Annotation

Лора недавно вышла замуж, и ей все время кажется, что она живет в тени первой жены Алека. Она соглашается погостить несколько недель у его родных в Корнуолле. Длинные жаркие дни сменяют один другой, и Лора постепенно привязывается к людям, с которыми свела ее судьба. Но не все так уж безмятежно в этом милом уголке Шотландии: появление анонимного письма нарушает покой всех, кто близок и дорог Лоре.

- Розамунда Пилчер

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- Об авторе

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

Розамунда Пилчер

ГОЛОСА ЛЕТА

Посвящается Марку — по известным ему причинам

1

Хампстед[1]

Секретарь приемной врача, милая девушка в очках, проводила Лору к выходу, распахнула перед ней дверь и отступила в сторону, улыбаясь, будто прощалась с подругой, чей визит доставил ей большое удовольствие. За открытыми дверями выскобленное крыльцо выходило на Харли-стрит. Дома на противоположной стороне улицы бросали тень на дорогу, разрезая ее на светлые и темные полосы.

— Чудесный день, — заметила секретарь.

День на исходе июля действительно выдался чудесный — солнечный и ясный. Наряд девушки состоял из накрахмаленной юбки и блузки; на обтянутых нейлоновыми колготками полноватых ногах — деловые черные туфли-лодочки. Лора же пришла на прием к врачу в хлопчатобумажном платье, а ноги у нее были голые. Правда, гулявший по летним улицам свежий ветерок нес прохладу, и ее плечи укрывал светлый кашемировый кардиган, который она закрепила на себе, связав спереди рукава.

Лора выразила свое согласие, но не сообразила, что еще добавить про погоду.

— Спасибо, — поблагодарила она секретаря, хотя та ничего особенно не сделала, — просто доложила о ее приходе доктору Хикли, а после приема, окончившегося через пятнадцать минут, вновь появилась, чтобы проводить ее на улицу.

— Пожалуйста. До свидания, миссис Хаверсток.

— До свидания.

Сияющая, выкрашенная в черный цвет дверь закрылась за ней. Лора повернулась спиной к фасаду красивого импозантного дома и пошла по тротуару к парковке, где ей чудом удалось найти место для своей машины. Наклонившись, она открыла дверцу. С заднего сиденья тут же донесся шорох. Лора села за руль. Люси легко перепрыгнула с заднего сиденья к ней на колени, поднялась на задних лапах и, виляя пушистым хвостом, длинным розовым языком с любовью лизнула Лору в лицо.

— Бедняжка Люси. Ты здесь, наверное, сварилась.

Лора оставила окно машины чуть приоткрытым, но в салоне все равно было жарко, как в печке. Лора открыла люк в крыше автомобиля, и микроклимат в салоне мгновенно изменился. Она ощутила движение прохладного воздуха, ее макушку обжег горячий солнечный луч.

Люси тяжело дышала, как бы демонстрируя свое личное собачье неудовольствие и в то же время давая понять, что она простила хозяйку и любит ее. Лору Люси обожала, но при этом была весьма благовоспитанным маленьким существом, с очаровательными манерами и всегда дружелюбно приветствовала Алека, когда тот возвращался домой с работы. Алек всем всегда говорил, что, женившись на Лоре, он в нагрузку к жене приобрел и собаку.

Когда Лоре хотелось поплакаться, она выбирала в наперсницы Люси, делилась с ней секретами, которые не смогла бы доверить никому другому. Даже Алеку. Особенно Алеку. Потому что ее сокровенные мысли обычно касались его. Порой Лора задумывалась о других замужних женщинах. Они тоже скрывают что-то от своих мужей? Марджори Энсти, например. Та шестнадцать лет состоит в браке с Джорджем, организуя его жизнь до самых мелочей — от чистых носков до авиабилетов. Или Дафна Боулдерстоун, флиртующая со всеми мужчинами подряд; ее постоянно можно видеть в каком-нибудь укромном ресторане в компании чужого мужа. Делится ли Дафна с Томом своими сокровенными мыслями, смеется ли вместе с ним над своим безрассудством? Или Том и ей внимает с сухим безразличием на лице, без всякого интереса, сохраняя присущий ему чопорный отстраненный вид? Возможно, ему просто нет дела до жены. Может быть, на следующей неделе, когда они будут все вместе в Шотландии, в Гленшандре, на давно запланированном отдыхе с рыбалкой, у Лоры найдется время понаблюдать за отношениями в других семьях и прийти к какому-то заключению…

Она глубоко вздохнула, злясь на себя. Что за глупости? Какой смысл сидеть здесь и строить предположения, если она вообще не поедет в Шотландию? Доктор Хикли на этот счет не деликатничала. «Проблему нужно решать немедленно, не теряя времени. Пару деньков в больнице, затем хороший отдых».

То, чего Лора страшилась, произошло. Бог с ними, с Дафной и Марджори, сказала она себе. Нужно сосредоточиться на Алеке. Действовать энергично, решительно, выработать план действий. Ибо, что бы ни случилось, Алек должен поехать в Гленшандру вместе с остальными. А ей придется остаться. Главное — настоять на своем. Придумать убедительный надежный план. И сделать это она должна сама. Прямо сейчас.

Сидя за рулем в своей машине, обмякшая, обессиленная, Лора не чувствовала себя ни деятельной, ни решительной.

Болела голова, болела спина, все тело болело. Лора подумала, что нужно ехать домой. Жила она в высоком узком доме в Излингтоне[2] — не очень далеко, но и не близко, если учесть, что она была утомлена и подавлена, а на улице стояла июльская жара. Лора представила, как она приезжает домой, поднимается по лестнице, ложится в прохладную постель и засыпает до вечера. Алек был убежден: если перестать думать о проблеме, подсознание подскажет неожиданное решение. А вдруг и у Лоры, пока она будет спать, подсознание поднапряжется и по ее пробуждении представит ей некий блестящий очевидный план. Чем черт не шутит. Лора подумала об этом и снова вздохнула. Вся беда в том, что не верит она в свое подсознание. Да и в себя тоже, если уж не кривить душой, тоже не особо верит.

— Вы очень бледны. Такой я вас прежде не видела, — сказала доктор Хикли, что настораживало само по себе, поскольку доктор Хикли была сдержанной дамой, профессионалом в своем деле и редко делала импульсивные замечания. — Пожалуй, вам нужно сдать кровь на анализ.

Неужели она и впрямь так бледна?

Лора опустила солнцезащитный козырек и внимательно посмотрела на себя в зеркало на его обратной стороне. Через некоторое время без всякого энтузиазма достала из сумочки расческу и попыталась привести в порядок волосы. Потом подкрасила губы. Помада была слишком яркой, плохо сочеталась с ее цветом кожи.

Она посмотрела в свои глаза. Они у нее были темно-карие, с длинными ресницами. Слишком большие для ее лица, пришла она к выводу, будто две дыры, вырезанные в листе бумаги. Лора стойко встретила свой взгляд в зеркале. «Возвращение домой и сон ничего не решат. Ты ведь это знаешь, верно?» Должен быть кто-то, к кому можно обратиться за помощью, кто-то, с кем можно поговорить. Дома такого человека она не найдет: миссис Эбни, жившая на цокольном этаже, ежедневно отдыхает с двух до четырех и категорически против того, чтобы кто-то нарушал ее сон, даже по такому важному делу, как снятие показаний счетчика.

С кем бы поговорить?

С Филлис.

Замечательно. «Выйдя из больницы, я могу пожить у Филлис. Если я буду с Филлис, Алек спокойно может ехать в Шотландию».

Лора недоумевала, почему эта очевидная мысль не пришла ей в голову раньше. Довольная собой, она заулыбалась, но в этот момент короткий сигнал другого автомобиля вернул ее в реальность. Рядом с ее машиной затормозил большой синий «ровер», и его водитель, краснолицый мужчина, хотел знать, готова ли она освободить для него парковочное место или до вечера будет сидеть и пялиться на себя в зеркало.

Смутившись, Лора быстро подняла козырек, завела машину, улыбнулась более чарующе, чем требовалось, и, немного краснея, вырулила на дорогу. Ей повезло: она ни в кого не врезалась. Она выехала на Юстон-роуд, в трехрядном потоке транспорта тихим ходом добралась до Эвершолт-стрит, свернула на север и покатила в гору в направлении Хампстеда.

Лора сразу почувствовала себя чуть лучше. У нее созрел план, и теперь только оставалось претворить его в жизнь. Машин здесь было меньше, и она поехала быстрее; в открытый люк струился свежий воздух. Дорога была знакомая: в юности, когда Лора жила с Филлис, она каждый божий день ездила этим маршрутом на автобусе — сначала в школу, потом в колледж. Остановившись на светофоре, она глянула по сторонам, узнавая дома. Ветхие, укрытые тенью деревьев, некоторые из них теперь имели облагороженные фасады и яркие двери. По залитым солнцем тротуарам сновали люди в легкой одежде: девушки с оголенными руками, матери с полуголыми ребятишками. Хозяева небольших лавок установили на тротуарах навесы и выставили под ними свои товары. Лора увидела лоток с красиво разложенными овощами, пару стульев из сосновой древесины и зеленые ведра с розами и гвоздиками. Маленький ресторанчик даже вынес на улицу пару столиков и белые железные стулья, которые стояли под полосатыми зонтиками. «Как в Париже, — подумала Лора. — Жаль, что мы живем не в Хампстеде». А потом стоявший за ней автомобиль засигналил, и она сообразила, что зажегся зеленый свет.

И только когда она уже ехала по хампстедской Хай-стрит, ей пришло в голову, что Филлис, возможно, нет дома.

Конечно, следовало бы сначала позвонить. Лора попыталась представить, чем занимается Филлис в погожий летний денек. Собственно, это было нетрудно, поскольку вариантов было не так уж много. Филлис могла ходить по магазинам, покупая одежду или антиквариат, рыскать по своим любимым художественным галереям, сидеть в каком-нибудь комитете, продвигая музыку в массы, или собирать деньги на восстановление какого-то разрушающегося особняка в Хампстеде.

Правда, теперь было слишком поздно что-либо предпринимать, ведь она почти добралась до места. Через несколько минут она свернула с центральной дороги на улицу, которая сужалась, петляя вверх по холму, а потом выпрямлялась. Лора увидела убегающий вверх вместе с улицей ряд домов в георгианском стиле. Каждый стоял на ступеньку выше предыдущего, входные двери находились вровень с мощенным булыжником тротуаром. Перед коттеджем Филлис был припаркован ее автомобиль — обнадеживающий знак, но это еще не значит, что Филлис дома. Неутомимый ходок, она садилась за руль только тогда, когда ей приходилось «ехать в Лондон».

Лора остановилась за машиной Филлис, закрыла люк, взяла Люси на руки и вылезла из автомобиля. По обе стороны от входной двери дома Филлис стояли кадки с гортензией. Лора постучала в дверь и скрестила пальцы. «Если ее нет, я просто уеду, вернусь домой и оттуда позвоню ей». Но почти сразу до нее донесся звук цокающих шагов Филлис (та всегда ходила на высоченных каблуках), а в следующую секунду дверь распахнулась и все мгновенно встало на свои места.

— Девочка моя.

Лучше приветствия Лора не слыхала. Они обнялись. Люси, конечно, мешала. Как всегда, когда она обнимала Филлис, Лоре казалось, будто она сжимает в объятиях птичку. Хрупкую птаху с ярким оперением. Сегодня на Филлис был туалет абрикосового цвета, на шее — модные прозрачные бусы, серьги в ушах смотрелись, как елочные украшения. Пальцы на ее маленьких, как у ребенка, руках были унизаны кольцами, на лице, как всегда, безупречный макияж. Только волосы были чуть растрепаны, выбивались на лоб. Теперь в них блестела седина, но это ни в коей мере не приглушало юношеского задора на ее лице.

— Почему не позвонила?!

— Это было спонтанное решение. Захотела и приехала.

— Какая же ты молодчина, милая. Входи!

Лора вошла в дом, Филлис закрыла за ней дверь. Но в помещении не было темно: узкий коридор тянулся через весь дом к другой двери, выходившей в сад, и она была открыта. В проеме виднелся залитый солнцем мощеный зеленый дворик, а в глубине — белая решетчатая беседка.

Лора наклонилась и посадила Люси на рубиново-красный ковер. Собачка тяжело дышала, и Лора, бросив сумочку у подножия лестницы, прошла на кухню, чтобы налить для своей питомицы миску воды. Филлис наблюдала за ней, стоя в дверях.

— Я сидела в саду, — сказала она, — но там уже жарко. Пройдем лучше в гостиную. Там прохладно, да и окна открыты. Ты прямо как тростиночка, дорогая. Худеешь?

— Не знаю. Может быть. Не специально.

— Что-нибудь выпьешь? Я только что приготовила отменный лимонад. В холодильнике стоит.

— Не откажусь.

Филлис пошла за бокалами.

— Ты иди располагайся поудобнее. Забирайся с ногами на диван, и мы с тобой чудненько поболтаем. Сто лет тебя не видела. Как твой красавчик Алек?

— Нормально.

— Ты должна все мне рассказать.

Располагайся, забирайся с ногами на диван. Какое это счастье. Как в старые добрые времена. Послушавшись Филлис, Лора прилегла в уголке огромного мягкого дивана. За открытыми стеклянными дверями сад волновался, едва слышно шелестел на тихом ветру. Воздух наполнял аромат желтофиоли. Царил умиротворяющий покой. Что само по себе было удивительно, поскольку Филлис по натуре была очень деятельным человеком. Всегда куда-то спешила, кружила, как мошка, на своих тощих ногах по сто раз на день бегала вверх-вниз по лестнице.

Лоре она приходилась тетей, была младшей сестрой ее отца. Они выросли в семье обедневшего англиканского священника, которому пришлось экономить каждый пенни, дабы скопить необходимую сумму на то, чтобы послать отца Лоры в университет учиться на врача.

На образование Филлис денег уже не осталось.

И хотя к тому времени, слава богу, миновала та эра, когда считалось, что удел дочерей приходских священников — жить дома, с родителями, помогая матери украшать цветами церковь, и вести занятия в воскресной школе, лучшее, что ожидало Филлис, — это брак с каким-нибудь надежным подходящим человеком. Но Филлис с детства была своевольной. Каким-то образом ей удалось окончить курсы секретарей-машинисток, а после она отправилась в Лондон — не с благословения родителей, — где сумела за рекордно короткое время найти себе не только жилье, но и работу — устроилась младшим секретарем-машинисткой в старинный издательский дом «Хей Макдональдс». Очень скоро ее энтузиазм и предприимчивость были оценены по заслугам. Она стала секретарем заведующего редакцией художественной литературы, а потом, в возрасте двадцати четырех лет, — личным помощником руководителя компании — Мориса Хея.

Он был холостяком пятидесяти трех лет, и все думали, что этот свой благословенный статус он сохранит до самой смерти. Не тут-то было. Морис без памяти влюбился в Филлис и увез ее — пусть и не на белом коне, а всего лишь в большом внушительном «бентли» — в свой небольшой, но роскошный дом в Хампстеде. С ней он был безмерно счастлив, они ни на день не расставались, и правильно делали: как оказалось, времени им было отпущено немного: через три года Морис умер от сердечного приступа.

Филлис он оставил дом, мебель и все свои деньги. Он не был ни мелочным, ни ревнивым человеком и не внес в завещание никаких мерзких дополнительных распоряжений типа того, что его вдова в случае повторного замужества будет лишена оставленного ей наследства. Но Филлис все равно второй раз замуж не вышла. Для всех, кто ее знал, это была загадка. Вроде бы недостатка в поклонниках у нее не было. Как раз наоборот. За ней постоянно ухаживали сразу по нескольку кавалеров — звонили, присылали цветы, приглашали в рестораны, возили отдыхать за границу, зимой водили в театры, летом — на «Аскот».[3]

— Милые мои, — отвечала она, когда ей ставили в укор любовь к независимому образу жизни. — Я не хочу еще раз выходить замуж. Такого лапочку, как Морис, я больше никогда не найду. И вообще, без мужа куда веселее. Особенно если ты богата.

