киева христианские общины. Соответственно, Игорь в 45 году не погибает. Ольга не правит. Христианизации Руси и резни на почве религий нету. Отсутствуют и междоусобицы. А на деле? Древлянский князь, который доверенное лицо Киевского? Убиваем, или пропадает — имеем восстание древлян. Да и Игорь не одобрит. Гнать христиан — Мал за них заступится. И будет Искоростень версия два! И Ольга, которую мы даже найти не можем! Делать-то что? Вот в чем беда, ребята.

— Погоди, батя, — подал голос Вашко, еще один известный молчун, — не гони. Чем в нашей истории закончился этот набег хазар? Неизвестно. Вероятно, что вятичей разбили, а дальше либо киевляне успели и хазар отогнали, либо, что более вероятно, Светлен, узнав, что опоздал, повернул обратно. Так или иначе, но вятичи в какой-то момент опять начали платить дань хазарам. Какую дань, все помнят?

Ответом был смутный гул. Дань хазары брали женщинами. Точнее, девушками возрастом до шестнадцати лет. По девчонке с вески в год. За одно это все были готовы разобраться с каганатом по примеру Святослава, но лет на двадцать пять раньше.

— Теперь дани людьми не будет, — продолжал Вашко. — И вместо союза племен, где каждый в своем огороде командир, вятичи станут сильным государством. Не удивлюсь, если меря и кривичи лягут под нас. Хотя бы частично. Киев с нами считаться просто обязан. Не вижу, что мешает Игорю стать союзником. Византийский поход мы переиграем. А всё, что будет дальше, по-любому пойдет не так, как пыталось. Да и про Светлена еще ничего не известно. Буревой говорит, что Мал не особо-то и христианин. И Христу свечки палит, и Перуну с Велесом требы приносит. Нормальный представитель местной знати. Да и родноверов не столько Христос возмущает, сколько требования попов отказаться от старых богов. И вообще, в свете последних событий, не исключен вариант, что не вокруг Киева Русь выстроится.

— И кто его заменит? — спросил Серый. — Ярославля с Тверью еще нет. В Москве только Кучка сидит.

— Если я правильно понял, то под будущей столицей Империи подразумевается Кордно, — задумчиво сказал Мстислав. — Вполне возможный вариант. Если мы свалим Хазарию…

— Не если, а когда!

— Размечтались, — язвительно заметила Неждана, — «свалим Хазарию»… «щиты на вратах Цареграда»… «вятичская конница по берегам Сены и Хуанхэ»… Вы их сначала научите с коня не падать! И придумайте, как объяснить Светлену, что дань мы Киеву платить не будем. И что ему выгодно получить дулю без масла!

— С этим моментом проще, — откликнулся Ярослав, — как и с тем, что надо посылать к Игорю посольство. И умудриться не пролюбить ситуацию.

— Ладно, хрен с ним, со Свенельдом, — вздохнул Серый, — работаем как всегда. Излагаю общий план, потом замечания и предложения. Итак…

Книга

«Светлен, действительно, оказался мужиком видным. Здоровый мужичина, разрисованный татуировками, с классическим оселедцем на голове. Впрочем, оселедцы здесь носят все, кому не лень. Точнее, почти все воины. Да и наших половина обзавелась такими же еще при подготовке к выходу. И усами, под Святослава косили. Выяснилось, что усы как раз не слишком в моде. Есть, но не у всех и не всегда. А бороды предпочитают выскабливать до гладкости. Нормальную бритву бы сюда… А то в девяносто лет бриться опасной… Ну хоть не кинжалом… И оселедцы покороче, чем у запорожских казаков, за ухо не замотаешь. Впрочем, единой, жестко узаконенной прически не существует. Стригись, как хочешь.

Вот у женщин — другое дело. У девушек — коса, которую обрезают на свадьбу. Даже жалко, всегда нравились длинные женские волосы. Впрочем, можно обрезать и самый кончик. Жениху решать. Замужние могут носить любые прически. Зато им рекомендуется ходить с покрытой головой, а для девиц подобных рекомендаций не предусмотрено. Но всё это именно рекомендации. Жестких запретов не существует, они придут позже, после крещения, которого, надеюсь, теперь и не будет. Нашей Неждане, как полянице, вообще полная свобода, хоть голой по улицам гуляй. Сестренка, почему-то, этим приемом не пользуется. Хотела только панковский ирокез соорудить, да Бур отговорил.

У Светлена и усы, и оселедец были, точь-в-точь, как у казака с Репинской картины, если не длиннее. Закралась мысль, не с него ли будет копировать прическу подросший Святослав. Если так, то уважение, которым пользуется в Киеве древлянский князь, впечатляет.

Вторая отличительная черта — татуировки. Тогда мы их могли читать только в переводе Буревоя, но важнее был не точный смысл картинок, а сам факт наличия. Христиане не татуировались. Наколки были чем-то типа иконы Перуна. Или не иконы, а жертвы. Точного слова не подберешь. Человек, расписанный, словно обломки Берлинской стены, просто не мог не быть приверженцем грозного бога. Даже если одновременно являлся христианином.

Буревой про древлянина знал немало. Ну, собственно, какой глава Тайной Службы не держит под прицелом все мало-мальски значимые фигуры в стане соседей? А фигурой тридцатилетний Светлен был значимой. В Киев попал в пять лет. Игорь, разобравшись с очередным древлянским восстанием, не удовлетворился клятвой верности от тогдашнего князя, а прихватил его сына в гости. Чтобы папа был в курсе: забалуешь, мигом у отпрыска голова слетит. Стандартная практика заложников. И не только в наших краях.

Жил мальчик в соответствии с княжеским статусом. Кушал на серебре, рос при Киевском дворе, тренировался вместе с дружиной. Своим стал в доску. В походы с Игорем начал ходить, в полюдье опять же. А как подрос и, в связи со смертью папы, стал князем и самостоятельные операции предпринимал. С ведома и одобрения, естественно. Ромеев бил, хазар, печенегами тоже не брезговал. Доверием он к тому времени пользовался полным. Дружину имел личную, по большей части древлянскую, и время от времени приходил на помощь Игорю. Да и в Киеве на постое немало ратных людей держал. Считался самым надежным вассалом Игоря, благо тот Светлена своими руками вырастил! Почти сын родной! Да и со старшим Игоря, Олегом, сильно дружен.

А с религией интересная заковыка вышла. Мальчик-то по рождению христианином был. Что бы наши головастики от истории ни думали, а в Искоростень Крест пришел намного раньше, чем в Киев, и христиан там хватало. Вот только насколько тверда вера в пять лет? Вообще нету веры, по большому счету. А воспитывали парня совсем не по-христиански. Удивительно, что он вообще старую религию не забыл. И оказался двоеверующим. А скорее, поливерующим. Иначе человека, в пантеоне которого прекрасно уживаются Иисус Христос вместе с Перуном и остальными славянскими богами, и не назовешь.

Особо в дела религиозные Светлен не лез. Как и все князья, верил он постольку поскольку. Совершенно невозможно быть политиком даже не самого высокого ранга и одновременно не быть слегка атеистом и циником. Даже в десятом веке. Вон, Бур вообще оказался до кучи еще и кем-то, типа походно-полевого волхва. Такие фокусы показывал… Закачаешься.

В приходе помощи вятичам Светлен сыграл решающую роль. Когда гонцы соседей примчались в Киев, Игорь, помнящий события пятилетней давности, ответ дал простой и недвусмысленный. Мол, за что боролись, на то и напоролись. Сказал — не буду помогать. И не буду! Однако чем чреваты набеги хазар, местные знают прекрасно. А до уровня сволочности властей двадцать первого века, готовых продать за бесценок не то что вятичских девчонок, но и родную мать, здесь еще не опустился ни один из князей. Так что когда Светлен бросился к Игорю с просьбой отпустить подержаться за теплое хазарское вымя, Великий возражать не стал. Более того, дал в усиление древлянам всех варягов своей дружины. Мол, наемники они, имеют право отрабатывать казенный харч и денежное довольствие. Так что Игорь и слово своё сдержал, и без помощи соседей не оставил. Жучина светлокняжеская.

Большинство наших, тех, кто был в курсе, считал, что всё спланировано обоими князьями заранее. Иначе трудно объяснить, каким образом все прения, сбор войск и подготовка к выходу заняли одну ночь. Через тысячу лет с такой скоростью даже части быстрого реагирования не всегда поднять удавалось! Лишний плюс киевским скрытникам. О событиях за тысячу верст от себя узнали чуть ли не раньше выхода покойного ныне огланкура из Итиля.

А вот про нас — не сумели. И наличие у вятичей в гостях дружины русинов оказалось для древлянского князя большой неожиданностью. Впрочем, времени Светлен зря не терял и к серьезному разговору оказался подготовлен неплохо».

Кордно, лето 6447 от Сотворения мира, червень

Прием киевлян проходил в той же горнице, что и прежний сход вятичей. Только теперь это была княжеская горница, а не бесхозный зал совета. Впрочем, правильно называть помещения Серый никак не мог научиться. Вслух — да, держался. А про себя всё время срывался. Лезли в голову всякие конференц-залы и прочие апартаменты. Хотя общего ничего. Просторное светлое помещение. Отделка деревянная, украшенная богатой резьбой. Ручная работа, естественно. Лавки вдоль стен. По стенам — украшательство в любимом местными стиле «славяношизомилитаризм» — дерева не видно, столько оружия навешано…

Окна, а скорее бойницы, высоко, подоконники почти на два метра вверх задрали, чтобы не могли стрелой достать подошедшего. А в общем, красиво и совершенно на помещения двадцать первого века не похоже. Особенно «кресло директора», то есть «княжье место». Не трон, конечно, то не русское название, хотя кроме названия разницы и нет. Но креслице ничего, удобное. Со спины от удара прикрыт, сбоку подлокотники высокие. И тоже всё резьбой изукрашено. Осталось только скипетр взять да державу. И можно оборону держать цельный месяц…

Ярослав расположился в креслице, как будто всю жизнь только тем и занимался, что княжил. Ближники, то есть сам Серый да Буревой, разместились по бокам от трона, на стульях рангом пониже, без особых творческих изысков. Еще куча народа, главы самых крупных племен и пять человек русинов, устроились вдоль стен, закрывая подход к лавкам.

Гости, пришедшие чуть позже, выстроились по ранжиру напротив Княжьего Места. В общем, ритуал не сильно отличался от тех, что описывались в исторических хрониках. Разве что попроще и покороче. Приветственная речь Светлена, ответное слово Ярослава. Обмен дарами. Киевляне особых даров не привезли, на рать ехали, возов не брали. Так, дежурный набор. Плащик-мантию с какой-то особенной тряпки, похожей на шелк, то ли от арабов, то ли от ромеев привезенной, да побрякушек некоторое количество.

У вятичей, наверное, нашелся бы симметричный ответ, но порешили иначе. Преподнесли гостю русинский меч. Такой же, как у каждого в дружине был. Но для дорогого гостя отобрали в подарочном исполнении, украшенный безделушками, да в богатых ножнах. Светлен клинок оценил. А когда обнаружил, что побрякушки можно снять и получить боевое оружие, не смог скрыть эмоций. Сразу выглянул из-под маски вельможи воин. И сменным ножнам, простым и удобным, преподнесенным чуть позже и не в столь торжественной обстановке, обрадовался куда больше, чем парадным. Доспех «русинской работы» тоже произвел впечатление. Особенно, когда в зал притащили манекен в таких же доспехах, да показали, как «легко» их пробить.

И для Игоря такие же дары передали. Только украшения на рукояти и ножны еще богаче, Верховный ведь, не хухры-мухры.

На том торжественная часть и закончилась. Серый даже позевать особо не успел.

А потом повыгоняли всех лишних, отроки притащили из каких-то закромов стол, а несколько шустрых девиц мигом накрыли для «малого перекуса». Типа ленч с сандвичами. То есть, легкие закуски да кувшины с холодной медовухой. Хорошая вещь, между прочим. Магазинная нашего времени рядом и не валялась.

Но медовухой не увлекались. Сели трое на трое, выпили по кубку, закусили чуток и перешли к делу.

— Понимаю, князь, — начал Светлен, — что недавно ты на столе сидишь. Но обещания некоторые предшественник твой давал. От всей земли вятичской. Признаешь ли это?

— Почему не признать, — ответил Ярослав. — Было Ходотой слово сказано. И отказываться от него — не по Правде будет. Так что готов я выполнить обещанное. Если ты да князь Игорь того захотите.

И сделал паузу, давая древлянину возможность ответить. Светлен молчал, делая вид, что смакует неземной вкус медовухи.

— Однако есть мысль, — продолжил Ярослав, — которая на пользу и для вятичской земли будет, и для киевской.

Ярослав сделал паузу и задал вопрос:

— Кто главный враг для всех нас? — и уточнил. — Хазары да ромеи. Так?

— Верно, — согласился Светлен. — Еще верней: для тебя, князь — хазары, а по нам — так ромеи будут. Только и ждут момента в спину ударить. Но одни других по зловредности стоят.

— Так почему бы нам дружно не извести эту нечисть раз и навсегда? — спросил Ярослав.

— Не так просто с ними сдюжить. Но ты же не прост, говори, что на уме держишь.

— Хочу я следующее предложить: поход совместный. Когда и как его сладить, потом сговоримся. Чтобы и каганат с землей сровнять, и на ворота Царьграда щит прибить, как Олег-воевода сделал. А лучше, чтобы и прибивать было не к чему.

Светлен усмехнулся. Явно ждал подобного предложения. Не дурней ведь лаптя.

— От такого князь Киевский не откажется. Если план дельный будет.

— Вот и мы так подумали, — согласился Ярослав. — А потому дани шкурками да ягодами платить не хочу. А предлагаю в дар два воза с доспехами и оружием, как у моей дружины личной. Много ли, мало, а на полсотни воинов хватит.

А вот это оказалось сюрпризом. Понятное дело, полсотни комплектов русинского оружия стоили куда больше, чем любая дань вятичей, даже за десять лет собранная. Опомнился древлянин не сразу. Но, надо отдать должное, хоть наживку и заглотил, а поторговаться попробовал.

— Это в счет какой дани?

— Э, нет, друже Светлен, — рассмеялся Ярик, — дани мы платить больше не будем. Не под руку Игоря мы идем, а плечом к плечу. А это дар, чтобы братья наши лучшую, нежели ромеи, справу имели. Выгоднее хороший меч получить, чем век домой грибы да шкурки таскать. Небось, белки да боровики в Киеве не редкость?

— Не редкость, — хохотнул Светлен и посерьезнел. — Прости, Ярый, не могу вот так взять и согласится. Надо с Великим Князем мысль твою обдумать.

— Так и не гонится за нами никто. Поговорим, подумаем. Завтра снова поговорим. Там, может и придумается чего. А как домой соберетесь, дары прихватишь. А заодно и посольство наше с тобой пойдет к Великому Князю. А Серый, воевода мой верный, его возглавит. Да и обговорит все ладком. Ему как себе верю.

— Молод ты, князь, а умен, — похвалил Мал коллегу. — Согласен, обговорим. Но одно условие я тебе точно поставлю. Пусть твои кмети моих бою русинскому обучат. Видел я потешные бои, что они устраивают. Вышата, мой поединщик лучший, пожалуй, ни с одним гриднем твоим не сладит.

— Точно не сладит, — подтвердил Буревой. — Мы с Вышатой равны были. А меня русины, как ребенка, бьют.

— Не прибедняйся, Буревой, не к лицу напраслину самому на себя возводить, — сказал Ярослав, обернувшись к скрытнику. — И тебе, князь, своих гридней поносить не след. А по просьбе твоей, так каждый, кто с посольством пойдет, покажет все, что попросишь. Тоже мне, сложность выискали…

Кордно, лето 782 от взятия Царьграда, червень

— Заходи, заходи, ищейка! Всё роешь землю? Не надоело еще преступников в прошлом искать?

В этот раз Скворец был куда приветливее. То ли спать лег не около двух, а всего с одной и выспался соответственно, то ли с прошлого раза взгляды на державную безопасность и ее сотрудников малость пересмотрел.

— А то ж! Все наши беды оттуда произрастают. И победы тоже.

— Это ты по правде говоришь. Корни всегда внизу. Взвару?

— Не откажусь.

Воевода отдал распоряжение в переговорник, и через пять частей на скатерти запарил небольшой самовар. Только после этого Скворец перешел к делу:

— Узнать хочешь, не накопал ли я что для тебя? Сердцем ведь чую. Честно говоря, в сторону отложил. Времени не хватает. Да и просил ты недавно совсем, — воевода не то чтобы оправдывался, но в интонациях было заметно что-то похожее.

— То мне понятно. И не ожидал, что все дела бросишь, — поспешил с ответом Лютый. — С другим делом я, хотя и напрямую со старым связано. Не подвело тебя сердце-вещун.

Воевод-розмысл рассмеялся:

— Кроме сердца, еще и задница предсказывает, когда снова по архивам сидеть. А что до подвязок, так у вас всё завсегда связано. С какой бедой-победой сегодня?

— Книжечку принес. Занятную. И фантастическую. Но к твоей работе отношение имеет.

Буривой выложил на стол книгу. Не изначальную, конечно. В отделе, не мудрствуя лукаво, сделали слепок.[43]

— О, как! — удивился Скворец, повертев пухлый том, еще пачкающий пальцы свежей краской. — Если только к работе пригодится. Так я не слишком фантастику жалую. Ну, или в уборной положить, дабы мыслить не скучно было.

— Тут хитрее всё, — ответил Лютый, пропустив мимо ушей «тонкий» намек Скворца на отношение воеводы к поднятому разговору. — Хочу тебя служебным порядком[44] просить исследование провести, могло ли так случиться, как в той книге описано. А ежели могло, то не произошло ли то взаправду? Потому как хоть и такая возможность невелика, но уж больно ставки высоки.

— Заплел ты меня, скрытник, заплел,[45] — воевода откинулся на спинку стула, прищурился. — Может, поделишься полусловом?

— Не хочу тебе впечатление портить, — отказался Лютый. — Скажу одно: предположения моего стрыя слишком осторожны.

— Ого! — рассмеялся Скворец. — Пожалуй, стоит выгнать тебя побыстрей, да садиться за чтиво. Раз тень на плетень наводишь.

— Нет смысла, — мотнул головой «скрытень». — Чем полдня языком трепать — быстрее прочитаешь. Там отдельно слепки документов всех и записка разъяснительная, откуда книга взялась. В самом низу прошение, Пинегиным подписанное, о проведении данного расследования.

Скворец быстро просмотрел указанную бересу. Потом настала очередь и сопровождающего листа.

— Всерьез вы за это дело взялись, — отложив запросы, протянул Скворец.

— Очень даже, — подтвердил Лютый. — Прочитаешь — оценишь, насколько всерьез. Лучше фантастом прослыть, чем такое проворонить. В общем, решили, что лучше тебя специалиста по этому делу не сыскать.

— Не знаю, — задумался Скворец. — Почитаю — скажу точнее. Насколько понимаю, про первый век речь идет. Про русинов твоих разлюбезных. Ладно, — прихлопнул он ладонью по книге. — Кого-то со стороны привлекать можно?

— Скрытности[46] на этом деле нет. Но если правдой окажется, то вторую обещаю. Если не первую. Учитывай.

Скворец кивнул и резко протянул руку собеседнику:

— Всё, волхв, всё. Прием окончен. Иди себе с миром. А я лучше делом займусь. Вот этим самым, тобой подкинутым…

Книга

«Посольство оказалось делом неожиданно хлопотным. Это не одвуконь по степи прошвырнуться, и даже не прогуляться навстречу хазарам под ручку с пешим ополчением. Серьезная экспедиция. Окромя драгоценных тушек послов и приличествующей рангу и положению свиты, надлежало доставить ко двору Игоря кучу всевозможного барахла. Причем продекларированные дары оказались лишь вершиной айсберга.

По сусекам вятичских родов пылилась в ожидании подобной оказии чертова прорва всяческого товара, начиная с беличьих шкурок и кончая ручными поделками а-ля Хохлома. И ничего страшного, что у полян рукодельников не меньше здешнего. Искусники разных племен и безделушки делают разные, покупатель на всё найдется. Разнообразие любят не только в мире, оставшемся за нашей спиной…

Все эти запасы следовало доставить по назначению. Вместе с сопровождающими лицами. Можно и отказаться, но это считалось не по-свойски, а обижать людей из-за такой ерунды — несусветная глупость. Да и не хотелось.

Потому команда собралась немаленькая. Киевская дружина, десяток русинов во главе с Серым, назначенным послом, полусотня вятичских гридней (неможно воеводу без должной свиты отправлять, чести прямой убыток) под руководством Звяги, да обычный люд, ставший на время торговым. Ну, и охрана того люда на обратную дорогу. Про нее тоже забывать не след. Старшим, естественно, был Светлен. Мы как бы у него на хвосте висели. Впрочем, уважение Серому он выказывал неподдельное. А с Вашко и Заславом просто скорешился.

Это в двадцать первом веке сложнейшая наука логистика ограничивалась прояснением того, какая транспортная компания даст большую скидку и меньше украдет по дороге. Что не мешало отдельным фирмочкам держать специальные логистические отделы со штатом „специалистов“, сравнимым по численности с нашей дружиной.

Здесь всё было серьезней. Намного. Способ передвижения определялся не столько пунктом назначения, сколько целями похода. Очевидно, из-за полного отсутствия трассы международного значения Москва — Киев и большегрузов татарского производства, основные передвижения осуществлялись по воде. Летом — вплавь, зимой — по льду…

Про воспетые в нашем времени знаменитые пути („из варяг в греки“ и из тех же варяг в булгары, он же „большой волжский“) здесь не подозревали. Существовало огромное количество сравнительно коротких маршрутов, хорошо известных местным рекоходам. Из этих кусочков можно проложить маршрут откуда угодно и куда угодно.

Что же касается „варягов“, точнее скандинавов, то эта публика по рекам передвигаться не любила, и заманить ее к Днепру было совсем не просто. К ним же никто ходить не собирался — незачем. Свеи и прочие „викинги“ котировались здесь где-то между ушкуйниками, как именовала себя мелкая новгородская (и не только) шпана и гудошниками. Им многое прощалось. Что взять с неграмотной деревенщины. Впрочем, топорами свеи владели знатно, а потому князья их нанимали, но из-за недисциплинированности не слишком охотно. Больше к полабским да поморским славянам тяготели. Тоже варяги, между прочим. Только настоящие. Так что до Новгорода или Киева скандинавы доплыть еще могли. А вот в „греки“, а тем более „булгары“… Грекам не надо викингов (хотя наши историки считали иначе, опять путая свеев с ободритами). А булгары сами по себе малоинтересны, да еще под Каганатом сидят.

Водный путь из Кордно в Киев включал в себя один-единственный волок. И если бы не естественное петляние рек, получался заметно короче сухопутного. Вверх по Оке, потом по ее притоку, называвшемуся, как и в наше время, Угрой, а дальше — короткий волок на речку бассейна Днепра, которую наши штатные географы опознали как Десну. Впрочем, подвиг их был вполне предсказуем, ибо название свое речка поменять не удосужилась. Да и название прибрежного поселка Елна наводило на определенные мысли.

Елна оказалась своеобразным поселением. Во-первых, народу в ней жило чуть ли не больше, чем в двадцать первом веке, когда она называлась Ельня и числилась городом и райцентром. Во-вторых, ни один из окрестных племенных союзов на разросшуюся веску не претендовал. Кто тут только не обитал. Кривичи, вятичи, радимичи, драговичи, ильменцы, меря, мещера, голядь. Минус первым Интернационалом Серый обозвал местных вполне заслуженно.

Народ собрался очень непростой. Было похоже, что мы попали в классическую казацкую вольницу времен Запорожской Сечи, и если эти ребята на кого обидятся, то пару-тройку тысяч человек мигом под ружье поставят. И не оборонцев-землепашцев с вилами и плотницкими топорами, а серьезных бойцов. А если добавить, что укрепления Елны хоть и уступали Кордновским, не говоря уже про линию Мажино, но выглядели убедительнее московских, то оставалось только сочувствовать покойному огланкуру, реши он дернуться в этом направлении, даже трехкратно увеличив численность личного состава грабь-команды.

Жила Елна волоком. Брали за услуги недешево, но обслуживание прилагалось соответствующее. Лодьи мухой выволокли из Угры, перетащили к Десне и спустили на воду. Добрый десяток верст пересеченки, а уложились меньше, чем за день. Вот что значит мастера своего дела. Никаких скидок древлянским и прочим князьям обслуга волока не предусматривала. Вообще, скидки в местных товарно-денежных отношениях предусматривались только со скалы. Или в прорубь. Но у нас был с собой Изяслав…

Наверное, родители звали сына Изей и никогда Славой. Не знаю. Когда десантники Кировобадской дивизии вытащили младенца буквально из-под топора погромщика, знающие его имя были уже мертвы. Одуревшие от крови азербайджанцы били армян. Родители мальчика ими не были. Но бьют не по паспорту, а по морде. Особенно когда умелые провокаторы подогревают толпу водкой вперемешку с анашой…

В окровавленный паспорт отца посмотрел старший наряда, нарушивший приказ „не стрелять!“ и тем спасший ребенка. После этого предстояло спасти от трибунала самого сержанта, а потому Изю не эвакуировали в Армению, где он и не был никому нужен. Мальчик прожил три года подпольным „сыном полка“, после чего попал в „Дубраву“. Единственный из нас, кого переименовали до Проекта. И очень удачно.

При подготовке посольства в Изяславе проснулся коммерсант. Сыграли свою роль гены, или прорвались наружу личные особенности… Не знаю, да и неважно. Но Славик умудрился за пару дней вникнуть в тонкости местных рынков и свободно оперировал ценами на арабские шелка в Магдебурге и беличьи шкурки в Шаркиле и Таматархе. А курсы обмена дирхема на солиды и кератии из него так и сыпались. Конечно, основам коммерции в „Дубраве“ учили. Но весьма умозрительно. Тренироваться было негде. Большинство этот предмет не любили. А Изя… Да вроде тоже особо не замечалось. А тут вдруг…

— Это же элементарно, — втолковывал Заславу, ворочающему веслом на соседней банке, новоявленный коммерсант, — не надо торопиться голым в баню и задешево продавать шкурки в Киеве. В Византии за них дадут впятеро. Если по оптовой цене. А если в розницу… — Изяслав мечтательно зажмурился, потянулся всем телом. — В Киеве скидываем сувенирку и ягоду. Фруктовина товар нежный, даже сушеный. Плюс объем большой занимает и не дорог. На вырученные средства приобретаем дополнительные меха. И всё это везем в Царьград…

Заслав терпел эти издевательства целых три дня. Потом пообещал самолично разрушить ромейскую столицу до того, как туда попадет его слишком предприимчивый товарищ. Изя даже обиделся на изверга рода человеческого, грозящего лишить такого удовольствия. Но вовремя подвернулась Елна. Тут-то Славик душу и отвел, вдвое сократив оплату за волок. Мог бы и впятеро, но когда даже свои начали коситься неодобрительно, торг прекратил, оставив бедных бурлаков украдкой вытирать пот с взопревших лбов.

И снова потянулись однообразные дни в дороге. Версты оставались за спиной одна за другой. Мерно вздымающиеся весла, команды „парусного мастера“, скользящие в мозолистых ладонях веревки, отражающееся в волнах солнце бликует в глаза зайчиками, иногда „отдых“ в конных дозорах, сопровождающих караван вдоль берегов… Светлен решил работать по всем правилам, проверяя прибрежные места на момент засад. А заодно организовал постоянную тренировку по отработке слаженности совместных водно-кавалерийских операций. В свете будущих планов, лишним опыт не мог быть по определению. Ну и коней дружины перегнал. Две последние задачи были главными. Какой идиот будет ставить засаду на полноценную дружину? Дорога до Киева ожидалась простой и скучной.

Но одна-единственная встреча обеспечила нас развлечениями до самого Киева. Хотя произошла еще до волока, на Оке…»

Река Ока, лето 6447 от Сотворения мира, серпень

— Одеть брони!

Звучные крики командиров разнеслись над водой, но дружинники и сами не зевали. События прямо по курсу были понятны и так. Уменьшенная копия вятичских лодий, под завязку забитая оружными людьми, уверенно догоняла большой парусник, сильно напоминавший арабский дхоу. Гадать о намерениях преследователей не приходилось: обе стороны вовсю обменивались стрелами.

— Ушкуйники купца потрошат, — уверенно произнес сотник, стоящий на носу вместе с Серым и Светленом. — Только непонятно как-то.

— Чего непонятного? — спросил воевода.

— Одной соймой араба не взять, — попытался объяснить сотник. — У купца только охраны больше, чем на лодье народу. Обычно новгородцы в такую сечу не лезут. Они считать хорошо умеют. А тут, как оглашенные ломятся.

Тем временем погоня завершилась: с соймы взлетели крюки, зацепились за борта. Нескольких арабов, попытавшихся обрезать веревки, мигом истыкали стрелами. Корабли сошлись бортами, и ушкуйники полезли на абордаж, не обращая внимания ни на подходящие лодьи, ни на то, что их кораблик значительно меньше «араба».

— Разберемся, — сказал Светлен и скомандовал. — Берем с двух сторон. Кто сдастся, с теми и говорить будем.

На передних лодьях чаще замелькали весла. Корабли разошлись, беря сцепившиеся суда «в клещи». Теперь крючья полетели уже с вятичских судов. Добрая сотня луков уставилась на сошедшихся в клинче «араба» и «новгородца». С лодий, не дожидаясь пока подойдут вплотную, начали перепрыгивать абордажные команды. А у Серого мелькнула мысль о необходимости организации пары-тройки бригад морской пехоты. Пригодятся…

— А ну, люди добрые и не злые, бросай сечу! — в этом времени голос уважающему себя командиру надо иметь соответствующий. Матюгальников не изобрели, радиомашин — тем более. Во как Светлен орет, куда там иерихонским трубам. Сразу понятно, что князь. — Ответствуйте, что не поделили? А не то всех перебьем!

Схватка на борту помалу утихла. Что толку ратиться, если победителя не будет? А через пять частей на палубе купца ушкуйников отделили от хозяев корабля стеной дружинников. После этого на борт ступил Светлен, а за ним и Серый с Изяславом и Вашко перебрались.

— Ну? — спросил, грозно хмуря брови, древлянин у молчавших поединщиков. — Говорить по одному! — тут же пресек он попытку обеих сторон орать одновременно.

Серому не нравились ни смуглые, похожие на хазар торговцы, ни разнокалиберные новгородцы, очень уж напоминающие обычных разбойников. Впрочем, если разобраться, ушкуйники и есть тати. Разве что со временем могут остепениться. Чаще в легендах о благородных предках.

— Первыми — потерпевшие! — уточнил воевода.

Из толпы «купцов» вышел крепкий мужчина средних лет. Брюшко уже просматривалось на плотно сбитом теле, но ощущалось, что окончательно форму купец еще не потерял.

— Я — Гияс ибн Абу-л-Фатх аль-Нишапури, о, Великий Князь, — произнес он, склонив голову в поклоне, — скромный купец из Багдада, никчемная пыль у сапог твоих. Аллах милосердный надоумил меня покупать меха в землях чуди и словенских ильмен, и сейчас я возвращаюсь домой. Но эти дети лесных шакалов, — толстый палец уткнулся в сторону, мигом схватившихся за топоры новгородцев, — решили злодейски отобрать плоды моих скромных трудов, и если бы не милость Аллаха, приведшего Великого Князя на помощь своему скромному рабу, то не спасти мне своего богатства и жизни. Эти презренные даже не понимают, что мои товары не нужны им, ибо они могут сами добыть их в своих лесах, если сменят презренное ремесло разбойника на достойный и праведный труд честного человека…

Араб говорил чисто. Даже ярко выраженный новгородский выговор наличествовал. Уроженца других мест выдавала излишняя цветистость речи. Ну и ярко-рыжая борода, выкрашенная хной и старательно завитая, смуглая кожа да чалма на голове.

— Нечисто здесь, — шепнул Изяслав Вашко. — Ушкуйники не дураки…

— Угу, — кивнул тот. — С детства не люблю смуглых и бородатых.

Тем временем Светлен властным жестом оборвал излияния купца и обратил взор на ушкуйников, давая им слово.

— Мы не тати, князь, — пробасил здоровенный парень, так и продолжающий держать в деснице огромную палицу, — Пивень я, коваль. Прикажи трюмы проверить у «гостя», поймешь, зачем мы за ним от самого Новогорода погоню учинили. Лучше всяких слов будет!

— О, Великий, — возмутился араб, — мой груз лишь меха, новгородские мечи да свейские брони! Аллах покарал этих людей за их злодеяния! Их разум помутился…

Светлен жестом оборвал витиеватую речь в самом начале и недовольно посмотрел на ушкуйника:

— Может, хватит? Мне только и надо, что с вами в загадки играть.

— Невесту он мою украл! Как они ушли от Новограда, так и пропала Забава. Некому больше!

Купец аж задохнулся от возмущения.

— Как можешь ты, князь, в своем присутствии терпеть столь наглую ложь?! Разве уважающий себя купец будет торговать людьми, словно презренный работорговец! Тем более, красть чужую невесту! Аллах никогда не простит подобного и накажет вероотступника…

— Не торопись, купец. Если на корабле нет пленницы, тебе нечего бояться. Жерех, Прасол, осмотрите судно.

Названные воины, вскинули ладони к вискам, придерживаясь подсмотренного у русинов и понравившегося обычая, и тут же нырнули в надстройку.

Изяслав тронул за руку воеводу и прошептал:

— Врет купец!

Серый кивнул и обратился к Светлену:

— Пусть и мой парень глянет. Будет, что Ярославу доложить. Здесь всё же вятичская земля.

— Кривичская, — уточнил Светлен. — Но пускай.

Купец вскинулся, пытаясь что-то сказать, но Изяслав вслед за киевлянами исчез в открытой двери. Всех троих не было довольно долго. Наконец, Жерех выбрался наружу и доложил:

— Русин не уймется всё. Ищет чего-то, хоть и так ясно, что чисто здесь.

И быстро-быстро выкинул «рожками» два пальца из кулака. Оружие дружинников мгновенно уставилось на арабов. Те послушно подняли руки. На палубу дхоу со звоном и лязгами начало падать оружие. Аль-Нишапури попытался изобразить мгновенно посеревшей рожей удивление, но тут же сник: взгляд князя был страшен.

— Вот так лучше, — довольно усмехнулся Жерех, дождавшись, пока последнего араба скрутят по рукам и ногам. — Потайное дно девками забито. И вход запрятан хитро, кабы не русин, в жизни не найти…

Серый до этого дня и не подозревал, какого совершенства, оказывается, он достиг в искусстве ругани. При виде бледных, осунувшихся девчонок, которых выносили из трюма «купца», матерные слова сами выстраивались в конструкции, рядом с которыми любые небоскребы будущего смотрелись спичечными коробками, а Останкинская телебашня — воткнутой в песок зубочисткой. Девчонок еще и накачали какой-то гадостью. Судя по всему, из опиатов. Чтобы лежали и не дергались…

Краем уха воевода слышал, как Изяслав объяснял Жереху логику своих действий.

— Лодья уж больно большая, на таких по морю-окияну ходить, а не по верховьям речным шарахаться. Эту громадину на любом волоке проклянут три раза. Нормальный торговец две поменьше возьмет — куда удобней. А араб дхоу потащил. К тому же, в товаре брехня вылезла. Брони у свеев — дерьмо полное, они сами у франков и венедов доспех скупают. Мечи новгородские — еще ладно, мог араб на харалуг польститься.

— Мог, — согласился немолодой уже дружинник. — Ихние сабли на морозе нашем рассыпаются.

— Рассыпаются, — продолжил нить рассуждений Изяслав. — Вот только в Киеве не хуже оружейные мастера. Нету смысла столько верст отмахивать, если на Подоле можно купно дешевле взять.

— Во! И ехать за ними ближе! А меха у чуди брать — глупость пребольшая. У вятичей и полян зверь тот же, а выделка лучше. И цены равны. И товар, что он на север повез, можно было в Кордно распродать с большей прибылью. Или в Киеве. Туда он и должен был пойти. А он в Новоград поперся! — продолжил Жерех, выполняющий при Светлене еще и задачи таможни.

Изя кивнул и продолжил:

— И я о том. А в трюме? Палуба над водой на косую сажень торчит, а внутри даже мне пригибаться приходится. Груз как попало лежит, все горницы крохотные. Хотели запутать, чтобы не сообразили, что внутри места слишком мало.

— Про вход-то как догадался?

— Так не делает себе нормальный человек в трюме светлицу. Для того надстройка есть. И как бы он роскошь ни любил, а ковры на стенах в походе — перебор! Вот и сорвал. А дальше — ты сам видел!

— Слушай, Слав, а иди к нам на службу! — неожиданно предложил Жерех. — Все бабы твои будут!

— Нас и тут неплохо кормят, — подмигнул Изяслав дружиннику.

Воевода подумал, что надо не забыть похвалить подчиненного, отлично парень сработал, но не успел. Вашко принял очередную девчонку, беспомощно висящую кулем на чужих руках, и обалдело уставился на черную кожаную косуху с клепками из нержавейки, по-модному рваные джинсы, кроссовки «Nike» и волосы ядовито фиолетового цвета.

Дружинники шарахнулись от русина в стороны, хватаясь кто за обереги, кто за оружие.

— Мавка! — выдавил кто-то. — Защити, Мать-Мокошь!

Светлен коротко выдохнул, нахмурился и потащил из ножен меч. Кто ж, если не князь, своих людей прикроет, а злу, из Нави идущему, укорот даст?

В голове у Серого всполошенными птицами запрыгали мысли. Каким бы ветром не занесло сюда такое чудо, его надо спасать. Срочно. Уже Изяслав положил руку на рукоять, запрыгнул на борт Заслав… Чуют ребята, что дело запахло жареным…

— Не торопись, князь, — протянул воевода. — Не стоит мечом зазря махать. Не мавка это. Так одеваются шаманки у южаков, соседей наших. И волосы красят травками тайными. Только не шаманка она, коли араб ее пленить сумел. Недоучена еще.

— Уверен? — сам Светлен уверен явно не был. — А почему она связана?

— У купца спроси! Нет в ней зла. Разве, как в любой бабе. В себя придет, поговорим…

Калуга, год 2007 от Рождества Христова, май

Она была удивительно везучей с самого детства. На редкость везучей. На контрольных попадались те задачи, решение которых Галке было известно. Любой тест девочка проходила на «ура», безошибочно угадывая правильные ответы. Мальчишки постоянно подбивали на игру в футбол, где ставили в нападение. Причина была проста — сорвавшийся с девичьей ноги мяч летел по совершенно невероятной траектории, сам собой уворачивался от защитников и вратаря и безошибочно находил ворота. А на прошлогоднем первенстве города по спортивной гимнастике безнадежно ушедшая вперед Аленка Свиридова неведомым образом умудрилась свалиться с бревна в самом начале программы. На простейшем переходе свалилась, подарив чемпионский титул Баграновой.

Не везло Галке только в двух вопросах.

Во-первых, с именем. Нет, само имя нравилось. Звучит ведь: Багранова Галина Игоревна! Отлично звучит, всякий скажет. И Галина. И просто Галя. Но вот Галочка и, особенно, Галка! Мерзко и отвратительно! Но родители и бабушки с дедушками упорно именовали ребенка исключительно первым из плохих вариантов, а все остальные — вторым. Даже учителя, задумчиво проведя глазами по списку в классном журнале, глубокомысленно произносили: «К доске пойдет… Галка Багранова!» И толку, что задают единственный вопрос, который она знает? Главное, снова прозвучало ненавистное имя!!! Ровесников не останавливали даже жесточайшие драки, победам в которых помогали не столько занятия каратэ, сколько всё то же удивительное везение. И снова все было бессмысленно! Ведь только что избитый (ну, будем считать, избитый, а не сам споткнулся двадцать четыре раза) «гроза района», вытирая кровавые сопли, обиженно басит: «Ну ты даешь, Галка!»

Второй «невезучий» вопрос возник не так давно, но оказался гораздо серьезней. Галка никак не могла лишиться девственности. Две трети девчонок класса уже жили половой жизнью (или были настолько храбры, что вовсю об этом хвастались). А у нее, самой крутой и оторванной, не было еще никого! Нет, рассказывала-то, конечно, и она, благо теорию изучить в совершенстве при наличии интернета совсем не сложно. Даже на вранье Галку ни разу не ловили. А все из-за того же везения. Но одно дело сочинять сказки о белых конях на «Жигулях» и принцах на «Мерседесах», а совсем другое в действительности испытать то, о чем так весело трепаться с подружками.

И ведь не сказать, что Галина Игоревна ждала у моря погоды! Девчонка активно шла навстречу. То есть, еще пару месяцев назад не слишком активно, но по мере накопления неудач начала проявлять инициативу. Конечно, немалая часть знакомых мальчишек шарахалась от нее, как от прокаженной (подумаешь, нос в прошлом году сломала! Сам же шнобелем на перила налетел!), но были и смелые, для которых симпатичное личико и точеная фигурка Баграновой перевешивали воспоминания о старых травмах.

Попытка продуктивно воспользоваться отъездом родителей в командировку закончилась крайне своевременным визитом дальней родственницы из Питера. И проторчала тетя Надя у Галки весь срок родительского отсутствия, конечно. И ладно бы, специально вызвали, так ничего подобного!

Решение использовать глухие уголки городского парка привело к общению с залетной шпаной. Причем Галка отделалась легким испугом и разбитыми костяшками кулаков. А Кольке прилетело капитально, везением подружки ухажер не отличался. В итоге романтический вечер закончился совсем не романтично. Для него в травмпункте, для нее — в райотделе милиции, где Галка долго доказывала, что исключительно защищалась и «вообще, они сами падали!!!» На учет не поставили, и то ладно.

А когда, наконец, всё сложилось: и квартира, и мальчик симпатичный и, по слухам, умелый и дело знающий, и шампанское со свечами… В самый неподходящий момент у нее прихватило живот, и свидание получилось исключительно с любимым унитазом, отойти от которого удавалось не более чем на три метра. Васька после пятичасового бесплодного ожидания под неразборчиво бубнящим телевизором свинтил домой, и хворь тут же как рукой сняло!

И если бы на этом невезение кончилось. Щаз… Складывалось впечатление, что некая высшая сила, оберегавшая Галку от всевозможных несчастий, считает желаемый процесс преждевременным.

Наивно решив, что сия Высшая Сила есть не кто иной, как Бог, Галка не придумала ничего лучше, чем отправиться в ближайшую церковь и вывалить проблему на несчастную голову местного батюшки. Реакцию старого священнослужителя можно было предугадать, особенно если добавить любимую одежду и цвет волос девочки. Никто ведь не стал переодеваться в более приличествующий месту посещения наряд.

Чудом, точнее всё тем же везением, избежав ударов какой-то железяки на цепочках, Галка вылетела на улицу под аккомпанемент громогласных проклятий оскорбленного попа.

Это стало последней каплей.

«Достало! Еще одна попытка, — думала Галя, шагая по улице Гурьянова с перекошенным гримасой лицом и не замечая шарахающихся во все стороны прохожих, — если и сегодня не получится, значит, не судьба. Завязываю пытаться. Может, важно, чтобы этого пока не было, и мне везет, а не наоборот».

Последняя мысль показалась ей очень даже здравой, тем более что желание было не столь плотским, сколь имиджевым. Тем не менее, девушка, приведя себя в порядок перед стеклянной дверью небольшого магазинчика косметики, шагнула внутрь. Уверенным взглядом вдавила в кресло кассиршу и бросила продавцу-консультанту, известному всему городу бабнику:

— Пошли на склад, трахнемся, пока у вас покупателей нет!

Расчет был точен. Кто другой, может и отказался бы, ошарашенный подобным напором или возрастом потенциальной партнерши, но только не Сашка! Трахари-перехватчики не теряются в таких ситуациях никогда! Этот немедленно открыл дверь крохотной комнатки, забитой разнокалиберными коробками, сделал приглашающий жест рукой и посторонился, пропуская даму. Галка решительно шагнула вперед, резкий порыв ветра толкнул в спину, и девушка, запнувшись о большую картонную коробку, головой вперед полетела в высокую мягкую траву поляны, вдруг возникшую вместо деревянного пола подсобки…

Вскочила Галка мгновенно. Правильно падать учили и в гимнастике, и в каратэ. Вот только большого смысла в быстром подъеме не оказалось. Куда-то исчезли и Сашка, и подсобка, и сам магазин, и улица Гурьянова, да и вся Калуга. Вокруг поляны расстилался лес. Не прозрачные посадки калужских парков, и даже не якобы густой Измайловский парк в Москве, где Галка как-то была на экскурсии, поддавшись на уговоры посмотреть на широко известную в узких кругах Розовую Беседку. Беседка, кстати, оказалась не розовая, а вообще не существующая, кто-то из москвичей крупно наколол узкие калужские круги. Нет, наличествовал настоящий лес с непролазным буреломом. И медведями. Косолапых девушка не видела. Но в таком лесу и без них!? Не верю! На самой поляне, кроме высоченной травы не было ничего и никого. Только Галка и роковая коробка, о которую она споткнулась.

— Ну ни хрена себе! — ошалело произнесла девушка, оглядываясь по сторонам. — Насколько же мне трахаться противопоказано? А попроще никак? Например, на Сашку нестояк напустить? Ладно, уговорили, буду блюсти себя, как тургеневская девушка! Поехали назад, в Калугу!

Ничего не изменилось. Лес как был, так и остался, город появляться не надумал. Ни загадочно мерцающих порталов, ни ветвистых молний, с грохотом бьющих в землю. Хотя нет, изменения были. На макушку уронила шишку наглая белка, укоризненно зацокавшая в ответ на гневную тираду.

— Ладно. Пойдем, поищем! — сама себе сказала девушка и погрозила белке кулаком.

Галка была девочкой не пугливой и к истерикам не склонной. И в своё везение верила на все сто. Занесло куда-то, значит занесло. Надо так. Может, вообще глюк такой. Но непохоже. Кроме того, с каких борщей? Не пила, не курила. Не нюхала. Вообще, подобной ерундой не увлекается. В принципе. Правда, та штука, которой поп махал, пахла чем-то приторным, но не могла она успеть так набраться. Или у них там тяжелые наркотики применяют? «Опиум для народа». Есть ведь такая фраза. И давно. Вряд ли без повода сочинили. Да нет, перебор, если бы в церквях наркоту жгли, святош разогнали бы давно. А народ, наоборот, оттуда не выгнать бы было. Да и недешевое удовольствие, гашиш налево-направо тратить. Какой поп, таков и приход, однако.

В общем, занесло. Что делать? Сначала выйти к людям, определиться, куда именно попала. Потом добраться домой. Что имеется в наличии? Одета Галка нормально. Косуха, джинсы, кроссовки. Самое оно по лесам шастать. В сумочке тоже кое-что имеется. Паспорт. Это хорошо, а то ведь хрен его знает, без бумажки ты букашка. Привяжутся менты, последние печенки выедят. Почему без родителей, почему так далеко, почему в полпятого утра и трезвая? Деньги. Да, с тремя тысячами не разгуляешься. Может и до дома не хватить. Хотя… если недалеко — хватит. Да и автостоп никто не отменял. Сама не пробовала, но Анька Пакличка рассказывала. От Новороссийска до Владивостока за лето. А если далеко — позвонить можно. Мобильник. Отлично! А сети нет. Где сейчас нет сети? В Африке какой? Так там сосны не растут! Зажигалка. Хорошая привычка для некурящей, таскать с собой огонь. Вот и пригодилась. Косметичка. Тоже неплохо, куда сейчас женщине без косметички! Лес, не лес, а выглядеть надо красиво. Всё? Хреново… А в коробке?

В коробке оказалась на удивление нужная посреди леса штука. Краска для волос. «Recital Preference» от «L'OREAL». Та самая, которой Галка позавчера сама выкрасилась, только после обнаружив, что поменять цвет прически будет затруднительно. Зато теперь у нее запаса на полжизни хватит! Цвет тот же. И ложится ровно.

Блин! Ее же обвинят в краже этой дурацкой краски! Обманом проникла на склад, похитила товар и скрылась неизвестным способом. Мать твою! Это теперь придется таскать коробку, пока не удастся ее на место вернуть? Вот не было печали! Но не в тюрьму же из-за нее садиться!

Галка, не стесняясь, высказала всё, что думает о краске, Сашке-трахаре, его магазине и шутниках, впутавших ее в эту историю.

— Всё! Даю обет безбрачия! Как его, цельврот, целиврат! Нет, целибат! — перешла она, наконец, на русский нематерный. — Никакого секса, буду старой девой! А то в следующий раз на Луну закинет! Хрен с ним, нечего прохлаждаться! Краску на плечо, сумочку на другое, и вперед, на север!

Задумалась: почему на север? А какая разница? И где здесь север? Был бы компас… Галка хлопнула себя по лбу, чуть не уронив коробку: есть же компас! Брелок на ключах! А в телефоне фонарик! Отлично. Только телефон пока выключить надо, раз сети нет. А то сядет еще…

И девушка с фиолетовыми волосами в кожаной косухе и джинсах уверенно зашагала через незнакомый лес, топча траву ребристыми подошвами кроссовок. На север, возвращать нечаянно украденную коробку с краской для волос.

Приокские леса, лето 6447 от Сотворения мира, серпень

Идти через лес оказалось довольно сложным делом. Сначала ничего, только непривычно немного. А потом трудно. Под ноги всё время попадались какие-то кочки, бугорки, ямки, валяющиеся палки, а местами и целые деревья. То ли ветер их валил, то ли тут водились чернобыльские кроты. Да и проклятая тяжеленная коробка цеплялась за всё, что только можно. И за то, что нельзя — тоже. Галка честно пыталась переупрямить лес, но тот был взрослее, опытнее и упорнее. Окончательно выбившаяся из сил девушка бросила долбаную коробку наземь и уселась на очередной поваленный ствол. Включила телефон. Блин, оказывается, шла всего час. А казалось, не меньше пяти! Сколько же прошла? Километров шесть? Нет, по лесу так быстро не пойдешь. Наверное, пять. Или меньше. А сколько впереди? Хрен его знает! Может, неправильное направление? А какое правильное? Нет, надо идти, как шла, а то можно вечно шарахаться по чаще. Вроде так на ОБЖ объясняли. И что-то там еще про реки говорил учитель. Только кто же в школе учителей слушает? Девушка горько вздохнула. Посидела еще немного, рассматривая наглого рыжего муравья, норовящего забраться по ноге. Прислушалась к себе. Вроде и отдохнула. Тогда вперед! Она перевесила сумочку на другое плечо, подняла коробку и отправилась дальше, фальшиво горланя на весь лес:

— А мы уйдем на север, а мы уйдем на север…

На этот раз терпения даже на час не хватило. Галке почудился голос. Вроде как кто-то кричал «Ау». Девушка остановилась, сбросила коробку и прислушалась. Нет, вроде тихо. Присела на ствол. Опять потащила телефон из кармана. И в этот момент далеко, на пределе слышимости, снова четко прозвучало: «Ау».

Галка вскочила и, развернувшись в сторону, откуда слышался голос, что есть мочи заорала:

— Эге-ге-гей! Люди!!!

Ответа не было. Девушка сложила ладони рупором, и схитрила:

— Ау!

Кто его знает, может, здесь принято кричать именно так? Результат обмана проявился немедленно: ответный крик раздался поближе. Галка подхватила опостылевшую коробку и бросилась в сторону звука, на бегу продолжая аукать. Бежала недолго, вскоре перейдя на быстрый шаг. По лесу особо не разбегаешься. Идти пришлось долго, но приближающиеся крики придавали сил. Вот уже можно разобрать, что голос женский. Грибники какие-нибудь, кто еще в лесу аукать будет. Уже совсем рядом! Девушка выскочила на тропинку, совсем узенькую, но самую настоящую тропинку, и на мгновение замерла. Куда? По тропе? Или опять по лесу?

— Ау! — раздалось совсем рядом.

Галка резко обернулась и остолбенела: в пяти метрах от нее на тропку выбралась девушка. Молоденькая, не старше ее самой. Но в таком прикиде… Будто с картины исторической! Длинный льняной сарафан (или рубаха?) белого цвета с разноцветной вышивкой вокруг ворота и на подоле. Тканый поясок, тоже вышитый, завязан спереди. Длинная русая коса, достающая до задницы, вокруг головы повязана полоска ткани. В руках, до запястий прикрытых рукавами сарафана, лукошко, какие можно купить на рынках, а на ногах… Галка захотела протереть глаза. Нет, не привиделось: девчонка обута в лапти!

Всё это Галке совершенно не понравилось. А еще сильнее не понравилось изумление, крупными буквами написанное на лице девчонки. Похоже, она удивилась еще больше калужанки. Черт, сумасшедшая какая-то? Или из ролевиков? Или каких сектантов? Но дареному коню в зубы не смотрят, других людей рядом нет. Больше никто из леса не выведет.

— Ты кто? — перешла в наступление Багранова. — С какого хрена так вырядилась? И где здесь город ближайший? Или деревня? И позвонить дай!

Реакция девчонки была категорически неадекватна.

— Мавка, — еле слышно прошептала она, — не забирати меня, мавка! Молода я, не ведати, что не можно грибы в лесу твоем брати!

Галка не поняла даже половины слов.

— Ты нормально говорить умеешь? — спросила она. — Что чушь несешь, какие грибы? Город где?

Ответ был еще менее понятен. Встреченная говорила не по-русски. Не то белорусский, не то украинский. Слова похожие, но понятно одно из трех. Впрочем, Галину собеседница понимала не лучше. Зато боялась. Минут пять разговора слепого с глухим ни малейшей ясности не принесли. Галка уже задумалась, не послать ли девицу куда подальше и двинуться по тропе, когда та вдруг вытащила из лукошка полотняный сверток и, боязливо косясь на «мавку», развернула его прямо на земле.

— Не серчай, мавка, — произнесла ряженая, склоняясь в поясном поклоне, — отведай снеди кривичской, не побрезгуй, — и испуганно уставилась на Багранову.

Отказываться Галка не стала. Не помнила уже, когда ела в последний раз. Да и вкусное всё: Кусок пирога с мясом, вроде такие кулебякой зовут. Или нет? Вареные яйца. Травки. Незнакомые, но вкусные. А вот это на лук похоже, только мелкий очень. Да разницы-то, весь день без еды по лесу шарахалась! Увидев, что Галка ест, девчонка повеселела, и слова полились из нее потоком. Если бы еще на нормальный русский перешла…

Удалось выяснить лишь, что зовут девицу Зорена, неподалеку есть какая-то «веска», где все так одеваются, Галку Зорена считает какой-то «мавкой» и страшно боится, но раз «мавка» не отказалась от угощения, то теперь она Зорене вредить не будет, а наоборот поможет, пошлет жениха. Часто повторяемое слово «Скуб» было не то именем этого самого жениха, не то и означало «жених».

В целом, бред впечатлял.

«Куда же меня занесло, — думала девушка, — вот тебе и чудес не бывает. Она не ролевичка. Староверы какие? Так те в Сибири. И по-русски говорят. А эта не пойми кто… Вески какие-то, скубы…»

Плодом размышлений стало решение идти вместе с девчонкой в «веску». Не может быть, чтобы там не нашлось кого-то более-менее нормального. А может, телефон заработает. Кое-как удалось втолковать этот план Зорене. Та смертельно побледнела, но возражать не стала, только начала уговаривать «мавку» не вредить родственникам. Пришлось еще полчаса втолковывать, что никого «забирати» девушка не собирается.

— И вообще, заладила: «мавка, мавка», — заявила она наконец, — Галиной зови. Или Галей! Галя я!

Зарена беззвучно пошевелила губами и выдавила:

— Галка?

На что калужанка только вздохнула:

— Галка. Видно, судьба…

Наконец, Зорена согласилась отвести новую знакомую в «веску». Аккуратно свернула полотно с остатками еды, убрала в лукошко и двинулась по тропе, то и дело оглядываясь. Галка взвалила на плечо коробку с краской и отправилась следом. Через полчаса девушки вышли на большую поляну. Или на маленький луг. В этот момент Галка поотстала, уставившись на широкую реку, раскинувшуюся по правой стороне, и стоящий у самого берега парусник. Чья-то яхта! Это же Ока! А если и нет, то на яхте точно есть какая-нибудь связи. «СОС» ведь в каждом фильме откуда-то передают. Не нужна ей эта сумасшедшая, надо к реке, на корабль!

Однако ситуация менялась слишком быстро. За спиной Зорены прямо из травы возникли два невысоких смуглых человека и бросились на девушку. «Сумасшедшую ловят? — подумала Галка, — а сами странные какие-то». И в этот момент один из нападающих ударил по лицу сопротивляющуюся девчонку.

Дальше Галка не думала. Пулей пролетев расстояние до дерущихся, она швырнула коробку в лицо одному из нападавших, подшагнула и в прыжке врезала ногой в затылок схватившему Зорену. «Маэ тоби гэри, — проскочило на краю сознания, — получилось!». А тело продолжало движение. Галка приземлилась на ноги, чудом избежав мелькнувшей над головой сабли («Ни хрена себе!»), ударила кулаком, кувыркнулась назад, не очень понимая, зачем, и, вскочив, с полуприсяда провела круговой удар ногой, одновременно охватывая взглядом панораму боя.

Вечное везение действовало и здесь. Первый клиент валялся с неестественно вывернутой шеей. Урод с саблей держался за пах, удар «вслепую» прошел очень удачно. Так же, как и круговой, подсекший колено еще одному нападающему, которого Галка даже не видела. Вот только еще двое повалили и вязали Зорену, вокруг Галки была чертова прорва народа с палками и саблями, а в девушку летели какие-то сети. Она нырнула вперед, споткнулась и покатилась в сторону. Сети пролетели мимо. Но пределы есть у любого везения. Что-то сильно стукнуло по затылку. И наступила тьма.

Река Ока, лето 6447 от Сотворения мира, серпень

Галка очнулась на поляне. Не на том лугу, где дралась, а на небольшой полянке в гуще леса. Даже не полянке, а скорее крохотной прогалине. Девушка открыла глаза и рывком села, оглядываясь вокруг и надеясь, что всё произошедшее было сном. От резкого движения закружилась голова. А может, не от движения, а от увиденного.

Кошмар продолжался. Вокруг оказалось на удивление много людей. И все они одеты в старинные одежды, вполне согласующиеся с той, в которой щеголяла Зорена. На многих — настоящие кольчуги. И оружие. У каждого. Мечи в ножнах на поясе и за спинами, ножи за голенищами непривычного вида сапог, дубинки, странно изогнутые палки, арбалеты, приспособления, типа того, которым пытался бить ее священник… И всё совершенно древнего вида! Но похоже, постоянно используемое и совсем не похожее на ту рухлядь, что пылилась на музейных полках.

А прически какие! У большинства толкущихся по лесу мужиков голова была гладко выбрита, и только на темени оставалась длинная прядь, убранная в некую помесь косы и «хвоста». У некоторых это образование располагалось впереди, на месте челки. К тому же многие еще и носили усы. Самые разные, но, в основном, длинные. У некоторых чуть ли не до груди свисали. Всё-таки ролевики… Но как они с такими прическами по улицам ходят в остальное время? Когда не играются в эти свои игры?

Народ вокруг занимался делом. Люди толпились у многочисленных костров, возились с лошадьми, таскали, носили, перегружали, устанавливали некие подобия… Чего? Палаток? Шатров? Юрт? Девушка даже не могла найти подходящие слова. Слишком не похоже на все, виденное раньше.

Чуть в стороне на деревьях висело несколько человек. Галка не без злорадства узнала нападавших на Зорену. Или таких же. Какие-то черные, хоть и не похожи на таджиков, работавших на стройке в Калуге. Что, попались, лапочки? Это вам не на девчонок с саблями кидаться! Уроды!

Уродов подвесили к нижним ветвям огромных дубов за связанные руки. Ноги, тоже спутанные, не касались земли. Или не дубов? Ботаника не была Галкиным любимым предметом. Да какая разница! Кто-то из этих козлов ударил ее по голове! Ну сейчас она им устроит!

— Суки! — прошипела Галка и рванулась к пленникам. — Всех порешу!

Сильная рука придержала за плечо, да так крепко, что девушка не смогла ни вывернуться, ни ударить держащего. А в следующую минуту уже и не хотела, поскольку он заговорил. На нормальном русском языке!

— Не торопись, крошка, — пробасил уверенный голос, — не убегут. Сперва мы их кой о чем поспрошаем, а там можешь хоть зубами глотки перегрызть. Мешать не будем.

Нет, язык все же немного отличался. Выговор непривычный. Но это такая мелочь по сравнению с тем, что ее понимали!!! А не догадывались о слове через десять!

Плечо отпустили, и девушка смогла, наконец, обернуться. Рядом стоял высокий широкоплечий парень, в белой рубахе, заправленной в полотняные штаны, подхваченные широким кожаным поясом. Меч на поясе. Прическа «под горшок» и чисто выбритое лицо выделяли его среди остальных. Хоть немного на человека похож…

— Дяденька, где я? — затараторила Галка. — Мне в Калугу надо! Я иду, иду, а тут лес всё и лес, а потом река и эти на Зорену напали! А Калуга далеко? А где коробка? Ее вернуть надо! В косметический на Гурьянова. А то скажут, что украла! А вы ролевики, да? Эти, как их, реконструкторы? В историю играете? А в какой век?

— Не части, — усмехнулся парень. — Сейчас Серый придет, объяснит, что к чему.

Подошедшему мужику было около сорока. Но фигура… Галка только сейчас заметила, что парни вокруг вообще отличаются завидным телосложением. Культуристы, что ли? Ага! Качки-реконструкторы! Как их Сережка называл? Файтеры, во!

Мужчина подошел поближе. Внимательно всмотрелся в девушку…

— Ну и как тебя сюда занесло, Галина Игоревна? Рассказывай!

Галка зачастила, перемежая рассказ ливнем вопросов. И снова начинала рассказывать, не дожидаясь ответов. Рассказала почти всё. Только основную причину умолчала, по которой оказалась в подсобке. Слишком уж она показалась интимной, чтобы выкладывать первым попавшимся людям. Тем более, «качкам-файтерам». Старик не перебивал, спокойно ожидая окончания словесного поноса. Наконец девушка выдохлась.

Мужик тяжело вздохнул, обвел взглядом подтянувшихся парней и сказал:

— Значит, заглянула к дружку в подсобку и прямым ходом сюда?

— Ага, — шмыгнула носом девушка.

— Потом прошвырнулась по лесу, подралась с арабами, двоих искалечила, одного убила…

— Как убила?! — взметнулась Галка. — Я никого не убивала! Я вообще крови боюсь!

— Как, как, — усмехнулся Серый, — как обычно убивают? По затылку шарахнула удачно. Купец клянется, что ты помершего ногой стукнула. А второму кулаком яйца разбила. И коленный сустав третьему размозжила…

Мужик говорил что-то еще, но девушка не слушала. Убила!!! Всё! Такое с рук не сойдет. И не посмотрят, что защищалась. Если бы этот урод отделался ушибами или переломами какими… А за убийство точно посадят!

— Они сами напали! — заорала вдруг Галка, чувствуя себя маленькой девочкой, на которую из темного угла комнаты надвигается жуткое чудовище. — Я защищалась! То есть, защищала! Я за девушку заступилась! У меня свидетель есть!!! Зореной зовут!

Господи, какой свидетель? Чокнутая девчонка, которая живет в какой-то веске и не говорит по-русски. И адреса Галка не знает…

— Ты чего так всполошилась? — удивился один из парней.

— Я не хочу в тюрьму, — прошептала Галка.

— В какую тюрьму? — искренне изумился тот, что хватал за плечо. — Убила и убила, что тут такого? Хазарина убить, ежели за дело, очень даже правильно. А что купец — араб, так и на то срать. Где мы, а где арабы? Халифат войной идти забоится.

— Правильно всё сделала, — добавил еще один, — только непонятно, как это тебе удалось.

— Я каратэ занималась, — еле слышно пояснила девушка, — три года. И везет мне. Обычно…

В ответ окружающие громко засмеялись. Вернее, даже заржали. Все, кроме самого старшего.

— Каратэ! — выдавливал сквозь смех сравнительно маленький (метр восемьдесят точно, а плечи…) чернявый паренек. — Три года! Девушка, можно с вами познакомиться?

— Везет ей! — вторил ему двухметровый богатырь. — Одна против восьмерых оружных! Троих положила! И получила не саблей, а единственной дубинкой, да еще тряпкой замотанной! Галка, я с тобой дружу!

— А ну ша! — оборвал разошедшуюся молодежь Серый. — Значит так, Галя. За хазар тебе никто и слова плохого не скажет. А вовсе даже и наоборот. Кто рабами торгует, тех нигде не любят. Можешь и остальных дорезать, если хочешь. Как допросим, так и режь. Ножик одолжу. И коробку свою выбрасывай.

— Как это, выбрасывай?! Ее в магазин вернуть надо!

Эта фраза вызвала новый взрыв хохота. Даже старик заперхал в кулак.

— Да че вы ржете, как ненормальные! — обиделась девушка. — Мне еще неприятностей не хватало за ту краску дурацкую!

— Не вернешь ты ее, — сказал, отсмеявшийся Серый, — и претензии никто предъявлять не будет. Некому их тут предъявлять.

— Как это некому?

— А вот так! Ты в прошлом. Десятый век. Калуга твоя на этом самом месте стоять будет. Лет через много.

Галка открыла рот. Потом закрыла. Снова открыла. Посмотрела на Серого. Обвела глазами замолкших дружинников. И жалобно произнесла, оседая на землю на подогнувшихся ногах:

— Это вы так прикалываетесь, да? Так же не бывает!

Серый сел на землю рядом с девушкой. Обнял, прижал к себе. И зашептал:

— Нет, не прикалываемся, к сожалению. Так шутить — слишком уж жестоко. Мы не звери.

«А я сразу тебе говорил!!! — твердил внутренний голос. — Отсюда и одежда древняя, и Зорена потому так странно говорила, и прически у всех дурацкие, и лес такой дикий! И без мусора совсем». Но верить категорически не хотелось. Не каждый день такими новостями огорошивают.

— А откуда же вы русский язык знаете? — Галка попыталась ухватиться за последнее бревнышко, тут же оказавшееся соломинкой.

— Мы из будущего. Как и ты. Только нас готовили специально.

Мир заполнила пустота. Вдруг исчез лес, поляна, синее небо. Звуки отодвинулись на дальний план, приглушились. Стало не плохо, а очень плохо. И Галка, из последних сил сдерживая слезы, задала контрольный вопрос: «А как обратно?» Получила контрольный ответ: «Никак», и, наконец, сломалась. Самая крутая и оторванная девчонка сорок девятой калужской школы уплывала в беспамятство с одной-единственной мыслью: «А как же мама?..»

Книга

«Колбасило Галку не по-детски. Ее собственное выражение, между прочим. Сама ляпнула, оправдывая именно такое определение своего состояния. Девочка часами просиживала у борта лодьи. Сидела неподвижно, упершись невидящим взглядом в воду, еле слышно бормотала: „Мама“ и, похоже, потихоньку съезжала с остатков ума. На ночевках бесцельно бродила по лагерю, пугая своим видом наиболее суеверных дружинников. Когда ей приносили еду — ела. Не кормили — не просила. Так же бездумно, как делала всё остальное. Полнейшее впечатление поломанной игрушки. Если о чем спрашивали, отвечала откровенно. И до тошноты честно. Со всеми подробностями. Нужными и не очень. Так и рассказала, что за нелегкая ее в ту подсобку занесла. Нет, потомок, этот секрет из разряда тех, что должен оставаться секретом без скидок на давность лет. Достаточно сказать, что причина была на редкость дурацкая.

Она сдавала нас по всем фронтам и по полной программе. По ее же меткому замечанию. Тут и в скрытнях нужды не было. Любой дружинник, внимательно послушав девчонку пару минут, был просто обязан заподозрить нехорошее. А уж десятки собак на этом съевший „чекист“ мог вытащить до последней ниточки всю подноготную.

К счастью, древляне общаться с внушающей опасение „мавкой“ не стремились. Как и она с ними. Обнаруженные у арабов девичью сумочку и коробку с краской удалось „отжать“ у Светлена достаточно легко. Собственно, сумочку он и увидеть не успел, спасибо сообразительному Изяславу! Не хотелось бы, чтобы князь вдумчиво исследовал паспорт Российской Федерации и мобильный телефон. Хватило долгих объяснений на тему флаконов с краской. Ссылки на „шаманские штучки“ он проглотил, но скорее всего, не поверил. И на девчонку продолжал коситься с подозрением.

На самом деле, если быть объективными, спасло это разрисованное чудо не только наше своевременное появление „окольчуженным роялем на волнах“, но и местная девчонка, из-за которой все и началось. Горячность, с которой Зорена требовала „не вбивати мавку, бо добра“ выглядела даже малость смешной. Особенно твердая уверенность в своем праве требовать. Непоколебимая, несмотря ни на пол, ни на статус освободителей. Чего больше в этой горячности: благодарности за неудавшееся спасение или надежды на выполнение обещания (по утверждению Зорены, Галка грозилась обеспечить ее женихом), понять никто не мог, да, если честно, и не пытался. Но напор девицы впечатлял.

Галку оставили при посольстве под нашу ответственность. А потом, понемногу, отношение стало меняться. Не могут нормальные мужики, ходящие под смертью, смотреть на потерянно бродящего вокруг ребенка и не проникнуться жалостью. А что ребенок — симпатичная девушка, это вопрос номер два. И цвет волос никого не отпугнет, не умеют такие люди бояться подолгу. Чувства постепенно накапливались, а потом случились два события.

Во-первых, за то время, что Жерех с Вашко выколачивали из купцов сведения о „явках и паролях“ в Новгороде и других городах и разыскивали место, откуда захватили Зорену, сама девица времени зря не теряла. В итоге, торжественный приезд в ее родную веску оказался нужен лишь для того, чтобы Скуб, один из древлянских дружинников, попросил у Зорениного отца руки дочери. Оказывается, славянские обычаи, при всей их кажущейся сложности, позволяют сыграть свадьбу за сутки. А ежели еще и сватом выступает князь…

В общем, день задержки, первая брачная ночь… И на утро молодая жена растрепала всем встречным и поперечным, что добрая мавка обещание сдержала и мужем обеспечила. После чего еще не развезенные девицы бросились обхаживать и осаждать „мавку“. Находившаяся в полной прострации Галка ничьим обхождением, состоящим из еды, не пренебрегла. Но то ли боги были против, то ли звезды раком стали: наша доморощенная сваха никого больше замуж не выдала. По крайней мере, у нас на глазах.

Большую часть освобожденных девчонок увезли новгородцы, а тех, которым оказалось по пути с нами — Светленовы кмети. Надо отметить, что княжья дружина плюнула на несколько потерянных дней, но никого из девок в лесу не бросила, обеспечив страдалицам доставку до дома и сдачу на руки родителям. Вот как авторитет государственной власти набирается. А не пустыми обещаниями и длинными иномарками….

Еще через пару дней пополз слушок, что шаманка шляется по лагерю не просто так. Это она отгоняет злых духов. Шептались, мол, боги „мавку“ любят, а потому и отметили ее волосами, будто в чернике вымазанными… Ну и так далее, и тому подобное. Понимающий человек, конечно, сразу бы приметил выучку наших времен и уши Изяслава. Слишком уж они отчетливо топорщились за очередной порцией слухов.

Оказавшаяся в центре всеобщей любви и внимания Галка потихоньку оттаивала. Во взгляде появился интерес к жизни, девушка начала приглядываться к окружающему, задавать какие-то вопросы и даже учить местный язык. И после волока из перекрашенной Снегурочки снова стала той самой девчонкой, которой, видимо, была раньше. То есть „крутой и оторванной“.

Оторванность проявилась мгновенно. „Подарок“ оказался абсолютно несдержан ни на язык, ни на руки. Не проходило ни одного дня без какой-нибудь глупой шутки или розыгрыша. Иногда казалось — мстит „мавка“ окружающему миру за своё незапланированное путешествие в прошлое. Каждый раз Серый читал ей нудную нотацию, журил по-отечески или крыл матом. Короче, отрабатывал педагогические приемы. Совершенно безрезультатно. Наверное, стоило девчонку вовремя выпороть. Но настоящей злости не было, жалели дурочку неимоверно, и эта жалость лезла сквозь все разносы, сводя их ценность к абсолютному нулю. Да и шутки были не злые. Так, игра. И, естественно, доигрались.

Мы приглядывали за каждым шагом подопечной. И охрана у князя Светлена хлеб ела не зря. Тот же хазарский лазутчик на полет стрелы бы не подобрался. Но… однажды утром оселедец князя, не проникшегося общим добродушием и вечно изводившего Галку мелкими придирками, оказался фиолетовым. Точь-в-точь, как мавкины волосы…»

Кордно, лето 782 от взятия Царьграда, червень

Звонок Скворца застал врасплох. Хотя и не должен был. Но крайние[47] две недели скрытнику было не до русинов. Дело «нохчей» перешло в активную стадию. Все нужные связи прослежены, личности установлены, резонов и доводов тоже хватало. Пришла пора прихлопнуть гадину, свившую гнездо в центре державы и собравшуюся нагло раскинуть щупальца по всей стране.

Конечно, сам Лютый на задержания не ездил. Хватало умельцев. Руководство решило не скромничать, и операцию проводили с размахом. Кроме оперативников Управы привлекли спецназ городской стражи. Даже «Стрибоговых детей» в паре тяжелых случаев выдернули. На то они и потомки бога, чтобы самые сложные вопросы решать. «С неба на землю, коленом в пузо, руки за голову и в расстрельный ров». Естественно, стреляли редко. Нет, рва большинству заговорщиков было не избежать, излишним милосердием в Великом Княжестве не страдали. Но попозже, когда уже не смогут сообщить ничего нового.

Задержанные шли потоком, порубы были переполнены, дознание не замирало ни на миг, и поспать пару-тройку часов в сутки было за счастье. Именно для этого при каждой службице скрытников специальная спаленка предусмотрена. Хорошая спаленка, тихая. И пару хитростей на нее навели. Засыпаешь, как сознание теряешь. И ни повешенные не снятся, ни на кол посаженные…

Пахали дознатчики, как проклятые. А Буривой, раскрутивший дело, больше других. И через неделю казался неупокойником, сбежавшим с погребального костра. Но результат того стоил: все сколько-нибудь значимые в деле тати были схвачены. На допросах самописцы не успевали. Соловьями пели задержанные, выкладывая подноготную подельников и мелкие детали, упущенные следствием. Очень уж хотели лопатами убирать снег за Большим Камнем. Лишь бы не на шибеницу.[48] Вот и «сливались» в надежде поблажки на Княжьем Суде. А то, что дело пойдет именно туда, сомнений не было: не чистая татьба планировалась, повыше задумки шли. Собственно, нохчи по крови никакой роли там не играли. Да и не было их среди татей. Просто человек, с которого началось следствие, хоть и славянин, но происходил из кавказских земель. Так к делу название и прилепилось. Заодно до определенного предела маскировало истинные намерения.

А заговор знатный выходил. Одних посланских[49] восемь человек влезли. Три страны замазаться не постеснялись, даже не побоялись шума лишнего. Ничо, время придет, припомним, кто пакости измышляет и по-тихому гадить намеревается…

Допросы, беседы, доклады, составление берес, опять допросы, снова бересы, получение начальственных люлей, еще бересы, короткий сон провалом в темень, и новые бересы…

А потом наступила тишина. Разом. Все, кто надо, оказались допрошены. Всё, что положено — написано. Дело сдано и, по сути, закончено. До суда еще не близко, но дальнейшее — сплошные уточнения. А работу в других городах и без него сделают. Не только в столице волхвы имеются. Можно ехать домой и выспаться. Тем более впереди выходные, а до конца служебного дня осталось всего ничего.

Садиться за руль старвол[50] не решился, слишком устал. Вызвал управский самобег с возницей по праву усталости[51] и расслабленно развалился на заднем сиденье, бездумно уставившись в окно. Тут зажужжал в трясучке разговорник, пытаясь вывалиться из неглубокого нагрудного кармана уставной кашули…

— Да, — откликнулся Лютый, пытаясь не вывернуть челюсть в отчаянном зевке.

— Исполать, волхв, — раздался в трубе довольный голос Скворца. — Ты там живой?

— Слегка, — ответил Буривой. — Но, если между нами, даже дышать не хочется. Заездили.

— Терпи, бача, курбаши станешь! — хохотнул в трубку Скворец, припомнив старую поговорку, времен Пуштунской Войны. — Воеводу не повесили?

— Молод еще, — отшутился Лютый. — Плечи узкие, погоны воеводские не удержатся.

Шутка согрела. За нохчское дело, да и в совокупности со старыми заслугами, вполне могли младшего дать.[52] А уж какая-то награда по-любому светила. Похоже, воевод-розмысл кое-что знал сверх положенного. Не в деталях, конечно, даже не в сути, но что-то знал. Например, что все службы на ушах стоят….

— Найдешь силы до меня добраться? Или совсем от усталости падаешь? А то у меня тут варенья банка закисает. С большой ложкой.

— Только ради варенья еду! — Лютый зевнул. Смачно, до хруста в челюсти. И бросил вознице:

— Поворачивай, Влотко. В Большую Гридницу.

Река Десна, лето 6447 от Сотворения мира, серпень

Подскочивший, словно по тревоге, на непонятный шум Серый влетел в шатер князя. И остолбенел, лишь невероятным усилием воли не дав челюсти стукнуть себя по груди. У вошедшего следом Вашко с самообладанием было похуже. Дружинник, не сдержавшись, выругался. Светлен оглядел ошарашенные рожи русинов и хмуро произнес:

— Ну? Что уставились? Хорош?

И добавил несколько фраз, явно почерпнутых из лексикона посольства. Во всяком случае, ни у вятичей, ни у полян слов таких раньше не встречалось. Оказывается, русским командным древлянин владел очень неплохо. Пока князь ругался, оба успели прийти в себя и сообразили, что произошло.

— А тебе идет, — сказал Вашко, с трудом сдерживая улыбку.

— Что идет?! Ты у меня сейчас пойдешь, — Светлен опять перешел на мат, а потом обратно. — Не посмотрю, что посол! Это что такое? — он ткнул пальцем в район головы. И снова добавил пару крепких выражений.

— Судя по всему, — ухмыльнулся Вашко, — ты обидел малолетнюю шаманку. Или малолетняя шаманка на тебя обиделась. Это неприятно, но не опасно.

Серому смеяться не хотелось. Дура-девка мало того, что сама сунула голову в петлю, так еще и их может подвести под неприятности. И значительные… Прикажет разъяренный князь посечь головы и бестолковой колдунье, и ее заступникам, и посекут, не взирая на наметившуюся дружбу. Не столько жизни свои жалко, сколько навсегда испорченных отношений с Киевом! Из-за пионерлагерных шуток приблудившейся школьницы!

— Не опасно, говоришь? — прошипел князь, настроение которого колебалось между отметками «легкое бешенство» и «кого бы казнить в особо извращенной форме». — Кто мне клялся, что от мавки беды не будет? Сегодня же на дым переведем, пока всю дружину не околдовала!

— Да чтоб у меня все беды такими были! — попер в атаку Вашко, за время пути успевший сдружиться с древлянином. — Свет, хочешь, шаманку попрошу, и меня покрасит? Будем фиолетовыми побратимами!

— У вас что, побратимы волосы в один цвет красят? — ярость немного приутихла. Отходчив всё же Светлен. Особенно если отвлечь чем-нибудь.

— У нас — нет, — замотал головой Вашко. — У южаков — частенько.

— У южаков… — задумался князь, — это что ж, бывают фиолетовые побратимы, красные, голубые…

— Голубые — нежелательно, — поспешно сказал Вашко.

— Почему? Цвет неба!

— Не только. У южаков голубой — самому Тенгри принадлежит. Людям не положено. Молнией шарахнет, не хуже Перуна, — сочинив подходящий ответ, проскочил неудобную тему русин. — Да и наша «мавка» умеет только в один цвет красить. Молодая еще. Глупая.

Светлен опять вспылил:

— Зови сюда свою «мавку». Пусть обратно расколдовывает! Тоже мне, молодая и глупая!

— Зачем обратно? — недоуменно уточнил Вашко. — Галка тебе уважение оказала. Степные боги крашеным помогают. Не Перун, конечно, но лишним не будет.

— Так они к девчонке и прислушаются! — недоверчиво хмыкнул князь. — Не смеши мои сапоги, брате! Боги не всегда и старейших выслушивают, а ты на мокрощелку надеешься.

— Не скажи, княже, не скажи, — вмешался в разговор до того тихо сидящий на ковре в глубине шатра Жерех, — боги мавку любят. Вспомни. Купец заморский обидеть возжелал, и где он сейчас? Раков кормит. А дивчина от всего сердца накормила — счастье своё нашла.

Серый с благодарностью кивнул сотнику. Вовремя поддержал. Очень вовремя. Можно бы, конечно, и откреститься от девки ради высокой цели, но мутило от одной мысли о таком предательстве. Русские своих не бросают. Жерех тем временем продолжал, почуяв, что не против княжеской шерсти его речи.

— Боги волхвинку малую любят, — повторил он, — про то вся дружина говорит. Кого знаком метила — того боги южанские добром не обошли. Можно глупость девичью на пользу повернуть. Если с подходом правильным к делу отнестись.

— Сговорились вы, что ли? — хмуро спросил Светлен, все еще косясь на кончик фиолетового чуба, падающего на глаза. — Мне что, так и ходить, народу на посмехание?

— Почему нет? — улыбнулся Серый. — Давай всей малой дружине чубы перекрасим. И обзовем покрасившее да погрознее. К примеру, «волки Велеса». Будет тебе отличительная примета отборных войск.

Князь задумался.

— А что, — уже спокойней произнес он, — неплохая мысль. Давно хотел лучших воев отметить. А то буянит такой в кабаке, сослепу и не разглядишь. А тут, все налицо. Не отбрешутся. Только Велеса к южным богам мешать не будем. Вот Стрибог, тот в самую ту масть ляжет. Обзовем «Стрибоговы дети»!