Когда Лора была маленькой, на Филлис она взирала, как на фею. И не удивительно. Иногда, на Рождество, родители привозили ее в Лондон, чтобы показать украшенную Риджент-стрит[4] и магазины, сводить в «Палладиум»[5] или на балет. После они всегда оставались погостить у Филлис, и Лоре, воспитывавшейся в семье занятого сельского врача в атмосфере унылого однообразия, казалось, будто она внезапно попала в волшебный мир. Все было так красиво, так радужно, так ароматно. А Филлис…

— Мотылек, — говорила про нее мать Лоры, добродушно, без всякого осуждения в голосе, когда они возвращались домой, в Дорсет.[6] А Лора, словно пришибленная, тихо сидела на заднем сиденье автомобиля, потрясенная воспоминаниями о столь небывалом великолепии. — Трудно представить, чтобы она когда-то пожелала окунуться в прозу жизни, занялась чем-то полезным… Да и зачем ей это?

Но здесь мама Лоры глубоко ошибалась. Ибо когда Лоре было двенадцать лет, ее родители погибли в автомобильной аварии, возвращаясь домой с совершенно безобидного званого ужина по дороге, которую оба знали, как свои пять пальцев, потому что ездили по ней всю жизнь. Автокатастрофа произошла в результате неудачного стечения целого ряда обстоятельств: Т-образный перекресток, грузовик дальнего следования, автомобиль с неисправными тормозами, двигавшийся на недозволенной скорости — все это привело к столкновению с печальными последствиями. И казалось, еще пыль на дороге не улеглась после всего этого кошмара, а Филлис уже была там.

Она ничего не сказала Лоре. Крепись, не плачь, на все воля Божья — ничего этого Филлис не говорила. Просто обняла Лору и умоляюще попросила уважить тетю и чуть-чуть пожить с ней в Хампстеде, чтоб ей не было скучно.

Лора поехала с Филлис и осталась у нее. Филлис обо всем позаботилась: организовала похороны, наняла адвокатов, распорядилась практикой отца Лоры, продала мебель. Для племянницы она оставила несколько ценных и личных вещей из дома ее родителей, и те были помещены в спальню, которая стала комнатой Лоры. Письменный стол отца, кукольный домик и книги Лоры, туалетный набор в серебряной оправе, принадлежавший ее матери.

— Не кем ты живешь? — спросили Лору девочки в ее новой школе в Лондоне, когда им открылась — в результате бесцеремонных расспросов — печальная правда, что она — сирота.

— С тетей Филлис.

— Уфф, я бы не хотела жить с тетей. А муж у нее есть?

— Нет, она вдова.

— Еще хуже.

Лора промолчала, ибо знала, что не хотела бы жить ни с кем другим, кроме тети Филлис, если уж она не может жить в Дорсете со своими любимыми папой и мамой.

Между ними, по всем меркам, сложились весьма необычные отношения. Тихая прилежная девочка и ее энергичная общительная тетя стали близкими подругами. Они никогда не ссорились, не действовали друг другу на нервы. И только когда Лора окончила колледж и получила профессиональную подготовку, позволявшую ей самостоятельно зарабатывать себе на жизнь, они с тетей впервые разошлись во мнениях. Филлис хотела, чтобы Лора пошла работать в «Хей Макдональдс»; ей казалось, что это самый верный и очевидный путь.

Лора воспротивилась, считая, что, если она воспользуется предложением тети, в издательстве это будет расценено как семейственность. К тому же это подорвет ее решимость стать самостоятельной.

Филлис сказала, что никто не посягает на ее независимость, ведь она сама будет зарабатывать свой хлеб.

Лора заметила, что она и так в большом долгу перед тетей, что она предпочла бы вступить во взрослую жизнь — где бы она ни начала работать, — не пользуясь ничьей протекцией.

Какая протекция? Разве можно отказываться от замечательных перспектив только потому, что она племянница Филлис?

Лора заявила, что хочет быть самостоятельной.

Вздохнув, Филлис объяснила, что она и так будет самостоятельной. Ни о каком непотизме не может быть и речи. Если Лора не будет справляться с работой, никто не станет держать ее в издательстве из милости — уволят без всяких угрызений совести.

Это было слабым утешением. Лора пробормотала что-то в том смысле, что ей нужно научиться самой преодолевать трудности.

Так ведь «Хей Макдональдс» не благотворительное заведение. Лора вполне могла бы попробовать свои силы в этом издательстве.

Спор продолжался с перерывами на протяжении трех дней, и Лора в конце концов сдалась. Но тут же сообщила Филлис, что нашла себе небольшую двухкомнатную квартирку в Фулеме,[7] намерена покинуть Хампстед и жить там. Это решение Лора приняла давно. Со спором относительно работы оно никак не было связано. Дело не в том, что она больше не хотела жить с Филлис. Напротив, она бы с радостью всю жизнь провела в ее теплом уютном маленьком домике, стоявшем высоко на холме, возвышающемся над Лондоном, но она понимала, что ни к чему хорошему это не приведет. Ситуация несколько изменилась. Теперь они были не просто тетя и племянница, а две взрослые женщины. Нельзя было ставить под угрозу уникальные тонкие отношения, что сложились между ними; обе ими очень дорожили.

У Филлис была своя жизнь — все еще увлекательная и полная разнообразия, несмотря на то что ей уже было далеко за пятьдесят. А девятнадцатилетней Лоре пора было строить свою жизнь, и это ей вряд ли удастся, если она не найдет в себе силы воли покинуть уютное гнездышко Филлис.

Филлис поначалу пришла в смятение, но потом согласилась с племянницей. Правда, добавила:

— Ты не долго пробудешь одна. Выскочишь замуж.

— С чего это вдруг?

— Потому что ты из тех, кто выходит замуж. Из тех женщин, которым нужны мужья.

— То же самое про тебя говорили после смерти Мориса.

— Ты — не я, милая. Поработаешь немного и заведешь семью. Даю тебе сроку три года. Ни днем больше.

Но Филлис в кои-то веки ошиблась. Прошло девять лет, прежде чем Лора обратила внимание на Алека Хаверстока, и еще шесть — к тому времени Лоре уже было тридцать пять, — прежде чем они поженились.

— А вот и я…

Позвякивание кубиков льда в стеклянном бокале, цоканье высоких каблучков. Лора открыла глаза, увидела рядом Филлис. Та ставила поднос на низкий столик.

— Спала?

— Нет. Просто думала. Вспоминала.

Филлис опустилась на другой диван. Она не откинулась на спинку: отдых в любой форме был абсолютно чужд ее натуре. Она сидела прямо, будто готова была в любую секунду подхватиться и убежать по какому-то важному делу.

— Что ж, рассказывай. Все. Чем занималась? Надеюсь, ходила по магазинам.

Филлис налила лимонад в высокий бокал и подала его Лоре. Ледяное стекло обжигало руки. Лора глотнула лимонаду и поставила бокал на пол рядом с собой.

— Нет, не по магазинам. Я была у доктора Хикли.

Филлис склонила голову набок. В ее лице мгновенно отразился острый интерес. Она вскинула брови, вытаращила глаза.

— Нет, — сказала Лора. — Я не беременна.

— А зачем же ты к ней ходила?

— Все с тем же.

— Бедняжка ты моя.

Не было необходимости говорить что-то еще. Они скорбно смотрели друг на друга. В раздвинутых стеклянных дверях появилась Люси, выбегавшая в сад по маленькой нужде. Царапая когтями паркет, она просеменила через комнату, проворно запрыгнула Лоре на колени, свернулась клубочком и вновь задремала.

— Когда это началось?

— Да уж некоторое время назад. Просто я все тянула с визитом к доктору Хикли — не хотела об этом думать. Знаешь ведь как: кажется, что, если не обращаешь внимания, не смотришь, все рассосется само собой.

— Это ты зря.

— Вот и она то же самое сказала. Но это ничего не меняет. Мне придется снова лечь в больницу.

— Когда?

— Чем быстрее, тем лучше. Может, через пару дней.

— Но, дорогая, ты же собиралась в Шотландию.

— Доктор Хикли говорит, мне нельзя ехать.

— Девочка моя. — В голосе Филлис слышалось отчаяние. — Ты так этого ждала, это твоя первая поездка на отдых вместе с Алеком в Шотландию… Что он будет делать? Не поедет же без тебя.

— Вот потому-то я здесь. Хочу попросить тебя об одолжении. Не откажешь?

— Смотря в чем.

— Можно пожить с тобой после того, как я выйду из больницы? Если Алек будет знать, что я с тобой, он поедет в Гленшандру с остальными. Для него это так важно. Он несколько месяцев планировал эту поездку. Забронировал отель, арендовал участок реки для рыбалки. Я уж не говорю про Боулдерстоунов и Энсти.

— Когда это будет?

— На следующей неделе. В больнице я проведу всего пару дней, и за мной не надо ухаживать и все такое…

— Боже, какой кошмар. Понимаешь, я уезжаю.

— Ты… — Нет, это немыслимо. Лора смотрела на Филлис, надеясь, что ей удастся удержаться от слез. — Тебя не будет здесь?

— Я еду на месяц во Флоренцию. С Лоренсом Хаддоном и четой Бирли. Мы только на прошлой неделе все организовали. Но если другого выхода нет, я могла бы отложить поездку.

— Ни в коем случае.

— А если, допустим, ты поживешь у брата Алека и его жены? У того, что из Девона. Разве они не могли бы позаботиться о тебе?

— Ты предлагаешь мне поехать в Чагуэлл?

— Ты, я вижу, не в восторге от этой идеи? Мне казалось, они понравились тебе, когда ты была у них на Пасху.

— Да, они мне понравились. Милые люди. Но у них пятеро детей, а сейчас каникулы и у Джейни хлопот полон рот. А тут еще я нарисуюсь — бледная, осунувшаяся, завтрак мне в постель подавай. К тому же я знаю, как бывает после таких операций. Чувствуешь себя абсолютно выдохшейся. Наверно, из-за анестезии. А в Чагуэлле всегда шум стоит в миллион децибелов. Полагаю, это неизбежно, когда в доме пятеро детей.

Филлис согласилась с ее доводами и, отказавшись от варианта с Чагуэллом, стала искать другие.

— Всегда есть миссис Эбни.

— Алек ни за что не оставит меня на миссис Эбни. Она стала сдавать, ей тяжело подниматься по лестнице.

— А доктор Хикли не может отложить операцию?

— Нет. Я спрашивала, она категорически против. — Лора вздохнула. — Когда обстоятельства складываются подобным образом, я всегда жалею, что у меня нет большой семьи. Родных и двоюродных братьев и сестер, дедушек с бабушками, матери и отца…

— Родная ты моя, — проронила Филлис, и Лору кольнуло чувство вины.

— Глупость я сказала. Пр ости.

— Может, нанять сиделку, — предложила Филлис. — Вдвоем с миссис Эбни они, наверно, справились бы…

— Или остаться в больнице?

— Вот еще. И вообще весь этот разговор — пустая трата времени. Не думаю, что Алек захочет поехать в Шотландию без тебя. У вас ведь фактически все еще медовый месяц!

— Мы женаты девять месяцев.

— В таком случае пусть отменит поездку и отвезет тебя на Мадейру, когда тебе станет лучше.

— Не получится. Он не может брать отпуск тогда, когда ему заблагорассудится. Он — слишком важный человек. А Гленшандра — это своего рода традиция. Он всю жизнь туда ездит в июле с Энсти и Боулдерстоунами. Он весь год живет в предвкушении этой поездки. Так заведено. И это именно то, что ему нравится, как он мне говорит. Тот же отель, та же река, тот же инструктор по рыбной ловле, те же друзья. Для Алека это — отдушина, глоток свежего воздуха, то, что дает ему силы целый год ишачить в Сити.

— Ты же знаешь, ему нравится ишачить, как ты выражаешься. Нравится, что он всегда при деле, преуспевает, председательствует то тут, то там.

— И он не может подвести остальных в последний момент. Если он не поедет, они решат, что это по моей вине, и я, если испорчу им отдых, упаду в их глазах ниже плинтуса.

— При чем тут Энсти и Боулдерстоуны? — возразила Филлис. — Ты не о них должна думать, а об Алеке.

— Я о нем и думаю. Мне кажется, я приношу ему одни разочарования.

— Глупости. Ты же не виновата в том, что неожиданно заболела. Да и этой поездки в Шотландию ты ждала не меньше его. Или нет?

— Даже не знаю, Филлис. Если б я собиралась туда только с Алеком, это было бы совсем другое дело. Когда мы вместе, только он и я, у меня все получается. Мы счастливы, ему со мной весело. Как будто я со своей второй половиной. Но когда с нами его друзья, у меня такое чувство, что я забрела в чужой клуб, и, как бы я ни старалась, своей там никогда не стану.

— А ты этого хочешь?

— Не уверена. Просто они знают друг друга так хорошо, многие годы, и большую часть этого времени Алек был женат на Эрике. Дафна — лучшая подруга Эрики и крестная Габриэлы. У Алека с Эрикой в Нью-Форесте[8] был дом, «Глубокий ручей», куда они все ездили на выходные. Все, что они делали вместе, их общие воспоминания — все это имеет пятнадцатилетнюю историю.

— Да, неприятно, — вздохнула Филлис. — Трудно мириться с чужими воспоминаниями. Но ты ведь все это сознавала, когда выходила замуж за Алека.

— Я ни о чем таком не думала. Знала только, что хочу быть его женой. Я не хотела думать ни об Эрике, ни о Габриэле. Просто делала вид, что их не существует, что, в общем-то, было легко, поскольку они обе живут далеко, в Америке.

— Ты бы ведь не хотела, чтобы Алек бросил всех своих друзей. Старые друзья — неотъемлемая часть человека. Часть того, кто он есть. Им ведь тоже не просто. Поставь себя на их место.

— Да, наверно.

— Они упоминают Эрику и Габриэлу?

— Иногда. Но потом все мгновенно умолкают и кто-нибудь сразу меняет тему разговора.

— Может, тебе стоит самой поднять эту тему.

— Это исключено, Филлис. Как я могу завести разговор об очаровательной Эрике, бросившей Алека ради другого мужчины? Как я могу болтать о Габриэле, если Алек не видел ее с тех пор, как расстался со своей бывшей женой?

— Она ему пишет?

— Нет. А вот он ей пишет. С работы. Однажды его секретарша забыла отправить письмо и он принес его домой. Я увидела адрес, напечатанный на машинке. Тогда-то я и поняла, что он пишет ей каждую неделю. Но ответа, по-моему, не получает. В доме нет фотографий Эрики, зато на его туалетном столике стоит фотография Габриэлы, а еще рисунок, который она для него нарисовала, когда ей было пять лет. В серебряной рамке из «Асприз».[9] Наверно, если в доме случится пожар, первое, что он кинется спасать из огня, это тот самый рисунок.

— Ему нужен еще один ребенок, — твердо сказала Филлис.

— Знаю. Но я, возможно, никогда не смогу родить.

— Сможешь.

— Нет. — Лора повернула голову на синей шелковой подушке и посмотрела на Филлис. — Может, и не получится. Мне ведь уже почти тридцать семь.

— Ерунда.

— И, если моя болячка снова даст о себе знать, доктор Хикли говорит, мне придется удалить матку.

— Лора, не думай об этом.

— А я хочу ребенка. Очень.

— Все будет хорошо. На этот раз все будет хорошо. Не паникуй. Главное — позитивный настрой. Что касается Энсти и Боулдерстоунов, они поймут. Они — симпатичные обычные люди. Мне они показались очень даже приятными, когда я познакомилась с ними на том милом званом ужине, что ты устроила в мою честь.

— И Дафна тоже? — усмехнулась Лора.

— И Дафна тоже, — не колеблясь, ответила Филлис. — Да, она весь вечер флиртовала с Алеком, но у некоторых женщин кокетство в крови, они иначе не могут. Даже если они уже не первой молодости. Ты ведь не думаешь, что между ними что-то было?

— Порой, когда мне тоскливо на душе, я волей-неволей… Алек пять лет жил один после того, как Эрика его бросила.

— С ума сошла. Разве можно представить, чтобы такой порядочный человек, как Алек, крутил шашни с женой своего лучшего друга? Я — не могу. Ты недооцениваешь себя, Лора. Но что гораздо опаснее, ты недооцениваешь Алека.

Лора откинулась на диванную подушку и закрыла глаза. Стало прохладнее, но Люси, лежавшая у нее на коленях, обжигала, как грелка.

— Как же быть? — спросила она.

— Езжай домой, — сказала Филлис. — Прими душ, надень свое лучшее платье и, когда Алек придет с работы, налей ему мартини со льдом и поговори с ним. И если он захочет отказаться от отдыха в Шотландии и остаться с тобой, пусть так и будет.

— Но я хочу, чтобы он поехал. Правда, хочу.