Присутствующие закивали одобряюще, название понравилось.

— Но шаманку накажите, чтобы невместно было князей по ночам перекрашивать!

Книга

«Разрулить» ситуацию со Светленом удалось чудом. Кабы не Жерех с неожиданной идеей фиолетовочубого спецназа, не сносить Галке головы. И хорошо, если только мелкой хулиганке.

А наказания девчонке удалось избежать. Ей, правда, пришлось перед князем повиниться. В процессе еще и умудрившись рассмешить Света до желудочных колик.

Особо не афишируя, князю поднесли виру от русинов. Мы же обещали, что дуреха себя вести будет адекватно. Нам и расхлебывать. Откупное Вяшко собирал, отрывая от сердца. Но все же сумел расстаться с кевларовым поддоспешником и парой новеньких метательных ножей, на которых еще мухи не любились. После Галкиной косухи, джинсов и краски для волос, аисторизмов боялись куда меньше. Даже Серый особо не бурчал. Хотя паспорт, телефон и брелок с компасом припрятали. Впрочем, компаса у нас и самих были, и куда лучше дешевого брелока, сработанного «великими тайскими мастерами».

Князь с недоброй ухмылкой виру принял. Внимательно выслушал клятвенные заверения, что «она больше не будет», согласился, что всё, что ни делается — к лучшему, и уже в уравновешенном состоянии духа пошел разносить охрану, прохлопавшую малолетнюю террористку. А в процессе, еще и отбирать народ в «группу „Альфа“ с фиолетовым уклоном».

Река Десна, лето 6447 от Сотворения мира, серпень

— Галка!!!

Голос воеводы разнесся над берегом ревом разъяренного тигра. Впрочем, голос можно было и не повышать. Девочка с утра вела себя тише воды, ниже травы. И даже участвовала в приготовлении завтрака. Заслышав рев, она поспешила навстречу Серому с Вашко с глиняными мисками в руках.

— Покушайте, дядя Сережа! — заботливым голосом затараторила кашеварка, старательно отводя глаза. — Похлебка вкусненькая получилась, наваристая!

— Похлебка?! — воевода чуть не вышиб миски из девичьих рук, но за мгновение до этого Галка умудрилась всучить их Вашко. — Похлебка?! Ты мне скажи, какой козел тебя надоумил?! А?! Или сама тупая настолько?! Тебе что, больше заняться нечем?!

— Но дядя Сережа, — заныла девчонка, — все же делом заняты, я одна болтаюсь, как хвост в проруби. А похлебку сварить — больших умений не надо, вот я…

— А почему холодная? — спросил Вашко.

— Так вода в ручье ледяная прямо, — опять зачастила Галка, — аж руки стынут. Из холодной воды горячая похлебка никак не получится…

— Какая вода? — перебил ее Серый. — Кому похлебку?! Кто, парикмахерша ты хренова, придумал князей по ночам перекрашивать?!

— Каких князей? — удивление девочки было совершенно искренним. Если, конечно, не присматриваться. — Я никаких князей не красила…

— А кто Светлену фиолетовый чуб подогнал? Заслав, что ли? Или Изя?!

Галка старательно задумалась, от напряжения даже закусив губу.

— Светлен — это такой матерщинник в татуировках? Так разве ж он князь? Князей таких не бывает! Князья — они…

Галка провела двумя руками вдоль своей фигуры в уточняющем жесте. Получалось, что фигура у князей, по мнению калужских барышень — женская, с грудью не меньше шестого размера, широченными бедрами и, почему-то, такими же плечами.

— Да что ты в князьях понимаешь, идиотка! — снова вспыхнул Серый. — На хрена ты вообще кого-то красишь? Заняться нечем?

— А чего он обзывается? — надула губы Галина. — Всё «мавка», да «мавка»! А вчера еще и «нечистой силой» обозвал! Это с какой радости я нечистая?

— А что, чистая? — тут же влез Изяслав. — Ты, чудо гороховое, в зеркало когда последний раз смотрелась?

Симпатичная девичья мордашка действительно была густо перемазана сажей: готовить в глиняной посуде без ручки — это не туристские котелки на рогульках подвешивать. Особенно когда и с котелками-то навыка нет.

— В Калуге! — обиделась девушка. — Сами у меня все вещи отобрали! Ни в зеркало посмотреть, ни макияж поправить!

— А ну заткнулись все! — рявкнул Серый. Только балагана сейчас и не хватало. — Еще раз! За! Каким! Хреном! Ты! Покрасила! Князя! Светлена?! Ты можешь внятно объяснить, художница недоделанная, на кой ляд тебе это понадобилось?!

— Я доделанная! — обиделась девушка. На глаза навернулись слезы, предвещая близкую истерику с соплями и воем. Впрочем, подобное выражение Галкиного лица всем было хорошо знакомо, но полноценной истерики не наблюдал никто. — И вообще, я не хотела… Оно само получилось… Мимо шла, а там он лежит… А чего он…

— Само, значит?! Ты просто мимо шла? С баллончиком краски? Внутри княжеского шатра?! Как тебе вообще удалось через охрану пройти, ниндзючка доморощенная?!

— Не знаю, — слезы начали прокладывать относительно чистые дорожки на измазанном лице. — Не было там охраны. Не видела никого. Он ругается на меня вечно. И матерится. Ему можно словами всякими называть, да?! А мне что, молчать только?! Он…

— Он — князь! А ты здесь — никто! Ты хоть понимаешь, что он кивнет, и тебе отчекрыжат твою фиолетовую кочерыжку по самую шею?! И никакое везение не поможет. И нам за компанию звездюлин прилетит. Понимаешь?!

Галка насупилась. Сомнительно, что понимала. Но плакать перестала. И то хлеб. Не любил капитан Волошин, когда из-за него женский пол плачет… Но, блин, какая дура. Вот и стоит, руки в бока уперла. И не верит в те вещи, из-за которых он тут распинается. Ну не может же такого быть, чтобы за невинную шутку голову отрубали. Подумаешь, чуб покрасила… И как ей объяснять?

— Между прочим, — протянул Изяслав, — хоть мужики тебя от казни и отмазали, а коробочку с краской отдать придется…

Найти слабое место Изя мог у любого. Коммерсант, итить его налево!

— Как это отдать! — немедленно вскинулась Галка. — Нельзя ее отдавать! Ее в магазин надо вернуть! Она же краденая! То есть, случайно прихваченная! Ну, в смысле, сама привязалась! Но скажут, что краденая! Нельзя ее отдавать!

— Да не части, — отмахнулся Славик, — собственно, отдавать краску Светлену или нет, теперь не важно.

— Почему? — уставилась на него наказываемая.

— По местным обычаям, если девушка парню что-то с головой делает, ну венок там одевает, или платок накидывает, это равносильно приглашению на сеновал. Без кузнеца. А уж покраска волос тянет минимум на замужество. С отягчающими в виде десятка детей. Так что краска будет у твоего мужа.

— Чего?.. — Галку, вроде бы, проняло. У оторвы, оказывается, что-то в голове есть.

— Чегочка с хвостиком, — отозвался Вашко, подхватывая игру. — Теперь ты, как честная девушка, просто обязана на нем жениться. То есть, замуж выйти. Будешь пятой княжеской женой. Или шестой. Вот придем в Киев…

— Не хочу пятой! — взорвалась Галка. Слез не было ни в одном глазу. — И первой не хочу! Мне нельзя замуж! У меня этот… целибат! Вот! Пусть казнит лучше?!

— Так ведь казнит, — сказал Серый. — Тут люди простые. И прямые, как трамвай.

— И пускай казнит! А замуж не пойду! Стремный он! И воняет, что твой мамонт!

— О чем ругаетесь?! — спросил незаметно подошедший Светлен. Русинская речь с «южанским выговором» на такой скорости им не воспринималась.

Галка выпрямилась, гордо вскинула голову и, упершись взглядом в глаза Светлену, медленно произнесла:

— Ты можешь меня казнить, князь, но замуж я за тебя не пойду! И краску не отдам!

Не успевший остановить девчонку Серый схватился за голову. Вашко обоими глазами начал подмигивать Светлену, пытаясь намекнуть ему, что это розыгрыш. В удивлении вскинул голову Жерех. А виновник торжества вдруг стукнул ладонями по бедрам и захохотал, с трудом выдавливая сквозь смех:

— Ну, мавка! Ну, молодец! Не пойдешь, значит?! А если я хорошо попрошу?

— Всё равно не пойду! — притопнула ногой Галка. — И не проси даже. И перестань меня «мавкой» называть. Меня Галей кличут!

— Как? — выдавил Светлен, не переставая смеяться. — Галкой? Отдай ее, воевода! Замуж отказывается, так будет «Стрибоговым детям» чуприны красить, а?! Что ж теперь за дружина без багряных чубов? Ладно, красавица, — наконец, просмеялся он, — неволить не буду. А стряпней своей угостишь в знак примирения?

Эта фраза была для девушки сложновата, и Серый поторопился перевести:

— Пожрать князю тащи. И теплого, а не из ручья! — и, глядя, как Галка метнулась к костру, пробормотал ей вслед. — Террористка на мою голову…

Кордно, лето 782 от взятия Царьграда, червень

На столе Скворца Буривоя ждала большая чашка кафы.[53] Черная жидкость была такой крепости, что тут же свело скулы. Зато в голове малость прояснилось. Лютый отхлебнул еще пару глотков и вопрошающе уставился на хозяина:

— Не томи, Голуб Мстиславов, не на кафу же звал.

— Не буду тебя мучить, не буду, — кротко улыбнулся Скворец и тут же перешел к делу. — Прочел я твою книгу. Обдумал. В бересах кое-каких порылся. Удивил меня твой предок.

— Не предок мне Мстислав, — поморщился Лютый. — Мой род от Нежданы, сестры его, и Буревоя. Но почему-то книга у нас хранится.

— Это не важно.

Скворец отмахнулся от пустяковой детали, миг помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил.

— То, что ты знаешь, пропущу. Сразу выводы. Изложенная в книге версия абсолютно логична, непротиворечива, всем имеющимся у нас данным соответствует и объясняет их лучше существующих версий. Это раз.

Лютый кивнул. И покрепче ухватил чашку. Горячие бока, обжигая пальцы, будили не хуже завезенного из Арабии напитка.

— А второе что?

— Физики утверждают, что путешествие во времени невозможно в принципе.

— Почему? — не понял Лютый. За прошедшее время он уже сжился с этой невероятной мыслью. И потому неверие других вызывало удивление.

— «Если ты пойдешь в прошлое и убьешь собственного дедушку, то не родишься и не сможешь пойти в прошлое», — розмысл явно кого-то передразнивал.

— Это что за бред? — голова с устатку была не в состоянии переварить столь сложную фразу.

— Основной довод противников, — пояснил Скворец, мгновенно посерьезнев. — Сам понимаешь, не стоит и гроша. В нашем случае, как только русины изменили историю, по логике недоверцев,[54] они должны бесследно исчезнуть. Или в пустоте раствориться до того, как изменили. Ну и дальше в том же духе.

Он посмотрел на осоловелые глаза скрытника и добавил:

— Признаюсь, сам в этих резонах запутался. Суть в том, что я Мстиславу почти поверил. Достаточно, чтобы попытаться доказать правоту. Или неправоту. Но работы предстоит немало.

— От нас что?

— Как всегда, — развел руками воевод-розмысл. — Я собираю группу. Привлеку кое-кого со стороны. Стрыя твоего, например. Нужны люди, способные посмотреть на происходящее и произошедшее с разных сторон. Введу в курс дела, наметим план работы, раскидаем обязанности. От Управы наблюдатель нужен. Ты им, друже, и будешь, поскольку заварил эту кашу.

— Назначенный наблюдатель?[55] — удивился Лютый.

— Так точно! — подтвердил Скворец. — Как только всех соберу, даем делу первую скрытность. Так что без тайных никуда. Я бы прямо сейчас дал, но зачем время терять? Пусть люди работают, пока допуска подписывать будем, — Голуб посмотрел на хлопающего глазами волхва и рассмеялся. — Не бойся, по раскопкам тебя таскать не станем. Разве что в качестве кострового.

— Да таскай, сколько влезет. Лишь бы результат имелся.

— Учту, — усмехнулся воевода. — Ладно, езжай спать, а то прямо здесь свалишься.

— Угу, — кивнул Лютый, и снова с трудом подавил зевок, рвущийся наружу. — Просьба одна. Будешь Ждана приглашать, скажи, что я за него просил. Старику приятно будет, что не забываю. Будто его можно забыть!

— Это точно, — хохотнул Скворец. — Сделаю. Не вопрос.

Книга

«В Киеве нас не заметили. Нет, все, кому надо, о вятичском посольстве знали. И кому не надо — тоже. И что с того? Прислали очередные земли своих представителей. Вождей по лесам сотни ховаются. И посланников их в Киеве предостаточно. Что, из-за каждого хай на весь мир поднимать? Обойдутся! Каждый князек, сумевший свой сосновый кремль осиновым тыном обнести, с одной стороны, хочет быть полновластным владыкой „своей земли“, но с другой, отлично понимает, что два десятка его дружинников — ничто перед настоящей опасностью. Вот и жаждет в защитниках иметь не кого-нибудь, а князя. Притом, не слишком далекого, да посильнее, и чтобы справедливый и милостивый. А еще желательно, чтобы по крови родство было хоть на осьмушку. В общем, идеал, которого, естественно, не существует и существовать не может.

Тот же Игорь и кровей был не самых драговичских, и милостивостью и терпимостью излишней похвастаться не мог. Да и не горел особо. Ну не знал Светлый Князь новомодных в далеком будущем словечек „гуманизм“ и „толерантность“. Надеюсь, потомок, они и тебе неизвестны. А главное, твоему Князю. И разъяснять непотребство это не буду. И не проси.

А может, знал, но понимал в другом значении. И применял соответственно. В двадцать первом году, например, провел переговоры с печенегами. И так активно внедрял принципы толерантности и общечеловеческих ценностей, что кочевники о набегах на Русь и думать забыли. Полгода со всем возможным гуманизмом гонял бедолаг по степи, вырезая самых упертых и непослушных. Результат державного всепрощения налицо — печенеги с тех пор шелковые. Те, которые умудрились вовремя сдаться. О чем князь не попросит, всё сделать готовы. Наперегонки мчатся просьбы княжеские выполнять.

В общем, правильно Рюрикович слова эти понимал: когда руки сильные мечом владеть умеют, и меч добрый к этим рукам прилагается, все по отношению к тебе гуманны, толерантны и вообще, белые и пушистые. А ежели силушку растратил вхолостую да на глупости — то горе беззащитным. Или беги к князю на поклон. Но и чрезмерной жестокостью князья Киева не страдали. Тех же печенегов, к примеру, не извели под корень, даже наоборот, привечали иногда. А почему нет? Тоже славянские корни имеются, хотя и понахватали со всех сторон разной крови. От булгар, угров, касогов всяких и прочих ясов. Дикое Поле — та еще плавильная печь степных народов…

Справедливый князь. И сильный. Два главных условия. Вот и тянулись к нему люди. В смысле, племена под его руку. И посланников слали.

Внешне мы не выделялись из этого ряда. Что Буревою это обошлось в раннюю седину — вопрос номер два. А внутренне… так про то не всем ведомо. А потому и не должен был Игорь принимать нас сразу по приезду. Не за что. Хотя знал, конечно, всё. Светлен к нему прямо с причала рванул, даже рубаху не одел, так и поперся в дареном поддоспешнике. И появился только дня через три».

Киев, лето 6447 от Сотворения мира, серпень

Знатный мастер в княжьем тереме пол стелил. Половицы одна в одну. И в цвет подобраны, и по рисунку древесному. У стен — чуть ли не черные, а на середину сбегаются уже белыми. И ни скрипа малейшего под тяжелыми княжескими шагами не слышно. Только грохот. Князь мечется разъяренным зверем, опрокидывая лавки и топоча сапогами. Слава Роду, посуды нет, а то бы в стены метать начал. Со звоном в разные стороны… Хоть и не пристало подобное владыке земли русской.

Половики, может, и смягчили бы топот, да нет половиков. Игорь сам излишнюю роскошь презирает и помощников с друзьями таких же подобрал. Всё ключник, старый да опытный, третьего князя на сундуках своих переживший, упрятал поглубже для пущего сохранения. Князь не вечен. А следующему может и в пригоде стать. Жизнь — штука такая. Повторяющаяся с прикрутом да с хитрыми разворотами…

В дальнем углу, привалившись к стене, увешанной оружием, прислонился человек в простой поношенной рубахе. Лишь по вороту украшенной вязью шитых красной нитью волков, приличествующих волхву, но не воину. Впрочем, человек и был волхвом. Но и воином тоже. Достаточно на шрам посмотреть, наискось тянущийся через лицо. Да и меч, прислонившийся в гордой страже к стене, недвусмысленно намекал, что одно другому не мешает, если с верной стороны подойти…

Еще один человек примостился около входа. По этому сразу видно — воин. Уверенно говори, не ошибешься. Кто еще к князю может почти голышом заявиться? Лишь простые холщовые штаны, поддоспешник простеганный без поддевки, напяленный прямо на тело. На руках кожи и не видно почти — все в черной вязи перуновых знаков, голова почти полностью выбрита, оставлен только на темени длинный, вершков в шесть, чуб, выкрашенный в ярко-фиолетовый цвет.

Оба наблюдали за бушующим князем. Воин, хмурясь и терзая в руках подобранную по дороге веточку, а волхв — улыбаясь уголками губ.

— Княже, от твоего мельтешения меня стошнит скоро, — наконец не выдержал последний. — И все угощение твое на пол выверну. А он красивый у тебя, ладный. Неохота столь дивную работу извержениями брюха портить. Золотом ведь плочено. Мастер не Кукуй будет?

Игорь остановился рывком. Словно наткнулся на невидимый утес. Замедленно повернулся к наглецу. А тот продолжал улыбаться, даже поймав бешеный взгляд.

— Кукуй, говорю, пол стелил? Аль другой кто?

Сообразив, что все идет совершенно не так, как должно, Игорь выдохнул. Провел обеими ладонями по лицу, словно нехитрым этим движением снимая все беды. Отряхнул брезгливо. Сделал несколько шагов, больше не похожих на метание по загону плененного зверя.

— Да я откуда знаю?

— Аль не хозяин в своем же доме? — хитро усмехнулся человек. И дернулся в сторону, уходя от увесистой княжьей оплеухи, пролетевшей совсем рядом.

— Хозяин, — тихо ответил Игорь. И присел рядом. — Только понимаешь, друже Вукомил, иногда не хозяин.

— Не нравятся пришлые? — тут же спросил Вукомил, верно уразумевший причину.

— Нравятся, не нравятся, — скривился князь, помотал головой. — Не жену выбираю, чтобы дупу на ухват проверять. Странные они.

— И что, что странные? — спросил скрытник. — Вои из них, по всему судя, отменные, и доброго немало уже наворотили. Хазарам неплохо вложили. Дружине нашей и мечи доставать не пришлось. И в лекарском деле поправка какая вышла! — Вукомил восторженно причмокнул, вспоминая доклады лазутчиков.

— Как вломили, видел? — князь осушил братину с квасом, до того прячущуюся от начальственного гнева под лавкой. — Видел бы, так тоже забеспокоился.

— Сам не видел, — с готовностью согласился Вукомил. — Но если глаза не видят, то уши слышат. Рассказывали. И даже рисовали.

— А Светлен видел, — отрезал князь и махнул в сторону дернувшегося воина. — Перед собой, как тебя сейчас.

— Видел, — с готовностью повторил древлянин. — И в деле видел, и в быту. И оружие видел.

— И что? — спросил волхв. — Справные воины. Мог им и Перун помочь. Он таким вежество оказывает. Да и с Тенгри степным знаются. Небо своим помогает.

— И оружие дарит? — скривился князь, словно хлебнув перестоявших и скислившихся медов.

— Всякое бывает, — пожал плечами Вукомил. — С неба камни падают, руда из них чистейшая. Чем не Перунов дар справному вою?

— Так то руда. А то — готовый самострел. Который по десятку выстрелов без перезарядки дает, — князь выставил указательный палец. — Или полтора десятка за раз мечет. Но и то ладно. Спроси у кузнецов, с какой руды такие мечи сковать можно, что они в дар прислали? Ни с какой! Так бывает?

— Бывает, — снова повторил Вукомил и повернулся к Светлену. — А что корешки твои говорят? Воевода-то, понятно, темнить будет. Ему уставом положено. А Заслав прямой, как меч. Или молчит?

— Отчего молчит? — удивился Светлен. — Между побратимами таиться никак не можно. Все как есть рассказал. За морем-океаном купили. За самострелы по весу смарагдами отдали. А за мечи — рухлядью мягкой.

— Полвоза мечей! Одинаковых, — чуть ли не взвыл князь, которого загадка терзала хуже каленого железа. — Не бывает так! Песчинки, и те разные!

— Княже, а тебе какая беда? — тихо спросил волхв. — Плохого в том нет. Снова повторю, раз ты отупел от гнева. Вот как на чем черном за руку поймаешь, тогда и будешь пардусом скакать да желчью исходить. Говорят же тебе, купили. За морем-океаном. По весу смарагдами отдали. Вот и копи смарагды с мехами, коли и себе такие клинки хочешь. Или дары вятичские прими, а от дани откажись. Ярослав нам доброе дело предлагает.

— Ладно, — Игорь окончательно обуздал гнев. — Рассказывай, сыне. Всё, без утайки.

— Так рассказал уже, князь, — недоуменно ответил Светлен. — Чего лишний раз языком трепать?

— Ничего, повторишь, от этого только польза. А надо будет — еще и запишешь. В подробностях.

— Вплоть до того, сколько соли в кулеш сыпят, — поддержал князя Вукомил. — В нашем деле любая мелочь мелкая зело полезна может стать. Но лучше я вопросы задавать буду, а Мал мне отвечать. Обоим легче пойдет.

— Спрашивай, — согласился Игорь. — А я в сторонке посижу.

— Посиди, княже, посиди. Может, и сам чего спросить решишь.

Игорь отсел подальше, чтобы не мешать разговору, больше похожему на допрос.

Волхв со Светленом пересели поближе к окну. Вукомил вытащил из кисета, плотно примотанного к бедру, стопку нарезанной бересты, разложил на тряпице десяток угольков. Светлен, глядя на происходящее, только крутил кончик чуба. И смотрел во двор, где дворовые девки шуршали метелками, наводя порядок.

— Откуда они, мы знаем, — начал волхв. — Вернее, мы знаем то, что нам хотели сказать.

— Но, ни я, ни ты, им не верим, — продолжил Светлен, все так же шаря взглядом по двору. — Если не смотреть в глубину, вроде бы все гладко выходит, не придраться. Нет причин не верить. Но…

— Во! Вроде бы все хорошо и гладко, но ховрашьи норы,[56] на каждом шагу. Ноги так норовят поломаться, — поднял указательный палец Вукомил. — Про то доложено уже. И выводы те же самые.

— Ты своих доглядчиков ко мне приставил? — вспылил Светлен.

— А что? — подмигнул Вукомил. — Боги против и слова не сказали. Так что, не пыли. Можно подумать, не знал. Ну? Еще поддоспешник на груди рвать начни. С волосами вместе. Или ко мне никого не заслал? Ты себя дурнем выставить хочешь или меня таковым считаешь? — волхв не дождался ответа и продолжил. — А еще люди говорят, что из баек русинских Буревоя уши торчат.

— Так что? Доглядчики вятичские? — уточнил с места Игорь.

— То ясно, раз послами пришли, — Вукомил улыбнулся. Из-за давнего шрама, улыбка показалась больше схожей с оскалом. — И старшего пришлых лесовики князем выкликнули. Хазары подвернулись ко времени, да и Ходота смерть свою нашел уместно.

— Думаешь, помогли Ходоте помереть? — спросил Великий. Не выдержав, князь подсел за «допросный стол».

— Нет. Если так, да хоть одна мысль бы мелькнула, не быть Ярославу князем в Кордно. Ни дружина, ни скрытники такого не допустят никогда. Не слепые ведь. И не дурнее нас. А ведь кликнули их Буревой с Туримом. Светлен самолично видел. Так?

Древлянин кивнул.

— Вот и получается, — продолжил волхв, — что прошлое туманом покрыто, но Буревой их доверия своего не лишил. Наоборот. А в росказнях мелкими глупостями наследил. Чтобы мы поняли. Считай, знак подал, мол, на несуразности не смотрите. Не касаются вас они и делу не вредят.

— Вслепую тыкаться предлагаешь, волхв? — Игорь опять начал заводиться. — Как кутята новорожденные?

— Зачем? — тихо спросил Вукомил. — На то я и приставлен к делу, чтобы княжье око видело, что под стрехой каждой делается. В поруб русинов тащить — глупость несусветная. От них в друзьях больше толку. А думать нам никто не мешает. И смотреть — тоже. Мне вот чубы древлянские покоя не дают. Никогда такого цвета не видел. И Малу к лицу. Оттеняет, так сказать, гневную бледность благородного зраку.

— И чем тебе цвет не нравится? — Светлен решил сдерживаться. Любит Вукомил поиграть на нервах у сильных мира сего. Так ведь окупается это. И всякий сильный про то знает и помнит. К чему повод давать волхву, чтобы обиду затаить.

— Цвет нравится, — хихикнул Вукомил. — И как выкрутился ты из глупости этой — нравится. И как русины девку дурную из беды вытащили, тоже нравится. И придумка новая нравится. Вот скажи, не сам ведь «Стрибоговых детей» придумал? — волхв с вопросом уставился на древлянина.

— Жерех подсказал, — буркнул Светлен, — но мысли давно бродили. Малая дружина — хорошо, но не везде ее применить можно.

— Что не везде, то я с тобой согласен полностью. И как воев набирать будешь, вспомни старого волхва. Может, и подскажу кого, — взгляд Вукомила был полон искренней доброты. Но Светлен со всего размаху рубанул на дереве памяти здоровенную зарубку насчет отбора. Не хватало еще, чтобы новая дружина вся из скрытней состояла…

Волхв ничего не сказал. Но «зарубание» явно увидел. И снова улыбнулся. Мол, там видно будет. Какие счеты между своими?

Молчание затянулось. Светлен пялился в окно, Вукомил рисовал на бересте какую-то ерунду: кругляши, стрелочки, черточки…

— А Жерех у тебя мыслитель великий? — первым надоело Игорю. — Никогда за ним не замечал такого.

— Вот именно, — отложил исчерканный квадратик Вукомил. — Не отвечай. Ему эту мысль тоже подкинули. На пользу подкинули, спорить не буду. Но подсказали не для того, чтобы гнев княжий унять из-за чуприны испорченной. Ко времени пришлось. И времени этого ждали впустую. Жереху сказки сказывали. И не только Жереху. Всем ближникам Светлена. И самому — тоже. Так, княже?

— Так, — подумав, подтвердил древлянин. — Вашко тоже что-то такое говаривал. Мельком.

— То есть, умные слова нам подсказывают, — подытожил волхв, принявшийся за второй кусочек березовой коры. — За то думают, чтобы дружина наша сильнее становилась.

— Зачем им это, вот что никак не пойму? — усмехнулся Игорь. — Не враги мы вятичам, но всякое бывает. А сильней всего братья между собой рубятся. Усиление Кордновское — как ежика против шерсти рожать. Если по старой мерке глядеть. Но выходит, не собираются они с нами больше ратиться. И уверены, что мы первыми не начнем. А от дани отказываются…

— Дань их — мелочь. Дары принесенные дороже в дюжину раз, — сказал Вукомил, — но и это мелочь. Русины собираются с нами плечом к плечу против хазар и ромеев встать. И сильно и тех и других не любят. С чего вдруг? Жили за тридевять земель, дрались с татарами неведомыми, а не любят хазар да ромеев. Хотя, с ними межу ни разу не делили. А за вятичей вступились по своей воле.

— И почему? — спросил Светлен, привыкший, что скрытник всегда имеет ответ на любые вопросы.

— Не знаю, — совершенно не расстроенным тоном ответил волхв. — Может, узнаю когда, но вряд ли. На воде следы не держатся. А за русинами — вода. Льда ждать и головы ломать — ерундой заниматься. Важно, что татар они не так боятся, как про то трещат во все стороны. Боялись бы — на ромеев не подзуживали походом идти. И нам не след неведомого народа бояться. Может, и нет совсем никаких татар. Как и южаков неведомых, что Тенгри поклоняются, и шаманов имеют…Что там за мавку ты выловил в Оке, а князь?

— Да какая мавка, — махнул рукой Светлен, — обычная девка. Маленькая еще и глупая. Правда, боги ее любят, то верно, но юродов везде любят. А в девке есть это. Только не южанка она. Русинка.

— А поподробней, — уточнил Вукомил. — Признаюсь, не копали ее. И в сторону мавочью не смотрели.

Древлянин улыбнулся. Ага! «Не копали»… Прямо-таки «и в сторону не смотрели»…

— Девка речи нашей совсем не знала, — продолжил Светлен. мА русинам ее говор знаком. И не просто знаком, родной он им. Ругательства русинские — из южанского. Девка ругается так же. Говорить на любом наречии можно. Но ругаться, когда на ногу бревно уронил, будешь только на родном.

— Ты сам теперь на русинском лаешься.

— Так слова у них душевные. Сами на язык ложатся — смутился Светлен.

— Так что, ругань не доказательство, — волхв плотно зачеркнул на бересте нечитаемую на первый взгляд вязь, больше похожую на ту, что змея на песке брюхом оставляет. Но, раз зачеркнул, значит, все что-то значит. — А еще?

— Русины за нее готовы были мечи обнажить. Против всей дружины пошли бы. Хотя в первый раз ее видели. Удивились сильно, когда из дна потайного выволокли. И радовались. Будто сестру нашли, которую уже и не чаяли увидеть. Ты готов за дреговича или радимича смерть принять? Зная, что не спасешь и сам погибнешь? А они были готовы. Так только за своих встают, и то не всех. Только потому ей голову и не срубил за непотребство это, — Светлен коснулся рукой чуба.

Игорь вопросительно посмотрел на Вукомила. Тот кивнул:

— Согласен, русинка. А зачем было ее южанкой объявлять, понял?

— Нет. Не понял. В чем признаюсь, — ответил Светлен. — И еще кое-что. Хоть и говором родные, и стеной встали как за свою, а все же разные они. И одежда другая, и повадки. Думал я, да не придумалось ничего. Может, ты подскажешь. Всё же уже знаешь не хуже меня.

— Я слышал, ты видел. Потому и расспрашиваю который раз. Давай предположим, что воевода с князем не просто так до нас шли, цель какую-то имели. А девку боги в шутку подкинули. Они любят шутить не к месту. Что тогда сможешь сказать?

— То может быть, — согласился древлянин. — Потому и одежда у нее такая. Крепкий народ эти русины. Если обычная девка против восьми оружных хазар бьется, да троих сразить успевает…

— Так вроде же одного убила, — удивился Вукомил. — Или напутал кто чего?

— То правда, — кивнул Светлен. — На месте одного убила. Только еще двое побитых не бойцы уже были. Муди всмятку, и колено костями наружу. На богов не кивай. Божья помощь тогда в жилу пойдет, когда и сам не промах. Перун или Тенгри ихний руку направят, а силу свою иметь надо. До дружинника русинского мавке далеко, но с весянином сладит. А повезет, так не с одним. Великий князь, дай кваса, что один хлещешь, как не родной прямо! — неожиданно попросил Мал.

Игорь, усмехнувшись, протянул братину. Светлен напился, обмахнул пену с усов и продолжил:

— Еще скажу, к нам они точно зла не держат. Я ж спытал девку ту. Специально проходу не давал, к ерунде всякой цеплялся. Сам толком не знал, чего добиться хотел. Но добился…

Светлен опять протянул руку к голове.

— То да, — засмеялся Игорь, — добился…

— Не понимаешь ты, батя! А еще Великий князь! Скрытник твой давно въехал, в чем дело.

— Куда въехал? — недоуменно переспросил князь. — На лавке сидит же.

— Тьфу, нахватался у русинов! Понял он. Девка мне отомстила. Но могла ведь и ножом горло перехватить. То быстрее, чем волосы цветной грязью мазюкать. Раз пробралась сквозь охрану, то и сделать могла что угодно. А она злого не сделала. Пошутила только по разумению бабьему. Могла, да не схотела, хоть обиженная сильно была. Не держат они зла. Наоборот. И не только вои, весь народ нас своими считает. Если с чем и послали воев этих, так с добром и помощью.

Светлен остановился. Игорь не отрывал глаз от волхва. Тот повернулся к князю, почуяв взгляд, и произнес:

— Вот и я так же решил. Боги мавку эту не только русинам послали, но и нам. Как знак, что друзья у нас новые появились. Необычные и сильно полезные. Но точно — друзья. И то, что они разницы между вятичами и нами не делают, тоже знак. Решать-то тебе, князь, но к предложениям их надо серьезно отнестись…

Книга

«Еще не успели дух перевести, как нам выделили для размещения неплохой теремок с обширным подворьем. Очень хотели обеспечить поварской бригадой, во главе с Утехой, дородной бабой лет тридцати с такими сиськами… Выглядела она очень даже привлекательно, да и имечко говорящее явно оправдывала. Но Серый решил не связываться. Кроме желания завалить половину отряда прямо посреди подворья, от бабенки на пол-Киева разило скрытной службой. В конце концов, у нас было всё свое, вятичское. И кухарки, и скрытники. На кой нам местные, если те уже как родные?

Впрочем, особых иллюзий насчет отсутствия лишних глаз и ушей в наших рядах никто не питал. Про доброго дяденьку Вукомила еще от Буревоя наслушались.

А через пяток дней нарисовался у нас и сам отец русской государственной безопасности. На вид — правильный такой пролетарий от копья. Шрам через рожу, меч на боку. Глаза, конечно, выдают натуру. Как посмотрит — сразу ясно, у нас рентгеновские лучи изобрели, у нас. Насквозь прошивает. Но, что хорошо, вроде, как и второй человек в государстве, а в общении простой как валенок. Представился чин чином, походил по подворью, уделив немало внимания тренировкам ребят. Сам попробовал помахать с Заславом мечами для разминки, с ироничной улыбкой наблюдая, как тот картинно делает вид, будто не справляется с гостем. Наулыбался до того, что Зас психанул, и вышиб меч скрытника так, что тот метров двадцать пролетел и на два вершка вглубь забора ушел. Потом, как ни странно, прощения попросил. Вукомил еще шире заулыбался. Жуткое зрелище.

Намахавшись, зацепился языками с Вашко и Изей (пожалуй, этот поединок был поинтереснее, чем с Заславом). А потом вдруг, непонять с какого перепугу, возжелал схватиться без оружия с Галкой.

Девка, после вставленного за свои парикмахерские проказы фитиля, бросила страдать фигней, переоделась в нормальные вещи (мужские, правда, но, повторюсь, здесь на такие условности чихали со смотровой башни) и начала активно тренироваться. А как поняла, что ее каратэ работает только против худосочных из-за общей недокормленности речных пиратов, как с цепи сорвалась. Работала до десяти часов в день, к вечеру падая от усталости. К приходу Вукомила уже отличала рукоять меча от клинка. Не всегда, правда, но иной раз угадывала верно. Вот она „особисту“ не поддавалась ни разу, что, впрочем, мало помогло. Среди современников Вук был не последним бойцом… Скрытник остался, кстати, ужасно доволен. Конечно, не легкой победой над „мавкой“ — не тот уровень у человека. Просто прояснил для себя еще какую-то мелочь и утопал переваривать информацию.

Потом появился еще разок, опять пошептался с Вашко и Изей и исчез. Больше у нас на подворье не светился, если не путаю ничего. Зато эта парочка стала регулярно куда-то пропадать, отмалчиваясь в ответ на шутки и о „красных девках“, и о „подвалах кровавой гэбни“.

Официальной аудиенции мы так и не получили. Дары тихой сапой перетащили куда надо гридни Светлена прямо с лодей. Серый пару раз натихую встречался с Игорем. Светлен появлялся почаще, поскольку именно мы тренировали новый „спецназ“. А пока ребята доводились напильником и мелкой наждачкой до нужного уровня, мы дивились переплетениям местных отношений.

Уж больно непривычно. Древлянский князь создает личные части специального назначения. Не у себя в Искоростене, а в Киеве. Ничего, что в известной нам истории Свенельд через неполные шесть лет отправит Игоря под дерновое одеяльце? Согласен, только одна версия, по другой это сделает Мал. Но нюанс в том, что Мал и Свенельд — один человек! Игорь спокойно смотрит, как древляне совершенствуются в воинском искусстве посреди Киева. Кого Светлен ставит командиром новорожденных „Стрибоговых Детей“? Никогда бы не догадался. Олега! Сына и наследника Великого князя. Киевлянин руководит древлянским спецназом, создаваемым в Киеве из древлян! Тушите свет!

Кстати, не только из древлян, национальный признак при отборе кандидатов не имел принципиального значения, хотя хазар и ромеев не брали. По причине отсутствия кандидатов. А вот кривичей и радимичей хватало.

„Курс молодого живодера“ проходили еще два человека. Четырехлетний Святослав, будущий победитель хазар в нашей истории и монголов в вашей. И неугомонная Галка, выторговавшая это право за коробку „Лореаля“ и технологию окраски. Святослава чуть позже перевели в свежесозданную детскую группу. А Галка упорно носилась вместе с мужиками, пытаясь за ними угнаться. Естественно, регулярно ругаясь по этому поводу со Светленом, не испытывая ни малейшего пиетета перед его возрастом и положением, и явно собиралась, вернувшись в родной мир, не зависеть от своего везения. Верить в невозможность возврата „мавка“ категорически отказывалась.

При взгляде на эту девчонку, на ее тщательно и неумело скрываемые мучения, на губы, беззвучно шепчущие: „Мама…“, в голову упорно стучалась мысль, которая не дает мне покоя до сих пор. И чем дальше, тем больше.

С того момента, как мы ушли в прошлое, наш мир исчез. Есть небольшая вероятность, что реальность раздвоилась, создав отдельный вариант для нас. Но почему-то не сильно верится. Уж больно неуверенно проф про это говорил. Будто себя успокоить пытался. Хотя бывают же чудеса… Например, неучтенный портал в Калуге. Вот только по времени отправки он с нашим совпал идеально…

Так вот. Если рассматривать худший вариант, то наш мир исчез. И все жившие там люди тоже. Мы, хронодружина, не оставили позади никого. Если и были у кого близкие, то только в дружине. Те, кто с нами работал, и не подозревали, что уничтожают свой мир. Кроме двух человек, которые знали всё. Профессор и генерал. И шли на возможность уничтожить мир сознательно. Нет, я, прожженный циник и реалист, признаю возможность самопожертвования. Тем не менее, шестнадцать лет растить собственную смерть, только ради надежды, что измененный жертвой мир будет лучше существующего… И даже не в собственной смерти дело, мы тоже не раз смотрели ей в глаза, и для многих очередная игра в гляделки закончилась поражением.

Но и у профа, и у генерала были дети. И внуки. Кубенин за пару лет до Выхода стал прадедом. Возился с правнучкой всё свободное время…

Каково это, работать, зная, что если всё получится, исчезнешь не только ты, не только этот гребаный мир с обнаглевшим и изолгавшимся ворьем у власти и в оппозиции, но и всё, что тебе дорого?! Родные, близкие, дети, внуки… Вот этот смешной комочек, продолжающий твой род уже в четвертом поколении, радостно гомонящий при каждом твоем визите, и будящий по утрам беспрекословным приказом: „Деда, тань!“ И ты встаешь, кормишь ее, меняешь испачканные штаны, катаешь на качелях… А потом идешь на службу, где делаешь всё для того, чтобы она исчезла. Она. Ее мама и бабушка, твои внучка и дочка, которых ты когда-то тоже нянчил такими же комочками. И ты сам… Вы все исчезнете ради того, чтобы появился совершенно другой мир. С другими людьми. Может быть, лучшими, но другими. Которые не знают тебя, а ты не знаешь их. Которые тебе безразличны. И чьи дети никогда не скажут тебе: „Деда, тань!“. Потому что ты им будешь чужой. И потому, что тебя просто не будет.

Какую надо иметь верность идее, какую решимость, какое самообладание?! Смог бы так кто-нибудь из нас? Я, например? Тогда мне казалось, что да. Сейчас… Думаю, что нет. Не думаю. С того самого момента, когда я взял на руки своего первенца, я знаю точно — я бы не сумел. Наверное, и генерал, и профессор — сумасшедшие фанатики, и им место в психушке. Но я не могу осуждать этих людей. И не потому, что был с ними лично знаком. Просто…

Потомок! Помни! Если наше мероприятие не привело ни к чему хорошему. Если там, у вас, в новом будущем, всё так же паршиво, как было у нас, или даже хуже. В любом случае. Пока существуют такие люди, как Кубенин и Артюхин, надежда есть. Они обязательно что-нибудь придумают».

Москва, год 2007 от Рождества Христова, май

И снова был май. И снова было солнце. И девушки на улицах. Пожалуй, они стали еще соблазнительнее. За прошедшие годы одежда сильно изменилась, и совсем не в сторону повышения нравственности. Сексуальная революция с опозданием, но добралась до просторов одной шестой части суши.