— Тогда так и скажи ему. И еще скажи, что в худшем случае я отменю поездку во Флоренцию и ты после больницы поживешь у меня.

— О Филлис…

— Но я уверена, он придумает что-нибудь толковое, и окажется, что все твои метания абсолютно напрасны. Так что давай больше не будем об этом. — Филлис глянула на часы. — Что ты скажешь по поводу чашечки ароматного китайского чая?

2

«Глубокий ручей»

Алек Хаверсток, выпускник Винчестерского колледжа и Кембриджского университета, экономист-аналитик в области капиталовложений, менеджер инвестиционной компании «Форбрайт норзерн инвестмент траст» и директор банка «Мерчант» в составе «Сэндберг Харперз», был уроженцем — к удивлению многих — одного из графств, расположенных к юго-западу от Лондона.

Он появился на свет в Чагуэлле, был вторым сыном в семье, которая на протяжении трех поколений возделывала участок земли площадью около тысячи акров на западных склонах Дартмура.[10] Длинный и низкий каменный дом с большими комнатами, в котором вырос Алек, был предназначен для проживания большой семьи. Прочный и надежный, фасадом он был обращен на холмистые зеленые пастбища, где паслись стада молочного скота гернзейской породы, на зеленые пашни и небольшую речушку Чаг, утопающую в камышовых зарослях. Дальше, на горизонте, виднелся пролив Ла-Манш, зачастую затянутый пеленой тумана и дождя, но в ясные дни отливавший синевой на солнце.

Плодовитый род Хаверстоков подразделялся на множество ветвей, пустивших корни по всему Девону и Корнуоллу. Некоторые из этих отростков пошли по стезе, не связанной с сельским хозяйством, дали миру целую плеяду адвокатов, врачей и бухгалтеров, но в целом представители мужской половины клана сохраняли верность земле: разводили племенной скот, занимались овцеводством и коневодством, летом рыбачили, зимой охотились с английскими паратыми гончими. Кто-нибудь из молодых Хаверстоков непременно принимал участие в ежегодных скачках с препятствиями, и сломанные ключицы вызывали не больше переполоха, чем простуда.

Поскольку землю обычно наследовал старший сын в семье, младшим приходилось зарабатывать на жизнь другими способами, и они, следуя традиции девонских мужчин, обычно становились моряками. Хаверстоки всегда входили в фермерское сообщество страны, и вот уже более ста лет представители этого рода неизменно служили офицерами британских Военно-морских сил, причем в самых разных званиях — от младшего гардемарина до капитана, а двое даже стали адмиралами.

В ВМС служил дядя Алека, Джеральд. Того же самого ожидали и от Алека, поскольку Чагуэлл должен был отойти к его старшему брату Брайану. Но он, в отличие от его грубовато-добродушных предков-моряков, родился под другой звездой, которая вывела его на совершенно иной путь. Упорства и сообразительности ему было не занимать, но уже после первого семестра в местной начальной школе стало ясно, что он еще и очень умен. С подачи директора этой маленькой школы Алек стал готовиться к поступлению в Винчестерский колледж, куда впоследствии был принят с правом на стипендию. Окончив Винчестерский колледж, Алек поступил в Кембриджский университет; там он занимался греблей, играл в регби, изучал экономику; по окончании курса получил диплом бакалавра. Алека, еще студента Кембриджа, заприметил «разведчик талантов» из «Сэндберг Харперз»; он предложил ему работу в компании, находившейся в лондонском Сити.

Алеку тогда было двадцать два года. Он купил себе два темных деловых костюма, складной зонт, портфель и ринулся в волнующий новый мир с безрассудным энтузиазмом наездника, вознамерившегося перескочить на лошади забор из пяти перекладин. Его взяли в отдел банка, занимавшийся анализом экономической эффективности капиталовложений. Как раз тогда он и познакомился с Томом Боулдерстоуном, который к тому времени уже полгода работал в «Сэндберг Харперз». У молодых людей оказалось очень много общего, и, когда Том предложил Алеку переселиться в его квартиру, тот с радостью согласился.

То была счастливая пора. Несмотря на то что оба не покладая рук трудились в «Сэндберг Харперз», они находили массу возможностей для бездумных развлечений, которые, по большому счету, подворачиваются только раз в жизни. В их маленькой квартирке постоянно толпились блестящие молодые люди. Импровизированные вечеринки возникали на пустом месте: спагетти в кастрюле, упаковки пива на столике возле раковины — и пошло-поехало. Алек купил свой первый автомобиль, и на выходные вместе с Томом и парой девчонок ездил за город к кому-нибудь в гости, летом — на крикетные матчи, зимой — на охоту.

Именно Алек познакомил Дафну с Томом. Он учился с ее братом в Кембридже, и тот попросил его присмотреть за невинным созданием, когда Дафна устроилась на работу в Лондоне. Просьба друга не привела его в восторг, но он был приятно удивлен, когда увидел, что Дафна мила, как картинка, и восхитительно забавна. Пару раз он сам пригласил ее на свидание, а потом, одним воскресным вечером привел домой, где она приготовила для него и Тома отвратительную яичницу, хуже ему пробовать не приходилось.

Несмотря на то что Дафна совсем не умела готовить, Том, к удивлению Алека, влюбился в нее. Долгое время она отклоняла его ухаживания, продолжая флиртовать со своими многочисленными поклонниками, но Том, упрямый парень, регулярно предлагал ей руку и сердце и регулярно слышал в ответ бесконечные отговорки. Как следствие, его первоначальная эйфория сменилась глубоким унынием, но, едва он решил, что у него нет шансов завоевать любовь Дафны, и начал изживать ее из своего сердца, она, возможно, почувствовав его настрой, внезапно изменила к нему отношение, бросила всех остальных ухажеров и сказала Тому, что выйдет за него замуж. Алек на их свадьбе был шафером. После Дафна, очень молодая и совсем неопытная миссис Боулдерстоун, как и полагается, переселилась к мужу.

Алеку пришлось подыскивать новое жилье. Вот тогда-то, на этом раннем этапе своей карьеры, он и приобрел дом в Излингтоне. Никто из его знакомых не жил в этом районе, но, когда он впервые увидел свой будущий дом, тот ему показался просторнее и красивее, чем убогие каморки и коттеджи, принадлежавшие его друзьям. К тому же цены на недвижимость в Излингтоне были ниже, чем в других районах Лондона. И недалеко от Сити.

Банк помог Алеку оформить ипотеку, и он переехал в свое новое жилище. Дом был высокий и узкий, но с полуподвальным помещением, которое ему, в общем-то, было не нужно. Алек дал в местной газете объявление о сдаче внаем цокольного этажа, на которое откликнулась миссис Эбни, вдова средних лет. Ее муж был строителем, детей она не имела. Была у нее только канарейка по кличке Дикки, которую она намеревалась привезти с собой. Алек сказал, что против канареек ничего не имеет, и они договорились, что миссис Эбни займет цокольный этаж. Такой расклад устраивал обоих: миссис Эбни получала жилье, а Алек — смотрительницу, которая соглашалась гладить ему рубашки.

После пяти лет работы в «Сэндберг Харперз» Алека перевели в Гонконг.

Том оставался в Лондоне, и Дафна жутко завидовала Алеку.

— Не понимаю, почему ты едешь, а Том — нет.

— Он умнее меня, — добродушно ответил за друга Том.

— Вовсе нет. Просто он более рослый и симпатичнее, чем ты.

— Ну все, хватит.

Дафна рассмеялась. Ей нравилось, когда Том начинал демонстрировать свою властность.

— Алек, дорогой, тебе там понравится. Я дам тебе адрес своей лучшей подруги. Она как раз сейчас там гостит у брата.

— Он работает в Гонконге?

— Наверное, китаец.

— Не болтай глупости.

— Мистер Ху Флун Дун.

— Ты прекрасно знаешь, что брат Эрики не китаец. Он служит капитаном в Королевском полку.

— Эрика, — произнес Алек.

— Да. Эрика Дуглас. Чертовски обаятельная, спортивная и вообще умница.

— Просто лапочка, — раздраженно буркнул Том.

— Хорошо, пусть будет лапочка, если тебе так хочется все испортить. — Дафна повернулась к Алеку. — Она не лапочка. Просто замечательная женщина, красавица.

Алек сказал, что он в том не сомневается. Неделей позже он улетел в Гонконг и, как только там обустроился, пустился на поиски Эрики. Она жила с друзьями в красивом доме на склоне Пика.[11] Слуга-китаец открыл ему дверь и через дом провел на тенистую террасу, с которой он увидел внизу высушенный солнцем сад и бассейн в форме почки с голубой водой. «Мисси Эллика плавает», — сообщил ему слуга, неопределенно махнув рукой. Алек поблагодарил его и стал спускаться к бассейну, возле которого отдыхали шесть-семь человек. Один из мужчин, самый старший в компании, заметив его, поднялся с шезлонга и пошел навстречу гостю. Алек представился и объяснил причину своего визита. Улыбнувшись, мужчина повернулся к бассейну.

Там в одиночестве плавала девушка, уверенным мастерским кролем передвигаясь в воде от бортика к бортику.

— Эрика!

Гладкая, как тюлень, она перевернулась на спину; черные волосы липли к ее голове.

— К тебе пришли!

Девушка подплыла к бортику, легко подтянулась, вылезла из воды и подошла к ним. Высокая, длинноногая, покрытая медным загаром, она была прекрасна. На ее лице и теле блестели капли воды.

— Привет. — Она широко, открыто улыбнулась, обнажив ровные ослепительно белые зубы. — Ты Алек Хаверсток. Дафна написала про тебя. Я вчера получила ее письмо. Пойдем выпьем что-нибудь.

Алек с трудом верил своему счастью. В тот же вечер он пригласил ее на ужин, и после они почти не расставались. После унылого Лондона Гонконг казался самой настоящей ярмаркой развлечений, многолюдным торжищем, где бедность и богатство соседствуют на каждом углу. Это был мир контрастов, одновременно шокирующий и чарующий, мир жары, солнца и синего неба.

И сразу у них обоих нашлось столько дел. Вместе они плавали и играли в теннис, рано утром катались верхом, на маленькой прогулочной лодке ее брата ходили под парусом в синей открытой бухте Рипалс-бей, а вечерами погружались в пышную круговерть светской жизни Гонконга: коктейли на борту теплоходов; званые ужины в роскошных заведениях — Алек даже не представлял, что такие вообще существуют; военные церемонии — в честь дня рождения королевы и «Сигнал отбоя»; военно-морские парады. Казалось, жизнь предоставила все возможные блага в распоряжение двух молодых людей, стоящих на пороге большой любви, и до Алека наконец дошло, что самое лучшее из них — это сама Эрика. И вот однажды вечером, везя ее домой с очередной вечеринки, он сделал ей предложение руки и сердца. Она, как и полагается, радостно вскрикнула и бросилась ему на шею, так что он едва не съехал с дороги.

На следующий день они пошли по магазинам, и Алек в честь помолвки купил ей кольцо с самым большим сапфиром, какой только мог себе позволить. Ее брат устроил в их честь вечеринку в армейском клубе, где за относительно короткое время было выпито просто немыслимое количество шампанского, — такого Алек еще не видел.

Обвенчал их епископ в соборе Гонконга. На церемонию бракосочетания из Англии прилетели родители Эрики. Невеста была в белом батистовом платье, украшенном белой вышивкой. На медовый месяц новобрачные отправились в Сингапур, а после вернулись в Гонконг.

В общем, первый год совместной жизни молодожены провели на Дальнем Востоке, но потом идиллия закончилась. Срок командировки Алека истек, и его отозвали в Лондон. Они вернулись в Англию в ноябре — унылый месяц даже в самые лучшие времена, — и, когда подъехали к дому в Излингтоне, Алек поднял молодую жену на руки и перенес через порог. По крайней мере, она не замочила ноги, ведь дождь лил как из ведра.

Дом не произвел впечатления на Эрику. Глядя на свое жилище глазами жены, Алек был вынужден признать, что его интерьер не особо вдохновляет. Посему он сказал ей, чтобы она изменила все, что сочтет нужным, счета он оплатит. Несколько месяцев она с энтузиазмом занималась обустройством их семейного гнездышка, и к тому времени, когда все комнаты были отремонтированы, по-новому декорированы и обставлены новой мебелью — по вкусу Эрики, родилась Габриэла.

Впервые взяв дочь на руки, Алек испытал самые невероятные ощущения, к которым не был готов. Робость, нежность, гордость охватили все его существо, когда он откинул уголок конверта и заглянул в крошечное, покрытое легким пушком личико, увидел яркую синеву ее открытых глаз, высокий лоб, мысик ершистых шелковистых черных волос.

— Желтая она какая-то, — сказала Эрика. — Как китаянка.

— Вовсе нет.

Через несколько месяцев после рождения Габриэлы Алека снова отправили на восток, на этот раз в Японию. Но теперь все было по-другому, и он почти стыдился своего нежелания покидать маленькую дочурку даже на три месяца. В этом он не признался никому, даже Эрике.

Прежде всего Эрике. Эрика не была прирожденной матерью. Лошади всегда интересовали ее больше, чем дети, и она не выразила особой радости, когда поняла, что ждет ребенка. Физические проявления беременности вызывали у нее отвращение… Она ненавидела свои налившиеся груди, огромный живот. Долгое ожидание навевало на нее тоску, и даже увлеченность обустройством дома не помогала ей мириться с утренней тошнотой, вялостью и наваливавшимися от случая к случаю приступами усталости.

И, конечно же, ей жутко не понравилось, что Алек едет на Дальний Восток без нее. Эрику возмущало, что муж отправляется в командировку один, оставляя ее дома в Лондоне — из-за Габриэлы.

— Габриэла тут ни при чем. Даже если б у нас не было Габриэлы, ты все равно не поехала бы со мной — это не такая командировка, в которую берут жен.

— И что прикажешь мне делать здесь одной? Пока ты там будешь ухлестывать за гейшами?

— Поезжай к матери.

— Не хочу я жить у матери. Она слишком много суетится вокруг Габриэлы, смотреть тошно.

— Тогда вот что… — Во время этого разговора Эрика лежала на их супружеском ложе, и теперь он сел рядом и положил руку на изгиб ее обмякшего бедра. — Том Боулдерстоун достает меня с одной идеей. Они с Дафной в июле хотят поехать в Шотландию на рыбалку. Энсти тоже едут. Они надеялись, что и мы составим им компанию.

— Куда именно? — спросила Эрика через какое-то время. Голос у нее по-прежнему был недовольный, но он знал, что привлек ее внимание.

— В Сазерленд. В местечко под названием Гленшандра. Там есть один отель с отличной кухней. Тебе делать ничего не нужно. Просто будешь отдыхать, радоваться жизни.

— Знаю. Дафна мне рассказывала. Они с Томом были там в прошлом году.

— Тебе понравится рыбачить.

— А как же Габриэла?

— Может, оставить ее у твоей матери? Как думаешь, она согласится?

Эрика перевернулась на спину, убрала с глаз волосы и посмотрела на мужа. Заулыбалась.

— Я предпочла бы поехать в Японию, — сказала она.

Он наклонился и поцеловал ее в улыбающиеся губы.

— Шотландия — тоже неплохо.

— Ладно, Шотландия так Шотландия.

Так у них и повелось. Шли годы. Алек был весь в работе, круг его обязанностей расширялся, он делал успешную карьеру. Габриэле исполнилось четыре года, потом пять, она пошла в школу. Когда у Алека находилось время, чтобы остановиться и взглянуть на свой брак со стороны, он приходил к выводу, что они живут не хуже, чем все его семейные друзья. Конечно, в их жизни случались взлеты и падения, как же без этого, но впереди всегда — словно манящая награда, ожидающая победителя многокилометрового забега — был отдых в Шотландии, который стал уже ежегодной традицией. Даже Эрика ждала этого события с не меньшим энтузиазмом, чем Алек. Атлетичная от природы, она, как и все спортсмены, обладала хорошей координацией движений, чувством времени и наблюдательностью, и очень быстро научилась удить «на муху», как будто всю жизнь только этим и занималась. Поймав своего первого лосося, она от счастья плакала и смеялась одновременно и, глядя на ее детский восторг, на радостное возбуждение, Алек снова почти влюбился в нее.

В Шотландии они были счастливы; беззаботные деньки бодрили, как порыв свежего ветра, пронесшегося по душному помещению и рассеявшего обиды, очистившего воздух.

Когда Габриэла подросла, они стали брать ее с собой.

— Она будет помехой, — сказала Эрика.

Но Габриэла никому не мешала, она не была занудным ребенком. Она была очаровательна, и именно в Гленшандре Алек по-настоящему узнал свою маленькую дочурку. Он беседовал с ней, слушал ее или просто наслаждался ее дружеским молчанием, когда она сидела рядом на берегу, наблюдая, как он забрасывает удочку в бурую мутную воду.

Но для Эрики одних только вылазок в Гленшандру было недостаточно. Ничто не могло унять ее раздражительность, неугомонность. Она все так же злилась на мужа за его заграничные командировки, за то, что он постоянно путешествует по заморским странам без нее. Каждый его отъезд сопровождался скандалом, и Алек улетал в подавленном настроении, в его ушах звенели ее сердитые обидные слова. Теперь она говорила, что ненавидит их дом, который прежде приводил ее в восторг. Он слишком маленький, ее от него тошнит, тошнит от Лондона, кричала Эрика. «Наверно, скоро она скажет, что ее и от мужа тошнит», думал Алек.

Упрямства ему было не занимать. В конце длинного утомительного дня он меньше всего был настроен потакать прихотям вечно всем недовольной жены. Он категорически заявил, что не намерен менять удобный дом на более просторное жилье в престижном районе Лондона, которое обойдется ему в кругленькую сумму; чтобы заработать эти деньги, ему придется чаще ездить в командировки.

Эрика потеряла самообладание.

— Ты ни о ком не думаешь, кроме себя. Конечно, Тебе-то ведь не приходится целыми днями торчать в этом курятнике, зажатом меж излингтонскими тротуарами. Вон Том с Дафной… Купили дом в Кэмпден-хилл.[12]

Именно в этот момент, слушая вопли жены, Алек впервые осознал, что, возможно, в один прекрасный день их брак распадется. Эрика обвинила его в эгоизме, и, хотя она преувеличивала, он действительно настолько был увлечен работой, что зачастую забывал обо всем другом. А для Эрики все было по-другому. Просто роль домашней хозяйки и матери ее не устраивала, и хотя вечерами они вели активную светскую жизнь — Алеку казалось, что они вообще никогда не ужинают дома, — Эрика все равно не успевала выплескивать всю свою безграничную энергию.

Когда она, высказав ему все накопившиеся претензии, умолкла, он спросил, чего она хочет.

— Мне нужно пространство, — отвечала она. — Большой сад, пространство для Габриэлы. Мне нужны простор и свобода. Деревья. Место, где можно ездить верхом. Я с самого Гонконга на лошадь не садилась. А раньше ездила верхом каждый божий день. Я не хочу сидеть в четырех стенах, когда ты уезжаешь за границу, а ты вечно в командировках. Я хочу принимать гостей. Хочу…

Конечно, ей нужен был загородный дом.

И Алек купил такой дом. В Нью-Форесте. Эрика потратила на его поиски три месяца, наконец нашла подходящий, и Алек, сделав глубокий вдох, выписал чек на требуемую огромную сумму.

Разумеется, это был компромисс, но Алек не мог игнорировать опасные сигналы ее отчаяния, тем более что теперь его финансовое положение позволяло дополнительные расходы на подобную роскошь. А может, это и не роскошь? Они будут возить туда Габриэлу на выходные и каникулы, да и недвижимость в условиях роста инфляции — самое надежное помещение капитала.

Дом — ему дали название «Глубокий ручей» — был добротный, в стиле ранней викторианской эпохи, со множеством комнат, оранжереей, садом площадью в один акр, конюшнями на четырех лошадей, тремя акрами огороженного пастбищного участка. Фасад дома почти полностью скрывали огромные лиловые кисти глицинии. Перед ним был большой газон с кедром посредине и очаровательными старомодными разросшимися розовыми кустами.

Эрика наконец-то была счастлива. Она обставила дом мебелью, нашла садовника и приобрела пару лошадей для себя и маленького пони для дочери. Габриэле было уже семь лет, и пони она не очень любила, предпочитая часами качаться на качелях, которые повесил для нее на кедре Алек.

С матерью у Габриэлы было мало общего, хотя они вроде бы неплохо ладили. Когда ей исполнилось восемь лет, Эрика завела разговор о том, чтобы отправить дочь в школу-пансион. Алек пришел в ужас. Он считал, что в столь нежном возрасте нельзя отправлять в закрытые учебные заведения даже мальчиков, а тем более девочек. По этому поводу они долго спорили, но так ни о чем и не договорились. А потом Алеку пришлось на три месяца уехать в Нью-Йорк.

На этот раз обошлось без взаимных упреков и жалоб. Эрика тренировала для показа молодую лошадь и проводила мужа без сожаления, даже не глянув ему вслед, ибо в тот момент она не думала ни о чем, кроме своего занятия. По крайней мере, так показалось Алеку. Однако, когда он вернулся из Нью-Йорка, Эрика ему сообщила, что нашла совершенно идеальную школу-пансион для Габриэлы, уже записала туда дочь, начало учебы — со следующего семестра.

Это было воскресенье. Он прилетел в Хитроу и из аэропорта прямиком поехал в «Глубокий ручей». Эрика поставила его перед фактом в гостиной, когда он наливал ей выпить, и там, стоя друг против друга по разные стороны камина, словно враги, они страшно поскандалили.

— Ты не имела права.

— Я тебя предупреждала.

— А я тебе запретил. Я не позволю, чтобы Габриэлу отослали в какой-то пансион.

— Я ее не отсылаю. Я ее отправляю в школу. Ради ее же блага.

— Кто ты такая, чтобы решать, что ей во благо?

— Я знаю, что ей не во благо. И это та убогая школа в Лондоне, в которую она сейчас ходит. Она — умная девочка…

— Ей всего десять лет.

— И она — единственный ребенок в семье. Ей необходимо общение.

— Которое ты могла бы ей обеспечить, если б не была слишком занята своими лошадьми, будь они прокляты…

— Это ложь… И почему я не должна заниматься лошадьми? Бог свидетель, я и так много времени посвящаю заботам о Габриэле… А от тебя, между прочим, помощи никакой… Ты все время в разъездах. — Эрика стала мерить шагами комнату. — И я пыталась привить ей интерес к тому, что я делаю… Как только ни старалась. Купила ей пони. Но ей больше нравится смотреть телевизор и читать книжки. Откуда у нее появятся друзья, если ничем другим она не занимается?

— Я не хочу, чтобы она училась в школе-пансионе…

— О, ради бога, не будь эгоистом…

— Я думаю о ней. Неужели не понятно? Я думаю о Габриэле…

Его душила ярость. Он физически ощущал гнев, сдавивший грудь. Эрика молчала. Развернувшись на другом конце комнаты, она остановилась и внезапно замерла на месте, глядя не на Алека, а куда-то мимо него. Выражение ее лица не изменилось. Бледная и надменная, она стояла, крепко обхватив себя руками. Побелевшие от напряжения, они казались обескровленными на фоне ее алого шерстяного свитера.

В наступившей тишине Алек поставил на стол свой бокал и медленно повернулся. Сзади, в проеме открытой двери, стояла Габриэла в джинсах и спортивном джемпере с изображением Снупи[13] на груди. Она была босиком, ее длинные темные волосы, словно шелковый занавес, ниспадали ей на плечи.

Он пристально посмотрел в глаза дочери. Она потупила взор и стала теребить дверную ручку. Ждала, что ей скажут. Ждала, чтобы ей сказали хоть что-нибудь.

Алек сделал глубокий вдох.

— Что случилось?

— Ничего. — Она пожала хрупкими плечиками, ссутулилась. — Просто услышала, как вы кричите.

— Мне очень жаль.

— Я только что сообщила папе про школу, Габриэла, — сказала Эрика. — Он не хочет отправлять тебя туда. Считает, что ты еще маленькая.

— А ты сама хочешь там учиться? — мягко спросил дочку Алек.

Габриэла продолжала теребить дверную ручку.

— Я не против, — наконец промолвила она.

Алек знал, что Габриэла готова сказать что угодно, лишь бы они перестали ссориться. Его гнев утих, сменился печалью. И тогда он понял, что выбор у него небольшой: либо он настаивает на своем, что неизбежно выльется в громкий скандал со взаимными упреками, который отразится на Габриэле, либо умывает руки и соглашается с решением жены. Но как бы он ни поступил, в проигравших, он знал, окажется Габриэла.

Позже, приняв ванну и переодевшись, он зашел в комнату дочери, чтобы пожелать ей спокойной ночи. Габриэла в пижаме и тапочках сидела на коленях в полумраке перед телевизором. Он опустился на кровать, стал наблюдать за ее лицом. Ему был виден ее профиль, озаренный светом телевизионного экрана. В десять лет она не была прелестной, как в раннем детстве, еще не была красавицей, какой ей суждено стать, но для Алека она была дороже всего на свете, казалось ему такой беззащитной, что у него щемило сердце при мысли о том, что ждет ее впереди.

По окончании передачи Габриэла встала, выключила телевизор, включила ночник и задвинула шторы — она была невероятно организованным аккуратным ребенком. Когда она подготовилась ко сну, Алек взял ее за руку, притянул к себе, поцеловал.

— Мы больше не ссоримся. Прости. Нельзя было поднимать такой шум. Надеюсь, ты не расстроилась.

— Почти все рано или поздно поступают в школу-пансион, — сказала она.

— А ты хочешь там учиться?

— Ты будешь меня навещать?

— Непременно. Во все родительские дни. Ну и, конечно, будут каникулы. И еще праздники.

— Мама возила меня в ту школу.

— Ну и как там?

— Лаком пахнет. Но у директора доброе лицо. И она молодая. Разрешает брать с собой плюшевых мишек и другие игрушки.

— Послушай… если не хочешь ехать…

Габриэла отстранилась от него, передернула плечами.

— Я не против, — снова сказала она.

Он сделал все, что мог. Алек поцеловал дочь, вышел из ее комнаты и спустился вниз.

Эрика в очередной раз победила, и три недели спустя Габриэла в серой школьной форме, прижимая к себе плюшевого мишку, отправилась в новую школу. Алеку казалось, будто вместе с дочерью он оставил в той школе частичку самого себя. Прошло некоторое время, прежде чем он привык возвращаться в пустой дом.

Теперь рисунок их жизни полностью изменился. Избавившись от ответственности за Габриэлу, Эрика находила массу причин, чтобы не возвращаться в Лондон. Она фактически поселилась в их загородном доме. То лошадь новую нужно было объезжать, готовить к показу или заниматься организацией соревнований по линии клуба «Пони». Через некоторое время Алеку уже казалось, что они вообще не бывают вместе. Иногда, если в Лондоне намечалась какая-то вечеринка, или ей требовалось сходить в парикмахерскую, или купить новую одежду, Эрика приезжала в город в середине недели, и он по возвращении в их дом в Излингтоне видел, что все комнаты уставлены свежими цветами, привезенными из «Глубокого ручья», чувствовал ее запах. На перилах висело ее манто, сама она с кем-то из подруг — возможно, с Дафной — болтала по телефону.

— Всего на пару деньков, — доносился до него ее голос. — Ты идешь к Рамси сегодня вечером? Давай пообедаем завтра вместе. В «Капризе»? Договорились. Примерно в час. Столик я закажу.

В отсутствие Эрики за Алеком присматривала миссис Эбни. Шаркая, она выходила из своей комнаты на цокольном этаже и приносила ему наверх пастуший пирог или тушеное мясо в горшочке. А вечерами он часто сидел один — пил виски с содовой, смотрел телевизор или читал газету.

Хотя бы ради Габриэлы следовало создавать видимость, что у них прочный счастливый брак. Возможно, этот фарс не убеждал никого, кроме него самого, но Алек, когда находился в Лондоне — а теперь по делам компании ему еще чаще, чем прежде, приходилось бывать в заграничных командировках, — в пятницу вечером непременно садился в машину и ехал в «Глубокий ручей».

Но там тоже уклад изменился, ибо Эрика в последнее время взяла за привычку приглашать на выходные гостей. Словно она воздвигала стену между собой и мужем, словно не хотела провести с ним наедине даже несколько часов. Едва Алек устало вылезал из машины, ему тут же приходилось встречать гостей, носить чемоданы, наливать напитки, откупоривать бутылки с вином. В былые дни он восстанавливал силы после трудовой недели, работая в саду: ему нравилось подстригать живую изгородь, ухаживать за газоном. У него находилось время на то, чтобы посадить луковичные растения, подрезать розовые кусты, напилить дров, подправить покосившийся забор.

Теперь же в доме всегда было так много людей, требовавших его внимания, что он ни минуты не был предоставлен сам себе. А он был любезным и обходительным хозяином. Даже когда гости сильно утомляли его, он никогда не терял выдержки, никогда не посылал их ко всем чертям: сами езжайте на скачки, сами ищите дорогу в заповедный парк, сами ставьте для себя садовые стулья, сами наливайте себе свои чертовы напитки.

Однажды в пятницу вечером в начале сентября 1976 года, когда лето выдалось особенно знойным, Алек сел в машину, захлопнул дверцу и отправился в «Глубокий ручей». Он любил Лондон, это был его дом, и, как Сэмюэл Пипс,[14] он никогда от него не уставал. Но в кои-то веки Алек испытал облегчение при мысли о том, что уезжает из города. Нескончаемая жара, засуха, пыль и грязь стали врагами. Зелень в парках, обычно такая сочная, увяла, усохла, будто в пустыне. Истоптанная трава пожухла, омертвела; тут и там давали ростки зловещие, незнакомые, прежде невиданные сорняки. Сам воздух был затхлым, спертым; в безветренные вечера двери домов были распахнуты настежь; а опускающееся за горизонт солнце, оранжевое на фоне затянутого маревом неба, не вселяло оптимизма: следующий день обещал быть еще более испепеляющим.

Сидя за рулем, Алек умышленно старался не думать о проблемах минувшей недели. К этому он давно себя приучил. Теперь круг его обязанностей был неимоверно широк, и в какой-то момент он обнаружил, что данная тактика идет ему только на пользу, ибо, когда он возвращался в понедельник утром на работу со свежей головой, оказывалось, что в подсознании уже созрели решение или идея, которые прежде ускользали от него.

И сейчас, направляясь на юг через изнемогающие от жары пригороды, он думал не о работе, а о предстоящих двух днях. Как раз этих выходных он не страшился. Напротив, ждал их с нетерпением. В кои-то веки дом не будет набит незнакомцами. Лишь месяц назад они вернулись из Гленшандры, а Эрика еще в Шотландии запланировала именно на эти выходные пригласить супругов Энсти и Боулдерстоун.

— Мы чудесно проведем время, — пообещала она им. — Вспомним Гленшандру и как мы там рыбачили.

Габриэла тоже была дома. Ей уже исполнилось тринадцать, и Алек купил дочери снасть для ловли форели. Джейми Радд, инструктор по рыболовству, научил ее пользоваться ее новой игрушкой. Девочка была счастлива. Школа-пансион, вызывавшая у Алека столь глубокие сомнения, тоже оказалась удачным выбором (и это его бесило). Эрика была не дура и приложила немало усилий для того, чтобы найти учебное заведение, удовлетворявшее потребностям Габриэлы, и девочка, поскучав по дому с семестр, успешно адаптировалась в новой школе и нашла себе друзей. Алек ничего не имел против, когда у них гостили супруги Боулдерстоун и Энсти, — они были почти родные. Они часто бывали у них и знали, как позаботиться о себе. Может быть, в субботу или в воскресенье после обеда он сходит куда-нибудь вдвоем с Габриэлой. Может, поплавают вместе. При этой мысли он повеселел. Машин на дороге становилось меньше. Он выехал на автостраду и теперь мог прибавить скорость и покатить с ветерком. Мощная машина рванулась вперед.

В Нью-Форесте тоже стояла жара, но то была не городская духота. «Глубокий ручей» дремал. От кедра на газон падала длинная тень, остывающий вечерний воздух наполняло благоухание распустившихся роз. Над террасой был поднят навес, укрывавший от солнца несколько садовых стульев. Дом имел глухой вид, ибо Эрика, чтобы в комнатах сохранялась прохлада, задвинула шторы на всех окнах и они были похожи на глаза слепого.

Алек припарковался под мерцающей сенью серебристой березы и выбрался из машины, радуясь, что наконец-то можно размять ноги и расправить потные плечи.

— Папа! — услышал он голос Габриэлы и увидел, как она бежит к нему по газону.