И здание было то же. Вот только вывеска «Гипротрансмаша» утонула в испещривших фасад аляповатых табличках десятков компаний, фирм и фирмочек. А кабинет остался прежним. И люди не изменились. И говорили те же люди о том же…

Генерал, откинувшись на спинку солидного директорского кресла, неторопливо отхлебывал чаек, принесенный секретаршей, не потерявшей вышколенности. Артюхин устроился за столом для совещаний в позе роденовского «Мыслителя». Только локоть упирался в столешницу. При габаритах профессора получалось вполне естественно. И достаточно живописно.

— Кончилась наша спокойная жизнь, — сказал Кубенин. — Роют.

Спокойно сказал, как будто речь шла не о сумасшедшем проекте, способном до полной неузнаваемости изменить мир, а о чем-то мелком и незначительном.

— Патрушев? — уточнил Артюхин.

— Если бы… Посерьезней люди есть. С самого верха.

Кубенин даже не поднял головы:

— Успеют? Меньше недели осталось…

Генерал неопределенно пожал плечами:

— Не знаю. Вряд ли. Материалов у них — мизер. Сомневаюсь, что сумели накопать хоть сколько-то. Без войсковой операции нас не взять. А это так просто не организуешь. Основания серьезные нужны.

— Или шарахнуть чем-то.

— Тоже без оснований никак. Раньше такое могли, решительные люди были. Нынешние только о своей жопе думают. Да как Запад отреагирует. Нет, не должны решиться. Проверку пришлют, наверное. Под плановую.

— Когда?

— Насколько я понимаю, полетят регулярным рейсом. Правительственный транспорт гонять не станут. По расписанию — в среду вечером в Городе. Может, собъем? — мечтательно протянул генерал. — Есть у меня в загашнике пара «Стрел».

— Самому не смешно? — хмыкнул профессор. — Террорист нашелся. Не помешает нам эта комиссия. Пока доедут, всё кончится.

— Тоже верно, — согласился Кубенин. — Не уточнил? Действительно, кончится?

— Тысячу раз говорили, — проворчал Артюхин. — Точно не знаю. Мы ни хрена не понимаем в физике пространства-времени. В самом начале пути. Был бы сейчас пятидесятый, или хотя бы семидесятый… Ни о каких экспериментах речи бы не шло.

Профессор сделал паузу.

— Вероятность того, что отправим ребят в существующий параллельный мир — процента два, может три. Скорее всего, возврат идет к нам. А дальше… Либо с их приходом возникнет новый мир, отпочковавшийся от нашего. Либо наш просто исчезнет. Вместе с нами.

— Со всеми живущими ныне людьми, — задумчиво проговорил генерал. — И с Катенькой. Даже пожить не успела… А эти вероятности каковы?

— Пятьдесят на пятьдесят, — мрачно пошутил Артюхин. — Либо возникнет, либо исчезнет, — профессор поймал тяжелый взгляд начальника и вспылил. — Ну что ты мне душу мотаешь?! Не знаю я вероятностей этих. Я вообще в параллельные миры и развилки не верю. Ну, есть в уравнениях один непонятный член. Непонятный он, сечешь? Ничего не гарантирующий. Может, развилку эту, мифическую, показывает, а может немедленную аннигиляцию парней!

— Так что, мы их на бессмысленную смерть шлем?! — теперь взорвался уже Кубенин.

Зато ученый внезапно успокоился:

— Ну, про аннигиляцию, это я погорячился. А насчет смерти — запросто. Может, эти окна и открываются только туда, где их тут же грохнут. Под залп тысячи лучников, например. Инерция исторических процессов и все такое. А еще есть вариант, что выживут они, а ничего не изменят. И здесь всё останется, как было. Всё может быть. На все кривые варианты процентов двадцать дам. Чисто умозрительно. Потому как просчитать слабо, — Артюхин опять начал заводиться. — Основы недопонимаем, самой физики процесса. Лаврентий Палыч за одну мысль об эксперименте при таком состоянии теории к стенке бы нас поставил! И был бы прав! Что ты меня пытаешь? У меня тоже внуки есть. И дети. И еще почти неделю будут.

— Ладно, не кипятись, — собеседники брали себя в руки по очереди. — Значит, четыре к одному за конец…

Кубенин отставил остывший стакан, вылез из кресла и прошелся по кабинету.

— А один за тюрьму, — усмехнулся он.

— Почему за тюрьму? — поинтересовался ученый.

— А потому, дорогой мой человек, что приедет в четверг проверка, и обнаружит хищение государственной собственности в особо крупных размерах. Потому что не обнаружит вообще ничего, кроме пустых помещений.

Артюхин удивленно уставился на генерала.

— Ты что, не подстраховался на случай?..

— Подстраховался, — перебил хозяин кабинета. — Есть комплект документов. И не мифические операции, это всё на раз проверяется. Почти правда. Научный эксперимент, исследование параллельных миров. Утверждено лично Андроповым и никем не отменялось. Тебя из-под удара выводит. Меня — вряд ли. Впрочем, наплевать. Застрелиться дело быстрое.

Кубенин вернулся в кресло и нажал кнопку на селекторе. Дождались, пока секретарша принесет еще чаю.

— Понимаешь, Коля. Это исчезновение — та же смерть. По сути, мы можем убить огромное количество людей. Но почему-то меня всё это не слишком волнует. Хрен с ним, с миром. И даже то, что среди этих людей оказываюсь я сам, дочь, внучка, как-то перестало давить. Наверное, перегорел за шестнадцать лет. Но вот Катенька… Не могу! Просто сердце заходится! Маленькая же совсем…

Теперь пол кабинета мерил профессор. Поднял глаза, посмотрел в лицо генералу.

— Знаешь что, Василь Иваныч! Собирай-ка манатки, бери правнучку, и чеши с парнями в прошлое, — он поднял руку, предупреждая возражения. — Знаю, что обуза. Одного младенца прикроют. А ты так и полезен будешь. Создашь при князе Игоре Главное Разведуправление при Генштабе. И сам Генштаб.

Кубенин молчал, уперев взгляд в столешницу. Потом поднял голову:

— Ты сам почему не идешь? — не дождался ответа и продолжил. — Вот именно, — вздохнул. — Нет, Коля. Если я убиваю миллиарды человек, то спасаться не имею права. И спасать семью тоже. Даже Катеньку, как бы этого ни хотелось…

Артюхин ушел не скоро. Успели еще поговорить о насущных делах. Вечером профессор улетал на базу, сделать за оставшуюся неделю предстояло немало.

А оставшийся в одиночестве разом постаревший человек, проводив гостя, вернулся за стол и, уставившись невидящим взглядом в потолок, еле слышно прошептал:

— Это будет не больно, внуча. Просто мы все исчезнем. И заметить не успеешь. И понять…

Кордно, лето 782 от взятия Царьграда, червень

Ждан Ярославов самобега в личном пользовании не имел. Не потому, что не мог себе позволить. Мог и не один приобрести. Не самый бедный человек в Княжестве. Знатец предпочитал ходить пешком. И любил кордновскую подземку. Разве может какой-нибудь «Дон» или даже «Русич»[57] сравниться с ней по удобству? Тащишься по дороге, заполненной самобегами, стоишь перед каждым перекрестком… А в подземке хорошо. Прохладно, удобные сиденья, расслабляющее покачивание несущегося поезда, еле слышный перестук колес…

Хочешь — читай, хочешь — смотри новости. А как думается в пути!..

Сегодня Лютый размышлял, устроившись на пределе слышимости зерцала.[58] И закрыв глаза. Так, чтобы вроде и слышно, и не отвлекает. Мысли крутились вокруг последнего месяца, когда его вновь попросили вернуться на службу. Попросили, не приказали! Ждан мог и отказаться. Право имел. Тем более звали не в родную Знатницу, а к воинским! Никогда к ним не относился. Кроме срочной службы, конечно. Но мысль об отказе в голову даже не пришла. Лютый уже давно имеет полное право на заслуженный отдых, но…

А верно поступили, снизив срок обязательной державной службы[59] до двадцати лет. Людям иногда надо пожить и для себя. В молодости — некогда. Сначала учишься, потом в дружину, поиск места в жизни. Потом жены идут, дети… В старости — разве жизнь, если болячки одолевают. А они все равно победят, несмотря на все успехи лекарей. А когда тебе сорок пять или пятьдесят лет — самое оно. Дети выросли, Княжеству своё отдал. И по миру поездить можно, и чем-то другим заняться. Хоть фантастику пиши! Желание не пропало дальше работать — никто не мешает. Многие служат и по тридцать лет, и больше.

Но это лишь по зову сердца. Насущной необходимости нет. Производительность труда постоянно растет. И всё меньше и меньше нужно Княжеству рабочих рук. Сейчас можно большую часть населения освободить от работы. А кого в первую очередь? Самое логичное — тех, кто хорошо послужил. Нет, конечно, и молодых никто силой работать не заставляет. Не хочешь — не надо. Вот только никто тебя кормить не будет. Никаких «пособий по безработице».[60] Нужны деньги — два пути: служба и татьба. А к татям милосердия нет. Кто случайно ошибся, и преступление не слишком тяжкое, еще может малым наказанием[61] отделаться. А если что-то серьезное учудил, или по второму разу — пощады не будет.

Да и не уважают в стране бездельников. А вот когда отслужил своё — другое дело. Да и сама природа пример дает. Женщины. У них одна работа: дети. Нет, девки незамужние любят на службу устроиться. Чтобы в обществе быть, да и кругозор расширить никому не мешает. И мужа хорошего найти проще, нежели когда сиднем сидишь. А замуж выйдут — мигом увольняются. Интерес пропадает. Иногда работают до первого ребенка. Но редко. При первой беременности с четвертого месяца плата идет, как будто ребенок уже родился. Молодые работники меньше получают. А дети выросли, считай — отслужила. Вот и с мужчинами так же. Те же двадцать лет…

Ждану вспомнился мир русинов. Что за сумасшедшие порядки там существовали! Зачем заставлять женщин работать всю жизнь? А кто воспитывать детей будет? А по дому работа? Еще и ограничение числа супругов! Это же личное дело! И потом… Пока дети не подросли, его женам и втроем нелегко приходилось. А тут одна! И всё на ней — дом, дети. Еще и работа! Даже слов нет, чтобы описать степень глупости той системы. Понятно, что они рожать не хотели!..

Какая-то фраза из зерцала навязчиво пробилась сквозь размышления. Что-то важное… Ждан не успел уловить смысл. Прислушался, но начался другой сюжет. Попытался вспомнить, что же так зацепило, не смог и бросил. Само всплывет. Похоже, имеет отношение к русинам. Странно, в новостях…

Надо будет обязательно сказать спасибо Буриньке. Не забыл старика, привлек к теме. И к какой теме! Нет, Ждан всегда был уверен, что загадка русинов на поверхности не болтается, но чтобы такое! А ведь он когда-то высказал подобное предположение! Сгоряча, правда, сам не веря до конца в сказанное. Но высказал. Старопень до сих пор издевается. А ведь правдой оказалось!

Для Ждана вопрос истинности написанного в Книге не стоял. Задачу группы он понимал иначе: найти доказательства. Но это, ох, как непросто. Нужно доводы такой убойности подобрать, чтобы даже такой пень, как Старопень признал!

Поезд затормозил на «Княжеском Тереме». Розмысл вышел на улицу. Обычно оставшийся путь до Гридницы занимал десять частей. Сегодня — двадцать. И половину этого времени Ждан стоял столбом рядом с вывеской отлично знакомой едальни.[62] А по приходу на службу, пробежал по переходу, на бегу здороваясь с сослуживцами, и с головой ушел в зерцало счетной машины…[63]

Киев, лето 6447 от Сотворения мира, листопад

— Зорька! Погоди! Дело есть!

Зорена обернулась. Кто зовет — понятно. Не перепутаешь, ни голос, ни обращение. Да и кто, кроме «скаженной мавки», будет ором кричать на всю улицу? Впрочем, поболтать с Галкой девушка была совсем даже не против. Ой, какая еще девушка! Замужняя женщина! Жена киевского кметя! Ну, то есть, не совсем киевского, древлянского. Но еще неизвестно, где круче, как говорит та же мавка. Скуб теперь в самой главной дружине, Стрибогу посвященной. Между прочим, чуб мужу Зорена самолично покрасила. Нельзя же такое дело кому-либо доверить! Даже мавке нельзя, которая их свела и счастье устроила. Пусть стоит рядом и командует, что да как! Опасаться странного создания Зорена давно перестала. Подумаешь, мавка! Своя она, и совсем-совсем нестрашная. И с ней куда интересней, чем с большинством дворовых девок и жен дружинников. Так смешно разговаривает, и на шутки не обижается!

Галка мчалась через подворье, на ходу пытаясь засунуть меч в ножны. Девушке казалось, что выходит это красиво и элегантно. Открыть начинающей полянице глаза на истинное положение дел никто не удосужился. Как всегда, бежит в мужских портках и рубахе, подпоясанной кожаным пояском, и своей странной обувке. Не сапоги, не лапти, так, не пойми что. Мавка говорила, что удобно очень, но Зорена не пробовала: один раз набралась смелости, однако «кроссовки» малы оказались.

— Зорька, слушай! Тут такое дело! Айда на рынок! Говорят, гудошники пришли, посмотрим!

Галка достаточно освоилась в новом мире, но ей все же было одиноко. Местные далеки и непонятны. Даже после изучения языка понимания больше не стало. Какие-то совсем непривычные, говорят и думают о чем-то своем, неинтересном…

Русины… Нет, они хорошие. Заботятся, опекают. Только взрослые страшно. Вроде и разница в возрасте всего ничего, но в их присутствии Галка ощущала себя маленькой девочкой, у которой девять, нет, уже восемь отцов и дедушка. А оставаться одной она и раньше не любила. Здесь, когда оставалсь одна, немедленно наваливались мысли о маме, бабушке… Пока плыли, и первое время в Киеве, удавалось отвлечься на новые впечатления. Новизна поблекла, а боль никуда не делась.

Девушка пыталась занять себя всем, чем только можно… Местный язык выучился, а тренироваться дни напролет совершенно невозможно. Да еще этот Светлен повадился ходить. Приклеился, как банный лист! Можно подумать, у нее спарринг-партнеров нет. Так нет, приходит и нудит — «Научи его каратэ!». А сам, и безо всякого каратэ ни разу схватку не проиграл. Лось здоровый. Ему каратэ вообще без надобности! И вообще! Поясок, вот, подарил, расписной! За каким, простите?! И отказаться нельзя, не принято здесь от княжеских подарков отказываться. Да и не возьмешь, а он приходить перестанет! Нафиг-нафиг!

В общем, Галке было тоскливо, скучно и одиноко. И скрашивали это одиночество только два человека: маленький князь Святослав и Зорена.

Святослав был потрясающим ребенком, и, естественно, Галка привязалась к нему всей душой. Да и как можно устоять и не прикипеть к пацану? Спокойный, рассудительный. Не плачет никогда! Даже когда синяк на тренировке заработает, ни слезинки! Встает и дальше бежит! И времени у него свободного немеряно. Дядька, что с ним ходит везде, Асмундом зовут, седой весь, а все такой же любитель мечом помахать, так что с удовольствием спихивает парня на «мавку». А потом Галка обнаружила, что Славик не умеет считать! Это в четыре-то года, ни одной цифры не знать! Сама Галка гораздо раньше научилась. Мама рассказывала! Вот уж не ожидала девушка, что у нее обнаружатся педагогические способности! Математика ребенку понравилась, и их посиделки стали постоянными.

Но Святослав, при всех своих достоинствах, всего лишь ребенок. Подружку бы завести… Увы, местные девки коровы коровами. Нет, не внешне, тут-то у местных проблем никак нету! На вид — все, как одна, красавицы! А вот поговорить не о чем. Скучные они. Кроме Зорены. Вот та, прямо как Галка в молодости. С полуслова любую затею понимает! Как они на ключника Ряху классно ведро с водой перевернули! Одной с такой шуткой в жизни не управиться! Да и не стала бы, это Зорьке урод толстомордый насолил чем-то. А Галка только способ придумала! Хотели ведро с помоями взять, но побоялись, и так ее за шутки постоянно ругают. Да и воду убирать проще, чем по помоям тряпкой возюкать…

Так что, Галка постоянно и небезуспешно пыталась привлечь Зорену к своим затеям. И наоборот тоже. Два сапога — пара, а две оторвы — тем более. И неважно, что Зорька замуж выскочила. Все там будем, куда денемся. Замуж — не могила, можно и туда сходить, и обратно вернуться. Сегодня в «мавкиных» планах никаких проделок не значилось. Разве что, на дударей посмотреть. Говорят, ученого медведя привели. Интересно же! Не так часто они в Киев захаживают. Впрочем, «художества» заранее никогда не вписывались. Они как-то внепланово появлялись.

— Пошли!

Зорена задумалась. С мавкой скучно не бывает, обязательно что-нибудь отчебучит. И на представление дударей посмотреть хочется. Да и вообще, сколько можно дома сидеть?! Попа скоро в дверь проходить перестанет! А Скуб всё равно домой поздно вернется. Вот только…

— Надо бы мужа предупредить, — сказала она. Зорене всё еще нравилось слово «муж». Не надоело. — Вдруг задержимся. Только он уехал куда-то с Жерехом. А куда, и на сколько — не сказал.

— Тю! Проблему нашла! — рассмеялась Галка. — Напиши ему, и побежали!

— Ты что?! — Зорена замахала руками. — Я ведь грамотой не владею. И писать-то не умею.

— Как это? — Галкиному изумлению не было предела. В шестнадцать лет не уметь писать? В голове не укладывается такая глупость! — Почему не умеешь?

— А зачем? — теперь уже Зорена удивилась. — В веске из девок никто не умеет. И здесь тоже.

— Охренеть! Как это зачем? Вот надо записку мужу написать! Слушай, давай научу! Это же так просто! Сейчас сама напишу, а тебя попозже научу, когда в город сходим и вернемся. Идет?

«Мужняя жена» размышляла недолго. И махнула рукой:

— Пиши!

Девушки бегом влетели в дом, Галка вытащила из оставшей топки уголек и накарябала несколько слов на куске бересты. Положив записку на стол и придавив тяжелым горшком, подруги сочли супружеский долг выполненным и помчались на рыночную площадь.

Вернулась Зорена вовсе не заполночь, как собиралась. Обошлось в этот раз без приключений и проделок. Да и не надо, итак весело. Дудари оказались такие забавные… И медведь смешной. Переваливается. И рычит, когда попросишь!

Скуб еще не вернулся. Но сейчас девушку занимало другое. Может, мавка права? Как научишься наносить на бересту буквицы, то можно писать Скубу записки даже если мужа в поход судьба уведет. И передавать с оказией. Устный привет — дело замечательное, но письма лучше. Их же муж беречь будет, у сердца носить, перечитывать, каждый раз вспоминая жену. Так мавка говорит, а она плохого не советует! Как тогда Лабуню напугали! Кто мог подумать, что здоровенная кухарка боится маленьких мышек! И как боится! Визгу на весь подвал было!

И несложно это, наверное, раз все мужчины умеют! Зорена-то их не глупее, это точно! Решено! Завтра же с Галкой поговорит и будет учить буквицы!

Зорена поставила горшок в печь, чтобы еда к приходу мужа была теплой, взяла со стола не потребовавшуюся записку и использовала, как растопку, с удовольствием наблюдая, как корёжится в пламени фраза, написанная по всем правилам орфографии и пунктуации двадцать первого века. Но на языке века десятого.

Книга

«Галка была совершенно удивительным существом. Иногда даже закрадывались сомнения, может и в самом деле, в теле калужской школьницы притаилась мавка, или еще какая-нибудь местная нечисть. Типа кикиморы.

Нас готовили. И стрелять на скаку из лука, и махать заточенными железками, и ломать позвоночник ударом в живот. Но упор был на другом. Умение общаться с людьми, чья психология сильно отличается от нашей. Мы мотались по глухим деревням Сибири и высокогорным селениям Кавказа и Средней Азии, „случайно приблуждались“ к староверческим скитам, неделями жили на подмосковных свалках…

Мы готовились. Но теория теорией, а практика… Несмотря на крайне своевременный набег хазар, позволивший целый месяц общаться с вятичским войском в экстремальных условиях, адаптация шла очень непросто. Даже дружинники, с большинством из которых мы легко сошлись на базе постоянных тренировок, иногда впадали в полный ступор, не понимая, за каким хреном нужно разучивать какой-то прием, который невозможно выполнить в доспехах. А уж селяне, не умеющие и не желающие видеть дальше своего поля…

Галка ни к чему не готовилась. Более того, ее менталитет просто не мог вписаться в общество, настолько отличное от покинутого. Даже в „калужском“ будущем ей предстояло решать серьезные проблемы. А уж среди предков, на Руси…

Вписалась. Сходу. Влет! Нарушая все писаные и неписаные законы психологии и социологии. Ей покровительствовали дружинники, к ней на посиделки бегали девки и молодицы, за ней хвостиком ходили дети. Ей сходили с рук дурацкие шутки, количество которых не уменьшалось. Более того, пострадавшие даже жаловались на „мавку“ через раз и как-то неуверенно. Действующий Древлянский князь учил мечевому бою (это после истории с чубом!), а будущий Великий Киевский брал уроки арифметики.

И всё без малейшего напряга, не пытаясь подстроиться под окружающих. Она со всеми оставалась собой — недовзрослевшим взбалмошным ребенком.

По местным меркам Галка дитем не являлась. Взрослая женщина. В ее возрасте большинство уже давным-давно замужем. Но она воспринималась исключительно как дочка или младшая сестренка. И ладно бы только нашими парнями. Дружинники, из коих половина была не сильно старше девчонки, относились к ней точно так же.

С женщинами получалось иначе. Молодки буквально смотрели в рот, повторяли каждое слово и пытались копировать поведение. Хорошо хоть, на розыгрыши „а-ля Багранова“ не решались. А вот эпидемия покраски волос по Киеву прокатилась. За неимением дефицитного фиолетового „Лореаля“ (коробку всё же конфисковали на нужды „Стрибожьих детей“, клятвенно пообещав „в случае чего“ прикрыть ребенка от „следствия“), киевлянки пользовались натуральными заменителями, которых оказалось значительно больше, чем можно предположить. Во всяком случае, до самой зимы девки шокировали окружающих косами самых невероятных оттенков. Потом поветрие сошло на нет, благо по долговечности местные красители патентованной химии в подметки не годились. Зато стало очень легко отличать христиан: бедолаги, крестясь, отшатывались от каждой проходившей мимо девки.

Дети же, начиная с малолетнего Святослава, совершенно не задумывались над сложными проблемами. Они просто искренне любили „тетю Мавку“, всегда готовую бежать на речку наперегонки с оравой малышни. Впрочем, сам Славик называл подружку „тетя Галка“, а иногда и просто „Галка“, подчеркивая своё высокопоставленное происхождение.

Скоро девчонка ощущала себя в Киеве, как рыба в воде, и моталась по городу из конца в конец, напрочь замучив негласно приставленных „во избежание“ сопровождающих. Случаи-то, они разные бывают.

Оказалось, и вправду, бывают. Галка возвращалась с очередной выходки, когда в глухом переулке на нее набросились три мужика. Девчонка даже в стойку стать не успела, как подоспевший „дежурный по мавке“ раскидал нападающих. К сожалению, Тишата, перепугавшись за „ребенка“, работал на поражение, не думая о взятии пленных. К большому сожалению… Последующих событий можно было избежать…»

Киев, лето 6447 от Сотворения мира, листопад

Киев Заславу нравился. На вид деревня-деревней, а вот ощущалось что-то такое… Столичное, что ли. Похожее ощущение было в Москве. Той Москве, которая помнилась по совсем раннему детству. Тому, счастливому, в котором были мама и папа. Папа совсем не запомнился. Может, не так много времени проводил с сыном, а может… А маму Заслав помнил. Нет, ни лицо, ни фигура в памяти не остались. Только мягкие нежные руки и общее ощущение тепла. И обрывки прогулок. Высокие дома, горка на детской площадке, гаражи у бетонного забора… И непередаваемый запах, нет, не запах, что-то воспринимаемое седьмым чувством, ощущение не просто города — Столицы. В Кордно такого не было. В Киеве, пусть и был он нынешний меньше любого, самого маленького района той Москвы, было то же самое ощущение. Власть? Деньги? Нет, что-то другое, не объяснимое…

На русина, что был на полголовы выше, а в плечах на ладонь шире любого встречного, всякий обращал внимание. Вой — тут же примерялся, как бы, если стакнешься с таким велетом, победу вырвать. Купчина — как бы этому справному продать чего подороже, ведь заметно, что денежки в калите позванивают. Ну, а молодки смотрели по-своему. С нескрываемым корыстным интересом. Да с поволокой в очах. Обещающей.

Заслав бродил без особой цели, делая вид, что ничьего внимания не замечает. То заходя в оружейные ряды, примеряясь к товару, то просто присматриваясь к окружающим, впитывая многоголосье и многолюдье стольного града. Выпал редкий свободный денек, не отягощенный ни учением княжьих гридней хитростям рукопашки, ни бесконечными полевыми занятиями, на которых в дубовые дружинные головы забивались хитрые премудрости воинской науки, за прошедшую тысячу лет изрядно пополнившей свой багаж. Отпустил воевода Серый ненадолго по стольному граду побродить, от службы охолонуть, и хорошо.

Бесцельные шатания уже успели изрядно надоесть. Но ноги, прислушавшись к жалобному бурчанию в брюхе, сами понесли к ближайшей обжорке, из которой валил густой дух поджаренного мяса… Нюх не подвел, кормили в местном общепите не то, чтобы шикарно, но мяско готовить умели. И квасок хорош. Можно и меду взять, да только нет тяги к хмельному. Конечно, в «Дубраве» спиртное было. Хоть обпейся, если время найдешь! А иногда просто на ужин наливали. Но Заславу не нравились ни коньяк, ни водка, ни даже пиво. И остальным дружинникам — тоже. Вот такой народ подобрался. Или это тоже входило в критерии отбора: чтобы на спиртное люди были крепки, но не падки.

С трудом вылез из-за стола, поглаживая умиротворенный желудок. Довольный организм гулять больше не тянуло. А до обозначенной временем возвращения полуночи, было еще долго.

Из-за поворота кривого переулка, не заметив в людской толчее, на Заслава выскочила девчушка с корзинкой. Ткнулась с разбегу в живот, не удержавшись, упала на дорогу, смешно ойкнув. Русин наклонился, поднимая бедолагу.

— Исполать тебе, вой, — смущенно хлопнула ресницами поднятая.

И посмотрела. Просто поймала глаза в глаза. А Заслав утонул в тех карих очах, глупо хлопая руками по мутной воде, захлестнувшей с головой. И не только в очах было дело. Пахнуло вдруг забытым теплом, тем маминым, почти забытым, из далекого детства.

— Э…. Да, не за что, — протянул потерянный вой, испытывая жуткое желание почесать мигом взопревший затылок.

— А за то, что не пришиб. Ты вон какой большой, мог такую маленькую и не заметить вовсе, — и порозовела лицом.

Заслав смотрел и не мог оторваться, как румянец поднимается от тонкой шейки вверх, покатываясь к старательно уложенным в косы волосам. Никаких платков и прочих шушмар. Девица. Незамужняя.

И снова улыбнувшись, девица кивнула Заславу, совершенно потерявшемуся от происходящего:

— Так может, и до дома проведешь. Посад близкий, идти рядом…

— А отчего бы и не проводить? — с показной лихостью ответил русин. — Раз до посада два шага посолонь.

— Ну не два, а все три. И пес во дворе злючий. Но разве вой столь храбрый убоится? — переливчатым смешком ответила девица. И захромала рядышком.

Идти оказалось не так уж и близко. С полчаса, не меньше.

Зато всласть языки потрепали. Заслав больше молчал, пытаясь не сбиться с рваного ритма шагов, удобного для попутчицы. А девица, которую, как она сразу сказала, звали Ольхой, все болтала и болтала, рассказывая краткую свою биографию. И что годов ей пятнадцать, и что сватов не засылают, потому как увечная никому не нужна. А семья бедная, и барыша не будет жениху никакого, и что ногу повредила, с тополя пятисаженного сверзившись, куда полезла с мальчишками вороньи гнезда разорять…

Они шли, дружинник держал ее за руку, сам не заметив, когда перекочевала в его, похожую на лопату, жменю крохотная ладошка, но от нее, мягкой и нежной, тоже пахло детством и давно забытой мамой. Это вранье, что нельзя нюхать кожей. Можно. Всё можно, если очень хочется. Как он, оказывается, скучал по этому запаху все эти годы…

Пришли, наконец. За высокой, выше человеческого роста, оградой яростно забрехал пес, отрабатывая еду и теплую будку.

Заслав потянул на себя тяжелую калитку, казавшуюся сбитой из целых дубов с залитым внутрь свинцом для пущей тяжести. Пропустил Ольху, скользнувшую во двор.

— Не заморился? — вдруг спросила девушка.

— Неа, — с такой птахой под боком даже книжник горбоспинный не заморится.

— Так может и взвару выпьешь? — обернулась Ольха к провожатому, сверкнув белоснежной улыбкой в нежданно подкравшемся полумраке.

Так… А местные-то барышни зубы чернить предпочитают. Хоть и не все… Совсем уже рехнулся, в каждом врага видеть?

— Отчего бы не выпить, — и шагнул внутрь подворья.

Ольха, с неожиданной ловкостью, порскнула в сторону. Тугая волна воздуха коснулась затылка, предвещая недоброе. Заслав дернулся, уходя от удара, отработано отмахнулся за спину локтем. По ушам стегнуло хрустом сломанных костей. И не бросил руку к кинжалу на поясе, этого ждут, а резко сместился влево, пытаясь оценить диспозицию. Свистнула не то дубинка, не то мешочек с песком. Мимо! Не так всё просто, ребята, не всё так просто! Сколько же вас… Десяток? Полтора? Два? Аж тесно во дворе… Не одолеть. Попался кур в ощип… А руки и ноги уже делали свое дело, привычно отводя и нанося удары, ломая кости, выбивая воздух из легких… Чтобы успеть забрать с собой как можно больше…

Пронесся по двору бешеным смерчем, оставляя за собой убитых и искалеченных людей, в какую-то минуту показалось, что сможет отбиться, уйти… Но нет, их слишком много… Слишком…

В стороне, чуть склонив набок голову, стояла радостная Ольха, девушка с мягкими нежными руками и идущим из души материнским теплом, отработавшая свою часть задачи.

Кордно — Кавказ, лето 782 от взятия Царьграда, червень

Ящер ядри тебя в печенку! Не надо было заезжать к Скворцу. Успел бы выспаться. А так даже не прилег.

— Гони в Корзунь,[64] — кричал в трубу Пинегин. — Вылетишь в Серир,[65] допросишь задержанных. Что дальше — там разберешься. Подробности на читалку[66] брошу. Самобег за тобой уже вышел.

Кого должны были повязать в Серире, Буривой знал. Непонятно, почему задержанных не хотят везти в столицу, но, видимо, вылезли новые подробности. Сборы не заняли много времени, не впервой. Кто с детства на службе, привык все свое с собой носить. Пистолю[67] в кобуру, пару магазинов[68] туда же, запас батарей к читалке, мыльно-рыльное, и вперед. Водителю ждать не пришлось.

И в дружинный возпорт[69] примчались вовремя. Как раз подавали их борт под посадку. Кроме Буривоя, грузились несколько человек из Теремной стражи[70] и боевая группа «Стрибоговых Детей».

Приземлились уже в темноте. В возпорту ждали два самобега. Продрыхший весь перелет скрытник, так и не успев толком проснуться, без возражений сел на указанное встречающим место и снова забылся. Так же в полудреме выгрузился… А когда, наконец, пришел в себя, самобег уже ушел: «Стрибоговы Дети» выгрузились очень лихо.

Как стала возможна такая дурацкая ошибка, еще предстояло разобраться. С момента осознания, что попал не туда, до выхода отряда прошло частей двадцать. В которые вошли и совмещенное со знакомством объяснение со старшим спецназовцев, и переговоры по лучу[71] с его начальством, и вынужденное решение идти дальше с «Детьми».

— Ты хоть иногда в зал заходишь? — вымученно спросил Тур, командир группы, стараясь не показывать раздражения из-за глупейшего случая. — К рассвету надо на месте быть. А там час на работу и вызовем крутушку.[72] Не умрешь по дороге?

— Постараюсь, — вздохнул Лютый, — Разве что облююсь. С детства высоту не люблю.

Киев, лето 6447 от Сотворения мира, листопад

Встречные так и разбегались в разные стороны, оставляя широкий проход в толпе. Встревоженные слухами горожане не желали с княжьими людьми сталкиваться на узкой улочке. А слухи быстрее верхового пожара пронеслись. О лютой схватке, о сотне убитых, о тысячах заморенных заморскими колдунами… Хорошо, успел к князю гонца отправить. С просьбой, нет, требованием, вывести дружину в город. Киевляне — на подъем быстрые. Могут и жечь начать. А рано. Очень рано. Полыхнет в одном месте, всему Киеву гореть, как греческим зельем политому.

Вукомил шел быстро. Сорвался бы на бег, но остатки сознания удерживали. Не пристало ему носиться по улицам, как мальцу неразумному. Только лишнюю панику поднимать. Ни к чему сейчас.

Ну вот как русины умудрились узнать раньше его? Как?! Нет у них своих доглядчиков в городище, точно нет! А ему, Вукомилу, доложили, как только русин зашел в наблюдаемый двор! Еще схватка кипела, а к волхву уже мчался мальчишка, для того и приставленный на это место. И что? Русины чуть не опередили.

Русины… К Ящеру их всех забери! С их умениями и знаниями. С их самострелами, мечами-кладенцами, и упорством, граничащим с Навью… Друзья! Да, друзья, но как надоело получать лишь отговорки да намеки в ответ на любой вопрос. Хуже чем бобру мореный дуб харчить. Не любил Вукомил загадок. И останавливаться не хотел на пути их решения. И не умел. Кровь у него, а не вода. И лить ее привык. Что чужую, что свою. Воин, мечом добывающий славу себе и добро детям. Волхв, бросающийся в омут Темноты ради познания. И Охранитель, обязанный положить на алтарь все. Славу, честь, добро…

Прием стар, как мир. Так же выкрал Вукомил жирного борова, рассказавшего столько, что ромеи до сих пор клянут длинный язык разговорчивого труса, навлекшего на них столько неприятностей. И к русинам подсылал девок покраше, слушая потом их рассказы о странных ухватках постельных. Мужей подсылал, чтобы пиво с медом пили, да прислушивались… Но и только, друзья же.

Расслабился, глядя на русинские умения! И первую подсказку проморгал. Думал, что седьмицу назад на «мавку» налетели по дурной шалости парубков. Уж больно легко отбился сопровождающий. Девку-то они без охраны не пускают. А вот друг друга… Тоже слишком уверены в своих умениях. Или в том, что вокруг друзья.

Мы-то друзья. А раз так, то и враги имеются. Не забывшие первую неудачу. Хотя недешево ромеям Заслав достался. Еле взяли. Горазд был русин в схватке безоружной… Пятеро добытчиков к Ящеру ушли. Или в ад свой христианский, в масле жариться, сковородки раскаленные лизать…. Когда кости лицевые вершка на три вглубь уходят, выбивая кровь из ушей, или обломки ребер пропарывают сердце с легкими, только и успеешь, что пару раз ногой дернуть. Еще четверо половину той дороги прошли. Да и остальные дорого заплатили. Кому скулу русин свернул, кому руку или ногу изломал. И почти ушел ведь. Будь забор чуть пониже, или открывайся калитка наружу… Как медведь пер, не глядя по сторонам.

Если бы не Ольха… Вот дивное дело. Стольких девиц по городу ромеи расставили. Ядреных, кровь с молоком. А Заслав на хромоножку, полукровку печенежскую клюнул. Удачно клюнул, что и говорить. Да только удача к ромеям сракою развернулась, да самих же и обдала струей могучей. Все-таки, девка давно у Вука на глазу. Приметная больно. Была. Не решились ромеи такой след оставлять. Чиркнули, походя, ножом по жилке, воробушком бьющимся на тонкой шее. Чтобы потом концы в воду. Подземным переходом к реке, каменюку к ногам, да только булькнет. А мавкой станет — ее беда. То пусть Батька Водяной разбирается.

А все равно девку жалко. Не везло всю жизнь, вот и решила удачу за хвост поймать. Ухватила. Ага. Лужей крови перья чудные обернулись. Не сообразила коней на переправе сменить, когда русин на нее запал. И его сгубила, и себя…

Вукомил зло оскалился, аж скулы свело. От такого зрелища горожане стали разбегаться вовсе уж шустро, будто не человек навстречу шел, а медведь-шатун ломился.

Провели всё же ромеи и князя, и Вукомила, и всех скрытников. Болюче ударили. И обидно. Нагло, словно на собственной земле, не боясь отместки. А ведь не могли не понимать, что по краю пройти хотят. Потому и допрашивать стали прямо на месте, не пытаясь сначала спрятаться подальше. Видать, имели серьезные резоны, чтобы на такое пойти. А это значит, что многое знали, и все меры, что принимались, дабы русинов за вятичей-лесовиков держали, впустую прошли.

Хорошо, успели перехватить почти всех. Большую часть взяли на месте. Мало кто ушел из доглядчиков царьградских, да и остальным не спрятаться. А вот главный сбежать успел, ерша поперек шерсти ему в дупу! Не догнать, тайными ходами кротовьими ускользнул. Тяжело будет достать. Хотя русины говорят, след за беглецом тянется хороший, кровью воняющий. Если поймают… Не стоит завидовать ромею. Хотя ликом он больше на хазарина смахивает. Или булгара… Захотят ли русины сказками его делиться?..

Мысли перескочили на Заслава. Боги оказались немилосердны. Могли бы и врагов надоумить не столь круто брать. Но те решили иначе. То ли были уверены в безопасности ранее не используемого подворья, то ли чуяли нехватку времени. Но вцепились сразу. Жестко, сходу пустив в ход и степную нагайку-волкобойку, и щепки под ногти, и кузнечные клещи, что их срывают. Не щепки — ногти. И железо, выдержанное в огне до вишневого цвета, оставляющее страшные раны на теле…

Русин, подвешенный к каменной стене подвала, молчал. Или ругался. Это волхв точно знал. Писаря взяли живым. Вместе с допросными досками, густо исчерканными угольком. Не успели их в огонь сунуть. Волхв пробежался наскоро, прежде чем, завернув их в дерюгу, выскочил во двор, чуть не сбив кого-то из подчиненных. Да и потом пересматривал, пытаясь первым ухватиться за разгадку.

Сбежавший ромей был справным скрытником. И знал, что да как положено делать. Записывали все до малейшего вдоха и выдоха! Чем знатно облегчили Вукомилу труды. А умельцы и у него есть, разберутся по паре песчинок, с берега какой реки занесло их на подошвах сапог. Тут пригодится даже мельчайший намек. Слово незнакомое, чуть другой выговор… «Курвами», например, вятич точно не будет костерить. А вот булгары — запросто. Хотя ругательства русинские по записям изучать не надо. Достаточно Светлена послушать. Но там не только ругательства есть. Глядишь, потянется ниточка, и растянет весь клубочек. Потянется, как жилы, на палочку намотанные, что сейчас из писаря тянут, записывая уже его вопли. И из сторожей, оставшихся живыми после налета.

Вукомил утешал сам себя. И это отлично понимал. Писарь — единственная надежда. Да и он много не знает. Со сторожей спрос мал. Псы, стерегущие двор, не боле. По русинам прояснений не будет. Заслав был тверд. Словно выкован из той же стали, что русинские мечи, даже арабский клинок перерубающие. Разве что, ромейский догляд в Киеве перебить удастся…

— Друже, ты бы хоть юшку вражью с хари стер! — поприветствовал волхва привратник, отворивший неприметную калиточку в высоком заборе. — Словно упыряка какой.

Вукомил провел ладонью по лицу. Посыпались засохшие чешуйки крови, бурыми пятнами оставшиеся на руке…

Всплыли последние слова русина, вспомненные говорливым писарем. Русин мертвым говорил. Как — ромеи, хоть и полжизни жившие на Руси, не уразумели. А Вукомил понял. Если душе пора в Вирий, но еще не все дела сделаны, сильный человек может сказать, даже откусив себе язык и захлебнувшись кровью-рудой.

— Не будет вам, сукам, ни беды, ни горя. Не будет ни счастья, ни радости. А будет только погост посреди топи и камень на груди.