Она была в бикини и старых резиновых сандалиях; волосы на голове подняты вверх и стянуты в тугой узел. С такой прической она казалась совсем взрослой. В руке она держала букет желтых цветов.

— Смотри, — сказала Габриэла, протягивая ему цветы. — Лютики.

— Где ты их нашла?

— У ручья. Мама сказала, что хочет поставить цветы на обеденный стол, а в саду все завяло, потому что нам не разрешают тратить воду на полив. Конечно, мы время от времени тайком поливаем, но цветов почти нет. Как дела? — Девочка потянулась к нему, он наклонился и поцеловал дочь. — Ну и жарища. Свариться можно, да?

Алек согласился с дочерью. Он открыл машину и взял с заднего сиденья свой чемодан. Вдвоем они медленно пошли по гравию к дому.

— Где мама? — спросил Алек, проследовав за дочерью на кухню.

— Наверное, на конюшне. — Габриэла наполнила кружку водой и поставила в нее цветы. Алек открыл холодильник и налил себе бокал свежего апельсинового сока. — Она попросила меня накрыть на стол, потому что у нее самой, как она объяснила, не будет на это времени. Остальные еще не приехали. Я говорю про Боулдерстоунов и Энсти. Пойдем, посмотришь стол и скажешь, все ли я правильно сделала. Мама так привередлива, опять скажет, я забыла что-нибудь.

Шторы на окнах гостиной были задернуты, и в комнате царили сумрак и тени; стоял едва уловимый запах вечеринок, сигар и вина. Габриэла раздвинула шторы.

— Уже прохладнее, мама не станет ругаться.

В окна хлынули потоки желтого солнечного света, в котором кружились пылинки. Начищенное серебро, хрусталь и стекло заискрились на свету. Алек глянул на стол и сказал, что сервировка идеальна. Он не лгал. Габриэла использовала белые подставки и бледно-желтые салфетки. Свечи в изящных серебряных подсвечниках тоже были желтые.

— Вот я и подумала, что лютики будут в самый раз… Они со всем здесь хорошо сочетаются… Если поставить их в серебряную вазу… Мама по цветам спец… — Девочка глянула на отца. — Что-то не так?

Алек нахмурился.

— Ты накрыла на восемь персон. Я думал, нас будет всего шестеро.

— Со мной семь. Я тоже буду за столом. И еще некто Стрикленд Уайтсайд.

— Стрикленд Уайтсайд? — Он чуть не расхохотался. Ну и имечко. — Что еще за… Стрикленд Уайтсайд? — Знакомое имя, промелькнуло в сознании Алека. Где-то слышал о нем.

— Ой, папа, это мамин новый приятель. Очень знаменитый. Жутко богатый американец из Виргинии. Он тоже ездит верхом.

И тут он вспомнил.

— Точно. — Алек щелкнул пальцами. — Так и знал, что слышал о нем. В «Филд»[15] была статья о нем и о его лошадях. Вернее, об одной. О здоровенной животине ростом со слона.

— Так и есть. Это конь по кличке Белый Самба.

— И чем он занимается, когда не ездит верхом?

— Ничем. Работа, офис и прочее занудство не для него. Он просто ездит верхом. У него огромный дом на реке Джеймс, огромный участок земли — он показывал мне фотографии. Он выигрывал конные состязания по всей Америке, а теперь приехал сюда объезжать наших лошадей.

— Видать, серьезный парень.

Габриэла рассмеялась.

— Ты же знаешь, какие у мамы друзья-лошадники. Но, вообще-то, он довольно милый… Знаешь, из тех, кто сразу старается произвести впечатление.

— Он у нас останется?

— Нет, ему есть где ночевать. Он снимает дом в Тикли.

Алек был заинтригован.

— И где же мама с ним познакомилась?

— На выставке лошадей в Алвертоне, кажется. Точно не знаю. Смотри, я для вина те бокалы поставила? Всегда путаю их с бокалами для хереса и портвейна.

— Те. Молодец. Ты все правильно сделала. — Алек улыбнулся. — И как к нему обращаться? Стрикленд? Не уверен, что сумею удержаться от смеха, если придется звать его Стриклендом.

— Все зовут его Стриком.

— Час от часу не легче.

— Да он не такой уж плохой. Ты только представь, с каким удовольствием Дафна Боулдерстоун будет строить ему глазки. Ее хлебом не корми, дай пококетничать с новым мужчиной. Сколько можно очаровывать старого зануду Энсти? Хоть какое-то разнообразие.

— Я тоже старый зануда?

Габриэла руками обхватила его за пояс и прижалась щекой к его груди.

— Ты не зануда. Ты — супер, самый лучший. — Она отстранилась от него, приняла серьезный деловой вид. — Ладно, пойду займусь цветами.

Он нежился в холодной ванне, когда услышал, как Эрика поднялась по лестнице и вошла в их спальню. Он окликнул ее, она появилась в открытом дверном проеме и плечом прислонилась к стене, сложив на груди руки. Выглядела она очень загорелой. Было видно, что она утомлена и изнывает от жары. Черные волосы подвязаны на затылке хлопчатобумажным носовым платком. На ней были старые грязные джинсы, сапоги для верховой езды и рубашка, некогда принадлежавшая ему. Как всегда, в своей лошадной униформе, подумал Алек.

— Привет, — сказал он.

— Привет. Рано ты сегодня. Я не ждала тебя так скоро.

— Хотел освежиться перед приходом гостей.

— Как Лондон?

— Раскаленная духовка.

— Здесь тоже жарко. Воды мало.

— Слышал, с нами ужинает твой новый знакомый.

Эрика встретила его взгляд, улыбнулась.

— Габриэла доложила?

— Похоже, интересный парень.

— Не знаю, сочтешь ли ты его очень уж интересным, но я подумала, что его следует пригласить на ужин — в качестве дружеского жеста. Чтобы познакомить со всеми.

— Молодец, что пригласила. Возможно, у нас теперь появятся общие американские друзья, будем на пару перемывать им косточки. Что на ужин?

— Копченый лосось и куропатка.

— Отлично. Вино белое или красное?

— Наверно, и то и другое, ты как считаешь? Не мокни здесь долго, Алек. Мне тоже нужно принять ванну, а впопыхах это делать не хочется — слишком жарко.

Эрика повернулась и вышла в спальню. Он услышал, как она раздвинула зеркальные двери своего гардероба. Представил, как она стоит перед шкафом, пытаясь решить, что ей надеть. С задумчивым видом он отжал губку и потянулся за полотенцем.

Гости и Эрика сидели за столом. Алек, двигаясь по кругу, разливал всем вино. Окна гостиной были распахнуты. На улице было еще светло, очень тепло и безветренно. Сад дремал, окутанный ароматами летнего вечера. Бледное пламя свечей на столе мягко отражалось в хрустале и серебре. Лютики, восхитительно желтые, как сливочное масло, казалось, сами испускали сияние.

Алек поставил бутылку с вином на буфет и занял свое место во главе стола.

— Конечно, ты, наверно, думаешь, что это тоска в сравнении с рыбалкой в девственных реках Америки. Но, поверь, Гленшандра — особенное место. Мы все его обожаем… Мы там прямо как дети.

Это бойко верещала Дафна, никому не давая вставить слова.

Стрикленд, Стрик — Алек не мог решить, какое из имен хуже — застенчиво улыбнулся.

— Вообще-то, я не силен в рыбалке.

— Ну, конечно, что за глупости я говорю. У тебя ведь нет времени.

— Почему это у него нет времени? — спросил Том.

— Дорогой, откуда у него время, если он готовит лошадей ко всемирно известным конноспортивным состязаниям?

— Конноспортивным, — хмыкнул Джордж. — Дафна, никогда бы не подумал, что ты знаешь такие длинные слова.

Она надула губы. Алек сразу вспомнил, какой она была в юности.

— Но оно же к месту, верно?

— Конечно, — заверил ее Стрикленд. — В самый раз.

— Спасибо. Хоть ты меня поддержал. — Дафна взяла вилку и нанизала на изящные серебряные зубья розовый ломтик копченого лосося.

Эрика рассадила гостей за столом в том порядке, в каком она, как правило, рассаживала их, когда на ужине присутствовали восемь человек. Алек сидел, как обычно, во главе стола, но сама Эрика села сбоку, уступив свое место Стрикленду Уайтсайду как почетному гостю. Получалось, что Алек и американец сидели строго друг против друга на разных концах стола. На самом деле видели они друг друга не очень хорошо — мешали высокие серебряные подсвечники. Когда Эрика сидела на своем привычном месте, подсвечники Алека порой раздражали, ибо ему приходилось крутиться и изворачиваться, если он хотел что-то ей сказать или перехватить ее взгляд. Но сегодня вечером он решил, что так, пожалуй, даже лучше.

Он хотел наслаждаться ужином, не натыкаясь постоянно на приводящий в замешательство взгляд голубых глаз Стрикленда Уайтсайда.

Американец сидел между Дафной и Эрикой, Алек — между Марджори Энсти и Габриэлой. Том и Джордж сидели друг против друга по центру стола.

Стрикленд тоже взялся за вилку.

— Ты ездишь верхом? — спросил он у Марджори.

— Упаси боже. Сроду не садилась на лошадь, даже в школе. Жутко боюсь.

— Она лошадиную задницу от ляжки не отличит, — фыркнул Джордж.

— Джордж, — укоризненно протянула его жена, посмотрев на Габриэлу.

— Извини, Габриэла, забыл, что ты здесь.

Габриэла стушевалась, но Эрика вдруг закинула назад голову и рассмеялась — как над смущением Джорджа, так и над его шуткой.

Наблюдая за женой, Алек подумал, что она не зря потратила время, выбирая для себя наряд. На Эрике было платье в восточном стиле из светло-голубого таиландского шелка, серьги, которые он когда-то подарил ей на день рождения, и золотые браслеты на тонких загорелых запястьях. В этот вечер она выглядела потрясающе молодо. Лицо все так же прекрасно, подбородок — твердый, в волосах ни единой серебряной нити. Из них всех, решил Алек, она меньше всего изменилась с возрастом. Нет, конечно, они еще не постарели и даже не достигли средних лет, но молодыми, как когда-то, они уже не были.

Интересно, что думает об их компании Стрикленд? Какое впечатление производят на него они — разодетые, праздничные, собравшиеся за нарядным обеденным столом? Это все были старые друзья Алека, он знал их так давно, что внешность каждого принимал как данность. Алек заскользил взглядом по гостям, стараясь смотреть на них со стороны, глазами чужака, сидевшего на месте Эрики. Дафна — миниатюрна и стройна, как всегда, но в ее белокурых волосах серебрится седина. Джордж Энсти — тучный, с красным лицом; пуговицы едва не отлетают с рубашки, обтягивающей его большой живот. Марджори — из них всех она одна, казалось, спокойно, без сожалений, вступила в пору среднего возраста, не бросая надоедливых взглядов на прошлое через свое пышное плечо.

И Том. Том Боулдерстоун. Сердце Алека наполнилось любовью к человеку, который уже много лет был его самым близким другом. Он оценивал его объективно, не поддаваясь сентиментальности. И каким же видел его Алек? Мужчина сорока трех лет, лысеющий, в очках, бледный, умный. Мужчина, больше похожий на священника, чем на банкира. Он умеет улыбаться, сохраняя серьезный вид, и при надобности по окончании ужина может произнести столь остроумную речь, что в Сити ее будут цитировать несколько месяцев.

Красноречие Дафны иссякло, и Джордж Энсти, воспользовавшись наступившим затишьем, подался за столом вперед и спросил у Стрикленда, что заставило его приехать в Англию.

— Ну… — Американец обвел взглядом собравшихся и пренебрежительно усмехнулся. — В Штатах я попробовал себя почти во всем, что только можно, и мне казалось, что здесь я могу по-настоящему испытать свои силы.

— Должно быть, переезд было очень сложно организовать, — заметила Марджори. (Ее интересовали все виды организационной деятельности, и сама она занималась организацией «обедов на колесах»[16] в своем районе.) — Аренда дома, перевозка лошадей… А конюхи как же?

— Тоже привез их с собой, и парочку подручных им в помощь.

— Они темнокожие или белые? — спросила Дафна.

— Всякие, — с улыбкой ответил Стрикленд.

— А экономка? — не унималась Марджори. — Неужели и ее вы с собой привезли?

— Конечно. Зачем бы я стал арендовать усадьбу Тикли, если за мной некому смотреть?

Марджори со вздохом откинулась на спинку стула.

— Ну надо же, прямо как в сказке. Моя прислуга появляется только два раза в неделю по утрам, а на самолете она вообще не летала.

— Считай, что тебе повезло, — сухо заметил Том. — Наша улетела на Майорку на выходные, вышла там замуж за официанта и назад не вернулась.

Все рассмеялись, но Том даже не улыбнулся. Алек пытался понять, что думает Том о Стрикленде Уайтсайде, но бледное умное лицо друга не выдавало его мыслей.

Американец прибыл на ужин, когда все они уже искупались, побрились, переоделись, надушились и в ожидании последнего гостя потягивали напитки. Услышав, как к дому подъехала его машина, Эрика выбежала ему навстречу. Пришли они вместе. Не было причин подозревать их в том, что они обнимались, только вот Эрика была как-то странно возбуждена, вся будто светилась изнутри, когда она вернулась в дом с улицы, где вечерний воздух наполняли ароматы уходящего лета. Она официально представила Стрикленда Уайтсайда мужу и друзьям. Тот ничуть не смутился, оказавшись в комнате, полной незнакомыми людьми, которые явно знали друг друга очень хорошо. Напротив, вид у него был снисходительный, довольный, словно он был уверен в своем превосходстве и считал, что это он должен разрядить атмосферу неловкости.

Американец, как предположил Алек, вероятно, попотел над своим туалетом: элегантного покроя темно-бордовый пиджак с медными пуговицами, голубая водолазка, брюки в бордово-голубую клетку, белые туфли. На жилистом запястье массивные золотые часы, на левой руке — массивный золотой перстень с печаткой. Высокий, худощавый, мускулистый, он, очевидно, был невероятно силен, но о возрасте его судить было трудно, ибо суровость черт — орлиный нос, крупный волевой подбородок, густой загар, глаза светлые, как монета в шесть пенсов, — смягчали пшеничные волосы, густые, как у мальчишки, поднимавшиеся ото лба широкой волной.

— Рад знакомству, — сказал Стрикленд, когда Алек в знак приветствия пожал ему руку. У Алека возникло ощущение, что он сжал в ладони стальную пружину. — Эрика много о тебе рассказывала. Замечательно, что мы наконец-то познакомились. Для меня это большая честь.

Стрикленд продолжал расточать любезности, пустив в ход все свое обаяние. Со словами «моя маленькая подружка» поцеловал Габриэлу, позволил, чтобы ему налили мартини, сел посреди дивана, закинул ногу на ногу, выставив напоказ свою худую лодыжку. Сразу стал расспрашивать про Гленшандру, словно зная, что эта тема, интересная для всех присутствующих, положит начало общей беседе. Марджори была очарована. Дафна не сводила с него глаз и первые пять минут не могла обрести дар речи. Правда, после у нее рот уж не закрывался.

— Расскажи про усадьбу Тикли. Там, кажется, жили Джерарды.

— И сейчас живут, — сказала Эрика.

Они уже ели куропатку и Алек разливал по бокалам красное вино.

— Как они могут там жить, если их дом снял Стрик?

— Они сейчас в Лондоне, уехали на пару месяцев.

— Сами уехали или Стрикленд их выкурил?

— Это я их выпроводил, — признался Стрикленд.

— Он дал им денег, — объяснила Эрика. — Знаешь, такие старомодные бумажки, что носят в кошельке.

— То есть он их подкупил.

— Ой, ну что ты, Дафна.

Эрика смеялась над Дафной, но в ее тоне сквозило раздражение. Алек порой недоумевал, как две столь разные женщины могут дружить так долго. Они знали друг друга со школы, наверняка поверяли друг другу все свои секреты, но в принципе между ними не было ничего общего. Возможно, как раз это и было залогом их долгой дружбы. Их интересы никогда не пересекались, а значит, их отношениям не грозило разрушительное прикосновение зависти.

Дафну интересовали только мужчины. Такой она уродилась, такой останется и в девяносто лет, если доживет до этого возраста. Она оживала только в присутствии мужчин, и, если она не имела в запасе какого-нибудь воздыхателя, который водил бы ее пообедать в ресторан или звонил ей по утрам после того, как Том уходил на работу, жизнь теряла для нее всякий смысл, она впадала в уныние, становилась вспыльчивой и брюзгливой.