Кавказ, лето 782 от взятия Царьграда, червень

Буривой устало привалился к стене кошары. Плевать, что острые грани давят спину. На все плевать. Даже дышать не хотелось. И получалось через раз. Из какого харалуга этих ребят делают… Вроде, присели, но как на пружинах. Того и гляди, отжиматься начнут, буйную силу выказывая. Дурень ты, скрытник, и мысли у тебя дурацкие. Нашел на кого ровняться. «Стрибоговы дети» на то и в честь Бога ветров названы. Радуйся, дурень, что на ногах за ними поспеваешь, а не тащат тебя на закорках. Хотя, пять лет в «Кречетах»[73] отбарабанил, тоже не детский сад. И дружинным залом не пренебрегал никогда. Наоборот, тело старался держать.[74] Вот и пригодилось. Хотя, если признаться, лучше бы еще век не пригождалось. Чтобы легкие не выплевывать, и не бояться, что сердце грудную клетку проломит…

Даже местные так ходить не могут, хоть они в этих горах и выросли. Не успевают. Хотя, если бы и успевали… С ними гоняться нужды нет. Впереди не горцы. Кроме, разве что, кухонных работников. Тюркские и арабские наставники. И охвостье всего мира, из которого куют «пушечное мясо». И бежать им некуда. Если кто и вырвется, сзади Становой хребет[75] и простых перевалов здесь нет. Не уйдут. Накроем, и всё. Можно возвращаться…

Кавказ! Страна величественных гор: отвесных скал, грозных ледников, бесконечных осыпей и бурных рек. Суровые места. И столь же суровые и свободолюбивые люди. Непростой народ. Точнее народы. Русы пришли сюда в незапамятные времена. Ярослав Вятичский со Светленом Буйным прошли здесь в Хазарско-Царьградском походе. Ту операцию в Гридницах преподают, как пример блестящего стратегического планирования. Князья тогда не особо церемонились. Ярослав хотел совсем свести кавказцев со света, не любил их за что-то. Теперь Буривой знает за что: в той истории бед с горцами было куда больше, чем в этой. Но не было у князей времени чистить горы.

А дальше шесть веков регулярных Кавказских войн! Очередные разбитые племена, потерявшие почти всех мужчин, складывали оружие и признавали власть Великого Князя. Клялись на мече честью горца. И выполняли обещания. Каждая Кавказская война велась против нового противника. Очередной народец решал, что в силах мечом добиться независимости и свободы для грабежей. И опять начинались набеги на соседей, горели мирные кишлаки ясов и касогов, и вои Дербентской или Таматархской дружин мчались в горы, замирять разбушевавшихся татей. На очередную Кавказскую. Кого-то вырезали. Всех, кто выше тележной чеки. Кого-то приводили к покорности. Помогало частично. Народов в горах живет много, и через какое-то время всё шло на очередной круг. Вождю десятка молодых придурков попадала под хвост вожжа, и он поднимал знамя мятежа.

Терпение окончательно лопнуло сто лет назад. Время стояло серьезное, успехи розмыслов привели к резкому развитию связи и скоростей передвижения, а следом за ними стала увеличиваться и держава, присоединяя сопредельные управляемые страны.[76] И терпеть посреди собственной земли дикую высокогорную вольницу было никак невместно. По указу Олега Мыслителя русские дружины прошли Кавказ, заглянув в самые отдаленные аулы. Кто-то решил дело миром. Других вырезали. Самых упорных переселили в степи южнее Большого Камня. И по всему Кавказу наставили сиверских паланок. Пять лет непростой войны. И еще с десяток продолжались мелкие стычки с недобитками, после чего в горах стало тихо.

Кавказ стал частью страны и зажил мирной жизнью. Горы были любимым местом отдыха подданных Великого Князя. И на лыжах катались на Эльбрусе, где понастроили немало постоялых дворов с полным обслуживанием, и на вершины ходили. Хотя и сейчас можно было встретить на узких тропах неграмотного (это в восьмом-то веке!) пастуха в бурке и папахе. Но встреча, скорее всего, закончится радостным поеданием бараньего мяса под медовуху, сопровождаемое длинными витиеватыми здравницами, произнесенными гортанным голосом на достаточно чистом русском языке.

Однако в горах хватает укромных мест, куда не часто ступала нога путешественника и пастуха. В подобном месте, в глухом ущелье устроили тренировочный лагерь боевиков те самые заговорщики по «делу нохчей». Скорее всего, в лагере будут захвачены бересы, подтверждающие связи с мусульманскими «непримиримыми». Естественно, поддельными. Настоящих быть не могло, «непримиримых» добили еще до возвращения Буривоя с воинской службы.

Но напоказ выставлять разгром не стали. Решили поступить хитрее. Теперь под этой маской скрывается специальный отдел Управы. На него, как мухи на мед, слетаются всевозможные безголовые тати, желающие выглядеть не обыкновенными бандитами, а «мстителями за поруганные идеалы». Чтобы кто-нибудь из иноземных «борцов за людские права» помог материально, или, по крайней мере, потявкал в занюханном листке[77] в их защиту в случае неминуемого провала. И деньги дают. И тявкают. Как будто не знают, что в случае с Княжеством это не только бесполезно, но и небезопасно. Впрочем, большинство тявкателей настолько мелко и беспомощно, что не стоят обращенного на них внимания. Пусть это им дает иллюзию безопасности, провоцируя тявкать и дальше.

Частично именно благодаря «борцам за права» и закрутились текущие события. Услышали «гордый глас» в Скрытной Управе. И раскрутили дело, в котором осталось только поставить несколько точек. В том числе, обезвредить собранное в ущельях пушечное мясо. А руководители… Кого-то из них Буривой и должен утром допрашивать. А зачистка «мяса» — дело «Деток».

А он… Он здесь случайно…

Буривой пошевелил рукой. Болели все мышцы. Ну что за пропасть такая? С трудом вытащил из заплечного мешка жаровник,[78] трясущимися пальцами открутил крышку, для удобства покрытую мелкой насечкой, начал жадно глотать горячий напиток. По телу пробежала теплая волна. Хороший взвар у ребят, надо уточнить состав. Силы восстанавливает изумительно.

Всё-таки он молодец. Как ни хреново приходится, но светличным работником[79] не выглядит даже рядом с этими лосями. Повезло, что не избавился от привычки выезжать на места в полевой форме. Был бы в парадке…

— Ты как, Бур, держишься? — плюхнулся рядом Беско.

Старший кметь[80] с самого начала похода опекал волхва. Ненавязчиво, но заметно.

— Куда я денусь, — отозвался Буривой.

— Немного осталось. Около часа, и в дело.

«Стрибог» помолчал, тоже глотнул взвара немного, и продолжил «подкачку» волхва.

— Не так всё страшно. Года два назад гонялись за одними уродами. Так две седмицы толком не спали. Вот тогда умотались, так умотались… Но дело того стоило. Старшего получил. И «Заслава»!

Лютый улыбнулся. Это оказалось единственным движением, не скручивающим тело болью. Беско тот еще трепач и балагур. Всю дорогу пытался поднять настроение подопечного всевозможными историями, продолжая трепаться даже на бегу. И ни малейшей конкретики. Где-то когда-то кого-то. В смысле «уродов», «недоносков», «татей». Ни одной оговорки. И кто из нас скрытник? Но вот знакомое имя…

— «Заслава»?

— Щит Заслава. Чисто наше. Дружинным «за Отвагу» дают. А нам — «Заслава». Самая старая награда Руси. По слухам, чуть ли не Светленом введенная.

Лютый чуть не захлебнулся взваром. Надо же!

— Так у тебя этот щит[81] есть?

— Ага! — снова хлебнул Беско. — Он самый. Правда, без мечей. Посчитали, что за «своих» мечи — перебор. Но, тоже неплохо. Главное, дойти…

— Не бойся, выдержу я, — попытался успокоить кметя волхв. — В «Кречетах» служил.

— Насчет «Кречетов» не скажу, особо не сталкивались. А ты — молоток. Переходи к нам. Вручим тебе фиолетовый платок торжественно. Мы все словечко замолвим, без испытаний вручат, как заслуженному…

— Подожди, — перебил Лютый, — а почему фиолетовый? Вы же в защитных ходите.

— Традиция, — пожал плечами старший кметь. — Защитный — для полевых. А для парада — фиолетовый. Раньше, говорят, «Стрибоговы Дети» чубы в такой цвет красили. Потом, как стрижки сменили, на голову стали платки повязывать. А цвет остался.

— Странно, я не знал…

— Так мы же самое скрытное из скрытных подразделений! — засмеялся Беско. — И от нас многое в народ не уходит.

— А чего ж ты мне выболтал?

— Тебе теперь можно. Ты с нами в дело идешь! Кстати, две части до выхода.

Буривой, по-стариковски кряхтя, поднялся и начал приседать, разогревая болящие ноги. Иначе в первые минуты успеть за спецназовцами нереально. Рванут же с привала, как будто и не бежали всю ночь…

И через три часа, уже в крутолете, мысли его крутились вокруг услышанного о «Стрибоговых Детях». Щит Заслава… Фиолетовые платки… Раньше чубы красили…

Ящур! А откуда вообще взялось слово «фиолетовый»? Привет от Галки Баграновой?

Севернее Киева, лето 6447 от Сотворения мира, листопад

Боль отзывалась в затылке, увесистыми молоточками тюкая в ритм дерганий усталого сердца. В такт из груди рвались надсадные хрипы. Да, друже, отвык ты от настоящих дел. Не в горнице сидеть, вычерчивая стилусом по пергаменту, обмакивая в чернила, собранные из галлов. У русов много дубов. Нет недостатка в материале…

Очередная вспышка боли пронзила с пяток до затылка, заставив тело мучительно изогнуться. Проклятые русы с их гнилыми заборами и всякими настилами, и щепастыми неструганными досками, кои с презрительным смешком ломаются под не особо-то и тяжелым человеком. Добро хоть, в выгребную яму не провалился, отделавшись лишь подранной до кости ногой. А то было бы не только больно, но и смешно. Тем, кому доставать пришлось бы. Хотя, с другой стороны, могли и сразу копьем пырнуть. Чтобы не пачкаться. Русы гордостью сильны и слабы единовременно…

А так, ушел. Хотя теперь и непонятно, куда податься. Многолетняя работа пошла коту под хвост. Проклятый русин! Сумел перемолотить стольких… Лучше бы эта отрыжка Перуна всех убила! А так… Покалеченные не уйдут. Каждый знает немного, но по отдельности. А все вместе… Вукомил его вел. Подворье на окраине оказалось засвечено, раз успели так быстро. И часа не прошло. Переиграли, вчистую… Дурак! Так и не сумел выбить из себя идиотское зазнайство, вбитое воспитанием. «Свет истинной веры защитит тебя!». «Язычники не могут сравниться в уме с рабами Господа! Никогда не смогут!». Еще как могут. Не Христос же с Перуном умом меряется, а Ираклий с Вукомилом.

Да и, честно говоря, хорошо знавший святые книги Ираклий не сомневался, что скрытника, ведущего себя подобно Христу в человеческом воплощении, Вукомил раскусил бы минут через семь. Или через восемь, если слишком занят. А потом разыграл бы игру. Может, так и произошло в Иерусалиме? Разыграли карту божьего сына римские скрытники?

Ираклий отогнал богохульные мысли. Негоже так ученику самого Стилоса. Хоть и не только духовными делами ведал Великий Никифор, а всё же настоятель, никуда от этого не деться. Да и сам Ираклий в монахах ходит. Если верить записям в пергаментах. Впрочем, и службу кое-как отслужит, если припрет. Что, впрочем, не мешает работать еще и на хазар-иудеев, да и германцам иногда кое-что подкидывать. Богу лишние деньги не нужны. А его скрытнику пригодятся…

Ираклий вытер обильный пот, плотной завесой выступивший на лбу. Брезгливо отбросил пропитавшуюся насквозь тряпицу в угол. Шалишь, друже, не тех винишь. Сам же виноват…

Мог же сразу понять, не по зубам тебе эти странные вятичи. И ведь предупреждал Бог, когда девку мерзкую захватить не удалось! Насторожиться надо было. Но тогда единоверцев киевских посылал. Смердов, а не воев. А здесь лучших бойцов отобрал, да еще наемников волынских привлек… Немат именем Христовым клялся, что одним ударом дело кончится. Для Немата так и вышло. Одним ударом. Первым в ад отправился. Но, увы, не последним…

Кое-как, стараясь не тревожить раны, доковылял до полок, заставленных всяческими коробами и заваленных высохшими чуть ли не до звона связками трав.

Прежний хозяин баловался целительством. От него и осталось. Ираклий, сам малость понимающий в лекарском деле, начал поиски нужных ингредиентов. Котелок лежал под лавкой, закопченным днищем кверху. Небольшой таганок стоит рядом, засунутый подальше от неосторожных сапог. Вот и правильно. Не топить же печь ради столь малого объема? Да и посреди дворика разжигать костер особой охоты нет.

Вода вроде как должна быть у входа, в тяжелой бочке, собирающей дождевку. Улыбку с лица стерло неосторожным прикосновением к ноге. Смешно, в самом деле. Почти все киевляне и думать не думают о дожде, как источнике воды. В отличие от жителей города Константина. Или тех, кто живет за белоснежными, испепеленными вечным зноем стенами Шаркила. Тут вода течет повсюду. И нет нужды беречь, отмеряя влагу скупыми мерками…

Странный хозяин был у домика, застывшего кривым кубиком из великанской игры, брошенным в траву и забытым. Трава обернулась деревьями, кубик — тайным пристанищем. Здесь не найдут.

Что делать? В Киев дороги нет. Надо уходить домой, в Империю. Принести слухи о русинах, выдав за достоверную информацию, да подкрепить кинжалом, забранным у пленного. Жаль, из него ничего не удалось выбить. Сталь сработает за подтверждение. Авось, за эти сведения простят бездарно потерянную агентуру и отправят служить куда-нибудь в Армению или к картлийцам. Всё лучше, чем в поруб к Вукомилу… «Авось…» Ираклий нашел силы улыбнуться. Ты проникся местным духом надежды на удачу. Наверное, слишком проникся…

Закипевший котелок послушно принял два пучка. Щедро всыпанный порошок вздыбил воду маслянистыми пузырями, перевалившими через погнутые края, плеснувшими в жаркое пламя.

Ираклий подхватил котелок, ухватившись за горячий металл через подол рубахи. Отставил чуть в сторону. И завалился на лавку, почуяв скорый приход черноты в глазах. Вроде бы невеликое усилие, но выжало из тела последние силы. Жалкого остатка достало только отхлебнуть неостывшего еще варева. И провалится в пугающую темноту горячечного сна, обернувшегося темнотой за окном, заставленным мутной слюдяной пластинкой.

Киев, лето 6447 от Сотворения мира, листопад

Следующее пробуждение оказалось не в пример болезненнее. Болела не только опухшая нога. Теперь явственно норовила свести в могилу и раскалывающаяся на части голова. Перед глазами все кружилось в разноцветном хороводе кругов….

Ираклий хотел было встать, но не сумел. Удержало что-то в лежащем положении. Скосил правый, не заплывший глаз. Что за шутки нечистого? Кожаный браслет на запястьях и ногах, и цепи, убегающие под низкую лавку.

— Вечер добрый, — поприветствовал кто-то со стороны левого глаза. — Очухался, змееныш?

Ромей тут же закрыл глаз, в тщетной надежде притвориться лежащим в беспамятстве. Не вышло. Острый носок сапога ударил под ребра, напрочь выбив дыхание. Сверху обрушился водопад из поганого ведра.

— Старый, это ты зря, — сокрушенно сказал невидимка кому-то второму. — К этому обсосу нынче прикоснуться противно.

Второй что-то неразборчиво пробурчал под нос и окатил Ираклия еще раз. Уже относительно чистой водой. Пленника цепко ухватили за шиворот и, рывком воздев вверх, усадили поудобнее. Ираклий мгновенно огляделся и все понял. Подвал освещен чадящими лампадками. Низкий стол, заваленный инструментом. Незнакомым, но явно пыточным. Высоченная, в рост человека бочка (Снова!! Преследуют, что ли?). И два человека напротив. Один высокий, здоровый. Чуб, усы, спадающие чуть ли не до подбородка. Второй пониже, но в плечах пошире. И прическа простая — коротко остриженные черные волосы. И летающий меж пальцев маленький нож. Из тех, которые Ираклий и по весу золота купить не смог. А вырвал силой. Русины… Озарение Всевышнего сошло на монаха. Вукомиловский поруб показался родным домом. В отчаянии Ираклий попытался с размаху шарахнуться о твердое дерево, надеясь до смерти расшибить затылок. И хрен с ним, с грехом самоубийства. Не вышло. Тот, что пониже, пардусом метнулся к пленнику, влепив раскрытой ладонью по уху.

Опыт тут же взял вверх над болью и непониманием происходящего. Хотя, что тут непонятного, натужно зашептал внутренний голос. Попал ты, друже, как говорят местные дикари, как глухарь в ощип. Сейчас крутым кипятком на шкуру плеснут, и будешь токовать, вспоминая бывшее и небывшее. Те, кто напротив, не пожалеют. По рожам видно. Разбойничьи рожи, хоть шрамами и не исчирканы. Ираклий все же сумел улыбнуться. Точь-в-точь такие рожи были в портовом кабачке, куда занесла нелегкая судьба в начале обучения. Тогда отделался длиннющей царапиной на боку и зубом, вылетевшим после удара лицом о стену. Тут выбраться будет сложнее. Если вообще удастся…

— Точно, очухался. Харю кривит, — повернулся высокий к напарнику.

— А ты сомневался? Который помер, разве будет башкой казенные лавки ломать в месте присутственном да зело пыточном? — последняя фраза прозвучала именно для Ираклия. Он понял отлично. Детские уловки. Не взять ими.

— Не будет, — прохрипел пересохшими губами.

— Вот видишь? — на пленного никто и не думал смотреть. Общались через него, словно через пустое место. — Всегда любил работать с профессионалами. Ребята знают, что все равно все расскажут. Вот и берегут шкуру.

— Воды…

— Хер тебе, — отмахнулся высокий от застонавшего пленника. И продолжил, все так же обращаясь к чернявому. — Иному и железа на известное место не надо. И крысу в кувшине на брюхо не посадим. Про щепки под ногти я вообще молчу, — он взял со стола клещи, и начал рассматривать железку в неверном свете лампадок. — Лучше забьем ему кочергу в задницу. И будем калить помалу…

Чернявый пожал плечами и неожиданно повернулся к ромею.

— Ты думаешь, тебя ждет та ерунда, о которой говорит Вашко? — он криво усмехнулся. — Ты глуп и наивен. Чтобы так легко отделаться, тебе надо было пойти, нет, побежать к Вукомилу. и рассказать всё, что знаешь. Но делать это следовало позавчера. Когда у твоей обоссаной морды за спиной не было убитого русина. А сейчас о дыбе и щепках ты будешь мечтать. Как и о кочерге. О смерти я даже не говорю. Ты проживешь очень долго. А когда, наконец, сдохнешь, твой христианский Ад покажется тебе раем после такой жизни…

Книга

«У хорошего разведчика воображение должно выключаться по первой необходимости. Ираклий был хорошим разведчиком, сумевшим продержаться нераскрытым почти десять лет. Но отключиться не удалось. Ненависти в том подвале скопилось столько, что она на хрен сломала все выстроенные ромеем психобарьеры. А потом пришло время действия. За прошедшую тысячу лет прогресс сильно продвинулся в пыточном мастерстве…

Через пару часов Серый знал всё. А через четыре, знали и Вукомил с Игорем. Не всё, конечно. Большую часть. Например, тех, кто входил в ромейскую и хазарскую агентуру. Большинство каналов связи. Кодовые слова и шифры. Пока и этого было достаточно…

Оставшееся пришлось выложить достаточно скоро. Просто потому, что Изяслав почти сдержал обещание. Ромей остался живым. Не сказать, правда, что целым. Но ходить, к примеру, он мог. И с женщинами могло получиться при определенной доле везения. Даже уши с носом остались на своих местах. Ираклий был сломан морально. Он жил и мечтал о смерти. Говорить и писать не разучился, а значит, был годен для двойной игры, тем более что она оказалась четверной. Ушлый монах кому только не скармливал сведения. Жаден оказался.

Жадность ромейско-хазарского шпиёна работала на нас. Игра получалась настолько сложной… Хотя нет, не слишком. Просто мы не знали Киева, его жизни, его реальностей. Ни мы, ни люди Буревоя, приданные посольству. Изя пошептался со Звягой и отправился к Вукомилу. Играть предстояло вместе.

Гибель Заслава отразилась на всех. В нашем посольстве умолкли шуточки, Галка постоянно ходила с зареванными глазами. „Стрибоговы дети“, вечно ругавшие нашего медведя за спиной, и, как выяснилось, любившие его, как второго отца, тренировались с жутким остервенением. К ним постоянно присоединялись всё новые и новые гридни из дружин и Светлена, и Игоря. Князья не протестовали. Наша выучка была нужна в каждом подразделении.

В Кордно Неждана получила предложение от Буревоя и неожиданно ответила отказом. И не из-за уже имевшихся у скрытника двух жен. Их она конкурентками не считала. Сестренка выкатила условие: свадьба будет в Царьграде. Точнее, на развалинах. „Сказала: „Так, чтобы щит прибить было некуда, — писал скрытень. — И чтобы крови минимум по щиколотку. Во всем городе“. И что теперь делать?“ Посоветовать влюбленному было нечего. Только брать Царьград. И надеяться, что к этому моменту невеста успеет немного остыть.

Сестренка тоже написала. Она носилась с идеей создания отряда „сестер Мокоши“. А пока вятичские девчата, оказавшиеся недостаточно воинственными, никак не могли собраться, тренировала парубков, создавая конкурентов спецназу Светлена. И втягивалась в работу будущего мужа. Чувствовалось, что Бура она рассматривала именно в этом качестве. Судя по всему, думала, что стоять Царьграду осталось недолго».

Доверие киевлян к нам сильно возросло. До общей страны еще много лет. Но первые шаги к тому, чтобы стать настоящими союзниками, сделаны. Жаль, что скрепила нас кровь. Но, наверное, иначе и не бывает. Самый крепкий бетон всегда замешан на этом связующем. Появился долгосрочный план совместных действий. Над причерноморскими степями нависла русская тень. Правда, степи об этом еще не подозревали. Так же, как Итиль и Царьград.

Осенью пришли вести из Кордно. Ярый активно занимался экономикой и производством. Точнее, внедрением в вятичские мозги необходимости технического прогресса и всеобщей грамотности. Победного шествия революционных идей не наблюдалось, дела продвигались достаточно туго. Но успехи были, и немаленькие.

Легче всего оказалось с металлургией. Качество стали наших вещей будоражило умы местных кузнецов, и ковать такие же хотел каждый уважающий себя мастер. То есть, все поголовно. Домны к моменту отъезда гонца еще не чадили, прокатные станы не гнали лист миллионами тонн, механические молоты пока не заменили молотобойцев, и даже до сварочных печей в кузнях дело не дошло. В Кордно «всем миром» заложили первую печь. Прокатку за счет нескольких простых устройств убыстрили и облегчили в разы. Собственно, и всё. Но энтузиазм был такой, что дай волю, и через пару-тройку лет в каждой веске будут гнать железо. В глиняных печах и на дровах. Прямо «Большой Скачок». Китайцев в конечном итоге не устраивало качество полученного ими чугуна. Нас, честно говоря, тоже. Но у нас и карта угольных месторождений имелась, как и железных, и чертежи домн, и много чего еще…

С земледелием шло хуже. К вечному консерватизму землепашцев добавилось еще и неудачное время нашего появления. Посевная давно прошла, а про озимые вятичи хоть и слышали, но сами не использовали. Идею плуга восприняли прохладно. Мол, похоже на рало южное, но на наших землях… Лучше уж по старинке, сохой… Картошку им даже не предлагали. Пока сами не высадим хотя бы на одном поле, не дадим попробовать на вкус и оценить урожайность, можно и не заикаться. Удалось уговорить Тикшу попробовать озимые на ближайший сезон. Уже хорошо.

Неожиданно нашелся второй доброволец. Волчья Сыть возжаждала передовых методов. Вот от Кремня никак не ожидали. С самого начала относился к нам, мягко говоря, настороженно. Впрочем, Звяга поведению мужика не удивился.

— Кремень своего не упустит. Нутром чует, где можно выгоду поиметь. За ним многие потянутся.

Забегая вперед, скажу, что так и вышло. Уже весной волчьесытец посмотрел на всходы озимых, удивленно поцокал языком и пришел «спросить». Читай — учиться. А в мае высадил тщательно выращенную нами для себя рассаду картофеля. В итоге свой урожай пришлось полностью пустить в посевной фонд, зато Кремень стал главным проводником наших идей в темные вятичские массы. Но только в том, что касалось земледелия. Впрочем, и это немало, люди за ним действительно тянулись.

К сожалению, на ниве образования «Кремней» в Кордно не нашлось. Даже дружинники Турима, с удовольствием перенимая приемы рукопашного и мечевого боя, к обучению собственных детей математике и письму отнеслись с полным непониманием. Зачем? В десять лет сдачу с покупки посчитать может, и ладно. Чего еще надо? Впрочем, кмети хотя бы не возражали. Даже на особо сварливых жен покрикивали. Мол, не мешай княжьим людям фигней страдать. Хотят Божко нашего учить буквицы красно царапать — пусть учат. Вреда от того нет.

В весках вопрос стоял жестче. Даже в Голодупке идея понимания не нашла. Оболтусы семилетние работать должны, а не ерундой заниматься. Кому надо — сами научатся. Пришлось временно отступиться. От Тикши удалось добиться согласия на зимнюю «школу», благо, зимой работы у крестьян поменьше. С остальными еще хуже. Хоть кол на голове теши, не врубаются, и всё тут. Впрочем, «летняя школа» для дружинных детей, плюс зимняя в Голодупке в первый же год — это очень много! А если учесть, что писать умеет любой дружинник и почти треть крестьян, а считать чуть ли не все (как только добились с их отношением к образованию), так и просто здорово. Профессор-то всерьез опасался, что ждет нас поголовная безграмотность. Зря он не пошел с нами. Сам бы и втолковывал смердам высокие материи.

Но хотелось быстрее. И Ярослав отрядил Добрю с Пулкавом заняться сиротами, коих наблюдалось очень немало. Роды никого не бросали на произвол судьбы. Но шикарной жизнь детишек, оставшихся без родителей, не назовешь. Потому идея Приюта по типу «Дубравы» встретила всеобщее одобрение. Нет, вятичские мозги не охватили всей грандиозности идеи, да никто разъяснять подробности и не собирался. Но то, что можно поспихивать кормежку лишних ртов на княжьих людей, крестьяне приветствовали обеими руками. Горожане — тем более. А что учат сиротинок не только мечом махать, никого не беспокоило. Сами детки пришли в неописуемый восторг. Они и так постоянно крутились возле нашего подворья. Для мальцов на мечи да самострелы поглазеть — сплошное удовольствие, а глядишь, и обломится чего. Стрельнуть разок дадут, или кусок пирога сунут. Парни-то наши поголовно к сиротам неровно дышали. Сами ж из таких. Вроде и забылось почти, а в душе-то сидит в глубине… Недостаток в педагогах Приюту не грозил…

Кордно, лето 6447 от Сотворения Мира, серпень

Корчма Зубаря — место известное. Не единственная корчма в городе, но самая большая и уважаемая. Татям сюда хода нет. Здесь честной люд отдыхает. Селяне, приехавшие в столицу по делам: кто на торг, а кто и к князю с челобитной. Мастера местные, желающие расслабиться вечером, отдохнуть с кружкой кваса или медка. А то и пива, зелья нового, чей секрет ушлый хозяин выведал у дружинников пришлого князя. Или те Зубарю нарочно рассказали, чтобы самим не варить. Вкусное зелье выходит, но уж больно дорогое. Дружинникам да купцам по карману, а мастеровые да селяне семь раз подумают, прежде, чем заказать. Знамо дело, и купцы сюда ходят, и дружина. Как новая, русинская, так и старая, еще при Ходоте служившая. Не прогнал новый князь старых воев, к себе на службу взял. Нет опаски, что могут вои свое решение переиначить, другого на княжение кликнуть. А может, просто за дело радеет, а за власть и не держится особо.

Под вечер у Зубаря всегда людно. Место такое. Придешь, устроишься с друзьями за столом у стеночки, да и потягиваешь квасок под неспешную беседу.

* * *

— А что, Угрюм, успели хлебушек до дождей убрать? — спрашивает соседа невысокий широкоплечий мужик, заросший бородой до самых глаз.

— А то! — откликается худенький живчик с гладко выбритым лицом. — И убрать, и обмолотить.

— Когда успели-то? — удивляется бородач. — Вы ж на хазар с князем чуть не всей веской ходили!

— И что? Али мы работать не умеем. Ты не заговаривайся, Первак! В первый раз, что ли?

— Умеете вы работать, про то не спорю, — соглашается Первак. — Да только поход не мало времени занял. И людин после похода меньше стало! А хлебушку, ему дела нет до смертей людских…

— Так не было смертей особых!

— Как же не было! Чтобы в походе ратном, да без смертей… Не бывало такого!

— Раньше не бывало, — смеется Угрюм, — а теперь стало. Двоих всего Морана с нашей вески забрала! Это хазар побили много.

— Это как?

— Молча! Знаешь, что мне дружинник русинский сказал? Жаль, имя не спросил, не до того было!

Первун вопросительно уставился на собеседника. Угрюм назидательно поднял палец:

— «Не тот воевода хорош, что врага побил. А тот, что при этом своих воев сберег». Вот так вот!..

— А верно говорят, — вмешивается мастеровой с другого конца стола, — что в Голодуповке сам Ярослав-князь хлеб убирал?

— Ну, за князя не скажу, — почесал затылок Угрюм. — К нам десяток русинов приезжал. Да сам сотник Турим. Спрашивал, нужна ли подмога какая. То видел.

— И что? Приняли помощь? — интересуется Первак.

— Так не требовалось, — чешет в затылке Угрюм. — Да и не примет Мать Сыра Земля заботу воинскую. Пусть уж вои занимаются боем рукопашным, а мы уж с хлеборобскими делами мы и сами сладим…

* * *

А за другим столом громко возмущается крупный мужичина с копной светлых волос:

— Да где ж это видано, малышню буквицам учить? Зачем им то?

— А что тебе не нравится, Осока?

— Так самый возраст у детворы, пока побегать можно да пошалить. А вместо того сидят, буквицы рисуют, глаза портят да спины гнут. Разве дело то? Нет, ну хоть ты скажи, Зубарь, то дело?

Корчмарь неохотно поворачивается к спросившему:

— По мне, так вреда не будет. Пригодится. А что лишний горшок не разобьют, да от тятьки вожжами не схлопочут, так тебе же работы меньше!..

* * *

Булгарский торговый гость, мелкий и чернявый, пытает сидящего рядом тучного, пузатого купца.

— Правду говорят, Судиша, князь новый хазар побил, словно клопа раздавил? Правда?

— Врать не буду, — степенно отвечает тот, — своими глазами не видел. Но с поля ратного обратно почти все вернулись. И дружно бают, что из находников мало кто живым спасся…

— Ну как же так! Как же так! — суетится булгарин. — Сам Песах вел войско! Знаменитый огланкур! Песах, понимаешь?

Черные глазки останавливаются на собеседнике. Судиша хохочет:

— Был Песах, и нет Песах! Буревой лук натянул, стрелу пустил. Был Песах, а стал песок! — купец становится серьезным. — А нечего к нам воевать ходить. Вот ты пришел торговать, тебя никто не убивает. Ну что, по куне отдашь?

— Побойся Аллаха, язычник! Что же ты меня грабишь-то! Три дирхема за две штуки!

— Мне твой Аллах, что корове седло! По ногате! То мое последнее слово!..

* * *

Компания молодых подмастерьев гуляет в дальнем углу:

— Видел, какие у них мечи? — спрашивает один.

— Угу! — отвечает другой.

— Что «угу»?

— Меда налей!

— Держи! Так вот, я сам видел, как русинка хазарскую саблю срубила. Словно елочку молодую. Срез ровненький, словно не сталь, а масло резали!

— А вот и врешь! Хазарская сабля осколками разлетается! Там не срез, а слом!

— Это твоя сабля разлетается, ты перекаливаешь вечно! А хазарскую вообще сломать невозможно. А он ее, как колбаску!

— Да что ты в закалке понимаешь?!

— Эй, петухи, — останавливает спор могучий кузнец. — Кончай шум! Вы лучше подумайте, как секрет того железа спытать, из коего мечи русинские сделаны…

— А что тут пытать? — удивляется первый подмастерье. — Прижать русинку ту в темном уголке, да и вызнать всё, что надо. И удовольствие и ей, и нам…

— Удовольствие? — ехидно осведомляется второй. — А ежели она мечи в крови хахалей закаляет? Обрежет тебе уд по самый корешок… Вот тут срез точно рооовный будет!..

* * *

Шумит корчма… Гудит гулом голосов, звенит сталкивающимися кружками, шаркает десятками ног… Стучит кулаками по столу и ладонью об ладонь… Шумит корчма… Зеркало Кордно… Его настроение…

Кордно, лето 782 от взятия Царьграда, червень

— Голуб! Смотри, что я нашел! Нет, ты только посмотри!

Лицо Ждана сияло, как начищенный самовар. Что же он такое накопал? Скворец кивнул Лютому на стул.

— Рассказывай.

— Картошка! — плюхнулся розмысл на жалобно заскрипевшее изделие Черниговского обстановкостроительного завода.

Воевода недоуменно уставился на подчиненного:

— Что «картошка»?

— До русинов картошки не было! Ее принесли из будущего!

Скворец припомнил книгу. Да, были в ней упоминания о картошке. Но мимолетные. И не так много. Очевидно, не считал автор ее чем-то важным…

— С чего ты так решил? — заинтересовался он. — И давай по порядку.

— Сначала услышал в подземке… Нет, это неважно. Сейчас…

Ждан мысленно сосчитал до десяти. Незамысловатый прием всегда помогающий взять себя в руки. Воевода терпеливо ждал.

— В Книге написано, что вятичи получили у русинов рассаду картофеля. То есть, вятичи картошки не имели. А русины высаживали ее из семян! Довольно сложный процесс! Категорически не по зубам в первом веке, — для пущей убедительности Ждан даже головой затряс.

— Книга — не доказательство. Книга — предположение, которое мы пытаемся доказать, — поддел распалившегося розмысла Скворец.

— Не спорю. Я выделил частную задачу. А теперь доказательство. Первое. Картофель принесли в Европу и в Азию русы. Это известно всем. Второе. По результатам раскопок до десятого века не обнаружено никаких следов картофеля. Он появляется одновременно с русинами.

Скворец молчал. Лютый не мальчик, должен понимать, что это не доказательство. Мало ли почему археологам не попались клубни. Все же, не железо, чтобы в земле несколько сот лет пролежать.

— Третье. В Полуденном Нахабе[82] этот овощ знали с незапамятных времен. Задолго до экспедиции Негослава Удатного.[83] Четвертое. И главное. Исследования Голицына по механизмам наследования растений установили, что все дикорастущие виды картофеля, произрастающие в Евразии, не являются предками культурных сортов. Наоборот, они произошли от вида, найденного при раскопках в центральных областях Княжества. То есть, был культурный вид, а потом брошенные поля одичали.

Ждан замолчал. С победным видом глядя на руководителя группы.

— Даже если это так, не факт, что не было общего вымершего предка. Но насколько я помню, подобные исследования ископаемых образцов не слишком надежны, — остудил пыл розмысла воевода.

— Это еще не всё. Голицын изучил Нахабский дикорастущий картофель. И установил, что именно он является предком культурных видов. И всех, сейчас существующих. Можешь объяснить, каким образом растение может попасть из внутренней области одного материка во внутреннюю область другого? Когда между ними нет сообщения, ни сухопутного, ни морского? Вот и я не могу. И никто не может, потому что это НЕВОЗМОЖНО!

Теперь Скворец задумался.

— Я — не могу. Но пути распространения живых организмов очень причудливы. Даже если работа Огнедара безошибочна, этого недостаточно.

— Надо найти Голицына и спросить… Подожди, ты его знаешь?

Воевода улыбнулся.

— Его кабинет на два поверха выше. Прямо над моим. Или ты думаешь, что воинская Гридница занимается только историей и оружием? Сейчас позвоню, и сходим. Только не забудь о скрытности. Чтобы исследовать картошку, о русинах знать необязательно. И даже вредно. Так что, начнем со списка вопросов. Сперва общие, а потом и к деталям перейдем…

Кордно, лето 6447 от Сотворения Мира, серпень

Буревой вошел совершенно бесшумно. Не взвизгнула петлями хорошо смазанная свиным салом дверь, не заскрипела предательски половица под ногой. И шаг у скрытника волчий, по должности положенный. Истинно скрытный шаг. Ни звука. Ни шелеста ветерка. А Ярослав всё одно обернулся, неведомо как ощутив появление человека. И не просто обернулся, почуяв. Тем же неведомым образом, в руках князя оказался висящий до этого на стене кончар. Буревой в очередной раз восхитился умениям русинов. Впрочем, восхищение восхищением, а не за тем шел.

— Слышь, княже, там выборные от кузнечной слободы пришли. Встречи просят.

Ярослав повесил на место клинок хазарской работы.

— Что за выборные? — князь приглашающе махнул в сторону стола. Присаживайся, мол, друже. Чай, ноги не казенные, чего их трудить попусту.

Скрытень не стал изображать ломающуюся девку и за стол сел, нимало не чинясь. И ножку у скромной утки, зажаренной с яблоками, отломал совершенно без пиетета перед начальством.

— Мышата со товарищи явились. С утра под кремлем сидят, — буркнул Буревой, набив рот мясом. — Хотят с тобой говорить. А о чем — молчат. Хотел яйцы дверью поприщемлять, да подумал, что перебором будет.

— Партизаны чертовы, — недовольно ответил русин, — проси, что ли.

— Что такое черт, я от ромейских лазутчиков знаю. Они его поминать очень любят, когда яйцы в двери пихаешь, — ответил скрытник, — а что за партизаны такие?

На память Буревой не жаловался, незнакомые слова повторял без ошибок. Хоть и многовато их начало звучать в последнее время. Совсем русины беречься перестали. Правильно делают, в общем-то. Кругом — свои.

— Долго рассказывать, — отмахнулся Ярослав, но, встретив насмешливый взгляд, пояснил. — Была у нас большая война. Враг силен, отступали поначалу. А народ, кто в тылу вражьем остался, в леса уходил. И гадил захватчикам в силу своих умений. Враги ругались: «запарили, мол!» Вот их партизанами и называли. Считается, что на допросах никого никогда не выдавали. Вообще не разговаривали. Разве что, в дупу пошлют. Оттуда и поговорка.

— Все? — поднял бровь Буревой. — Не бывает так. Дверь закроешь, все и хрупнет. Сразу все расскажешь. Что было, что не было…

— Заело тебя на двери на той?! — недовольно рявкнул Ярослав. — Достал уже!

— Прости, княже! — повинился Буревой. — Как Серый говорить любит — профессиональная деформация личности! — с удовольствием проговорил скрытник. — Я же только с рабочего места. Не отошел еще.

— Отходи. А то слушать противно, — поморщился князь. — А что до молчания, знаю, что не слишком на правду похоже. Легенда, конечно. Но простой человек, не воин, дерущийся с врагом до самой смерти, подобной легенды достоин.

— Пожалуй, — согласился скрытник. — И другим пример хороший. Как начнут пихать в дверь… Фу, блин! — скрытник остановился сам. — Прости, княже, действительно, заело.

— Ладно, зови, — устало сказал Ярослав. — Попусту ждать — не наш метод.

— Как и дверь! — неудачно пошутил Буревой. Неудачно, потому как от затрещины уклониться не сумел.

Выборные вошли, поклонились в пояс, смущенно терзая зажатые в руках шапки и поглядывая на трущего затылок скрытня. Вот ведь, странное дело! Кузнецы — народ уважаемый, самостоятельный. Цену себе знают и кому попало не кланяются. Когда пришлым дружинником был, максимум на кивок мог рассчитывать. Перед тем как руку пожать, и то мордой крутили бы. А как князем стал… Хотя причина и в другом крыться может. Видать, большая нужда привела.

Ярослав окинул гостей внимательным взглядом исподлобья. Ну точно — партизаны! Огнестрела в руках нет, и шапки без красной полосы поперечной, а так — как капли воды. Кряжистые, бородатые. И высокие, кстати. А кряжистые потому, что поперек себя шире. Трое Ярославу были незнакомы. А вот Мышату, старшего кузнечной слободки, узнал в лицо. Видел на сходе, когда на княжение кликнули.

Разговор Ярослав начинать не спешил. Сами пришли, сами пусть и решаются. Диалог с кузнецами очень нужен, но важно не перегнуть. Впрочем, и прогнуться опасно. Узнаем сначала, зачем пришли, а уж там…

«Партизаны» тоже молчали. Верно, не положено вперед князя разговор начинать. Что ж, молчание затянуться грозит. А дела на месте стоят…

— Как поживаете, люди добрые? — вежество лишним не бывает. — Всё ли добром идет, нет ли обиды какой? На воев моих, на меня самолично, на самоуправство тиунное?

— И тебе поздорову, княже, — нестройно прогудели гости. И снова замолчали, несколько сбитые с толку таким началом разговора. Какой князь такое спросить надумает?! Только вятичский! Ходота такой был. И этот, из русинов.

— С чем пожаловали? Или просто зашли сбитня горячего попить?