Том все это прекрасно понимал и принимал ее такой, какая есть. Однажды поздно вечером в разговоре с Алеком он признался:

— Я знаю, что она дура, но она — очень милая дура, и я не хочу потерять ее.

Что касается Эрики… Эрику мужчины интересовали постольку-поскольку, и Алек это знал. Последние несколько лет они фактически не жили вместе, но он не мучился догадками о том, как она проводит свое время. В принципе подобные мысли вообще не приходили ему в голову.

Нельзя сказать, что Эрика была фригидна, но взрывной сексуальностью она никогда не отличалась. Чувства, необходимые другим женщинам — страсть, возбуждение, привязанность, острые ощущения, — ей заменяло увлечение лошадьми. Порой она напоминала ему маленьких девочек из клуба «Пони». С хвостиками и косичками, целеустремленные, они старательно надраивали упряжь, чистили своих маленьких лошадок.

— Это своеобразный заменитель секса, — сказал ему кто-то однажды, когда он обратил внимание на этот феномен. — Вот исполнится им по четырнадцать-пятнадцать лет, и уже не лошади их будут интересовать, а мужчины. Это известный факт. Естественный ход вещей.

Вероятно, Эрика, некогда была именно таким ребенком. «Я ездила верхом каждый божий день, пока не отправилась в Гонконг». Но почему-то она так и не повзрослела. Какое-то время, возможно, она любила Алека, однако детей она не хотела, у нее никогда не было материнских инстинктов, присущих другим молодым матерям. При первой же возможности она вернулась к своей подлинной страсти. Поэтому она и заставила его купить «Глубокий ручей». Собственно, поэтому она и отослала Габриэлу в школу-пансион.

Теперь ее жизнь вращалась вокруг лошадей. Они были центром ее мироздания, только их она по-настоящему любила. И новых друзей она заводила только из числа лошадников.

Спустя два месяца после того уикенда темным дождливым ноябрьским вечером Алек возвращался с работы в Излингтон, как обычно, никого не ожидая застать дома. Никаких договоренностей у него на этот вечер не было, и это его радовало, поскольку он вез с собой полный портфель документов, с которыми не успел ознакомиться на работе, а на следующий день было запланировано заседание совета директоров, к которому он должен был подготовить тщательно продуманное выступление. Он рано поужинает, решил Алек, растопит камин, наденет очки и сядет за работу.

Наконец он свернул с Сити-роуд на свою улицу, Эбигейл-креснт. Его дом стоял на дальнем конце полумесяца, и он увидел, что в окнах горит свет. Значит, Эрика зачем-то прикатила в Лондон.

«Странно, — подумал Алек. — Погода плохая, вроде бы ни про какие светские визиты на этой неделе она не упоминала. Может, у зубного была или проходила ежегодный осмотр у своего врача на Харли-стрит?»

Он припарковался, но из машины не вылезал — сидел и смотрел на освещенный дом. Он привык к одиночеству, но оно его тяготило. Ему вспомнилось, как они жили здесь на первых порах по приезде из Гонконга, еще до рождения Габриэлы. Эрика обставляла дом мебелью, вешала шторы, ворочала огромные каталоги с образцами ковров, но всегда находила время, чтобы встретить его, когда он возвращался с работы. Так было. Пусть недолго, но было. На мгновение он позволил себе представить, будто прошедших лет не было, будто ничего не изменилось. Возможно, на этот раз она выйдет к нему навстречу, поцелует его, пройдет на кухню, нальет ему выпить. Они сядут и, потягивая напитки, поболтают о том о сем, расскажут друг другу, чем занимались в течение дня, а потом он позвонит в какой-нибудь ресторан, закажет столик и поведет ее на ужин…

Сияющие окна смотрели на него. Алек вдруг почувствовал себя усталым. Он смежил веки, закрыл глаза рукой, словно пытаясь стряхнуть усталость. Через какое-то время взял с заднего сиденья свой портфель, выбрался из машины, закрыл ее и по мокрому от дождя тротуару потащился к дому; пухлый портфель бил по колену. У входа он остановился, достал колюч, отпер дверь.

Он увидел ее пальто, небрежно брошенное на стул в холле, шелковый шарф фирмы «Гермес». Ощутил запах ее духов. Алек закрыл дверь и поставил свой портфель.

— Эрика.

Он прошел в гостиную. Она была там, сидела в кресле лицом к нему. До его прихода Эрика читала газету, которую теперь свернула и бросила на пол рядом с собой. На ней были желтый свитер, серая шерстяная юбка и длинные коричневые кожаные сапоги. Ее волосы в свете настольной лампы сияли, как отполированный каштан.

— Привет, — сказала она.

— Вот так сюрприз. Не знал, что ты приедешь.

— Я думала позвонить тебе на работу, но в этом не было смысла. Я знала, что найду тебя здесь.

— На мгновение я подумал, что забыл про какой-нибудь званый ужин. Мы сегодня куда-то идем?

— Нет. Никуда. Просто я хотела поговорить с тобой.

Очень странно.

— Что-нибудь выпьешь? — спросил Алек.

— Да. Если ты тоже будешь.

— Чего тебе налить?

— Виски, если можно.

Оставив ее, он прошел на кухню, налил две порции виски, бросил в них кубики льда и с двумя бокалами вернулся в гостиную, где его ждала жена.

Алек дал ей бокал с виски.

— Холодильник, к сожалению, почти пуст, но, если хочешь, сходим куда-нибудь поужинаем…

— Я не останусь на ужин. — Алек вскинул брови, а Эрика без запинки продолжила: — И ночевать не останусь, так что не ломай голову над тем, как меня развлечь.

Он выдвинул стул и сел к ней лицом по другую сторону камина.

— Тогда зачем ты приехала?

Эрика глотнула виски и осторожно опустила бокал на журнальный столик с мраморным верхом, стоявший возле ее кресла.

— Я приехала сообщить, что ухожу от тебя, Алек.

Он не сразу нашелся что сказать. Она смотрела на него. Взгляд у нее был немигающий, мрачный, холодный.

— Почему? — через некоторое время тихо спросил он.

— Я больше не хочу жить с тобой.

— Мы и так фактически не живем вместе.

— Стрикленд Уайтсайд предложил мне уехать с ним в Америку.

Стрикленд Уайтсайд.

— Ты намерена уехать и жить с ним? — Он не сумел скрыть смятения в своем голосе.

— Тебя это удивляет?

Он вспомнил, как она вместе со Стриклендом вошла в дом в тот теплый благоуханный сентябрьский вечер.

Вспомнил, как она выглядела: была не просто прекрасна, вся сияла, лучилась изнутри. Такой он ее прежде не видел.

— Ты его любишь?

— Не могу сказать, любила ли я когда-нибудь по-настоящему, но Стрикленд вызывает во мне такие чувства, каких я раньше не знала. И это не просто безрассудная страсть. Нас связывают общие дела, общие интересы. Так было с самой первой встречи. Я не могу жить без него.

— Ты не можешь жить без Стрикленда Уайтсайда?

Нелепое имя по-прежнему резало слух. Да и сам вопрос его прозвучал нелепо, как строчка из некой комедии абсурда. Эрика вспылила.

— Прекрати повторять, как попугай. Как тебе еще объяснить? Проще уже не скажешь. От того, что ты повторяешь мои слова, смысл их не изменится.

— Но ведь он моложе тебя, — недоуменно произнес Алек.

Она на мгновение растерялась.

— Да, моложе. Ну и что с того?

— Он женат?

— Нет. И никогда не был женат.

— Он хочет жениться на тебе?

— Да.

— Значит, тебе нужен развод?

— Да. Но независимо от того, дашь ты мне развод или нет, я все равно уйду. Уеду с ним в Виргинию. Я должна жить с ним. Мне все равно, что скажут люди. Я уже давно не в том возрасте, когда обращают внимание на такие вещи. Условности больше не имеют для меня значения.

— Когда ты уезжаешь?

— Улетаю в Нью-Йорк на следующей неделе.

— Стрикленд летит с тобой?

— Нет. — Впервые она смутилась. Опустила глаза, взяла бокал с виски. — Он уже в Штатах. В Виргинии. Ждет меня.

— А как же все эти важные мероприятия, в которых он собирался участвовать?

— Он отказался, все отменил.

— Интересно, почему?

Эрика подняла глаза.

— Счел, что так будет лучше.

— То есть струсил. Не хватило мужества встретиться со мной и сообщить самому.

— Неправда.

— Предоставил это тебе.

— Я сама так решила. Я не позволила бы ему остаться. Это я заставила его уехать. Не хотела скандалов, неприятных сцен, не хотела слов, которые лучше не произносить.

— Вряд ли ты ожидала, что меня это обрадует.

— Я ухожу, Алек. Навсегда.

— Ты покидаешь «Глубокий ручей»?

— Да.

Это поразило его еще больше, чем то, что она его бросает.

— Я всегда думал, что этот дом значит для тебя больше, чем все остальное.

— Уже нет. В любом случае это твой дом.

— А твои лошади?

— Я беру их с собой. Стрикленд организовал их перевозку в Виргинию.

Как обычно, Эрика поставила его перед свершившимся фактом. Она всегда так поступала, когда была настроена добиться своего. Стрикленд, «Глубокий ручей», ее лошади — она все продумала до мелочей. Но Алека все это мало интересовало. Для него имел значение только один вопрос. В нравственной трусости упрекнуть Эрику он не мог. И потому молчал, ожидая, когда она продолжит. Но она сидела, безмолвно наблюдая за ним, ее серые глаза смотрели на него с вызовом, не мигая. Ждет, догадался он, когда он сделает первый выстрел, который положит начало борьбе за то единственное, что было по-настоящему важно.

— А Габриэла?

— Габриэлу я забираю с собой, — ответила Эрика.

Бой начался.

— Ну уж нет!

— Давай без крика, ладно? Выслушай меня, пожалуйста. Я ее мать и имею столько же прав, сколько и ты, даже больше, решать судьбу нашей дочери. Я уезжаю в Америку. Еду туда жить, и здесь уж ничего не изменишь. Если я заберу Габриэлу с собой, она будет жить с нами. У Стрикленда прекрасный просторный дом, большой участок земли. С теннисными кортами, бассейном. Для девочки возраста Габриэлы это замечательная возможность — молодежь великолепно проводит время в Америке, там все устроено для молодых. Пусть она использует этот шанс. Не лишай ее перспектив.

— А как же школа? — тихо спросил Алек.

— Я заберу ее из школы. Будет учиться там. В Мериленде есть очень хорошая школа…

— Я ее не отпущу. Не хочу ее потерять.

— Алек, ты ее не потеряешь. Никто не запрещает тебе видеться с ней. Будешь общаться с ней, когда захочешь. Она будет тебя навещать. Можешь возить ее в Гленшандру на отдых со всеми. По сути мало что изменится.

— Я не отпущу ее в Америку.

— У тебя нет выбора, как ты не понимаешь. Даже если мы станем делить ее через суд, как бы ты ни старался, десять к одному, что Габриэлу отдадут мне, потому что ребенка с матерью разлучают только в самом крайнем случае. Я должна быть наркоманкой, либо нужно доказать, что я вообще не способна воспитывать свою дочь — только тогда суд задумается, следует ли отдать ее тебе. И представь, как этот кошмар отразится на Габриэле. Она и без того ранимый ребенок. Не хватало еще, чтобы мы втягивали ее в безобразное судебное разбирательство.

— Что для нее может быть страшнее, чем развод родителей? Страшнее, чем необходимость ехать в чужую страну, жить в чужом доме под одной крышей с человеком, которого она едва знает?

— Что ты предлагаешь, Алек? Решение мы должны принять сейчас. Времени на раздумья нет. Поэтому я и приехала сегодня. Она должна знать, что ее ждет.

— Я не позволю, чтобы она уехала.

— Хорошо, чего ты хочешь? Чтобы она жила с тобой? Ты не в состоянии заботиться о ней, Алек. У тебя нет на нее времени. Даже если она останется здесь в школе-пансионе, что она будет делать в каникулы? Как ты себе это представляешь? Ты ведь целый день на работе. И не говори, что за ней присмотрит миссис Эбни. Габриэла — умная девочка, и миссис Эбни, как ты понимаешь, не самое интересное для нее общество. У старушки только две темы для разговора: последние серии «Перекрестка»[17] и ее дурацкая канарейка. А куда ты денешь Габриэлу, когда тебе придется лететь по делам в Токио или Гонконг? Возьмешь с собой?

— Я не могу просто так взять и отдать ее тебе. Как ненужную вещь, — сказал он.

— Да пойми: ничего такого не произойдет, если мы сделаем, как я говорю. Ну да, мы разошлись, для ребенка это ужасно, но Габриэла не первая и не последняя девочка, родители которой расстались. И потом, мы можем выработать толковый план действий, сделать так, чтобы Габриэла не очень страдала. Мне кажется, то, что я предлагаю, это идеальный вариант. На следующей неделе она улетит со мной. Чтобы не тянуть резину: сказано — сделано. И сразу же окунется в новую жизнь: пойдет в новую школу, заведет новых друзей. — Она улыбнулась, и впервые в ней проглянула прежняя Эрика — очаровательная, благожелательная, обладающая даром убеждения. — Алек, давай не будем ссориться из-за дочери. Я знаю, Габриэла тебе очень дорога, но ведь она и мой ребенок тоже, это я ее вырастила. И мне кажется, не так уж плохо я ее воспитала и заслуживаю немного доверия. Оттого, что тебя не будет рядом с ней, я не перестану о ней заботиться. И Стрик очень хорошо к ней относится. Живя с нами, она будет иметь все самое лучшее. У нее будет замечательная жизнь.

— Мне казалось, я и создаю ей все условия для замечательной жизни, — сказал он.

— Конечно создаешь, Алек. Разве кто спорит? И никто не собирается лишать тебя этого права. Она будет приезжать к тебе, когда захочешь. Это мы уже обсудили. Она будет полностью в твоем распоряжении. Это будет здорово, вот увидишь. Соглашайся. Ради всех нас. Отпусти ее со мной. Это лучшее, что ты можешь для нее сделать. Я точно знаю. Не будь эгоистом… Ради Габриэлы.

— Знаю, мама уже тебе сообщила, объяснила, как все будет, — сказал Алек. — Но я хотел сам поговорить с тобой. Если тебя что-то тревожит…

Слушая себя, он поражался нелепости собственных слов. Мир Габриэлы рушился, а он говорил об этом как о некоей бытовой проблемке, которую он может устранить в считанные секунды.

— То есть… Все произошло внезапно. Мы не успели ничего обсудить, а через неделю ты улетаешь. Я не хотел, чтобы ты уехала, думая, что я не попытался увидеться с тобой. Жаль, что у нас мало времени, чтобы обо всем хорошенько поговорить с тобой. Ты обиделась, что мы не обсудили это с тобой?

Габриэла пожала плечами.

— От этого мало что изменилось бы.

— Ты была удивлена, когда мама сообщила тебе про себя и Стрикленда?

— Я знала, что он ей нравится. Но ей нравятся многие лошадники. Никогда не думала, что она захочет уехать с ним в Америку.

— Она собирается за него замуж.

— Знаю.

Они медленно брели по пустынному спортивному полю — рядом, но по отдельности. День был ужасный — английская зимняя погода в ее худшем проявлении. Холод, застылость, промозглость, туман. Ни ветерка в сучьях голых деревьев, мглистое безмолвие нарушали лишь крики грачей. Вдалеке стояло здание школы, размещавшейся в бывшем загородном особняке. Некогда это было элегантное сооружение с пристройками и конюшнями; теперь в нем располагались спортивные залы и классные комнаты. В школе шли занятия, но Габриэле разрешили пропустить урок биологии, чтобы поговорить с отцом. Через некоторое время прозвенит звонок и на улицу выбегут девочки, одетые для игры в хоккей или нетбол.[18] Укутанные в свитера и полосатые шарфы, они будут с криками и визгом бегать по полю, жалуясь друг другу на холод. Но сейчас здание, в котором светились лишь несколько окон, казалось заброшенным, лишенным жизни.

— Может, тебе и понравится в Америке.

— Мама то же самое говорит.

— По крайней мере, тебе не придется заниматься спортом на улице в такую вот погоду. На солнышке играть в спортивные игры гораздо приятнее. Может, ты даже станешь чемпионкой по теннису.

Габриэла — она шла опустив голову, глубоко засунув руки в карманы, — поддела носком палку. Ладно, про теннис поговорили. Алек похолодел, сбитый с толку ее молчанием. Это была нетипичная реакция. Он всегда считал, что у него с дочерью доверительные отношения и они могут говорить на любые темы. Теперь он в том не был уверен.

— Я не хотел, чтобы так получилось, — произнес он. — Ни за что на свете. Ты должна это понимать. Но я никак не могу удержать твою маму подле себя. Ты ведь знаешь, какая она, если что-то вбила себе в голову. Табун диких лошадей не заставит ее свернуть с прямого пути.

— Я никогда, никогда не думала, что вы с мамой можете развестись, — сказала девочка.

— К сожалению, такое случается со многими детьми. У тебя ведь, наверно, есть друзья, у которых родители развелись.

— Но ведь сейчас речь обо мне.

И опять Алек не нашелся, что сказать. В молчании они обогнули угол поля, миновали шест с мокрым красным флагом.

— Что бы ни случилось, знай: ты — моя дочь, — сказал Алек. — Я буду платить за твою учебу, присылать тебе деньги. Тебе ни о чем не придется просить Стрикленда. Ты никогда ничем не будешь ему обязана. Ты… Он ведь тебе нравится, да? Ты не испытываешь к нему антипатии?

— Он ничего.

— Мама говорит, он очень привязан к тебе.

— Он такой молодой. Намного моложе мамы.

Алек сделал глубокий вдох.

— Полагаю, — осторожно сказал он, — если любишь кого-то, возраст не имеет значения.

Габриэла внезапно остановилась. Алек тоже. Они стояли лицом друг к другу — две одинокие фигуры, охваченные отчаянием и безысходностью. Ни разу за всю эту их встречу Габриэла не встретилась с ним взглядом и сейчас сердито смотрела строго перед собой, на пуговицы его пальто.

— А я не могла бы остаться с тобой? — спросила она.

Алек порывался обнять дочь, заключить ее в объятия, проявлением своей любви сломить возникшую между ними стену отчуждения, каким-то образом убедить ее, что эта чудовищная разлука, о которой они говорят, противна ему в той же мере, что и ей. Но, направляясь в школу на встречу с дочерью, он пообещал себе, что будет сдержан. «Ты не должен ее расстраивать, — умоляла его Эрика. — Поезжай, повидайся с ней, поговори, но не расстраивай. Она уже смирилась с этой ситуацией. Если ты дашь выход своим эмоциям, мы вернемся к тому, с чего начали, и Габриэла будет сломлена».

Он попытался улыбнуться. Произнес ровно:

— Я очень этого хочу. Но не получится. Я не могу присматривать за тобой. У меня слишком много обязанностей, я постоянно в разъездах. Тебе нужна мама. Сейчас ты должна быть с ней. Так будет лучше.

Габриэла упрямо сжала рот, словно перед лицом неизбежного собиралась с силами, чтобы смириться с тем, что ее ждет. Потом отвернулась от него и вновь зашагала.

— Ты будешь приезжать ко мне, — сказал ей Алек. — Летом мы снова поедем в Гленшандру. Попробуешь поймать лосося в этом году.

— А что будет с «Глубоким ручьем»?

— Наверно, продам. Зачем мне этот дом, если твоей мамы здесь нет.

— А ты?

— Буду жить в Излингтоне.

— Моя комната в Лондоне… — с болью в голосе произнесла она.

— Это — твоя комната. И всегда будет твоей…

— Я не о том. Просто я хотела бы взять с собой несколько книг… Я записала названия. — Габриэла вытащила руку из кармана и протянула ему листочек линованной бумаги, вырванной из тетради. Он взял листок, развернул его, стал читать: «Таинственный сад», «Мир приключений», «Унесенные ветром».

Список книг был длиннее, но он почему-то не смог прочитать его весь.

— Конечно, — хрипло произнес Алек, запихивая листок поглубже в карман пальто. — Что… Что-нибудь еще?

— Нет. Только книги.

— Не знаю, говорила ли тебе мама, но я повезу вас в аэропорт. И книги захвачу. Если еще что надумаешь взять, дай знать.

Габриэла покачала головой.

— Это все.

Туман превратился в дождь. Капли заблестели на ее волосах и грубой ткани его синего пальто. Они обошли поле и теперь направлялись к зданию школы. Сошли с травы и зашагали по гравию. Камешки хрустели под ногами. Казалось, больше им нечего сказать друг другу. У подножия лестницы, ведущей к внушительной парадной двери, девочка остановилась и снова повернулась к отцу лицом.

— Мне нужно переодеться к уроку физкультуры, — сказала она. — Тебе лучше не входить.

— Тогда давая прощаться. Не хочу прощаться в аэропорту.

— Что ж, до свидания.

Руки она по-прежнему упорно держала в карманах пальто. Он взял ее за подбородок и приподнял ее лицо.

— Габриэла.

— До свидания.

Алек наклонился и поцеловал ее в щеку. Впервые она открыто посмотрела ему в лицо. На мгновение их взгляды встретились. В ее глазах — ни слез, ни упрека. Потом она пошла прочь, поднялась по лестнице, ступила под крышу величественной колоннады и скрылась за дверью.

Они улетали в Америку в следующий четверг, его жена и дочь, вечерним рейсом на Нью-Йорк. Алек, как и обещал, отвез их в аэропорт. Потом, когда их рейс объявили, он попрощался и пошел в галерею для провожающих. Вечер был сырой, темный, небо затянули низкие облака. Он стоял и сквозь стекло, по которому струился дождь, смотрел на летное поле, ждал, когда взлетит самолет. Точно по расписанию огромный лайнер, мигая огнями в вечерней мгле, вырулил на взлетную полосу, взревел и поднялся в воздух, а через несколько секунд уже исчез в облаках. Алек дождался, пока гул двигателей не стих в темноте, потом повернулся и по гладкому полу зашагал к эскалатору. Всюду сновали люди, но он их не замечал, и в его сторону тоже никто не повернул головы. Впервые в жизни он чувствовал себя ничтожеством, пустым местом, неудачником.

На своей машине Алек вернулся в свой пустой дом. Плохие новости разносятся со скоростью света, и теперь уже все знали, что его брак распался, что Эрика бросила его ради богатого американца, уехала и забрала с собой Габриэлу. В какой-то степени его это радовало, поскольку ему самому не нужно было никому ничего объяснять, но он сторонился общества и сочувствия. Том Боулдерстоун пригласил его в этот вечер на ужин в Кэмпден-хилл, но Алек отказался, и Том его понял, не обиделся.

Он привык быть один, но теперь его одиночество обрело новое измерение. Алек поднялся по лестнице. Спальня без вещей Эрики казалась пустой, незнакомой. Он принял душ, переоделся, потом снова спустился вниз, налил себе выпить и с бокалом прошел в гостиную. Без милых украшений Эрики, без цветов комната имела нежилой вид. Он задвинул шторы и дал себе слово, что завтра же зайдет в цветочный магазин и купит комнатное растение в горшке.

Было почти половина девятого, но, выдохшийся, опустошенный, он не чувствовал голода. Позже он пойдет и проверит, что миссис Эбни приготовила для него на ужин. Но это позже. А сейчас он включил телевизор и рухнул перед ним — бокал в руке, подбородок на груди.

Алек смотрел на мерцающий экран. Через пару минут он сообразил, что смотрит документальный фильм, передачу о проблемах низкопродуктивного сельскохозяйственного производства. Эти проблемы анализировались на примере одной фермы в Девоне. Показали овец, пасущихся на каменистых склонах Дартмура… ферму у подножия холма, снятую поворотом кинокамеры сверху вниз, зеленые низины…

Это был не Чагуэлл, но какое-то очень похожее местечко. Фильм снимался летом. Алек увидел голубое небо, плывущие в вышине белые облака; их тень быстро неслась вниз по склону холма к искрящейся на солнце журчащей реке, в которой водилась форель.

Чагуэлл.

Прошлое — другая страна. Когда-то давно Алека зачали, родили, вырастили в той стране; его корни лежат глубоко в плодородном красноземе Девона. Но с годами, занятый собственной карьерой, претворением в жизнь собственных амбициозных планов, нуждами собственной семьи, он почти утратил связь с ними.

Чагуэлл. После смерти отца управление фермой перешло в руки Брайана и его жены Дженни. За каких-то семь лет Дженни родила Брайану пятерых белокурых веснушчатых ребятишек, и старый дом наполнился их питомцами, колясками, велосипедами и игрушками.

Эрике не было дела до Брайана и Дженни. Это были люди не ее круга. Лишь дважды за всю их совместную жизнь Алек возил ее в Чагуэлл, и оба визита оказались в тягость и хозяевам, и гостям, и по молчаливому согласию обеих сторон они больше не встречались. Их общение в конце концов свелось к обмену рождественскими открытками и редкими письмами. Алек не виделся с Брайаном уже лет пять, а то и больше.

Пять лет. Да, давненько. Плохие новости разносятся со скоростью света, но Чагуэлла они еще не достигли. Нужно сообщить Брайану про предстоящий развод. Напишу ему завтра, решил Алек, не теряя времени, а то некрасиво получится, если Брайан услышит про развод брата от кого-то еще.

Или можно позвонить…

Стоявший сбоку от него телефон зазвонил. Алек снял трубку.

— Да?

— Алек.

— Да.

— Это Брайан.

Брайан. Алека охватило головокружительное ощущение нереальности происходящего, будто его воображение прорвалось за грань его собственного отчаяния. На мгновение ему показалось, что он сходит с ума. Автоматически он подался вперед и выключил телевизор.

— Брайан.

— Кто ж еще? — Голос у Брайана был, как обычно, бодрый, веселый, чистый, как звон колокольчика. Значит, звонил он не для того, чтобы сообщить печальные новости.

— Откуда звонишь?

— Из Чагуэлла, конечно. Откуда ж еще?

Алек представил, как его брат сидит за повидавшим виды шведским бюро в старом кабинете в Чагуэлле — в уставленной по периметру книжными шкафами пыльной комнате, которая всегда служила офисом фермы. Словно наяву увидел пачки казенных бланков, потрепанные папки, фотографии удостоенных наград племенных коров гернзейской породы.

— Ты как будто удивлен, — заметил Брайан.

— Пять лет прошло.

— Знаю. Давненько не общались. Но я подумал, тебе будет интересно услышать любопытную семейную новость. Дядя Джеральд женится.

Джеральд. Джеральд Хаверсток из Тременхира. Адмирал Д. Д. Хаверсток, кавалер ордена Британской империи 2-й степени, также награжденный орденом «За боевые заслуги» и крестом «За выдающиеся заслуги». Некогда самый завидный жених в ВМС Великобритании.

— Когда узнал?

— Сегодня утром. Он сам позвонил. На седьмом небе от счастья. Приглашает нас всех на свадьбу.

— Когда?

— В выходные после следующих. В Гемпшире.

Джеральд наконец-то женится.

— Ему ведь, должно быть, шестьдесят.

— Ну, знаешь, как говорят: старый конь борозды не испортит.

— Кто невеста?

— Некая Ева Эшби. Вдова его старого товарища по службе. Все чин чином.

И все же Алек с трудом верил, что его дядя женится. Ошеломляющая новость. Кто-кто, но Джеральд, морской волк, закоренелый холостяк, любимец женщин. Джеральд, однажды устроивший Брайану и Алеку потрясающие летние каникулы. Они были самыми юными во всей взрослой честной компании. Отрывались вовсю на корнуоллских пляжах, играли в крикет на газоне перед домом. И к ним относились — впервые в жизни — как к взрослым. Позволяли оставаться на ужин, пить вино, самим ходить под парусом. Джеральд стал их героем, и они с интересом и гордостью следили за его стремительной карьерой.

Джеральд много раз был шафером на свадьбах у друзей, и требовалось немалое воображение, чтобы представить его самого в роли жениха.

— Ты поедешь? — спросил Алек.

— Да, мы все едем. Всей семьей, с детьми. Джеральд хочет, чтобы мы все были. И ты тоже. Это недалеко от «Глубокого ручья». Ты мог бы подъехать после обеда. Эрика, наверно, вряд ли захочет быть, но, может, вы с Габриэлой?

Брайан умолк, ожидая реакции на свое предложение. У Алека внезапно пересохло во рту. Он снова увидел трансатлантический лайнер, как тот взлетает, поднимается ввысь, исчезает в облаках и во мраке ночи. Она улетела. Габриэла улетела.

Через некоторое время Брайан уже совершенно иным голосом спросил:

— У тебя все нормально, старик?

— А что?

— Ну, сказать по правде, в последние дни я думал о тебе… Возникло ощущение, что у тебя неприятности. На самом деле я собирался позвонить тебе. Чувствовал, что нам надо поговорить. Свадьба Джеральда просто стала удобным предлогом, чтобы снять трубку и набрать твой номер.

Чувствовал, что нам надо поговорить.

В детстве они были очень близки. И расстояние, прошедшие годы, несовместимые жены, отсутствие общения — ничто не разрушило этой близости. Они всегда тонко чувствовали друг друга, всегда были связаны прочными невидимыми узами кровного родства. Возможно, этот неожиданный телефонный звонок — неважно, по какой причине, — был для него своего рода спасительной нитью.

Алек ухватился за нее. Ответил:

— Да, плохи у меня дела.

И рассказал обо всем брату. Много времени это не заняло.

— Понятно, — только и произнес Брайан, когда Алек закончил свой рассказ.

— Я собирался написать тебе завтра. Или позвонить… Прости, что раньше не сообщил.

— Не парься, старик. Слушай, на следующей неделе я приеду в Лондон на выставку скота в Смитфилде.[19] Давай, может быть, пересечемся? Как ты на это смотришь?

Ни комментариев, ни критических замечаний, ни ненужного сочувствия.

— Только положительно, — ответил Алек брату. — Приходи в мой клуб, угощу тебя обедом.

Они назначили дату и время встречи.

— Так что мне передать Джеральду? — спросил Брайан.

— Передай, что я приеду. Такое событие нельзя пропустить.

Брайан попрощался. Алек медленно положил трубку. Прошлое — другая страна.

Невольно вспомнились Чагуэлл и — поскольку объявился Джеральд — Тременхир тоже. Старый каменный дом на самой оконечности Корнуолла, где росли пальмы, а в оранжереях на территории огороженного сада цвели камелии, вербена и благоухал белый жасмин.

Чагуэлл и Тременхир. Это его корни, его душа. Он — Алек Хаверсток, и он выстоит. Это еще не конец света. Да, Габриэла уехала, расставаться с ней было тяжело, но худшее уже позади. Он достиг дна, дальше падать некуда, теперь только один путь — снова наверх.

Алек встал, с пустым бокалом в руке прошел на кухню, посмотрел, что ему оставили на ужин.

3

Излингтон

Домой Лора добралась только в пять часов. Ветерок улегся, и улочка Эбигейл-креснт дремала в золотистых лучах послеполуденного солнца. Здесь было почти безлюдно — редкий случай. Ее соседи скорее всего сидели в своих крошечных садиках или гуляли с детьми в близлежащих парках по зеленой траве под сенью тенистых деревьев. Лишь одна старушка катила по тротуару продуктовую тележку, ведя на поводке древнего пса-полукровку. А пока Лора припарковывалась у своего дома, даже они исчезли — юркнули, как кролики в свою норку, в свою квартирку в полуподвальном этаже какого-то дома.

Она взяла пакеты с покупками, сделанными за день, свою сумочку и собачку, вылезла из машины, пересекла тротуар и по лестнице поднялась к входной двери своего дома. Ей приходилось напоминать себе, что это ее дом, каждый раз, когда она доставала ключ и поворачивала его в замке. Дом, в котором она жила вот уже девять месяцев, по-прежнему был ей мало знаком. Это был дом Алека, а прежде еще и дом Эрики, и Лора всегда переступала его порог робко, не в силах отделаться от ощущения, что она незаконно вторгается в чужие владения.

Ее окутала теплая тишина, плотная, как густой туман. Снизу, с территории миссис Эбни, не доносилось ни звука. Возможно, старушка вышла куда-то или все еще отдыхала. Постепенно она стала слышать гудение холодильника на кухне, потом тиканье часов. Вчера Лора купила розы и поставила их в вазу. Сегодня их насыщенный сладковатый аромат разносился из гостиной по всей квартире.

Я пришла домой. Это — мой дом.