Осенний день выдался не жарким. Лужи ночью ледком прихватило. И солнышко, пусть и вскарабкавшееся в зенит, особо не грело. Так что сбитень горячий предложить — самое оно.

Кузнецы попереглядывались, и Мышата сделал шаг вперед. С таким видом, будто хочет на колени бухнуться. Но удержался. Тоже, видно, перегибать не хочет.

— Тут такое дело, княже, — голос, что оперный бас. Как слово скажет — в воздухе висит, хоть ножом режь, — думали мы, что умеем с железом работать, раз клинки ковать можем не хуже полянских. Но, смотрим на мечи, с коими кмети твои ходят, да понимаем, что дети мы малые в работе, — здоровяк оглянулся на товарищей, словно ища поддержки, и продолжил. — Вот и хотели спросить. Нет ли среди дружины твоей коваля, что приучен работу такую делать? А ежели найдется, то не откажет ли в малости — поучить кузнецов вятичских?

Мышата выдал длинную фразу, явно заготовленную заранее, и замолчал, выжидательно глядя на Ярослава. Но заметно, что не все сказал. Запасец имеется. Впрочем, коваль не болтун, на сходе и слова не проронил.

Русин сделал вид, что задумался. Конечно, найдется учитель! И не один! И, конечно же, согласится! И научит! И расскажет! И покажет! И построить поможет! Мы же только об этом и мечтаем, только не знаем, как к вам, заскорузлым, подступиться! А вы сами пришли. Вот только торопиться нельзя… Такой случай упустить — позор на больную княжескую голову!

— Найдется коваль, — сказал князь после недолгой паузы, — и не один. Но понимать должны, что секреты такие обычно только от отца к сыну передаются. И внутри рода иногда. Да не мне вам про сие говорить…

Мышата, и до того выглядевший не слишком уверенно, окончательно смутился. Но продолжил.

— То понятно, князь. И супротив старых обычаев никто с вилами не прет. Только ведь и обратная сторона есть у любой привычки. Вятичи русинам не чужие. В одном строю против хазар стояли. Вместе кровь лили. Девки наши кметей твоих привечают. Глядишь, и одним родом станем. И заплатить за учебу готовы, сколько назначат.

— Тоже верно, — согласился Ярослав, наморщив лоб в деланном размышлении. — Но то не меня спрашивать надо. Буревой, не в службу, а в дружбу, кликни Прилука с Неядвой.

Можно было и просто в окно крикнуть. Но князю невместно. А главное, волхв успеет объяснить ребятам, какую игру князь ведет. И их будущие роли растолкует.

— И Святохну попроси, пусть сбитня еще принесет. И снеди какой, — добавил он уже вдогонку. — Что ж, гости дорогие, разговор долгим будет, промочим горло, чтобы слова лучше выходили…

Книга

«Зима. Кругом сплошная красота. Яркое солнышко, поблескивающее на заснеженных склонах холмов, снежные шапки, превращающие кусты в фантастических зверей, лыжня, вьющаяся между деревьев… Это в двадцать первом веке красота. Когда, просвистев за пару часов три с лишним десятка километров, вваливаешься в столовую и наполняешь кружку горячим, ароматным чаем. Или когда те же тридцать кэмэ пехом пройдешь по глубокой целине, а потом в палатку! И ведерко чая с собой тащишь. Пристроишь его на поленцах, сам умостишься на специально для этой цели выпиленном чурбачке, не забыв проложить между холодным деревом и теплым седалищем „поджопник“, и нежишься в исходящем от печки тепле… А через пару недель возвращаешься в цивилизацию с теплым туалетом, электрическим светом и водяным отоплением. И столовой с горячим борщом…

В Кордно девятьсот сорокового с водяным отоплением наблюдались проблемы. Да и электричество даже в княжеские хоромы не провели. Оно только в освещении применялось. Когда у батьки-Перуна настроение погрохотать появлялось…

Большинство местного населения обитало в полуземлянках с накатно-засыпной крышей. Нет, строить избы умели. И без единого гвоздя в том числе. Разгадка проста до безобразия — заглубленные жилища, кроме дешевизны и быстроты сооружения, имеют огромное преимущество — такие постройки теплее зимой и прохладнее летом. И еще момент. Избы отапливаются по-черному. А землянки снабжены воздуховодом, проложенным в земле. Сажа по помещению не летает, кислород не выгорает, углекислый газ не накапливается…

Да и в „огненном“ отношении… Причины пожара в наше время — самые разнообразные. Хорошо, хоть курение в постели не входит. А так, кроме банальной неосторожности, избу, даже находящуюся за оградой, первейшее дело истыкать стрелами с горящей паклей. Да и сеном обложив, сжечь высохшую под солнцем избу намного легче, чем землянку, у которой открытого дерева и нет практически.

В деревнях жилища имеют запасной выход, позволяющий при набеге незаметно ускользнуть. Да и найти такое селение, укрытое под сенью леса, и над землей выступающее на пару локтей от силы — занятие для очень терпеливых и очень удачливых.

Хорошая придумка — землянка. И просторно, и чисто. Вот только на столовую „Дубравы“ близко не тянет. Особенно зимой. А уж в княжеских хоромах — просто холодно. И уборная во дворе. Или в ведре.

Впрочем, князь зимой в хоромах не мерзнет. Зима — время полюдья. Почему зима? Конечно, то, что замерзают реки с болотами, несколько облегчает маршрут. Да только пухлый глубокий снег не намного лучше. И почти ко всем деревенькам можно проехать и летом, когда большую часть суток светло, дороги не заметены, а мороз не достает до костей на ночевках. Какой бы ты не был обученный и закаленный, а к холоду привыкнуть нельзя. Амундсен хорошо знал, о чем говорит. А если к какому хутору ни верхом, ни по воде не добраться, то и ладно. Если где нет контактов с окружающим миром, то там и каких-либо накоплений мало.

Да и по своей воле мотаться полгода по зимнему лесу от хорошей жизни не станешь. Летом других дел хватает. Князь или в поход идет, или чужой набег отражает. Уйдешь тут в леса! По возвращению обнаружишь пепелище на месте столицы — все желание дальних вылазок пропадет на раз. С другой стороны, в граде тепло, мухи не кусают… И финансовое благополучие не преумножается. Лесовики собственноручно тебе ничего не принесут. Разве что снегом поделятся. Да и то, сомнительная перспектива.

У нас же имелись свои причины для полюдья. Первая зима на новом месте и в новом статусе. Знакомство с подконтрольной местностью — одна из ключевых задач. И с контингентом, что ее населяет, тоже не мешает поближе пообщаться. Внести правку в карты, а то расхождений за тысячу лет даже в орографии накопилось немало, не говоря уже об остальном. А уж из деревень точно ни одна не была отмечена. Подозреваю, что и скрытники не всем информацией владели. Русский лес — он такой. Танковая армия без следа пропадет…

Еще собирались „прощупать“ соседей. Не в смысле спалить ихнюю столицу и угнать женщин, а выяснить, кто чем дышит и может ли пригодиться.

Отправились весьма представительной компанией. К стандартной полусотне вятичской дружины под руководством Турима присоединились два десятка русинов во главе с князем Ярославом, оставив „на хозяйстве“ Буревоя с Нежданой. По тем местам и временам, сила, выдвинувшаяся на полюдье, считалась весьма и весьма внушительной. С меньшим количеством воинов с княжьих столов неудачников сгоняли…

В целом, все прошло без эксцессов. Карты поправили капитально. С границами чужих и своих владений разобрались. Почирикали за жизнь с кривичами, формально относящимися к Киеву через посредничество Новгорода. По крайней мере, так хитромудрые хозяева заявляли нам, посматривая, как новый вятичский князь отнесется к такому известию. Узнав о нашем союзе с Игорем, яростно, до крови, чесали затылки, прикидывая, как выкрутиться из создавшейся непростой ситуации: дань Киеву они платили крайне нерегулярно. Но платили, так что сильно мы не давили. Несколько деревенек вручило свои „сбережения“ с наказом „передать Великому Князю“. То ли самые хитродупые, то ли самые тупые. Последнее — сомнительно. Тупые расписки не берут. На бересте, дубовыми чернилами, с печатями на красном воске. Подобная бюрократия стала одним из самых больших потрясений нашего похода. Вот, оказывается, откуда ноги растут у данной гидры! Остальные предпочли дождаться новгородцев.

Меря тоже частично „лежала“ под Киевом, частично под нами. Большей частью предпочитая прятаться по лесам. После гибели Меченого особо боевитых там не осталось. Но, скорее всего, меряне просто не торопились схлестываться с соседями всерьез. Были среди них готовые за себя постоять. Но не лезть первыми. На удивление неагрессивный народ. Впрочем, и мы на рожон не лезли, девок не портили и посреди весок кучи не наваливали. В целом отношения с мерянами выстроились ровные с уклоном в доброжелательность. Тем более что покойный Мешко у многих стоял поперек горла.

Самым же большим потрясением оказалась находка строящейся деревушки как раз на границе земель мери и кривичей. Мы нашли восточных норманнов! Оказывается, „норманнская теория“ истории Руси, верить в которую могли только законченные русофобы, врала не во всем! Нет, никакими шведами среди предков Игоря и Светлена и не пахло. Процент варягов среди жителей Руси вообще был невелик, а уж скандинавов среди них… Но норманисты неожиданно оказались правы в самом невероятном из своих предположений! Восточные норманны существовали на самом деле! Были самыми натуральными шведами! Жили, точнее, строились, чуть западнее Ростова, который еще и городом-то не был. На месте, примерно опознанном нашими географами, как город Углич, про который местные летописи и археологические изыскания чего только не врали. Могу засвидетельствовать для истории. До прихода сюда викингов в 939 году на месте Углича существовали только лес и болота. И никаких поселений. Не считая бобровых хаток, конечно.

Восточных норманнов было две с лишним сотни. Полсотни воинов, десятков восемь женщин, немного стариков и дети. О колонизации территорий, контроле над волжскими путями и основанием государственности Руси шведы не задумывались, в данный момент надеясь лишь выжить.

Что именно не поделил Олаф Карлссон с соседом, мы так и не поняли. Чуть ли не свинью, забравшуюся на выпас в соседский огород. Для нормальных людей, даже шведов — ничего страшного, пустяки, дело житейское. Зарезать виновницу происшествия да сожрать на совместном пиру, выпив за всеобщее здравие. И все, проблема исчерпана. Но то ли хозяин свиньи оказался слишком вспыльчив, то ли пострадавший страдал больным самолюбием, но слово за слово, известно чем по столу, кулаком по едалищу, топором по щиту, копьем в стену… Или в брюхо.

Короче говоря, горячие шведские парни решали вопрос свиньи и поруганной чести в своем привычном стиле. Как оно у шведов было принято, пока Петр 1 не отбил охоту решать все проблемы через Валгаллу. Тоже не страшно. Но лет через много выяснилось, что визави Олафа оказался чуть ли не прямым потомком Рагнара Кожаные Штаны. У нас данное родство вызывало нешуточные сомнения, ибо даны жили далековато от той глуши, где мнимый родственник их короля делил с соседом нечистое животное иудеев и мусульман. Но с кем бы ни спала прабабушка оппонента, а помощь пришла, и многолетняя свара, максимальный урон в которой сводился к разбитым мальчишеским носам, неожиданно превратилась в смертельную угрозу для рода Карлссона. Недолго думая, бесстрашный викинг загрузил на драккары своих людей вместе с имуществом и скотиной, включая потомков давно съеденной виновницы раздора, и пустился наутек. К его чести следует отметить, что личный драккар у Карлссона был только один, но невезучий швед каким-то образом сумел прихватить парочку неприятельских. Каким именно, понять было невозможно: рассказ героя сразу превращался в хвалебную сагу о самом себе, и изобиловал таким количеством фантастических подробностей, что любой писатель двадцать первого века удавился бы от зависти.

Прихваченные драккары заставляли похитителя драпать быстро и не просто далеко, а очень далеко. Чтобы оскорбленные в лучших чувствах враги не могли найти беглецов ни за что и никогда. Надо сказать, в целом Олафу побег удался. Вряд ли шведскому „потомку“ легендарного датчанина пришло бы в голову искать беглеца на Волге. Тем более что описать пройденный путь и сам Карлссон толком не мог. Не считать же описанием переправу через Хель по корням вечнозелёного древа жизни Иггдрасиль. В общем, где-то свинопасы передвигались на кораблях, где-то корабли на свинопасах, но к зиме 939/940 года все вместе оказались в Угличе и теперь старательно его основывали, даже не подозревая, что „скандинавские поселения на этом месте существовали с начала тысячелетия“.

Но подробности удалось выяснить несколько позже. А встретили нас шведы, выстроившись ровным прямоугольником, прикрывшимся ростовыми щитами и ощетинившимся копьями, лишь немного короче пик. Приоритет шотландцев в применении ими длинных копий и изобретении шелтрона оказался дутым. Героические свинопасы века десятого понимали толк в шотландских изобретениях двенадцатого столетия и вообще не производили впечатления мальчиков для битья.

К счастью, древнескандинавский входил в учебную программу „Дубравы“, а безнадежность предстоящей схватки шведы понимали прекрасно. После уважительного приветствия и короткой дружеской перепалки, сеющих серьезные сомнения в татарско-тюркском происхождении русского мата, знакомство перешло в стадию выявления доминирующего самца. По причине налета цивилизованности, дружины мерялись не совокупной длинной половых органов, а предводителями.

С топором Карлссон смотрелся очень гармонично и не побоюсь этого слова — внушительно. Ну и размерами нордическая бестия превосходила медведя средних размеров. Но швед не был знаком ни с техникой применения холодного оружия двадцать первого века, ни с боевым самбо. Тем не менее, чтобы обезоружить противника, Ярославу потребовалась почти минута, а для выбивания всей пыли из мозгов — еще три, если не больше. Мало того, что огромный швед был невероятно быстр, так еще и крепость его башки могла стать предметом зависти самого заядлого прапорщика. В конце концов, Яр плюнул на желание выбить из противника сознание и взял на болевой.

Все-таки в скандинавском менталитете очень много детского! Встретились, подрались, получили по морде. Всё, лучшие друзья! А Ярислейв — великий боец и настоящий мужчина, под чью руку не стыдно пойти даже такому гордому и непобедимому ярлу, как Олаф Карлссон. То, что гордый и непобедимый ярл все лето драпал от потомка неизвестно кого, а пять минут назад Ярислейв его тушей расчищал от снега площадку перед недостроенными воротами, Олафа совершенно не смущало. Пустяки, дело житейское! Зарезать ту самую свинью, сожрать ее за всеобщее здравие и всех проблем! Ах, ту давно съели? Ну, так другую найдем! Другу Олафу ничего не жалко для друга Яра! Хочешь, жену отдам? Бери, у меня еще есть! Нет? Ну давай драккар подарю? Всё равно не мой, а Эрика Лысого! Не хочешь? Ну и ладно, давай тогда выпьем!

Жилище викингов заметно отличалось от построек вятичей или тех же мерян. К нашему появлению под воротами люди Олафа успели построить несколько длинных деревянных сараев, в которых и размещались всем кагалом, вместе с женщинами, детьми и животными. Для обогрева по центру сараев жгли костры. Самые настоящие сибирские нодьи из трех положенных друг на друга бревен… С дальнего края костра некое подобие очага, там жарится несчастное животное, которому выпало быть угощением. Жир капает на раскаленные угли. Аромат в помещении… А уж эта их „сивуха“… Не, не буду я описывать пир. Ты, потомок, скорее всего, человек цивилизованный. Тебя точно стошнит. Хотя было довольно весело. Кстати, слова „сивуха“ и „бодун“ тоже свейские. Или Олаф по дороге от ильменцев каких-нибудь нахватался…

Зато к утру договорились о переселении по весне всей местной братии поближе к Кордно. Не в сам город, конечно (не приведи Перун таких соседей!), но в пределах быстрой досягаемости. Всё-таки полсотни неплохих бойцов, а особенно три драккара в хозяйстве пригодятся. А Углич… Ну что сделаешь. Не было его почти тысячу лет, так еще какое-то время не будет. Местные летописные источники и археологические изыскания, если потребуется, что-нибудь соврут…»

Киев, лето 6448 от Сотворения мира, просинец

— Галчонок, золотце, — Изяслав был сама вежливость. И от этого было еще страшнее, — а скажи мне, будь так любезна, одну вещь…

Дружинник прервался, чтобы прожевать очередной кусок мяса. Недоваренного. Лабуня от мавкиных шуток не только заикаться начала, но иногда и недоглядывала за котлами… Галка судорожно огляделась. Бежать некуда. Да и как выскочить из-за стола — без ужина останешься! Хуже всего, что девушка не могла вспомнить ни одного своего прегрешения за последний месяц. Волосы не красила. В смысле, лишнему никому. Жуков в миски не подкладывала. Ведра ни с водой, ни с помоями на притолоку не ставила. Гвозди в дверных ручках на щепки не заменяла. Одним словом, примерный ребенок, аж самой противно! Но Изя таким тоном ласковым говорит… Может, другой кто сделал, а на нее думают?

— Это не я! — как можно уверенней произнесла девушка и засунула в рот ложку с кашей. — На эшот шаз тошно не я!

Изяслав тем временем старательно прожевал и, сделав вид, что не услышал ответа, продолжил:

— …чего к тебе девки шастают крайнее время?

— А что? Нельзя? — ощетинилась Галка. — Здесь так не принято?

— Принято, принято! Все друг к другу шастают, — рассмеялся Вашко с другого конца стола, — просто интересно, как-то они все к тебе, а на нас ноль внимания. Обычно ведь наоборот. Раньше их от Тишаты и оглоблей не отгонишь, а теперь…

— Слышь, сестренка, — добавил упомянутый Тишата, — поделись, чем приворожила. Может, опять ко мне девки побегут? А то по вечерам скучно!

Галка подумала, уткнувшись в тарелку, и решила, что скрывать особо нечего. Скорее, наоборот.

— Я их писать учу! — провозгласила она, гордо вскинув голову. — А некоторых и считать. И Святослава тоже!

— То есть?

— Ну, узнала случайно, что Зорька писать не умеет, — отложила девушка ложку, предварительно ее облизав. — Начала ее учить. И Славика с Лютиком[84] заодно. А то он темный совсем, ни писать, ни считать… А потом еще девочки подтянулись. Кто с Зорей дружен, — начала перечислять Галка основные вехи организации учебного процесса. — Я им буквы показала, как слова складывать. Писала им, они читали. Теперь все сами пишут. Только медленно еще. И с ошибками…

За столом наступила тишина. Полная. Даже жевать перестали. Девушка неуверенно огляделась:

— А что, нельзя?

Русины переглядывались. Наконец, Серый произнес.

— Мда. Сами виноваты, идиоты. Могли бы и объяснить вовремя. Понимаешь, Галчонок, можно. И даже нужно. Вот только… Ты ведь и сама писать не умеешь.

— Как это не умею? — вскинулась Галка. — Я за грамотность одни пятерки получала… Ну, четверки иногда, — поправилась она, — но редко. У них, правда, слова заковыристые…

— Серый неточно выразился, — поправил воеводу Изяслав, — здесь не только язык другой. Здесь и алфавит другой. Букв в глаголице раза в два больше, чем у нас. И письменная речь отличается от устной очень сильно. Боюсь, письма твоих учениц их любимые прочитать не смогут.

Галка опешила. Блин! Как же сама не догадалась! Почти месяц мучается с написанием всяких «ведати» и «забирати», а сообразить… В кои веки хотела что-то полезное сделать! И в лужу, со всего размаху. Она обвела окружающих растерянным взглядом:

— И что теперь?

— Вопрос… — протянул Серый, — и работу твою жалко. И авторитет ронять не хочется. Верят тебе девки. Да и польза большая, сама понимаешь, у образованных матерей и дети будут ученые. Мы даже не мечтали так быстро начать с женщинами работать. Домострой ведь, и прочие раннефеодальные прелести. Ты молодец. Только зря не посоветовалась. Теперь хоть организуй переход на наш алфавит.

— А можно?

Воевода вздохнул.

— Можно. Только осторожно. С самого начала была такая мысль. Вот только кто же знал, что здесь столько грамотных. Переучивать-то всегда хуже, чем учить. Не захотят мужики на другую грамоту переходить.

— Погоди, батя, — прервал отца Вашко, — а ведь идея. «Женская» грамота. Мол, специально упростили, чтобы глупые бабы писать могли. Проканает ведь.

— Почему это бабы глупые? — возмутилась Галка.

— По определению, — отмахнулся от несообразительной «типичной женщины» Серый. — И ни одного мужика ты в обратном не убедишь. И не надо. А надо эту убежденность использовать в своих, вернее, наших интересах.

— Как это? — теперь девушка заинтересовалась.

— Молча! Сейчас придумаем! — подхватил толковую идею Изяслав. — Может прокатить. Мужикам учить эту грамоту в любом случае придется, чтобы женские письма понимать. А поскольку по простоте несравнимо, сами перейдут. Куда быстрей, чем можно было надеяться.

В горнице снова стало тихо. Серый сосредоточенно тер шрам на левом виске. Тишата чесал затылок. Остальные головы руками не теребили, но лица выглядели озадаченными. Только авторы идеи радостно улыбались.

— Надо же! — пробасил Вашко. — Какую глупость ни сделает, всё на пользу. Везучая ты, Галка!

— Это как сказать, — хмыкнул Мстислав, — сестренке на глаза теперь лучше не попадайся.

— Это еще почему? — удивилась девушка?

— А кому, думаешь, придется твой педагогический подвиг в Кордно повторять?

Книга

«Вторая половина полюдья имела еще один, потаенный смысл. Требовалось наладить отношения с сиверами. Наши историки колотили пятками по впалой груди и с пеной у рта доказывали, что данный союз племен покорил еще Олег Вещий. Причем под руку Киева этих ребят воевода привел мимоходом, особо не напрягаясь. Сведения, полученные от Буревоя и Вукомила, несколько отличались от „достоверных исторических данных“. Начиная с того, что первое славянское государство основал не Игорь и не Рюрик. Сделал это легендарный Кий, бывший, по словам наших скрытников никакой не легендой, а вполне реальным человеком, выборным „атаманом“ славянских племен. Сам Кий, живший в черт-те какой древности, был мужик жесткий. Выборность вождей отменил сразу, отлично понимая, что от демократии ждать хорошего — глупо. Но и единоличный правитель с диктаторскими полномочиями из Кия получился что надо. У него в подчинении оказались не только земледельцы поляне и радимичи, но и полукочевые сиверы. Несколько веков государство стояло весьма прочно. Пока очередные правители, братья Аскольд и Дир, не занялись реформаторством.

Чем именно привлекло атаманов христианство, точно неизвестно. Скорее всего, сработали проверенные веками методы: сначала незначительное проникновение на территорию, следом прямой подкуп правящей династии, а дальше — „огнем и мечом“. Так было с Арменией, Грузией, Римом. И с Европой получилось прекрасно, хоть к нашему приходу еще не со всей. И на Руси осечки не было. Вся Крест приняла при потомках Святослава. Ваша история, потомок, нашими стараниями избежала этой заразы.

С государством Кия у христиан получился облом. Атаманов-то купить удалось. Чем, точно не известно, но удалось. Может, невест предложили с правами на византийский престол, может, пообещали канонизировать при жизни. Но, скорее всего, вульгарно подогнали пару возов золотишка и прочих ценностей. В общем, у христиан все получилось.

А вот дальше процесс застопорился. Добровольно предавать веру предков сиверская вольница категорически не хотела, а попытка крестить „огнем и мечом“ привела к тому, что братьям навешали люлей. Более того, поляне, радимичи и прочие племена, входившие в зону ответственности несостоявшихся святых, сиверян поддержали. Огнем и мечом. Ну и стрелами, конечно.

Вот тут и подсуетился Олег, обладавший удивительным умением оказываться в нужное время в нужном месте. Говоря об этом умении, скрытники неизменно усмехались, всем своим видом демонстрируя причастность своих предшественников к „мистическим“ способностям Вещего.

Владея всей полнотой информации, воевода примчался в Киев, оперативно отловил и обезглавил Аскольда и объявил объединение всех земель славянских под единой властью. Под единодушное одобрение полян и прочих радимичей. Сбежавшего было Дира догнали и отправили вслед за братцем. Чуть позже прикрутили древлян.

И ждала бы новую династию тишь да гладь да божья благодать, кабы не те же самые беспокойные сивера. На красивые и возвышенные фразы о „единстве братьев по крови и духу“ не купилось ни одно полукочевое племя. Обещание райской жизни и больших поблажек привлекло только Черниговскую „группировку“. А уж угрозами хазарского или иного нашествия можно было напугать кого угодно, только не самые боевитые и безбашенные племена Восточно-Европейской равнины. Испокон века жившие на границе степи и леса, привыкшие отражать набеги кочевников и налеты варяжских дружин, сивера не боялись никого и ничего в принципе. Наоборот, сами были готовы обрушиться на все восемь сторон света.

Решив, что киевских правителей с них достаточно, большинство племен кликнули собственного атамана и образовали независимое государство, занявшее немалые территории Посемья с центром в Курске. Независимым государство было в полном смысле слова. За прошедшие с момента образования полвека, сивера никому дани не платили и не собирались. Более того, успешно пощипывали соседей, запросто добираясь до предгорий Кавказа и городов Крыма. С вятичами у сиверов отношения сложились мирные. С Киевской стороны черниговские соплеменники служили неплохим буфером, а со Степью эти „казаки“ постоянно находились в состоянии вооруженного мира. Ратились, вступали в союзы, ходили походами, меняли друзей, снова ратились, брали невест и отдавали своих, опять ратились, и так до бесконечности.

Слово „казаки“ я применяю совсем не случайно. Именно на хортицко-донских непосед будущих времен больше всего и походили обитатели Посемья. Только их паланки были укреплены куда лучше казацких станиц. Оно и понятно, уровень вооружений накладывает отпечаток. Основу ударной мощи сиверов составляли конники, в которых при малейшей опасности мгновенно превращались мирно пашущие крестьяне. Во всем, что касалось коней, сивера не уступали ни одному из кочевых племен. В доспехи они целиком не заковывались, но уровень защиты был заметно лучше, чем у степняков. В оружии выделялись копья, удивительно похожие на кавалеристские пики. Да-да, те самые, получившие распространение только в восемнадцатом веке. Впрочем, ни мечей, ни луков это не отменяло. В итоге получилась этакая „полулегкая“ конница, род войск оригинальный, но весьма эффективный.

Получить в подчинение подобную кавалерию очень хотелось. Предпосылок и аргументов тоже хватало. Оставалось „всего лишь“ договориться. Действовать решили самым, наверное, тривиальным методом: подкуп и родственные связи.

Почему историки считали, что свадьбы у славян игрались исключительно осенью — загадка. Весь этот лепет насчет уборки урожая звучит, конечно, солидно, но совершенно неубедительно. Никто не проводит на полях круглые сутки, хоть тебе посевная, хоть жатва. Боги языческие тоже не особо придирчивы. Рассуждают здраво — как припрет молодым, пусть и женятся. Ту же Зорену, за милую душу, в августе пристроили. А уж что касается князей да атаманов, так им и подавно закон не писан. А потому Ярослав поехал свататься зимой. Совместив сватовство с полюдьем и дружеским визитом. То есть, шли полюдье, заглянули с визитом, а там ну та-ак понравилась князю атаманова дочка… Ну та-ак понравилась… Кстати, вполне ничего девочка, Ярику „брак по расчету“ в тягость не стал.

Сватов заслали на третий день пребывания. Хотели раньше, но решили, что как-то неудобно, надо же жениху невесту хотя бы издалека увидеть. А насчет позже… Чего зря время тянуть? Все люди взрослые, все всё понимаем.

А чтобы атаман с гордым именем Рубец долго не думал, к предложению отдать дочку приложили меч „работы заморской“ да жеребца буденовской породы. Как бы богат человек ни был, а подкуп — дело несложное. Если знать, чем стоит подкупать. От бедности атаманство, сидящее на „серебряном пути“ из Булгарии в Киев, не страдало. Но вот с „буденовцами“ проблемы наблюдались. А потому проблем с обменом не возникло, хитрюга Рубец явно считал себя в большом выигрыше, отдав за такого красавца „никчемную девку“. Под „красавцем“ он понимал, естественно, коня, а не Ярика. „Девка“ тоже была довольна, хотя красавцем считала не четвероногого. С другой стороны, если бы конь достался ей, а не папаше…

Намек на возможность получить подобных коней на племя в случае участия в военных начинаниях Кордно также был воспринят с полным пониманием. Атаман радостно закивал головой, от счастья даже забыв спросить, против кого будем дружить.

Свадьбу сыграли через пару недель. Каким образом за это время Рубцу удалось собрать не только старшин чуть ли не со всего Посемья, но еще и беев и ханов дружественных на текущий момент степных племен — загадка. Но удалось. И очень кстати.»

Кордно, лето 6448 от Сотворения мира, сечень

Человек шел по зимнему лесу. Шел уверенно, чувствовалось, что не в первый раз идет он по этим местам. Его шаг не назвать неслышной походкой охотника, скрадывающего дичь. Скорее поступь лесоруба, которому не от кого таиться. Топор за поясом и ведомая под уздцы лошадка, запряженная в небольшие сани, наглядно, лучше всяких мудрствований подтверждала: за дровами человек идет.

Хотя рачительный хозяин дров всегда с осени заготовит, а правильнее с весны, когда расчищают засеки под посевы. Но мало ли, просчитался. Зима ныне дюже холодная. А может выручил кого. Кулак силен единством пальцев, а чем веска хуже?

Вышел на поляну. Привязал поводья к стоящей на опушке березе, отошел к большой куче уже приготовленных стволов. Присел на будущие дрова.

Второй возник незаметно. Метнулась от леса тень и соткалась на тех же дровах неказистым мужичонкой. Самым обычным, только волосы темны. Не чернотой воронова крыла, чуть светлее. Но до вятичской «соломы» далеко. И черные глаза выглядывают из узеньких прорезей век. То ли торк, то ли булгарин.

— Здрав будь, Зубарь, — поздоровался невзрачный.

— И тебе не болеть, — ответил дровосек. Словно невзначай оглаживая отполированное тысячами прикосновений топорище.

— Выяснил, откуда они?

— Ничего нового, Рат.

— Плохо. Зачем звал?

Черноглазый неодобрительно уставился на собеседника. Лесоруб хмыкнул.

— «Откуда» не узнал. Зато «куда» узнал. Затем и позвал.

Рат молчал. Ждал.

— По следующему лету вои киевские на Царьград пойдут, — сказал Зубарь.

— То не новость, — «торк» отвернулся, глядя как прядет ушами начинающая подмерзать лошадь.

— Не новость. А то, что наши с ними силой великой собираются, то новость?

«Булгарин» резко обернулся, мигом потеряв интерес к животине:

— Сказывай.

— А что сказывать? Дружинники в корчме болтают. Не то чтобы все время, но слово здесь, слово там… — Зубарь гулко высморкался, стряхнув накопившееся в снег. — И девки мои ночами то же слышат, как разомлеют парни маленько. И русины то бают, и вятичи. И ополченцы будущие, что на воевских «полигонах», — последнее слово лесоруб выговорил медленно, чуть ли не по слогам, — ученье ратное постигают. Много нового в тех «по-ли-го-нах»…

— Многоугольники? — недоуменно поднял глаза «торк». — Причем здесь многоугольники?

Тут уже пришла очередь недоумевать его собеседнику.

— Ромеев среди них нет? — нахмурившись, спросил узкоглазый.

— Да вроде нет. Хотя, кто их знает…

— Непохоже, что князь к рати готовится, — усомнился Рат. — Цены на справу воинскую не только не выросли, упали дюже.

— Так то особа статья, — усмехнулся Зубарь непонятливости собеседника. — Мечи заморские больше не нужны никому. Пришлецы по-своему железо делать научили. Видал в городе печи огромные? То новые плавильни, в них железо лучше намного выходит. «Сталь» называется. Почти как харалуг, только дешевле обходится в разы. Против мечей с той стали южные клинки — как котенок против взрослого пардуса. А еще князь сказал, что каждому, кто в поход пойдет, доспех полный выдадут, да оружие, что ему потребно будет. Из княжеской казны. Вот цены и падают.

— И что? Кузнецы не шумят? — удивился Рат. — Им ведь прибытку нету!

— А что им шуметь. С них за учение платы не брали. Как оговоренные брони да клинки для князя сладят, так и в расчете. А умение останется. Да и платят русины за справу. По твердой цене платят.

— Умение, — в раздумье произнес «торк». — Что про него знаешь? Нам секрет «стали» той потребен будет.

— Мало знаю, — вздохнул Зубарь. — Кузнецы тайны свои стеречь умеют. Плавильни те не на один раз, на много. И углежоги за головы хватаются. У них угля требуют больше и больше. Вот, думаю, может до них податься? Да еще… — вспомнил Зубарь. — Русины еще землей болотной топят. А кто ее копать да сушить согласен, хорошую плату дают. И голод не грозит. Ярослав по осени у всех соседей излишки скупил. А в Голодуповке и Волчьей Сыти поля неведомой рожью осенью засеяли. Обещают урожай невиданный.

— Может, не выйдет еще? — усомнился Рат. — Перемерзнет, зимою-то…

— Выйдет, — усмехнулся Зубарь. — У них всё выходит, как скажут. То ли с Велесом в большой дружбе, то ли знают много.

— А если потраву на поля пустить? — начал вслух прикидывать Рат варианты противодействия русинам.

— Попробуй только! — широкое лицо лесоруба исказила гримаса. — Первым череп проломлю. Хоть и помогаю тебе за золото ромейское, а за хлеб, сам понимаешь!

— Ты что, ты что, — вскинулся Рат, — как можно? Пошутковал я. Выяснить бы, что за семена, а то и достать немного…

— Так в том беды нет. После урожая продавать те семена будут. А сеять их по осени надо. Так что… — начал подниматься с бревна дровосек, показывая, что беседа подходит к завершению.

— Ладно, — хлопнул по колену Рат. — Бог с ними, с теми семенами. Ты мне лучше вот что скажи, почему думаешь, что на Царьград пойдут? Мы вятичам поперек горла стоим. Куда там ромеям!

— Так не русины решают, — Зубарь усмехнулся. — Игорь Безжалостный делу голова. А ему ромейское золото куда как больше глянется, чем ваше. Да и идти ближе. В одну голову вятичам ваших крепостей не взять. Маловато сил.

— Убедил, — кивнул «торк». — Почти. Впрочем, это не мне решать. А почему думаешь, что на следующее лето? Может по весне уже, как дороги станут?

— Не, не успеют. Маловато у них «стали» этой. И печей пока немного. А без оружия нового…

— Попробуй секрет «стали» выведать. И печей этих неведомых. Против русинского оружия надобно свое такое же иметь. Образец бы достать…

— Непросто будет, — усмехнулся Зубарь. — И недешево.

— Держи, — увесистый мешочек перекочевал из рук в руки. — Тут вдвое против обычного.

— Ох, — вздохнул лесоруб, — погубит меня когда-нибудь жадность…

Но «булгарин» уже исчез в лесу.

Дровосек еще раз вздохнул и принялся за погрузку…

Курск, лето 6448 от Сотворения мира, сухий

— Скажи, князь, почему нет?! Ты менял Рубцову дочку на коня! У Щарах-атамана четыре дочки! Очень красивые дивчины! За два коня всех отдам!

Ярослав почесал в затылке. Изю бы сюда… Но «главный торговец», «разрулив» в Киеве «непонятки» с ромейскими и венецианскими купцами, теперь движется в Булгар с очень непростой задачей. Приходится справляться самому. Тем более, не с купцом разговор идет. С ханом. Или с беем. Черт его поймет, у каких степняков как называется самый главный. Вот, например, у этих «оросов»? Кто они, вообще, такие? Сарматы? Роксоланы? Аланы? Так аланы по кавказским предгорьям живут. А сарматы с роксоланами своё вроде отбегали. Скифы — киммерийцы, блин!

Скрытники про Щараха знают немного: все племена в степи не перечтешь. Кое-что накопали, конечно, племя немаленькое. Кочует по южным границам владений Рубца. С сиверами чаще в дружбе, чем во вражде. Дань платит хазарам. По их указке и в походы ходит, хотя крайне неохотно. Может и послать, если шлея под хвост попадет, или покажется невыгодным. В общем, обычный степной князек в вассальной зависимости у кагана. Разве что, к тюркам ни малейшего отношения не имеет. Достаточно посмотреть на «рязанский» нос картошкой и послушать речь, сильно напоминающую восточно-украинский суржик двадцатого века. Только выкинуть все эти «поделити» и «забрати». А что? В донецких степях Щарах и кочует. Да и сивера говорят почти так же. Взаимопроникновение культур, мать их! Вон, атаманом себя кличет. А ведет себя, точно как тюрк. Ест руками, а потом вытирает об одежду. Чупан — не чупан, шуба — не шуба. Что-то ни на что не похожее, но очень степное: долгополое из странной смеси стеганки и овчины.

Ведет себя хан-бей-атаман, как купец на базаре. Увидел подаренного Рубцу коня, посмотрел, на чем русины ездят, и заявился выпрашивать себе «буденовца». Лучше двух. Начал, естественно, с четырех за одну дочку, хотя с самого начала был согласен на обратную пропорцию. Как же тяжело с ними… Понятно, почему Изя перешел на жаргон «братков», умудрившись перевести его на старославянский.

— Я понимаю атамана, — произнес Ярослав. — Щарах достоин такого скакуна. Но атаман направляет копыта своих коней туда, куда укажет хазарский каган. А Итиль — враг мне. Этим летом мне пришлось отрываться от дел, чтобы прогнать шелудивых собак, которых он, по недомыслию, считает своими воинами.

— Нехорошо говоришь, — подскочил атаман. — Никогда не обратят оросы наконечники стрел в сторону братьев-вятичей! Разве хазары хозяева Щараху? Тьфу! Эти презренные отбросы, предавшие веру предков и склонившиеся перед богом торгашей. Если Ярослав решит наказать негодяев, посмевших замахнуться на его земли, Щарах будет биться рядом с Ярославом, как брат. Надо только, чтобы кони «оросов» не отставали от коней их друзей!

Кто про что, а вшивый про баню! Самое настоящее вымогательство с улыбками и непробиваемой логикой. И ничего не сделаешь, здесь так принято. Тем временем, хану-бею-атаману явно понравилась идея совместного похода на хазар. И он начал подробнее развивать тему:

— Ярослав, давай пойдем весной на хазар. Итиль разрушим, Шаркил спалим! Или наоборот. Какая в дупу разница? Добычи на всех хватит, там хари жиииирные сидят! Стоит Щараху клич кинуть, многие к Реке пойдут! И сполы пойдут и аорсы, и исседоны, и сираки… Все!

Верит Щарах в Тенгри-небо. Хазар не любит, религиозные противоречия в каганате более чем сильны. Не сумел принявший иудаизм каган «крестить» народ в новую веру. Да и как? «Огнем и мечом» с кочевниками не пройдет, сбегут. А добровольно… Не бывает так, чтобы добром новую веру поперек прежней навязывать. Вот и не любят мелкие властители центральную власть. А отложиться не могут, сил маловато.

— А что думает атаман о Царьграде? — закинул «пробный шар» Ярослав.

— Хороший город, — немедленно ответил орос с огнем в глазах, — можно много добычи взять. Однако ромеи сильны, — атаман оскалился. Опасения в последней фразе не ощущалось. — Если Рубец и Игорь пойдут с тобой, Щарах тоже в деле. Бери дочек, князь! Всех за одного коня отдам. — снова повернул разговор к лошадям орос.

— Я хотел взять одну жену. И уже получил ее, — осторожно сказал Яр. Не дай бог обидеть. — Но у оросов хорошие женщины. Я обдумаю твое предложение, атаман. А пока прими от меня маленький подарок в знак нашей дружбы, — он протянул собеседнику арбалет. — Из этого самострела можно выстрелить дюжину раз, не вкладывая новых болтов…

Константинополь, лето 6448 от сотворения мира, апрель

Стена за спиной дышала жаром. Привычным, а сейчас еще и полезным, выгоняющим сырость из суставов и мокроту из одежды. Меньше, меньше времени надо проводить в тюремных подвалах. Он давно уже не рядовой дознаватель. И имеет полное право не спускаться на сорок восемь ступеней вниз, в царство ужаса, пропитанное страхом, кровью и липким потом паники. И вонью горелого мяса, когда к телу запирающегося, прикладывают металл, предварительно разогретый до благородного пурпурного цвета, пусть и такой малостью сближая даже последних бродяг с Императорами…

Со стены, сквозь полумрак, разгоняемый лишь десятком свечей, внимательно и понимающе смотрела с иконы Богородица. Никифор размашисто перекрестился. Прости, что держу тебя здесь, в затхлом подземелье. Больше негде, служба поглотила всю жизнь. Дом есть, но хозяин бывает там раз в месяц. Проще сказать, что дома нет, как нет и семьи. Зато есть служба.

Не ошибся когда-то великий логофет дрома,[85] когда в милости своей выбрал скромного спафария,[86] получившего чин меньше года назад. Выбрал и назначил на это место, сумев разглядеть верного сторожевого пса. Угадал, кто поднимет Северо-Восточное направление из тьмы неприметных оврагов к шпилям в звенящей высоте. Прошло долгих двадцать лет. Кости логофета давно растащили бродячие собаки. Пришедший на смену, по странной прихоти судьбы, упал с крепостной стены. Так бывает, когда пренебрегаешь осторожностью. Паук, плетя ловчую паутину, обязан смотреть по сторонам. Грешно в неуемной гордыне забывать об уроках, преподаваемых Божьими тварями.

По лицу пробежала тень улыбки. Воспоминания… Ты становишься старцем, турмарх[87] Никифор Агапиас. Признайся сам себе. А еще признайся, что ты не так уж плох. Если сумел сплести свою паутину и остаться в живых. Рыбьи косточки иногда очень удачно застревают в горле…

Стук в дверь вспугнул мысли о прошлом. Они ушли, даже не подобрав одежд, прихрамывая и собирая длинными полами грязь, комками валяющуюся по коридорам памяти. Обернулись на прощание, чтобы прошептать сереющими губами: «Мы вернемся, декарх!».[88] Для них он навсегда останется декархом. Молодым и полным сил…

Посетитель не отличался знанием манер. Войдя, небрежно перекрестился на икону. Не спросив разрешения, плюхнулся на табурет. Богородица тут же сменила взгляд с понимающего на презрительный. Она не любила нахалов. Неведомый иконописец, чье имя давным-давно растеклось растаявшим воском, был истинным мастером. Да и выбранная им манера писания позволяла творить истинные чудеса. Энкаустика. Расплавленные краски, дающие объем и глубину.

Никифор посмотрел на наглеца. Молод. Даже слишком. Лет двадцать, не больше. Но ловок, быстр и непоседлив. Вон, крутится на колченогом табурете…

— С чем пожаловали? — с такими лучше всего в подобном тоне. Легкое пренебрежение, не переходящее, однако, в открытый вызов.

Юнца словно наизнанку вывернуло. Краткий миг, за который и моргнуть не успеть. И перед турмархом сидит зрелый муж. Смертельно уставший, вымотанный то ли погоней, то ли бегством. И слова тянутся такие же. Уставшие.

— Письмо, турмарх. Из Киева.

— Из Киева… — протянул Никифор, будто не веря в услышанное и повторенное.

Рука, больше схожая с высохшей лапой грифа, ухватила толстый конверт с такой знакомой печатью на тяжелом кругляше сургуча. И рвала, рвала, добираясь до содержимого…

Посетитель терпеливо ждал. А турмарх перечитывал сообщение в третий раз, все еще не в силах успокоить разбушевавшиеся нервы.

Писал Ираклий. И писал своей волей. Если бы рукой пиндского грека водил невидимый кукловод, то в тексте обнаружились бы неприметные знаки. Их не было. А значит, все написанное — правда. Или разведчик искренне в это верил. Но все это не столь важно, в сравнении с главным. Сын жив. И пусть, сын не по крови, но по духу. Но он жив! А набег росов можно и отразить. Не впервой. Тем более, до весны еще немало времени. А пацинаки…[89] Ну что же, беда не приходит одна.

Кордно, лето 6448 от Сотворения мира, березозол

— Варяги идут! Варяги!!!

Заполошные крики ворвались в горницу, оторвали от дел, заставили сначала броситься к окну, а после, сообразив, что Оки всё равно не видно, а «варяги» могут прийти только по реке, — вниз, на подворье, куда уже вовсю выбегали готовые к бою дружинники. Самое вероятное место высадки. Свеи с мурманами, при всех своих плюсах, мыслили достаточно примитивно. Предпочитали открытый бой всем прочих воинским премудростям, за что не раз получали по сопатке. Утирали юшку из разбитого носа и снова кидались в бой с предварительной руганью и прочей атрибутикой первого класса начальной школы… И высаживались открыто, в самых удобных местах.

— Что случилось, княже? Простокваша не тем путем выйти решила? — нагнал у самой реки разогнавшегося князя скрытник.

Ярослав резко крутанулся, смерил скалящегося Буревоя тяжелым взглядом:

— Это я тебя должен спросить, скрытник, что куда не тем путем идет. А потом уточнить, почему у нас к столице кто ни попадя прокрасться может. На драккаре.

— На трех, — флегматично поправил Буревой, продолжая совершенно наглым образом сушить зубы. — Только княже, есть нюанс, как Серый говорить любит. У тех драккаров драконы на носах сняты. Белый щит на мачте взгроможден. Свеи не драться идут. А с миром. И речки не так давно вскрылись, что аж с моря кто прийти мог. А еще в боку у меня колет, прямо как от любови великой, но не столь одухотворенно. Думаю, князь, дружки твои в гости поспешают. Те самые, что коих Турим как вспомнит, так сразу за голову хватается. Сам же в гости звал, как реки вскроются. Вот и пришли. Аль забыл?

Ярослав, действительно подзабывший о встрече за прошедшее время, только рукой махнул. Но пошел медленнее.

На пристани уже собрался «комитет по встрече». Позвякивали брони, шелестели тетивы натягиваемых луков. Напротив причала выстроился прямоугольник копейщиков. Модификация испанской терции с арбалетчиками-самострельщиками вместо аркебузиров. Неплохо парни натренировали вятичей. Для рыцарской кавалерии такой строй смертельным будет, особенно при поддержке лучников из-за спины. Существуют только два теоретических варианта пробиться через такую «черепаху» — или с помощью отмороженных на всю голову крылатых гусар, способных кидаться в атаку на «ежа», или расстрелять из огнестрела. Но «Перуновы блискавицы» надежно упрятаны в потайные подвалы. И аналогов еще лет двести существовать не будет. Официально, конечно.

Кроме полутора сотен воинов, в окрестностях не наблюдалось ни рыбаков, ни баб с ребятишками. Кроме Нежданы, конечно. Но она бабой и не считается. Так, поляница русинская. Поляниц вятичских пока не было. Отряд «сестер Мокоши» по-прежнему существовал только в Нежданиных мечтах.

Виновники переполоха подходили неторопливо, давая время рассмотреть себя во всех подробностях. Три больших корабля с полосатыми парусами. На парусах крупно вышита эмблема, изображающая не то крест сложной формы, повернутый под сорок пять градусов, не то солнце синего цвета в очень вольном исполнении. Головы драконов на носах, действительно отсутствовали, а вывешенный на единственной мачте щит ослеплял белизной. Два драккара замерли чуть поодаль, а третий уверенно двинулся к пристани, вспенивая воду дружными взмахами весел.

— Красиво идут, — усмехнулся Буревой. — На веслах, а парус не сняли. Как вы таких называете? Пижоны?

— Пижоны и есть, — откликнулся Ярослав. — Эмблемка у них интересная.

— Что? — не понял Буревой.

— Герб, что на парусах вышит. Сходу и не поймешь, что такое.

— Больше всего на пропеллер похоже, — вставила Неждана и тут же отвлеклась на новое зрелище: огромного свея, замершего на носу корабля в горделивой позе. — Ух ты, какой малыш!

Она искоса глянула на Буревоя, но скрытник подначку проигнорировал. Зато отозвался князь:

— Это не Малыш, девушка! Классику надо помнить. А на полосатых штанах, то есть парусах, действительно, пропеллер. Это у нас Карлссон прилетел! Викинг угличский недобитый… Эх, лышенько, придется пир готовить…

— Почему прилетел? Он же приплыл, — удивился Буревой. — Хотя, какая разница. Бедный Турим… Да и мне себя жаль.

Впрочем, судя по лучащейся довольством физиономии Буревоя, не был он расстроен ни капельки. Что и понятно. Раз пир, значит медовуха, брага и новомодное пиво. Языки поразвязываются, и задумки потаенные на язык сами прыгать начнут. Знай, сиди себе, да отбирай: где глупость дурацкая, где что дельное, а где и то, что врагом подсказано… Рядом со скрытником материализовался мальчишка, что-то сунул тому в руку и исчез, как не было. Сирот из Приюта вовсю использовали в роли посыльных. Буревой прочитал записку и обратился к Ярославу:

— Надо побыстрее забулдыг пристраивать. На подходе купцы булгарские. Парни лодьи каравана считать замучились. Корабли большие и гружены сильно. Голову на отгрыз — Изяслава работа. А пристань не резиновая!

— Вот ведь набрался! — поморщилась Неждана. — Ты резину хоть раз в жизни видел, умник?

— А оно нам надо? — парировал скрытник и снова обратился к князю. — Может свеев в Ракитовой бухте расположить? Место хорошее и от лишних глаз укрытое. Купеческих…

Киев, лето 6448 от Сотворения мира, травень

Стук тренировочных мечей окружающие, наверное, слышали далеко за пределами подворья. По крайней мере, все остальные звуки заглушались целиком и полностью. Может, коненчо, и еще что слышно было. Но у Галки с прислушиванием к окружающему миру как-то не складывалось. Не до того. Впервые ей удалось продержаться против Светлена так долго. Сколько именно, сказать не могла. Ощущение времени исчезло напрочь. Может, час, а может, и все пять проскочили, пробежали вихрем по истоптанной в сотнях поединков площадке. Только непонятно, если пять часов прошло, почему до сих пор не стемнело? Ну и хрен с ним, с тем временем! Девушка, мысленно сплюнув, снова атаковала противника.

Конечно, князь поддавался. Ни одного выпада, ни малейшей попытки перехода в контратаку. Не только мечом, даже рукой или ногой лишний раз не дернет. Только оборона. Глухая и непробиваемая. Уход от удара, отбой или отвод. Такая игра была делом привычным. Каждая схватка проходила по этому сценарию, не меняясь даже в мельчайших деталях. Все разнообразие заключалось в том, когда все закончится на втором или на третьем выпаде…

Увы, не блистательной победой, срывающей бурю аплодисментов и заслуженные овации. Не в пример тоскливее. Либо Галка проваливалась вслед за ушедшим в пустоту ударом, получая вполне заслуженный, но все равно обидный пинок по заднице. Либо деревянный меч вылетал из ладони, предательски вспотевшей именно здесь и сейчас. И девушка, признавая поражение, плюхалась на землю. В общем, несколько секунд, и фиолетовые волосы становились серыми от пыли «полигона».

Сегодня всё проходило по-другому. Атака шла за атакой, выпад за выпадом, а она всё еще оставалась на ногах. Достать Светлена не получалось, но тот крутился, словно уж на сковородке, не успевающий за обжигающим брюхо жаром. Заметив изменение в рисунке боя, она послала меч в голову, в последний момент сменила направление, резко опустив меч ниже встречающего клинка, и… оказалась без оружия. Жалобно взвизгнув в воздухе на прощание, верная деревяшка полетела на землю.

Девушка остановилась, со всхлипами втягивая воздух. Уставшие легкие горели огнем.

— Как… ты… успел… — с трудом выдавила она между вздохами. — Я… думала… увернешься…

Светлен усмехнулся, одновременно кинув клинок в ножны, и произнес.

— Ты хорошо билась. Только ты будешь проигрывать. Всегда и везде. Пока не научишься смотреть.

— Куда смотреть? — не поняла девушка. Все-таки, напряженный бой дался совсем не дешево.

— Не туда, куда метишь, — усмехнулся Светлен. — Ты всегда смотришь, куда бьешь. Как глазами повела, так и понятно, что делать будешь.

Галка кивнула. Дыхание постепенно приходило в норму. Подобрала оружие.

— Сколько я продержалась?

— Десять частей.

«Шесть минут, — перевела девушка в привычные нормы времени, — всего шесть минут».

— Так мало?

— Мало? — удивился князь. — Ты и часть никогда не выдерживала. А десять — немало даже для умелого бойца. Отдыхай.

— Уже. Второй раунд?

— Второй что?

— Еще раз?

— Позже. Отдыхай, — повторил Светлен.

Они отошли к стоящим на краю площадки лавкам. Девушка села, расслабленно привалившись к забору. Мужчина остался стоять, поглядывая на нее сверху вниз. Через несколько минут, убедившись, что супротивница начала дышать в нормальном ритме, а не откусывая воздух кусками, спросил:

— Не надоело?

— Что не надоело?

— Махать мечом, — уточнил князь.

— Не-а! Всё равно делать больше нечего.

— Как нечего? Выходи замуж!

— Не… — протянула Галка, — у меня целибат! С мужчинами мне нельзя.

— Что у тебя? — не понял Светлен. — Больная, что ли?

— Ты с ума сошел? — возмутилась девушка. — Просто я так решила. И ни за кого не выйду!

Галка даже подумать не могла, что она хамит. И уже наговорила на пару-тройку казней. Впрочем, Светлен почему-то ей это постоянно прощал. Вот и сейчас…

— Между прочим, кто-то, как честная девушка, просто обязана выйти за меня! — окончание фразы он произнес по-русински, мастерски копируя Вашко.

— Вашко — предатель, — задумчиво заметила Галка. — А замуж пойду, когда научусь драться лучше тебя. Вот три раза подряд победю… То есть побежду… В общем, одолею… Или одержу победу? Тогда и пойду!

— За меня?

— Достал! — вспыхнула вдруг Галка. — Тебе что, пяти жен мало?

— Не, пяти в самый раз, — улыбнулся Светлен. — Но у меня четыре. Хочу тебя пятой.

— Ничего не выйдет! Я могу быть только первой! И единственной! — притопнула Галка.

— Ты что, христианка?

И не поймешь, то ли издевается, то ли всерьез. Мать его за ногу… Странные у них отношения сложились. После перекраски чуба князь цеплять Галку перестал. Скорее, наоборот. Возится, подарки дарит, с мечом работать учит. И постоянно подкалывает на тему замужества.

— Я атеистка, — гордо сказала Галка.

— И что, Атос требует быть единственной женой?

— Какой Атос?

— А как зовут атеистского бога? У христиан — Христ. А у атеистов как?

Нет, ну точно издевается!

— Бога нет! — ехидно заявила девушка. — Никакого! А если я выйду за тебя, то остальных жен быстро сведу в могилу. На хрен мне конкурентки?

Светлен задумался, что-то прикидывая.

— Да, пожалуй, ты можешь… Хотя… Не уверен. А насчет бога… Точно! Изяслав называет это антирелигиозной пропагандой.

— Блин! — по-русски заорала Галка. — Вы что все с ума посходили? Ты кто? Ты средневековый русский князь! Должен верить в Перуна, приносить человеческие жертвы и отмщать неразумным хазарам! А не бросаться словечками двадцать первого века, нахватанными у полоумных попаданцев! Или вы уже настолько спелись? Хочешь, чтобы я замуж за тебя вышла? — неожиданно перешла девушка на местный. — Пошли драться!

— Ты должна победить три раза подряд? — уточнил Светлен, ехидно ухмыльнувшись.

— Не вздумай! — почуяла подвох Галка. — Поддаваться — нечестно!

— Тогда придумай честное условие.

— Блин! Блин, блин, блин!!! И еще одно мучное изделие. Я сейчас!

Галка пулей пронеслась через двор, исчезла в доме, но через миг выскочила обратно и вручила князю скрученный листок неплохо выделанной бересты.

— Сможешь прочесть, выйду за тебя! А не сможешь — отстанешь навсегда! Идет?

— Идет, — с широкой улыбкой ответил Светлен и практически бегло прочитал написанный «по-русински» текст, лишь изредка запинаясь на сложных словах.

Галка смотрела на князя с всё возрастающим изумлением.

— Откуда ты… Так нечестно… Ты знал… Это наша грамота… Женская…

Пока она лепетала, наглючая рожа древлянина расплывалась в ухмылке всё шире и шире.

— Неужели ты думаешь, что я не знаю грамоты, на которой моим дружинникам пишут их жены? К тому же она удобная. Мы используем ее чаще старой. И из Кордно этими буквицами отписывают.

Светлен сделал паузу и вернулся к старой теме.

— Ладно, на самом деле было нечестно. Неволить не буду. Но ты подумай о моем предложении. Оно от сердца.

Галка встала, подошла вплотную к мужчине, задрав голову, чтобы видеть лицо, вздохнула, неуверенно дотронулась пальцами до его руки и сказала:

— Свет… Это… Пошли драться… Мне еще тебя трижды победить надо. Без поддавков…

Печенежские Степи, лето 6448 от Сотворения мира, червень

Солнце только вскарабкалось в зенит и спускаться не собиралось. Светилу и наверху хорошо, все видно. Например, отлично виден одинокий всадник на идущем неторопливым шагом коне. Раскинувшееся до горизонта серебристое море ковыля послушно ложится под копыта. Даже жаль, что топчется такая красота. Лишь кое-где, девятыми валами, вздымаются из безмятежности простора крутые спины курганов. Среди них прячется Белый Старик, ощетинившись десятком глыб из песчаника волею природы, а может, неведомых вождей затащенных на вершину. Много народов прошло этими степями. И далеко не все оставили след в памяти людской. Время потоком вымывает воспоминания о былом. А Степь забывает еще быстрее. После весенних дождей она укутывается зеленым ковром, приходящим на смену ковру белоснежному. И так год за годом… И каждый год крадет кусочек памяти. Где прорезая землю оврагом, где вспухая новым курганом, хранящим тело героя.

Времени достаточно. До зимы еще далеко. Можно не спешить, не рвать конские бока шпорами, не заставлять исходить на пену. Можно вспоминать. И думать. О многом. О том, что меняется не только Степь. Меняются и люди…

Нехорошие вести о том, что начало вызревать на Руси, достигли Степи. И было в тех вестях многое. О силе, что начинает перехлестывать через край. О готовящемся походе. О криках посаженных на кол доглядчиков Итиля и Константинополя. О «чистке». Старое слово, звучащее на новый лад. Страшное, аж мороз по коже продирает. Это могли бы подтвердить многие. Но нет их, только смотрят головы с колов позорного тына. Да души мучаются в христианском или иудейском аду. Каждому по вере его…

Киевский скрытник Вукомил не зря носит свое имя. Истинным волком оказался волхв, наделенным нелюдским чутьем. Взяли всех, кто ел горький хлеб разведчика, запивая полынным настоем лазутчика. За один день и одну ночь. И счастье тем, кто успел выхватить засапожник и встретить смерть в бою. Или кто был признан никчемным и зарезан сразу, скучно и буднично: ножом под ребро. Остальным хуже. Им выпала казнь. Плохая казнь.

Но печенегов вернули Степи. Живыми и здоровыми, просто наказав идти и не вредить. Умному достаточно.

Куркуте умен. Никогда и никто не мог оспорить его ум. Не сглупил бей и сейчас. Прошло два дня, и один из отпущенных вернулся в Киев. Вернулся, чтобы кинуться к княжескому кремлю. Не ошибся Куркуте, посланника не заставили ждать под запертыми воротами. Отворили, едва услышав имя пришедшего. Пригласили, напоили-накормили и, главное, выслушали.

И теперь Куркуте едет на полуночь, неторопливо отмеряя пройденный путь шагами вороного жеребца.

А воевода Серый столь же неторопливо едет на полдень, прикидывая, сколько осталось.

«Ближе к ночи. На вершине Белого Старика, — всплыли переданные слова. — Я приду. Будем говорить. Ты и я.» Вот и оно, место тайной встречи. Куркуте опасается огласки. Он прав. Что знают трое — знают все. Лучше — тайна. Кабукшин Йула — сильны и прославлены ратными подвигами. Но у печенегов восемь племен. И каждое тянет на себя белую кошму. А Куркуте — бей. Одного племени из восьми. Но не договорившись с одним, не найти общий язык со всеми. А печенеги не смертельные враги, просто соседи. Иногда добрые, иногда — не очень. Ходившие и с Олегом на Царьград, и без Олега на Киев. По-разному бывало.

Сверху различимо все. Куркуте не торопится, зря горяча коня. Да, бей не хочет опоздать, слишком многое решился поставить на кон. И боится сам себя отговорить. А еще сильнее боится, что Черные Князья тоже верно поняли предложение Руси и успели послать переговорщика раньше… Но печенег опытен, и давно научился находить в родной степи нужное место. В нужное время.

Солнцу видно все. И тарпаньи табуны, и волки, бегущие по следу. И степные овраги, по которым крадется четыре десятка пластунов перекинувшихся, ради такого дела, из «Детей Стрибога» в «Детей Ящера». Ведь никто не скажет, что готов довериться вчерашнему врагу полностью. И полсотни всадников на горячих конях, прячущихся в тех же оврагах. Высокие договаривающиеся стороны подстраховались. «Во избежание», — как любит говорить воевода Серый. А старейшина Турах, по прозвищу Балчар[90] ничего не говорит, но одобрительно кивает в ответ на мудрые слова…

И помоги Великое Небо не сойтись «Детям Стрибога» с «Детьми Быка»…

Куркуте ждал на вершине. Один. Пламя костерка плясало в неглубокой ямке, щедро разбрасывая вокруг замысловатые тени. Печенег устроился со вкусом: расстелив полотняную тряпицу, разложил для плотного ужина сыр, лепешки, полосы вяленого мяса. Серый, не говоря ни слова, кивнул бею и присел рядом. Раздернул завязки мешка. На тряпице добавился немалый кус сала, не успевший еще зачерстветь каравай хлеба, пригоршня дикого чеснока…

Так же молча оба начали есть, чередуя свое с чужим. Угощались долго. Целый день в седле все же давал о себе знать. Оба уже не юнцы. Наконец, Серый отвалился от стола, выудил из мешка небольшой бурдючок. Отхлебнул немного, передал бею. Тот отказываться не стал, приложившись от души.

— Хороший мед, — с нескрываемым удовольствием сказал Куркуте, возвращая владельцу ополовиненный бурдюк. — Сразу видно, что рус. Или не рус?

Если бы лицо собеседника отличалось узким разрезом глаз, было легче. А так, сидит напротив совершенно славянского облика муж, разве что халат да длинная коса светлых волос, лежащая на груди, мешают признать киевлянина.

— Все мы лишь песчинки перед лицом неба, — ушел от ответа Серый. Скажи ему все, ага. А потом, еще и ключ подари от квартиры, где деньги лежат…

— Но некоторые песчинки подобны камням, — не отказался пофилософствовать Куркуте. — А камень, попавший в копыто, может доставить много бед.

— Все зависит от копыта и от песчинки, — откинулся назад воевода, прислонившись к глыбе. Нагретый за день песчаник охотно делился теплом. — Ибо копыто может стать равным песчинке, а песчинка уравняться с курганом. А кони ломают ноги и о малые камни.

— Глупо спорить с очевидным, — улыбнулся бей.

Вытащил из-за пазухи коротенькую глинянную трубку-носогрейку, из кисета достал щепотку мелко нарубленных трав, уложил в чашечку, прижав пальцем. Уголек вернулся в костер, а печенег пыхнул задымившейся трубкой. В воздухе потянуло резким ароматом. Сладость мешалась с горечью, вплеталась непонятная кислинка… Серый в который раз пожалел, что бросил курить. Да, нет табака в Диком Поле. И во всей Евразии не найдешь. Но пытливый человеческий ум всегда найдет выход. Или замену. Главное — захотеть.

— Мы не будем, — подтвердил Серый. И тут же поправился. — Спорить не будем. А говорить будем. Ты не передумал, Куркуте? Ведь не для того ты звал меня, чтобы угощать кониной?

— А ты пришел не для того, чтобы угостить медом? — поддержал игру печенег. — Раз все всё понимают, перейдем к делу.

— И что ты подразумеваешь под делом? — прищурился воевода.

Заготовленные заранее слова вдруг начисто пропали из памяти. Будто вымыло. Куркуте замешкался, давненько так не было. Но собрался, заставил себя вспомнить, что хотел сказать:

— Сыны Бече, народа Кабукшин Йула предлагают союз Великому князю Киева. И хотят вместе с русами стать тем камнем, о который переломают ноги вражеские кони.

— Ромейские? — вопрос был задан в лоб. На такие не отвечают, плетя паутину слов.

— И ромейские тоже, — Куркуте хищно оскалился. В ночной темноте, скупо разбавленной отблесками костерка, лицо бея стало похоже на лик Перуна, потеряв всякое сходство с человеческим обликом. Да, этот мог войти в легенды, став «Отцом печенегов». И мог бы стать достойным соперником Святославу. И пить потом кумыс из черепа поверженного врага…

— И ромейские тоже, — эхом повторил Серый. — Первыми…

Книга

«Жениться на дочерях Щараха Ярославу всё же пришлось. На всех четырех сразу. Если рассматривать с точки зрения геополитики, то оросы были ценны не столько численностью, сколь влиянием Щараха среди родственных и дружеских племен, формально подвластных хазарам. Хитрый хан-бей-атаман, представлявшийся разным титулом в зависимости от собеседника, пользовался у них большим уважением. Хотя, если честно, не очень и обоснованным. Вкупе с влиянием сиверов, развернутой оросом агитации и пропаганды хватило. Многочисленные племена и роды северной части каганата, из потенциальных врагов превратились в потенциальных друзей.

Так что брак был нужен по всем раскладам. Проблема состояла в другом. И не в том, что зеленая и пупырчатая амфибия мешала подарить Щараху жеребца. Нет! Совершенно в другом. В невестах. Они были красавицы и, как выяснилось в дальнейшем, умницы! Однако младшая была горда тем, что ей уже восемь лет, а старшая готовилась отметить аж четырнадцатый день рождения! К педофилии Ярослав был не склонен, и если в случае с шестнадцатилетней дочкой Рубца смириться с действительностью было не так уж сложно, то оросский гарем младшего и среднего школьного возраста ввел князя в ступор. Особенно жизнерадостной готовностью немедленно начать выполнять супружеские обязанности. Причем, чем младше была сестренка, тем больший энтузиазм она проявляла.

Яр протянул до весны, после чего смалодушничал и поднял белый флаг. Впрочем, осуществление девичьих мечт на неопределенный срок отложил, превратив женскую половину терема в филиал Приюта. Руководством озадачил Неждану, мечты которой о „сестрах Мокоши“, таким образом, начали осуществляться. Двухкилограммовыми дубовыми хреновинами, именуемыми тренировочными мечами, девочки махали с не меньшим энтузиазмом, чем рвались в княжескую постель.

Несмотря на шуточки дружинников, уверенно прогнозировавших дальнейшее омоложение княжеского гарема, на этом матримониальные приключения Ярослава закончились.

Прибывший „выпить с братом Яреслейвом сивухи“ Карлссон увел свои „драккары с пропеллерами“ на отведенное под „якорную стоянку“ место. Обнаружилось, что в Швеции еще немало свинопасов, и большинство из них приходятся Олафу родственниками. Более того, предприимчивый викинг решил, что под крылышком Кордно он надежно защищен не только от потомка Рагнара, но и от него самого, паче легендарный дан восстанет из мертвых и явится предъявлять претензии. И отправил на родину приглашение „прийти в гости насовсем с женами, детьми и хозяйством“.

В реализации поговорки „пусти одного, все пролезут“, шведы явно давали армянам сто очков вперед. Не знаю, каким образом неграмотные свеи передавали информацию, но по осени в Свейскую Веску, быстро переименованную народом в Свинск, заявилось аж пятнадцать драккаров и кнорров с разнообразными „пропеллерами“ на парусах и характерным запахом свиного навоза, перемешанного с сивушными маслами и перегаром. Судя по свежим подпалинам на бортах, некоторые корабли совсем недавно поменяли хозяев. На пирах Бур все пытался выяснить, не придет ли вслед за Карлссоновскими друзьями карательный отряд из пары тысяч кровников.

Караван, приведенный Изяславом из Булгара, оказался приятной неожиданностью. Суда оказались забиты чугуном. На пределе плавучести. Хазарские скрытники не зря жевали свои горбушки по углам. Построенные нами домны и конвертеры они изучили самым внимательным образом. Снаружи, естественно. Внутрь, если кого и пустили бы, то исключительно вместо дефицитных присадок. После добычи эскизов внешнего вида, хазары, а еще раньше, втайне от хозяев, булгары, начали строить копии. Металлургов среди скрытников не было. Картинку они срисовали „в целом“. И крайне схематично. Бур потом показывал один „чертежик“…

Технологию передрать сумели „процентов на двадцать“. Что именно загружалось в печь — „примерно приблизительно“. Добавив к этому „испорченный телефон“ и „инициативу на местах“, булгары с помощью Аллаха, а хазары с подачи Яхве получили чугун. И ничего кроме. Зато чугуна вышло на удивление много. Производство „русинского харалуга“ было поставлено быстро и на широкую ногу. С размахом, приличествующим даже социалистическому Китаю. Мао был бы горд подобными результатами. Ерундой типа пробных плавок и всяческих экспериментов предшественники „Большого Скачка“ тоже не озадачивались. И остановились только тогда, когда утопли в этом самом чугуне по самую маковку.

Выделать из полученного продукта что-либо путное нижневолжские кузнецы оказались не в состоянии, а поскольку деньги в производство вложили немаленькие, предложение некоего кордовского купца скупить по дешевке весь накопившийся запас все заинтересованные лица восприняли с огромным энтузиазмом. А такая мелочь, что кордовец отправил товар в Испанию, да еще не через Волгодон, а северными волоками до Балтики и в обход всей Европы, и вовсе никого не заинтересовало. Может, у него хитрый план.

Конечно же, мимо некоторых товарищей хитрый план не прошел, но Изя решил, что такие товарищи нам совсем не товарищи. Излишне любопытных съели волки в оврагах под Тамбовом. Или под Саратовом. Какая разница, впрочем, если обоих городов не существует до сих пор? В отличие от волков и оврагов, которые вечны. Как беды и неприятности… И вообще, потомок, учти! Если доведется тебе выбирать между пивом и неприятностями — выбирай пиво. Потому что неприятности вечны. А пива могут больше и не налить!

Учитывая реальный пункт назначения груза, путь вверх по Волге был вполне естественным и логичным. Удивительно в этой истории не это. А то, что кордовец был не „засланным казачком“, не переодетым русином, а самым настоящим кордовцем, испанско-арабским евреем Ицхаком бен Цадиком, прибывшим в Булгар за обычным для того времени товаром. Рабами. Цадика взяли за мягкое место и пообщались, грубо наплевав на законы страны пребывания. После душевного разговора с Изей, Ицках оценил преимущества работы с металлом над работорговлей и включился в процесс на полную катушку. При этом в роли торговых агентов кордовец использовал рабов, закупленных накануне исторического разговора. Как ему удавалось удерживать своих менеджеров от скоростного драпа по домам, нормальному человеку не понять. А Изяслав на вопросы только посмеивался. Но, несмотря на все загадки, суда с чугуном шли по Волге до самого ледостава. Что позволило освободить кучу рабочих рук от добычи руды и направить усилия вятичских псевдошахтеров на торф.

Договоренность с сиверами и оросами, как и прибытие новой партии викингов, позволили немного выровнять неравноправность военного союза с Киевом, до этого державшегося исключительно на честном слове. В экономическом же плане мы уходили вперед семимильными шагами. Вятичские земли к зиме 940 года стали центром передового земледелия и средоточием промышленного потенциала. Ну и образовательным центром заодно, хотя это пока заметно не было.

Подготовка кампании следующего года шла полным ходом. Скрытники рыли землю в буквальном смысле слова. И ладно бы только наши. Подаренный Щараху арбалет так и не добрался до места назначения, оставшись украшением на поясе хана-бека-атамана. Пришлось вражеским агентам добывать другие образцы. Один среди бела дня срезал со вьюка у Курнявы известнейший булгарский вор. Второй „увел“ трактирщик Зубарь, крайне ценный агент хазарской разведки и один из самых законспирированных служащих Буревоя. Еще один захватил в короткой стычке разъезд сполов. Проще, естественно, было с ромеями. Просто отправили по каналам Ираклия. Второй константинопольцы добыли без нашего участия. Скорее всего, у хазар.

А последним и самым важным за лето событием стало заключение союза с печенегами…»

Печенежские Степи, лето 6448 от Сотворения мира, серпень

Степь не имеет ни края, ни конца. Да, с севера на ковер разнотравья наступают тенистые леса, а с юга и востока подпирают могучие горы. На западе плещутся морские волны. И синева мешается с зеленью, прерываясь золотистыми полосками берегов.

Но это все на картах. А когда ты здесь, среди бесконечных ковыльных полей, то приходит понимание: степь бесконечна. Есть только она, и ничего больше. Велика и могуча. Можно пересечь ее вдоль, а потом поперек, так и не встретив ни одного человека. Не потому, что Степь безлюдна. Все проще. Не спешат местные жители показываться на глаза чужаку. Сначала желают разобраться, кто и зачем явился в эти места, кто посмел мять подковами траву и сбивать на ходу метелки…

Разобравшись, не медлят. Появятся на вершинах холмов всадники на быстроногих горячих конях. А дальше… Дальше возможно всё.

Разорвет звенящую тишину Степи нечеловеческий визг, вырвавшийся из сотен и тысяч глоток. Взметнется туча стрел, обгоняя ветер, гуляющий по бескрайним просторам. Сверкнут на солнце клинки, со змеиным шипом покидающие узкие ножны. И безжалостная конная лава захлестнет незваного гостя. Горе купеческому обозу, глава которого понадеялся на собственную силу и не оставил в условленном месте дары богам Степи.

В Степи свои законы. И если ты не хочешь их признавать, не обижайся, если жадные волки будут рвать твое тело на куски, а крепкие клювы воронов погрузятся в глазницы. Впрочем, тебе будет безразлично. Стрела в горле или росчерк сабли на груди навсегда лишают интереса к мелочам.

А если пришельцы окажутся храбры и встретят атаку стеной щитов, ощетинятся копьями, ударят встречным ливнем стрел, то жатва смерти станет еще обильней. И падальщикам достанется куда больше еды, ведь на пиршественный стол рядом с гостями лягут и хозяева.

Но бывает и иначе. Неукротимые всадники выстроятся в два ряда, возденут сабли ввысь, красивейшие девушки преподнесут угощенье, и сам Великий Бей племени выйдет навстречу тем, кого считает друзьями. Или хочет видеть.

Всякое бывает в степи.

Раскинется разноцветной мозаикой шатров огромный лагерь, разбитый на части, Восемь частей. Восемь лагерей, ставших одним. Восемь Беев в одном месте. Великий Сход сыновей Быка.

В прошлый раз Степь собиралась на Великий Сход три века назад. Тогда проклятые кипчаки и угры заставили племена оставить родные места и уйти на запад. Были тяжелые времена, и зловещая тень пала на народ всадников и скотоводов. С тех пор каждый бей жил своим разумом. И каждый сам справлялся с нагрянувшими бедами…

Сейчас все иначе. Сильны печенеги, и многие народы предпочитают не гневить «степных волков». Ведь если хозяева Степи захотят… Они не хотят. Не нужны им ни каменные стены Царьграда, ни русские города с раскинувшимися вокруг лесами, ни хазарские крепости… Не нужны, и всё. Пока не нужны.

Впрочем, те, кто соберется в Большом Шатре, понимают: не столько не нужны, сколько не по зубам. Не справиться печенежской легконогой коннице с городской обороной, если не повезло ухватить с лихого налета. Мало, слишком мало среди сынов Быка умеющих драться в пешем строю. И еще меньше тех, кто рискнет взбираться по шатким лестницам под градом стрел. Лишь выступая в союзе с кем-то из соседей, способны печенеги добраться до богатой добычи, прячущейся за высокими стенами.

Не часто выпадает такая возможность. Да и не каждого готовы назвать другом гордые степняки. Реки крови отделяют от хазар, старых врагов, не знающих слова «честь». Ни один печенег не направит коня в одну сторону с ними, ни один не разделит с хазарином лепешку.

Нет уважения и к лицемерным ромеям, чьи лживые речи сладки, как русский мед, а дела горьки вкусом чернобыльника. Очень редко кто из беев соглашается воевать по указке города Константина, получив вперед оговоренную плату. Очень большую плату.

Куда лучше идти стремя в стремя с русами, что никогда не переступят данное обещание. Не раз, и даже не десяток раз присоединялись печенежские орды к русским дружинам. И ровнялись с землей города ромеев, и горели кочевья подвластных хазарам племен. Воины Язы Копон ходили с Аскольдом на Шаркил, а Явды Эрдим с дружиной Дира брали Дербент. И целых четыре племени обрушились на Царьград, ведомые Олегом, великим воителем, прозванным Вещим за его мудрость.

Да, в «голодные года», лежащие меж сытыми месяцами походов, степные воины могут устроить набег на земли вчерашних союзников. Так не по злобе же, можно сказать, по-соседски, чтобы поняли друзья: пора идти новым походом на никчемного врага, ибо застоялась кровь в жилах удальцов. Да и что за урон от тех набегов? Ну, сожгут воины пару весок. Утыкают стрелами десяток смердов, схватившихся за вилы. Изнасилуют и угонят несколько девиц… Это же не вражда, так, мелкие недоразумения…

Правда, если русский князь придет мстить за поругание, будет нехорошо. Не с руки печенегам ратиться с русами. Уж больно страшны в битве дети Леса. Недаром поется в старых касыдах:

Сталью доспеха укрыта грудь,

Красных щитов стена.

Воины Степи идут…

Радость добычи, взмыленный конь,

Сабли крутой изгиб,

И на утес, волна за волной,

Жалости здесь и не ждут…

Не ждут и не будут забыты слова.

Осталась лишь ярость и смерть.

Снова и снова сойдутся в бою

Воины Леса и Степь…

Редко, очень редко удается вырвать победу у русов, пьянеющих в бою. Лучше уйти подальше в Степь. Она, как заботливая мать, всегда укроет своих невезучих детей. А если не получится оторваться, то всегда можно откупиться, заплатив виру за каждого убитого и сторицей вернув добычу.

Но в последние двадцать лет набегов на Русь не было. Слишком кроваво Киевский князь разгневался на печенежские шалости. Слишком многим детям Степи пришлось заплатить виру собственной жизнью. До сих пор помнит Степь то злосчастное лето, поминая киевлянина не иначе, как Безжалостным, пугая именем князя малых детей. Не стоит второй раз будить лихо. Настоящий воин всегда найдет, куда направить своего коня. Разве мало народов вокруг Степи? Булгары, ясы, касоги…

Сегодня особый день. Главный князь русов сам прибудет на Великий Сход печенегов. Есть у него, что предложить соседям. Большое дело затеял Игорь Безжалостный, раз просил собраться беев вместе.

Князь не боится, что могут печенеги направить свои клинки в его грудь, ведь каждый, прибывший на Великий Сход может привести с собой лишь три сотни воинов, и ни одним человеком больше. Верно поступает, что не боится: вечный позор укроет голову того, кто обнажит оружие на Великом Сходе кроме как в честном двобое. Да и двобой тот должен быть утвержден всеми вождями.

Большое дело затеял князь. Ни один человек не знает, куда падет тяжелый удар русского меча. Но земля слухами полнится. И всё чаще и чаще звучит в разговорах «Царьград». Знать, не дает Игорю покоя слава умершего воеводы, прибившего щит к воротам Нового Рима. Бередит воинскую гордость. А может, манит князя богатая добыча, что укрыта за высокими стенами.

Печенеги тоже любят добычу. Богатство любят все. Но нет у беев единого мнения. Удача может и не коснуться воинов. А ромейские подсылы предлагают богатые дары за отказ от союза с русами. Да, взяв Царьград на копье, можно остаток жизни лежать на кошме, пить вино, вспоминая о том, как сминала грубая ладонь степняка шелк на нежном бедре императорской наложницы. Но не след забывать и о плате. А платить придется жизнями воинов. А может, и своей.

Бродят по стойбищам слухи. Радуется горячая молодежь, не обнажавшая сабель в настоящих битвах, надеется прославить своё имя. Хмурятся старые воины, не понаслышке знающие цену звону золота и стонам покорных женщин. Колеблются беи, разрываясь между противоречивыми желаниями. И все ждут решения Великого Схода…

Серый вошел в шатер вслед за Игорем, неприметной тенью скользнул за князем и устроился рядом с ним на расстеленной кошме, по-степному скрестив ноги. Приветственные речи говорит главный, таков извечный порядок, нарушать который невместно. Особенно гостям. Зато речь князя построена так, что воевода и сам окажется представлен, и всех присутствующих узнает. Вот только придется воеводе запоминать шестнадцать имен да восемь названий земель. Печенежских названий. Детки-то с таким играючи бы справились, а Серый уже не молод, память не та. Но не след на Великий Сход тащить малолетку без положения в обществе. Убеленный сединами воевода вятичского князя — дело одно, а двадцатилетний дружинник — совсем другое. Впрочем, даже будь Серый уверен в своей памяти, всё одно подстраховка лишней не бывает. Имена да названия выучил заранее, а сейчас лишь «привязывал» к ним лица. Лишь одна замена произошла от предполагаемого состава. Вместо старого Бору, шамана племени Кара Бей, Каидуму сопровождал сын по имени Сулчу.

Пока шли ответные цветастые приветствия печенегов, пока девушки разносили чашки с кумысом, и раскуривалась «трубка мира» (или что-то очень на нее похожее), Серого не оставляло устойчивое чувство дежавю. Он ощущал себя в казахской или киргизской юрте уже подзабытого века. Казалось, за войлочными стенами ждут не кони, а десяток джипов. Которые и развезут под утро осоловевших собутыльников по домам, потратив на это даже не часы, и тем более не дни и недели. Ни чуждый азиатам двадцать первого века обряд совместного курения какого-то травяного сбора, ощутимо бьющего в голову, ни славянские лица печенегов были не в состоянии нарушить устойчивого ощущения. И то, надо сказать, пропорции лиц-то славянские, а всё остальное… Загар такой, что большинство казахов посветлее будет. И прически… Впрочем, косы у них неповторимые… Зато чашки — вылитые пиалы, а «чай», последовавший после первой и единственной порции кумыса — на вкус та самая казахская гадость, пить которую с непроницаемым лицом могут только степняки. Как выяснилось, еще киевские князья. И русинские воеводы. Благо в жизни приходилось вкушать «лакомства» и похлеще.

Наконец, разговор перешел к делу. Предложение Игоря встретили гробовой тишиной. По бесстрастным лицам нельзя было сказать, вызвана она неожиданностью или исключительно правилами приличия. Скорее, второе. Зря, что ли, столько времени распускали слухи о готовящемся мероприятии? Тихие, без лишних подробностей, чтобы ни у кого не возникло ненужных подозрений.

— Что скажут беи? — мерно проговорил Батана, старейший из присутствующих.

Свое мнение вождь Була Чопон выскажет последним, как и положено истинному аксакалу, обладателю длиннейшей белоснежной бороды. И привычки постоянно раскачиваться из стороны в сторону.

— Царьград — богатый город и добыча там велика, — речь Ваицу текла неторопливо, как воды Днепра вдалеке от порогов, — но ее надо еще взять. Ромеи не так слабы, как кажется. Уверен ли князь в успехе?

Половина присутствующих одобрительно зацокали языками. Игорь же только кивнул в ответ.

— Уверенность столь великого воина, как Игорь Безжалостный, — продолжал предводитель Явды Эрдим, — вселяет огонь надежды в мое сердце, но на чем она основана? Прежде, чем принять решение, надо знать…

Разговор тянулся жевачкой. Той самой, что Галка Багранова подсунула арабскому торговцу на киевском рынке. «Мавка» возлюбила южных купцов нежной и ничем незамутненной ненавистью, и запустить несчастному в шевелюру тщательно разжеванный комок из трех пластинок резинки было самой невинным из ее проделок в отношении представителей торгового племени. Приклеился подарок мгновенно и надежно, и каждая попытка освободиться только ухудшала ситуацию. А как она тянулась… Серый с трудом сдержал улыбку, вспомнив проделку неугомонной егозы…

Разговор, тем временем, потерял первоначальную степенность и упорядоченность. Мнения разделились примерно поровну. Четыре бея были за поход, готовые выступать хоть сегодня. Трое — боялись неудачи. Хитрый Батана молчал, как Зоя Космодемьянская на допросе.

За четыре часа все доводы были повторены десятки раз, все предложения обсуждены, взвешены и обсосаны со всех сторон. Давно потерян счет выпитым пиалам. Но выхода из тупика видно не было. Если так пойдет дальше, к русскому войску присоединится лишь четыре племени. Или меньше. Расклад сил к вечеру может и измениться. Четыре не восемь. Это всем гуртом батьку бить сподручно…

— Русы — великие воины, — горячо втолковывал Куркуне, — с ними поход будет удачен. Как уже было при Олеге!

— Никто не хает русской удали, — возражал Ипаоса, — но и русы не всесильны. Разве сможет один человек справиться с тремя умелыми воинами? Так и здесь!..

Пора!

— Мой дружинник сможет! — громко произнес Серый, перебив очередного бея, решившего бессмысленно поразглагольствовать. — Притом, каждый!

— Да? — скептически усмехнулся вождь Суру Кулпеев. — Что ж, по дороге на Сход боги подарили мне отряд угров. Троих удалось взять живыми. Пусть твой боец победит их в схватке, и мое племя пойдет с тобой куда угодно.

— Ты издеваешься? — гневно воскликнул воевода. Со степняками только так и надо. Экспрессия, напор, и твердая убежденность в своих словах… — Эти угры либо трусы, либо они изранены так, что не могут стоять на ногах! Драться с такой падалью — позор для воина!

— Не говори необдуманных слов, воевода русов, не говори. Один из них Термачу, внук дьюлы Тархоша. А остальные — из его ближней дружины. Они действительно ранены, но по-прежнему отличные бойцы.

— У меня есть предложение лучше, — усмехнулся Серый, — три воина по выбору Великого Схода. И любой кметь моей личной дружины.

— Нельзя ставить на кон жизнь воинов, не поставив свою, — веско сказал Батана, глядя в глаза Серому.

— Если умрет мой человек, умру и я, — ответил тот, не отводя взгляда.

В Большом Шатре установилась тишина. Такая же, как была в начале совета. Но теперь не из-за обычаев, а из-за ситуации. Беи смотрели на воеводу по-разному. Одни — безмерно уважая за смелость и решительность. Вторые — столь же безмерно презирая за самоуверенность и глупость. Равнодушных не осталось.

— Они будут драться пешими? — спросил Куркуте. Степной Лис желал хоть в малости помочь тому, кто поклялся в вечной дружбе на вершине Белого Старика…

Серый усмехнулся и сам захлопнул ловушку:

— Зачем же пешими? Воинам Степи непривычен пеший бой. Пусть это будет равное состязание. На конях. Но! — воевода поднял ладонь, останавливая зарождавшийся шум, — коней не калечить. Им еще нести нас сквозь Степь.

Тишина взорвалась. Говорили все. Разом. Понять, кто и что, было совершенно невозможно, но общий настрой… Теперь вожди жаждали наказания наглого руса. Теперь уже Батана повыше задрал руку, гул стих:

— Хорошо. Завтра будут скачки и состязания в стрельбе из лука. После этого состоится поединок. Если твой человек выиграет, трое из нас умрут. И все восемь племен пойдут за тобой. Кто скажет против?

— Они умрут не сразу, — уточнил воевода. — Только после похода.

Старый бей кивнул и, не дождавшись возражений, закончил:

— Решено.

Книга

«Интересная штука — спорт в печенежском понимании. Он немыслим без коня. Как и печенег. Кочевник не представляет другой жизни. Он садится в седло почти младенцем и покидает его уже мертвым. Чтобы добраться до соседнего шатра, степняк не идет пешком! Нет, истинный сын Степи взлетает в седло, не касаясь стремян, и вихрем пролетает жалкие десять метров, разделяющие пункты отправления и назначения. Степняк может спать в седле, есть в седле. Может и детей делать в седле. Видимо, для того, чтобы четвероногий боевой друг тоже участвовал в важном процессе. Рожают, правда, печенежские женщины в шатрах. Но и то не всегда.

Естественно, любые состязания немыслимы без коня. Серый не зря выбрал именно конный поединок. Иную победу степняки в жизни бы не посчитали честной.

Соревноваться печенеги любят. Особенно когда победитель становится первым батыром среди всех племен! А Большой Сход — большая, нет, огромная редкость… Неудивительно, что отлично знающие менталитет соплеменников, беи выделили несколько дней специально под состязания.

Дабы убедительнее показать кочевникам, насколько сильны предполагаемые союзники, наши участвовали во всех соревнованиях. Мы подумали, и Серый решил, что должно быть именно так. Простенькая такая задачка: разгромить в пух и прах степняков на их поле. И победа должна быть везде. Чтобы не просто победить, а ткнуть мордой в пыль и вопросить, рученьки за спину заломавши: „Веришь ли ты, рожа, узкопленочная, что от тайги до балтийских морей русская армия всех сильней!?“

Впрочем, в скачках нам задачу упростили донельзя. Известнейшая в узких кочевых кругах будущего игра „задрать козла“, она же „козлодрание“, как выяснилось, была сильно упрощена грядущими поколениями. В Печенежской Степи она предстала перед нами в первозданном виде.

Сначала претенденты на звание самого быстрого поприща три скакали от старта до промежуточного финиша, где гулял и кушал травку привязанный к колышку козлик. Самый настоящий, причем живой и здоровый. Бедолага должен был подхватить уворачивающееся животное и привезти его обратно к старту. Живого. А остальные — догнать, отобрать и… Ну и так далее. Кто привез козла, тот сам такой. То есть, самый сильный, ловкий, смелый и сдавший норму на значок ГТО. Что, потомок, не знаешь, что такое „значок ГТО“? А тебе и не надо, это сугубо наши шутки. Причем, нападать могли и те, кто еще не проехал контрольную отметку. Правда, если бы им повезло, то все равно пришлось проезжать контрольную точку. С козлом в обнимку.

Особым шиком считается довезти козла живым. Что, на самом деле, не так просто, как может сначала показаться. Мало кому удается не сбросить скорость, одновременно удерживая перепуганное животное. И к острым копытам и рогам добавляются загребущие конечности остальных претендентов. Ведь как только лидера догоняют, бедную скотинку начинают дергать во все стороны десятки жадных рук. Иногда бывает, что к финишу козлик приходит в руках нескольких наездников. По частям. В таком случае, выигрыш присуждается головоносцу. А если голову умудрились по дороге потерять, то самым-самым объявляется тот, кто притащил наиболее крупный кусок.

В нашем случае такие правила позволяли избежать всеобщей свалки, больше похожей на лотерею. Не могу сказать что-либо против печенежских лошадок, не зря им китайцы приписывали „кровавый пот“, но супротив отборных „буденовцев“ предки „кабардинцев“ и прочих „калмыков“ не вытягивали. Наша тройка выскочила вперед со старта. Не став дожидаться отстающих соперников, погнали к „точке“. Там Бурей одним движением подхватил заметавшегося было козла и, приголубив кулаком промеж рогов, швырнул беспамятное животное поперек седла. Парни пришпорили коней, по широкой дуге обойдя хвост кавалькады. И всё. Оторвались от преследователей на полверсты, а козлик очнулся крайне вовремя, чтобы после приземления к ногам Большого Местного Босса (и Главного Судьи по совместительству) встать и жалобно заблеять. Босс удивленно потряс седой, но совсем даже не жиденькой бородкой и провозгласил Бурьку победителем. Лицо у Биг Босса сделалось такое, будто он сожрал лимон, закусывая вареной сгущенкой и запивая теплым пивом.

Со стрельбой процесс прошел намного интереснее. Стоит чучелко в человеческий рост, а метрах в ста проведена борозда, вдоль которой надо проскакать галопом, на ходу расстреливая боезапас в сторону цели. У кого в чучелке торчит больше стрел, тот и есть Робин Губ печенежского разлива. Думаю, ни взаправдашнему, ни киношному Локсли в „степном дерби“ ничего не светило. А вот Нискиня… Тут ведь самое важное — сколько стрел можешь держать в руках, стреляя на ходу. В колчан лазить некогда. Семь удержит любой печенежский подросток. Хороший воин — дюжину. Вот только в грабли нашего дитятки влезало полтора десятка. А стрелять Никита Борисыч умел не хуже любого другого. Что наглядно продемонстрировало похожее на дикобраза чучелко.

Но центральным событием недели стал поединок. Рядом с предстоящим показательным кровопусканием меркла даже перспектива похода на Царьград. Набег, поход — дело привычное. Побольше размером, поменьше — невелика разница. А тут возможность безнаказанно зарубить руса! Ну, или самому головы лишиться. Это вам не хухры-мухры! И не халат в исподнее заправлять!

Поединщика с нашей стороны беи выбирали долго и придирчиво. Начали с того, что исключили из возможных претендентов всех обладателей фиолетовых чубов. Наслышаны уже были про „Детей Стрибоговых“. Потому выбрали послабее, то есть не отмеченных „знаком особой отваги и доблести“. Русинов, то есть, выбрали, мудрецы от слова „муди“. Потом горячо спорили, давать ли русам шанс, допустив богатыря Тишату, или не рисковать зазря. Осторожность победила. И выбор умудренных саксаулов пал на „маленького и слабенького“ Изяслава. Могли бы и сразу пойти к стенке под дуло пулемета.

Печенежские бойцы габаритами до Тишаты не дотягивали. Но Изю заметно превосходили. Сабли в руках смотрелись игрушечными. Могучие торсы, увитые мышцами, вязь татуировок, косы на зависть киевским девкам… Впечатляющее зрелище. Изя выглядел пожиже. К тому же, ни косы тебе, ни завлекательных картинок. Зрители даже ставок не делали. Несмотря на предыдущие наши выигрыши. Простые люди, дети природы, что видят, тому и верят. Никакого воображения. А получилось все красиво.

Четверка сошлась… Свист сабель, стук ударяющихся клинков, глухой хряск удара… И разошлась. Воины проскочили мимо друг друга. Трое. А четвертый остался валяться на земле, потирая расплывающийся под левым глазом фингал.

Прикладывался к мать-сырой земле печенег недолго. Свистнул коню (выучка-то на высоте!) и взлетел в седло. Вот только конных на тот момент оказалось всего двое. И „фонарь“ начал наливаться у еще одного. А последний, еще не обзаведшийся украшением, покинул седло секундой позже. После этого поединщики стали осторожнее, второе падение с коня считалось „смертью“. Да и стыдно степнякам из седла вылетать. Только помогло это мало, разве что второй раунд был не столь быстротечен, как первый. Изя долго не мог поймать последнего…»

Печенежские Степи, лето 6448 от Сотворения мира, серпень

Эх, забавы богатырские! Хорошо сойтись в потешной схватке с сильным противником, да доказать, что глуп он, как дикий нохча, раз считает себя сильнее тебя. Помахать сабелькой булатной, снятой с араба, убитого собственной рукой в свирепой сече.

Хуже, когда приходится биться втроем на одного. Победишь — славы немного, проиграешь — малые дети будут в лицо смеяться и пальцами, в соплях измазанными, в спину тыкать. Впрочем, проиграть еще суметь надо. Численный перевес никто не отменял.

Но совсем плохо, когда этот один валяет бывалых воинов, как малых детей, сбрасывая с коней на землю. А сабли бессильно режут воздух, не в силах поразить удивительно ловкого противника. Лишь изредка клинок встанет на пути клинка, отводя удар. Вот уж позор из позоров… А что делать?

Изяслав не нанес ни одного удара. Только оборона. Невиданным образом ставшая победной. Когда последний из печенегов вторично полетел на землю, русин подскакал к сидящим на почетной кошме беям, отдал честь Серому и отрапортовал:

— Выполнена воля твоя, воевода.

Снова вскинул ладонь к виску и, повинуясь отпускающему жесту, направил коня к остальной дружине.

Беи молчали, переваривая увиденное.

— Русы великие воины, — первым нарушил тишину Ипиоса. — Он выбил из седла троих багатуров. Каждого по два раза.

Бей помолчал немного, не дождался ни слова от окружающих, и продолжил, обращаясь к русину:

— Воевода Серый, ты предупреждал, но дурные уши не послушали голоса разума, а самоуверенность застила глаза. Я не считаю сегодняшний день позором. Разве позорно проиграть великому бойцу? Как говорили предки, с хорошего коня и падать не стыдно! Но после ромейского похода я уйду к предкам. Что прозвучало в Большом Шатре, не может быть изменено по собственному желанию.

Косту и Гиаци, еще два обреченных вождя, кивнули. Серый неумело (не давался ему этот процесс), но уважительно поцокал языком:

— Безмерно уважаю верность печенегов своему слову. Но ваши воины остались целы. А значит, нет нужды платить смертью за смерть. Так говорилось в Большом Шатре.

Взгляды беев сошлись на воеводе. Никто не боялся смерти. Рано или поздно предки призовут к себе каждого. Но что придумал хитрый рус, чьи кмети лучше сыновей Быка владеют конем и луком?

— Ставкой в нашей игре были жизни, но не смерти. Пусть Большой Сход подарит мне угрских пленников. Я получу три жизни, а мои друзья, — Серый кивнул в сторону проигравших беев, — еще не раз помогут в битве. Ромеи — не единственные враги, чьи шеи жаждут наших клинков.

Во взглядах беев появилась настороженность. Общие сомнения высказал Батана.

— Угров хотели подарить предкам сегодня вечером, на погребальном костре погибших в поединке, теперь нужда в том растаяла туманом под лучами утреннего солнца. Но зачем тебе, воевода, шакалы запада?

— Когда мы пойдем на Царьград, угры могут ударить в спину. Если внук дьюлы будет в наших руках, сыновья Арпада задумаются. И не один раз. Но для того, Теркачу должен быть пленником русов, а не печенегов. Ни Тархош, ни Жолт не поверят, что вы, их старые враги, оставите мальчишку в живых.

— Мы не боимся шакалов, живущих на берегах Истра! — воскликнул Сулчу прежде, чем Каидуму успел остановить сына.

— Никто не обвинял Кара Бей в трусости, — ответил за воеводу Игорь. — Но когда бьешься со львом, шакал, кусающий в спину, неприятен.

— Русы мудры. И честны, как подобает воинам, — произнес Батана. — Они не скрывают от друзей своих мыслей. Мне нравятся твои слова, князь. И твои, воевода. А что скажет взявший добычу?

— Нет чести в спасении собственной шкуры, — спокойно ответил Ипиоса. — Тем более не годится прятаться за спины презренных пленников. Но воевода говорит правильные слова. И угры нужны для общего дела. Я согласен. Когда предкам потребуются люди, чтобы собирать юрты, они сообщат об этом.

Беи закивали.

— Когда, — спросил Куркуте, — наши сабли напьются ромейской крови? — и кровожадная гримаса исказила лицо Степного Лиса.

Серый ответил союзнику такой же усмешкой:

— Весной. Ближайшей весной…

Книга

«Год выдался тяжелый. Нет, для Руси в целом все было относительно неплохо. Боевых действий не велось. Разве что ближе к осени по душу, тело и дракарры „толстяка Карлсона“ явились мстители. Нет, не в Кордно. В Новгород. Если точнее, шли-то они в Кордно и даже путь выбрали верно. И, соответственно, до намеченной цели добраться вероятность существовала. Но незваные гости добрались лишь до ильменских земель. Если бы поменьше дурного гонора вложил в головы горячим шведским парням их Одноглазый…

Как, например, их предшественникам. Если „свинопасы“ Олафа и приглашенные ими собутыльники плыли тихо, по всем правилам мирного туризма: головы драконьи на носы кораблей не устанавливали, щит в обратку вывешивали, белой стороной наружу, старшинам встречным наливать не забывали, то „мстители“ вели себя, как хозяева Земли Русской. И морды змееобразных на месте были, и щиты, и никакой сивухи для встречного населения… Да еще пару первых найденных весок сожгли. Чудских, не славянских, но кому от этого легче? Чудь ведь, хоть и финны, а тоже наши, русские люди. И данники новгородские.

В общем, получили потомки съеденного бесштанным датчанина[91] на орехи по полной программе. А кому мало показалось, так новгородцы догнали и добавили. Они ребята прямые, как оглобля. По-хорошему, Олаф мог возвращаться домой и править полуобезлюдевшей Швецией. Но не стал. Может потому, что в подробности событий свинопасов не посвящали. Торфяники ребята копают хорошо, к походу задуманному готовятся вместе со всеми. И на фиг кому та самая Свеония сдалась? На тот момент задачи были намного серьезнее и важнее, чем гонять по фьордам любителей селедки.

Больше никто не нападал. Зато сложился отличный военный союз… Мало того, что восточнославянские племена, считая и условно славянские, удалось сколотить „у едину кучу“, присовокупив к ней печенегов и всяческих оросов со сполами, так еще договорились с уграми. Мадьярский герой Теркачу, выпрошенный из печенежского плена и подремонтированный по мере возможности, к моменту доставки ко двору деда иначе, чем братом, Тишату не называл. И был о русах в целом и русинах в частности очень высокого мнения. Особенно нравились внуку дьюлы полногрудая дочка Игоря Ладослава. И предложение „взять за влажное вымя болгар“ пока „росский союз“ будет выбирать место под щит в Царьграде.

И урожай не подвел, грех жаловаться. Особенно в Голодуповке и Волчьей Сыти, ставших проводниками в свет новых агротехнических приемов. В следующую осень озимые сеяли почти все вятичи, половина радимичей, да и кое-кто из полян, а все заявки на картофельную рассаду мы просто не могли удовлетворить…

„Первый металлургический“ работал на всю катушку. На марочную получавшаяся сталь не тянула, но в целом качество выходило вполне приличное. И радовало количество. Водяных колес вокруг Кордно понастроили немерено. Про мелочи и разговора не заходило.

Сдвинулось дело и с образованием. Уже никто не возражал, что дети должны учиться. Как-то незаметно возникли школы не только в Кордно и Киеве, но и в Искоростене и Новгороде, куда никто из русинов еще не добирался. Кроме Изяслава, конечно, этот везде бывал.

На научном фронте случился и еще один прорыв. Зимой вернулся из дальних странствий отряд Борейко. Практически год проболтавшийся на землях арабского Халифата Борик сделал почти всё, за чем его посылали. Не выгорела авантюра с Черным Камнем, украденным из Каабы бахрейнскими кармаитами. Была идея камешек спереть, во избежание его возвращения в Мекку. Опасались, правда, что хитрые бахрейнцы подсунут единоплеменникам подделку. За большой-то выкуп стоило напильником поскрести! Однако выяснилось, что арабы и в реальной истории были не дурнее паровоза. Именно подделку и вернули. Поскольку настоящую реликвию из стенки-то выковыряли, а до родных пенатов не довезли, посеяв где-то по дороге. Так что красть Борейке оказалось нечего. Оставалось только довести эту информацию до широких кругов мусульманского населения. И если до того Халифат разваливался по плану, одобренному Аллахом, то после — по нашему, намного более скоростному.

Главной же задачей было лишение исламского мира наилучших голов и добавление их у нас, что сулило неплохие перспективы в науках. Причем, уменьшили арабам общий умственный уровень не путем отрывания этих самых голов. Их сперли. „Импорт мозгов“ прошел на ура. Или „экспорт“. Оно ведь откуда смотреть: если от арабов, так экспорт, а с нашей стороны — импорт. Что, потомок, слова незнакомые? Ничего, сообразишь. Выполнение задачи оказалось тем приятней, что разрешилась еще одна тайна нашей истории. Откуда у диких кочевников-арабов взялось столько выдающихся ученых? Выяснилось: они тоже украли. Или завоевали, кому как нравится. Во всяком случае, почти все „великие арабские“ ученые на поверку оказались персами. Ну, откуда мудрецы у древнего оседлого народа, понять нетрудно…

Боря привез целый дхоу, набитый ученым людом, от маститых старцев до талантливой молодежи. „Философский пароход“ наоборот. Удалось найти практически всех, о ком мы знали из нашей истории. От престарелого аль-Фараби до сопливого мальчишки аль-Ходжанди. И даже еще не родившегося Авиценну в виде незнакомых между собой малолетних бабушек и дедушек последнего. Точнее, на корабле Борейки (то есть, блестящего арабского вельможи Абу Бахреддина Мухаммеда ибн Ибрагим ибн Тархан ибн Фаррух аль-Айни ат-Чурки) они и перезнакомились. Проблему дальнейшей селекции великого медика Борька ничтоже сумнящеся переложил на Яра. Мол, княжеское это дело — в родословных ковыряться и марьяжи составлять.

Увезенные на край земли бедолаги-ученые с удивлением смотрели на снег и зябко кутались в меховые шубы, врученные заботливым Борейкой сразу после торжественного вступления в пределы „Великого Княжества Киевского, Кордновского и иже с ними“. Впрочем, ученых холод не расстраивал, поскольку чего-чего, а новых знаний им было обещано полной мерой. Вот с изучения приокского климата и начали.

Для страны год был хороший. Тяжелым он выдался для нас, русинов. Работали с утра до ночи, не покладая рук и не поднимая головы. Дорогу от Киева до Кордно изучили не хуже, чем тропинки вокруг „Дубравы“. Любую веску легко бы нашли ночью с завязанными глазами. Неугомонный Изяслав так вообще успевал оказываться в нужное время в нужном месте от Булгара до Киева и от Новгорода до Тавриды. За ним даже голубиная почта не поспевала. Но Изе сам бог велел. Однако и остальным пришлось помотаться…»

Лето 6448 от сотворения Мира

Боги, наверное, окончательно сошли с ума и решили устроить репетицию второго потопа, заливая седыми струями дождя всё вокруг вторую неделю подряд. Земля, пересохшая до звона, сначала жадно глотала влагу. Но всему наступает предел и пресыщение. Вот и не брала Мать Сыра Земля подношение, проливающееся из Вирия. Глубокая вода стояла в многочисленных ямах. Это на дороге. А что происходило в балках — и думать не хотелось. Скоро придется на лодки пересаживаться. «Зодиаки» на водометах… Или БТРы…

Всадник не смог скрыть усмешку. Впрочем, и не собирался. Все равно никто не увидит. Странное дело. Второй год здесь. Уже и про Вирий мысли лезут, словно всю жизнь прожил в этом времени и в этих краях. А все же не до конца в себя осознание впустил. Вот и марятся моторки, рассекающие вздувшуюся воду, оставляя за собой буруны. Плохо быть чужим. Намного хуже быть чужим дважды…

Хмурые размышления оборвались мгновенно. Как корова языком слизала. Конь в очередной раз оступился, чуть не свалившись. Плохо дело. Вовсе уж Индуса загнал. Придется ножками. Ну то не беда. Всего-то верст триста осталось по лесам да лугам.

Всадник нехотя сполз с коня. Грязь радостно булькнула, словно здороваясь с гостем. Или пуская слюну на новую жертву. Хорошо хоть не облизнулась, проведя шершавым языком по ногам…

В сапогах тут же хлюпнуло. Вроде как и обшлаги под колено, а перелилось изрядно. Всадника, ставшего пехотинцем, передернуло. И как тут люди могут жить, осознавая, что под каждым кустом сидит невидимый, чаще всего любящий пакости дух? Да, за долгие годы выработан целый кодекс и свод правил. Устав жизни во враждебном окружении, блин.

Конь облегчено вздохнул, когда хребет освободился от тяжести шести пудов мяса, костей и железа. Всадник повод не брал. Верный конь, дрессированный не хуже пса, пойдет следом даже под пули и на штыки. Сам Семен Михалыч преподавал науку выучки. Как станет, бывало, посреди выездного поля, усы свои знаменитые встопорщит, да как пойдет, как пойдет…. Если уши не завернутся — много ценного и умного услышишь. Семен Михалыч — специалист замечательный. Ему бы здесь цены не было. А что фамилию поменял в свое время, так у каждого в голове свои личные тараканы…

Всадник снова улыбнулся. Было дело, усы «под Буденного» отращивали всем «эскадроном специального назначения». Или дружиной? Все перепуталось… А вроде как по всем выкладкам психологов: «Высокая стрессоустойчивость, высокая гибкость психики». Только где он, а где те психологи? Их прапрапрапрадедушки еще на конце мутной каплей не болтаются. Да и будут ли они? А он здесь гумном в проруби. Уже всю Русь вдоль и поперек изъездил. И слишком часто получал по шлему крайнее время.

Дождь уже не колотил барабанную дробь по капюшону, а глухо шлепал по мокрой насквозь ткани. За спиной устало всхрапывал конь.

— Все устали, Индус. Все, — человек остановился, потрепал коня по морде.

Жалко, нету ни сахара, ни сухарей. Зато грязь есть. Грязь повсюду. Наверное, даже в исподнее набилась. Проверять не хотелось, но подозрение становилось все более ощутимым.

Дорога, до этого ровная, как стрела, начала петлять беременной гадюкой. Через полчаса, когда на ногах налипло по пуду липкого грунта, очередной поворот вывернулся на перекресток. Даже не перекресток, развилку. Посреди, утопая до середины, лежал валун в рост пары человек. Без надписей. Здесь таким не баловались. Чай, не побережье, где каждый булыжник исчеркан…

— Приветствую, воин!

Рука коснулась ножа. Меч оставался притороченным к седлу. Пальцы пробежали по голове волка, венчающей рукоять, и замерли. Хотели бы убить — убили. Самострельный болт в упор даже русинская кольчуга не держит. Особенно когда во вьюке лежит.

— Не зыркай. Тут я.

На миг отвернул голову в сторону, и возле валуна стоит кто-то. По голосу судя — женщина. Присмотреться — точно. Из тех, кто слона на скаку, и хобот ему…

— Слон, что за чудо? — хороший голос. Правильный.

— Слон — это Индрик-зверь необволошенный. Жарко у индусов, вот и полинял. А что тут, а не здесь, вижу.

Сказал, уже подойдя вплотную. Конь неожиданно фыркнул, попятился, увязая по бабки в растоптанной грязи. Но вдруг, словно одернутый за поводья, успокоился.

— И тебе здравствовать, — наконец поздоровался, всматриваясь внимательнее.

Женщина продолжала стоять, опершись о выпуклый гранитный бок, залитый струями. Лица под нависшим капюшоном не разглядеть толком. Только зеленью папоротника сверкнули глаза…

— Если не хочешь ночевать в луже, иди за мной. Если хочешь…

Недоговоренная фраза повисла в воздухе, оказавшись ненужной. Индус пошел первым, толкнув замешкавшегося хозяина. За валуном оказалась стежка-дорожка. Нежданно чистая и почти сухая. Удивляться сил уже не было. Оставалось только идти, стараясь не потерять из виду спину нежданной провожатой.

Идти пришлось недолго. Метров сто. Саженей с полста, тут же поправил себя человек. Саженей… Что-то случилось непоправимое в последней сшибке. Вбитое в подкорку ощущение себя местным и здешневремененным улетучивалось медленно, но стабильно. Фу, блин, откуда это «стабильно» взялось?!

Тропка уперлась в невысокий частокол из ошкуренных бревен, вогнанных в землю. Среди сплошной стены нашлась калитка, скрипнувшая на скрытых петлях.

— Смазать бы, — неожиданно вырвалось. — Нешто, дегтю в хозяйстве нет?

— Деготь есть. Хозяина в хозяйстве нет, — не оборачиваясь, ответила женщина, проходя дальше.

Калитка захлопнулась сама, стоило лишь отпустить.

Человек пожал плечами и снова пошел следом. Удивляясь окружающему. Двор, как следовало бы ожидать, глядя на свихнувшееся небо, в грязи не утопал. Потому что выложен был колодами, похоже, что дубовыми. И навес перекрывал почти весь двор. Переходя в приземистый, похожий на сгорбившегося перед решающим броском медведя, дом. Наличники, украшенные перуновыми волками, конек, оканчивающийся драконом…

— Рот не разевай. Мух наловишь, — через плечо бросила женщина, остановившись у дома.

— То не беда. В такую сырость не летают. А если что, так хоть пожру вдоволь. Раз летает, значит, птица.

— Конюшни нету, оставляй. Присмотрят. И обиходят.

— Кто?

— А то ты не знаешь? — хозяйка обернулась, ярко сверкнув невозможной зеленью глаз.

— Знаю. Как не знать.

— Вот и славно, вот и хорошо. Пошли под крышу да к стенам, воин, — и первой, подавая пример, вошла в дом.

Почудилось на миг, что конь ободряюще подмигнул. Иди, мол, друже, а за меня не беспокойся.

Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец. Или огурцов тут тоже нет? Откуда они, из Средиземноморья? Как его тут, Белое море кличут? Вроде как…

Мысли захватили целиком, вытеснив прочее. Дернулся, чуть не упав, плеснул на себя горячим…

— Не пужайся, воин… — столько нерастраченного тепла в голосе было, что аж скрутило внутри хитрым узлом… — Сбитень весь расплескаешь. А до лета далеко. Ягодок под снегом не найдешь.

— Не пужаюсь, — как же охрип вдруг. Похоже, что организм сбой дает. И простуда ухватила морозными пальцами за подбрюшье… — Мысли одолели.

— Прочь их гони. Мысли — медь. Действо — злато.

Перегнулась поближе, облокотилась на стол, опершись высокой грудью о тщательно выструганные доски. Хозяина нет? Ага. Поверим…

— Действо, говоришь? А когда оно супротив нутра идет?

— Против нутра идет? — и улыбка на губах, сладких на вид даже. Ждущих. Зовущих. И обещающих. И жаром внутренним обдавшим с головой нырнувшего в то тепло…

* * *

— Иди. И будет тебе удача на пути. И будет все, о чем пожелаешь.

— Ведослава…

— Веда, — мотнула головой. — Веда я для тебя. У вас, ведь, чужих, все урезать надо?

— Хорошо, — соглашаться легко, когда не надо через себя переступать. — Веда, прости меня.

— Простить за что? — удивление честное. И в лице, и в глазах. — За правду? Так то не нам решать, кто с кем остается, а кого тропы с дорогами дальше ведут. Иди, воин. Иди. И не оборачивайся. Но помни.

Уносит отдохнувший конь собравшего воедино душу всадника. И теплый, согревающий ветерок дует в спину.

notes

Примечания

1

Старший волхв — звание примерно соответствующее привычному нам майору.

2

Знатцы — специалисты, занимающиеся практической исследовательской деятельностью. В отличие от теоретиков — розмыслов.

3

Береса — бумага

4

Скрытни — обиходное название «кровавых гэбинов»

5

Маломисто — микрорайон

6

Самобег — автомобиль

7

Подземка — метро

8

Слюда — стекло

9

Многоповерховые — многоэтажные

10

Избень — многоквартирный дом. В отличие от терема (большой одноквартирный дом, коттедж) или избы (значение примерно совпадает с нашим). Слово «дом» тоже в ходу, но чаще употребляется в значении «место, где живу» (Напр. «Пойду домой», «У меня дома».)

11

верховка — высотка, многоэтажка (разговорное).

12

Розмыслы, — ученые-теоретики

13

Искусники — люди искусства (композиторы, художники, писатели и пр.)

14

Белокостные — элитные

15

Горница — в данном случае означает квартиру в многоквартирном доме. Вообще слово имеет много значений. Например, может обозначать комнату. Служебная горница (или службица) — кабинет.

16

Стражник — Охранник. Любой, в том числе частный.

17

Подъемник — лифт

18

Дружинный зал — спортивный зал.

19

Поверх — этаж

20

Стрый — брат отца

21

Братыч — сын брата

22

Свитница — библиотека

23

Дознатчик — следователь.

24

Часть — единица времени у славян и в мире Буривоя. 1/144 часа. В сутках 16 часов.

25

Удня — ругательство, образованное от слова «уд». Означает то же, что и аналогичное образование от нашего слова в том же значении. Но не является матерным. Мата в нашем понимании просто не существует.

26

Соломина — здесь: папироса.

27

Знатница — здесь лаборатория. Так же может обозначать учебное заведение.

28

Воздухомешалка — вентилятор.

29

Воевод-розмысл — звание военных ученых. Соответствует воеводе в строевых званиях. В этом мире военные научные организации существуют практически во всех областях знания, параллельно с гражданскими. Конкретно Скворец — военный историк.

30

Большая воинская Гридница — Военный институт Кордно. Совмещает функции научного и учебного заведения.

31

«Стрибоговы дети» — самый «спецназистый» из «спецназов» Великого Княжества.

32

Личностник — особа.

33

Вятичская общинная знатница — Кордновский государственный университет.

34

Светлица — здесь кафедра, светлица былого — кафедра истории.

35

Горничная — здесь секретарша.

36

Старший светлицы — заведующий кафедрой

37

Супротивник — здесь оппонент.

38

Медвежий полуостров — Скандинавский полуостров

39

учение и розмышления — здесь Образование и наука.

40

Мстислав Грозный (975 — 1053) — первый единый Великий Князь Киевско-Кордновской Руси. До этого страной правил дуумвират из Киевского и Кордновского Великих Князей. В 1006 году Мстислав получил Киевскую часть общего стола от двоюродного деда, Святослава Завоевателя, а в 1013 и кордновскую от отца, Серого Ярославича. Таким образом, Игорю Мстислав приходился правнуком, а Ярославу внуком. Сосредоточение власти в одних руках положило конец «двукняжию», уникальной системе правления, существовавшей на Руси официально с 945 года, а фактически с начала сороковых годов десятого века. В 1035 году передал трон своему сыну, Олегу Спокойному. Для удобства читателя даты приведены от РХ.

41

Бардак — слово пришло в язык от русинов, как и большинство ругательств, приличных и не очень. Но никто этого не помнит.

42

Твердь — планета. Инотвердянин, соответственно — инопланетянин.

43

Слепок — копия. Если кто предложит слово лучше — будем благодарны.

44

Служебным порядком — официально. Так же ищем более подходящее слово.

45

Заплел — заинтриговал. Заплета — интрига

46

Скрытности — здесь Секретности.

47

Крайние две недели — некоторые приметы и традиции кочуют по эпохам и мирам. Люди опасных профессий и в реальности Буривоя избегают употреблять слово «последние».

48

Шибеница — виселица

49

Посланские — сотрудники посольств. Посланства — посольства.

50

Старвол — Старший волхв (разговорное, как у нас старлей)

51

По праву усталости — Каждый сотрудник Управы имеет право ограниченное количество раз в год воспользоваться служебным самобегом в личных целях. Подразумеваются случаи, типа описанного в тексте. Однако это не контролируется. Можно недельку повозить жену по магазинам. Вот только потом, когда припрет, пойдешь домой пешком.

52

Могли младшего дать — следующее после старшего волхва звание — младший воевода.

53

Кафа — кофе.

54

Недоверцы — ну, в общем, и так понятно.

55

Назначенный наблюдатель от Скрытной Управы — как у нас куратор от КГБ. Не на кождое расследование дадут.

56

ховрах — сурок

57

«Дон», «Русич» — марки автомобилей.

58

Зерцало — телевизор.

59

Державная служба — работа в нашем понимании. В абсолютном большинстве случаев — на госпредприятиях, госсектор в экономике очень велик. Но и работа в других формах собственности засчитывается. До наработки стажа, достаточного для ухода на пенсию, служба считается «державной», после — «добровольной». Пенсия начисляется не по возрасту, а по стажу.

60

«пособий по безработице» — Ждан Ярославов перечитал Книгу и приложения к ней. Понятие «безработица» малознакомо в Княжестве. Понятие «пособие» — практически незнакомо, то, что мы называем зарплатой, жалованием, пенсией и пособием за уходом за ребенком в языке этого мира называется одним словом (которое надо придумать и вставить в этот комментарий). А идея платить деньги бездельникам для русичей просто дика.

61

Малое наказание — это по их понятиям наказание малое. А по нашим…

62

Едальня — столовая, кафе

63

Зерцало счетной машины — монитор компьютера.

64

Курзунь — военный возпорт Кордно

65

Сирир — город на Кавказе, недалеко от нашего Нальчика

66

Читалка — ноутбук.

67

Пистоля — пистолет

68

Магазин — значение то же, что и в русском. Пришло вместе с магазинными арбалетами русинов.

69

Возпорт — аэропорт.

70

Теремная Стража — служба охраны Великого Князя. Что-то типа нашей охраны президента. Но отличается от нее, как Великий Князь от Ельцина.

71

Переговоры по лучу — переговоры по рации.

72

Крутушка (разговорное от крутолет) — вертолет

73

«Кречеты» — десантные войска. Обязательная служба в строевых частях Великого Княжества — два года. Однако в элитных родах войск — от трех до пять лет в зависимости от вида. Направление в эти войска возможно только с согласия призываемого. Впрочем, желающих всегда много, отслужившие в элите пользуются большим уважением в обществе. А во многие организации предпочитают брать именно их. В первую очередь в силовые, но не только. В Скрытную Управу другие почти не попадают.

74

Тело держать — аналог нашего выражения «держать форму»

75

Становой хребет — Главный Кавказский хребет

76

Управляемые страны — нечто среднее между нашими «протекторатами» и «марионеточными режимами»

77

Листок — здесь газета

78

Жаровник — термос

79

Светличный работник — аналог нашего выражения «кабинетный работник»

80

Старший кметь — звание, среднее между нашими старшиной и прапорщиком. Хотя соотношение званий очень приблизительное.

81

Щит — здесь: орден

82

Нахаб — Америка. Полуденный Нахаб — Южная Америка. Назван по имени Нахаба Черниговского, известного розмысла и путешественника, активно исследовавшего Новый Свет в первой половине четвертого века от взятия Царьграда. Честь, оказанная Нахабу, куда более заслужена им, чем в нашем мире Америго Веспуччи

83

Негослав Удатный — один из величайших путешественников, исследователь Сибири и высокогорных районов Памира. В 360–362 годах (1201–1203 от РХ) совершил первое кругосветное путешествие, заодно открыв Нахаб

84

Лют — историческая личность, сын Свенельда (по тексту Светлен). В РИ убит Олегом, сыном Святослава.

85

логофет дрома — министр почты и путей сообщения

86

спафарий — дворянин, не наследный. Самый первый в «Табели о рангах».

87

турмарх — примерно, полковник

88

декарх — примерно, сержант

89

Пацинаки — печенеги

90

Балчар — боевой топор (печенегское)

91

Потомки съеденного бесштанным датчанина — По одной из версий легендарный датский конунг Рагнар Лодброк, он же Рагнар Кожаные Штаны, якобы предок кровника Олафа Карлссона, получил свое имя за то, что в детстве, случайно угодив в змеиное логово, выжил благодаря жестким кожаным штанам. В 865 году в ходе нападения на Нортумбрию войско Рагнара было разбито, сам он попал в плен и, по приказу короля Эллы II, был без штанов сброшен в яму с ядовитыми змеями, где умер мучительной смертью.

Table of Contents

Гвор Виктор Книга 1 Щит

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91