Дом был небольшой. Подвал миссис Эбни, над ним — три этажа. На каждом — по две комнаты, обе не очень большие. Здесь — тесный холл и лестница; с одной стороны — гостиная, с другой — кухня, служившая также столовой. Выше — хозяйская спальня, ванная и гардеробная Алека, она же кабинет. Еще выше — чердак со слуховыми окнами и покатым потолком. Условно гостевая комната, обычно заставленная чемоданами и лишней мебелью, и детская, которая некогда принадлежала Габриэле. Вот и всё.

Лора поставила Люси на пол и прошла на кухню, чтобы распаковать продукты, купленные на ужин. Здесь были шкафы из сосны, бело-голубой фарфор, выскобленный стол, стулья со спинкой в виде колеса. Стеклянные окна-двери открывались на дощатую, из тиковой древесины, площадку, с которой деревянная лестница спускалась в маленький мощеный садик, где цвела черемуха и стояло несколько кадок с геранью. На самой дощатой площадке стояли парочка садовых стульев и небольшой железный столик. Позже, когда Алек придет домой, они, пока будут жариться на гриле отбивные, сядут здесь в сумерках и, потягивая напитки, наслаждаясь вечерней прохладой, станут наблюдать закат солнца.

Может быть, тогда она и скажет ему о том, что не поедет с ним в Шотландию. При этой мысли у Лоры сжалось сердце. Не оттого, что она боялась мужа, — ей не хотелось его расстраивать, портить ему отдых. Кухонные часы показывали десять минут шестого. Алека она ждала не раньше чем через час. Лора поднялась наверх, разделась, накинула на себя легкий халатик и легла на огромную двуспальную кровать, на свою половину. Полчаса, пообещала она себе. Потом она примет душ и переоденется. Полчаса. Но едва ее голова коснулась подушки, она, словно человек, провалившийся в колодец, погрузилась в сон.

Ей снилась больница: длинные коридоры, белый кафель, она сама в полубессознательном состоянии, гул в ушах, лица в белых масках. Не волнуйтесь, говорят ей. Беспокоиться не о чем. Затрезвонил звонок. Может, пожар? Она привязана. Не волнуйтесь. Трель не умолкает.

Она открыла глаза, уставилась в потолок. Сердце гулко стучало от ужаса, пережитого во сне. Машинально она подняла к лицу запястье, глянула на часы. Половина шестого. Снова звонок.

Чтобы был сквозняк, дверь в спальню она оставила открытой, и теперь услышала, как миссис Эбни тяжело, останавливаясь на каждой ступеньке, поднимается из своего подвала. Лора лежала неподвижно. Прислушивалась. Вот щелкнул замок, отворилась дверь.

— A-а, миссис Боулдерстоун, это вы!

Дафна. Дафна? Что Дафна делает здесь в половине шестого вечера? Что вообще ей нужно? Может, с надеждой подумала Лора, миссис Эбни решит, что хозяйки нет дома, и отправит гостью восвояси.

— Целый час звоню, — донесся до нее пронзительный голос Дафны. — Я была уверена, что дома кто-то есть, ведь машина миссис Хаверсток на месте.

— Да, я тоже ее заметила, когда вы позвонили в дверь. Может, она у себя в комнате. — (Надежда умерла.) — Пойду посмотрю, а вы входите.

— Надеюсь, я не разбудила вас, миссис Эбни.

— Нет. Я жарила рыбные котлеты на ужин.

Миссис Эбни снова стала подниматься по лестнице. Лора резко села в постели, откинула легкое покрывало, свесила ноги с кровати. Сонная, ошеломленная, она увидела, как миссис Эбни появилась в открытых дверях и стуком предупредила о своем приходе.

— Так вы не спите. — Миссис Эбни, старушка с кучерявыми седыми волосами, была в домашних тапочках и плотных утягивающих чулках, которые не скрывали вздувшихся варикозных вен на ногах. — Разве не слышали звонок?

— Я спала. Простите, что вам пришлось открыть дверь.

— Звонок так долго не умолкал. Я думала, вас нет дома.

— Простите, — повторила Лора.

— Это миссис Боулдерстоун.

Дафна, стоя внизу, слушала их разговор.

— Лор а, это я! Не вставай, я поднимусь.

— Не надо… — Она не хотела, чтобы Дафна входила в ее спальню. — Я сейчас.

Но ее протест не возымел действия. В следующую минуту Дафна уже была в спальне.

— Боже, прости. Мне и в голову не могло прийти, что ты можешь быть в постели в такой час. Бедняжка миссис Эбни. Спасибо, что пришли мне на помощь. Теперь можете возвращаться к своим рыбным котлетам. Мы волновались за тебя, Лора. Думали, ты пропала.

— Она не слышала звонка, — зачем-то объяснила миссис Эбни. — Что ж, если я больше не нужна…

Старушка оставила их и в домашних тапочках тяжело зашлепала вниз по скрипучей лестнице.

Дафна скорчила ей вслед смешную рожицу.

— Я звонила тебе, но к телефону никто не подошел. Ты куда-то ездила?

— Да, к Филлис. Мы с ней пили чай в Хампстеде.

Дафна бросила сумочку и очки на кровать, подошла к туалетному столику и посмотрелась в зеркало Лоры.

— А я была в парикмахерской. Под сушкой голова чуть не закипела.

— Красивая прическа.

О том, что Дафна пришла прямо из салона красоты, свидетельствовали не только ее аккуратно уложенные серебристые волосы, но и насыщенный запах лака, исходивший от нее. В тонких холщовых брюках и бледно-розовой шелковой блузке она выглядела потрясающе изысканно, с чувством безысходности отметила про себя Лора. Дафна до сих пор была изящна, как девочка; ее тело, как всегда, покрывал густой загар, на лице — безупречный макияж, сама она вся благоухала и покоряла элегантностью.

— Кто делал?

— Парень по имени Энтони. Малый со странностями, но стрижет хорошо.

Довольная своим видом, Дафна отвернулась от зеркала и рухнула в небольшое кресло с обивкой из розового бархата, что стояло возле окна.

— Устала как собака, — заявила она.

— Чем же ты занималась целый день?

— Так. Ходила по магазинам… Купила божественные бриджи в «Хэрродсе». Подумала, для Гленшандры они будут в самый раз. Они в машине остались, а то бы показала. Потом роскошно пообедала в «Меридиане». Потом пришлось ехать аж на Юстон.[20] Нужно было забрать посылку для Тома. Это новая снасть для ловли лосося. Специально для него сделали в Инвернессе[21] и прислали с поездом. Ну и, поскольку я ехала в эту сторону, подумала, что надо заскочить к тебе и окончательно утрясти наши планы в связи с поездкой на север. Видишь, сколько всего переделала?

Дафна полулежала в кресле, вытянув ноги. Взгляд ее больших удивительно синих глаз скользил по комнате.

— Ты здесь кое-что поменяла, да? Это ведь новая кровать?

Тактом и деликатностью Дафна не отличалась, и Лора, сама от природы очень чуткая, привыкнуть к этому никак не могла.

— Да. Новая. Алек купил, когда мы поженились.

— И шторы тоже новые. Очень симпатичный ситчик.

Лора сообразила, что Дафна, должно быть, прежде тысячи раз была в этой комнате, болтала с Эрикой так же, как сейчас болтает с ней. Она представила, как они примеряют новые наряды, делятся секретами, обсуждают вечеринки, строят планы. Тонкий халатик на Лоре измялся, пропитался потом. Больше всего на свете ей хотелось принять душ. Хотелось, чтобы Дафна ушла и оставила ее в покое.

Как порой бывало в минуты отчаяния, ее неожиданно посетила блестящая идея.

— Не желаешь чего-нибудь выпить?

— С превеликим удовольствием, — быстро ответила Дафна.

— Ты ведь знаешь, где Алек держит напитки… В буфете на кухне. Там джин и тоник. Лимон в холодильнике… И лед. Иди вниз, налей себе сама, а я через минуту спущусь. Надо одеться. Не могу же я торчать здесь до ночи, да и Алек скоро приедет.

Идея Лоры Дафне пришлась по душе, она заметно оживилась, без лишних уговоров встала, подхватила сумочку, солнцезащитные очки и пошла вниз. Наконец Лора услышала, как открылись дверцы буфета, услышала звон бокалов. Только убедившись, что Дафна не возникнет снова, как черт из табакерки, в ее спальне, она встала с кровати.

Через пятнадцать минут, освежившись под душем и одевшись, Лора спустилась вниз. Дафна с зажженной сигаретой в руке сидела на диване; рядом на столике стоял ее бокал. Гостиная была наполнена солнечным светом и ароматом роз. Дафна нашла где-то новый номер «Харперз энд Куин»[22] и теперь листала глянцевые страницы, но, когда Лора вошла, отложила журнал в сторону и сказала:

— А в этой комнате ты вообще ничего не поменяла, да? Только кое-какие мелочи.

— Не было смысла. Здесь и так хорошо.

— Тебе нравится здесь жить? По-моему, Излингтон это все равно что окраина. Быстро никуда не доберешься.

— Зато до Сити недалеко.

— Вот и Алек то же самое всегда говорит. Упрямый осел. Потому Эрика и заставила его купить «Глубокий ручей».

Лора от такой наглости опешила, даже не нашлась, что сказать в ответ. Никогда прежде Дафна не делала столь провокационно прямолинейных замечаний относительно прошлого. Почему теперь? Может, потому что рядом нет Тома, который сдерживает «откровенные» порывы ее души. Сейчас они с Лорой одни и Дафна, вероятно, считает, что нет нужды деликатничать и изъясняться экивоками. У Лоры сжалось сердце, она чувствовала себя загнанной в угол.

Дафна улыбнулась.

— Мы никогда не говорим об Эрике, верно? Все на цыпочках обходим эту тему, будто это табу. Но, в конце концов, что было, то было. Все в прошлом. Давно быльем поросло.

— Да, пожалуй.

Дафна прищурилась. Закурила еще одну сигарету, потом сказала:

— Должно быть, странно быть второй женой. Я часто думаю, как для тебя, наверно, все это необычно. Совершенно новые впечатления. С другой стороны, не ты первая, не ты последняя. Классическая ситуация.

— В каком смысле?

— Ну, вспомни хотя бы Джейн Эйр или вторую миссис де Уинтер в «Ребекке».

— Только Алек не двоеженец и не убийца.

Дафна недоуменно посмотрела на нее. Возможно, она была не столь начитанной, какой представлялась. Лора хотела ей объяснить, но передумала. Она заметила, что бокал гостьи пуст.

— Еще джина с тоником?

— С превеликим удовольствием. — Наверно, это был ее коронный ответ на предложение выпить. Дафна протянула свой бокал. — Или ты предлагаешь мне самой позаботиться о себе?

— Нет, я налью.

Лора прошла на кухню, смешала для Дафны напиток, бросила в бокал лед. Дафна обедала в ресторане, размышляла Лора. Наверняка, с одним из своих таинственных воздыхателей. И наверняка пила там мартини и вино. Может, она чуть пьяна? Чем еще объяснить ее неожиданный приступ откровенности? Лора глянула на часы. Хоть бы Алек скорей пришел домой и избавил ее от бестактной болтовни незваной гостьи. Она вернулась с бокалом в гостиную.

— О, чудесно. — Дафна взяла у нее свой бокал. — А ты сама что?

— Нет, я не хочу.

— Что ж, будем здоровы! — Она выпила и отставила бокал. — Я вот все думала… Знаешь, почти шесть лет прошло, как Эрика уехала в Америку. А кажется, только вчера. Наверно, чем мы старше, тем время для нас летит быстрее… Как-то так. Даже не верится, что прошло уже шесть лет. — Дафна удобнее устроилась в уголке дивана, подобрав под себя ноги. Прямо картина маслом: женщина, настроившаяся на задушевный разговор. — Она была моей лучшей подругой. Ты это знала?

— Да, пожалуй.

— Мы вместе в школе учились. Всегда были друзьями. Это я познакомила ее с Алеком. Правда, я их не представляла друг другу, потому что она была в Гонконге. Но это я свела их. Когда они поженились, я была ужасно рада, хотя и немного ревновала, ведь Алек был одним из моих первых парней. Я знала его еще до того, как познакомилась с Томом. Глупо, конечно, ревновать, но, знаешь, как говорят, первая любовь — самая сильная.

— Сильнее только последняя любовь.

В лице Дафны отразились удивление и обида, будто ее кто-то укусил.

— Я не хотела тебя уязвить, честно. Просто сделала маленькое признание. В конце концов, он ведь очень привлекательный мужчина.

— Наверно, ты очень скучаешь по Эрике, — в отчаянии произнесла Лора.

— Ужасно. Поначалу никак не могла поверить, что она уехала навсегда. Но потом развод, Алек продал «Глубокий ручей» и я поняла, что как раньше уже не будет. Будто наступил конец эпохи. Так странно было, что на выходные не надо ехать в «Глубокий ручей». И за Алека мы беспокоились, все время один да один. Но он опять с братом начал общаться и взял за обыкновение в пятницу вечером уезжать в Девон. Полагаю, он возил тебя туда?

— В Чагуэлл? Да, мы были там на Пасху. Но обычно мы остаемся здесь.

И Лора обожала такие выходные. Только они вдвоем и Люси, дверь закрыта, окна распахнуты, и весь дом в их распоряжении.

— Тебе они нравятся? Брайан Хаверсток и его жена. Эрика терпеть не могла туда ездить. Говорила, там вся мебель в собачьей шерсти, дети орут без умолку.

— Ну, когда такая большая семья, беспорядок и шум неизбежны. Зато весело.

— Эрика не выносит недисциплинированных детей. Габриэла была такая лапочка. — Дафна затушила сигарету. — Алек общается с Габриэлой?

Час от часу не легче. Вот настырная.

— Да, конечно, — солгала Лора с восхитительным спокойствием в голосе, чему сама немало удивилась.

— Наверно, она уж совсем американкой стала. Молодым в Америке раздолье. Очевидно, поэтому она ни разу не приехала сюда, чтобы повидать отца. А Алек все надеется. Каждый год начинает суетиться, надеясь, что она поедет с нами в Гленшандру, заказывает для нее номер в отеле, готовится. Но она так ни разу и не приехала. Кстати о Гленшандре, — продолжала Дафна все тем же голосом, — я ведь затем и заскочила к тебе, а не для того, чтобы поговорить о своем прошлом. Гленшандра. Надеюсь, ты как следует подготовилась для поездки на холодный север? Бери побольше теплых вещей, на реке бывает чертовски холодно, даже в июле. Один год дождь лил не переставая, мы чуть не околели. Да, и тебе понадобится что-нибудь нарядное на вечер, если нас вдруг пригласят на ужин. Мужья о таких вещах и не подумают предупредить, а там ни одного магазина на сотню миль окрест, не пойдешь и не купишь.

Дафна умолкла, ожидая реакции Лоры, но та не знала, что ответить. Дафна продолжала:

— Алек сказал, ты никогда не рыбачила, но ты ведь попробуешь, да? А то умрешь со скуки — одна, в отеле. Я смотрю, ты не в особом восторге. Ты ведь хочешь поехать, да?

— Э… Да… Но…

— Что-то случилось?

«Рано или поздно Эрика узнает, — подумала Лора. — Все узнают».

— Я… Наверно, я не смогу поехать.

— Ты не поедешь?

— Мне придется лечь в больницу. Это ерунда, небольшая операция, но доктор говорит, после мне нужен покой. Говорит, мне нельзя ехать в Шотландию.

— Но когда? Когда ты ложишься в больницу?

— Через пару дней.

— То есть Алек тоже не поедет?! — в ужасе воскликнула Дафна, словно без мужа Лоры отдых в Шотландии обречен на неудачу.

— Поедет. Почему нет?

— То есть… Ты не возражаешь?

— Я хочу, чтобы он поехал. Отдохнул вместе с вами.

— Но ты-то. Бедняжка. Надо ж такому случиться. А кто будет за тобой ухаживать? Миссис Эбни?

— Возможно, я поживу у Филлис.

— У твоей тети, что живет в Хампстеде?

К дому подъехала машина. Мотор заглох, хлопнула дверца. Лора молилась, чтобы это был Алек.

— Да, я ездила к ней сегодня. — Шаги, ключ в замке повернулся. — А вот и Алек.

Лора пошла навстречу мужу, когда тот открыл дверь. Никогда еще она не радовалась так его приходу.

— Лора…

— Привет, а у нас в гостях Дафна, чудно, правда? — сообщила она Алеку оживленным тоном прежде, чем он успел ее поцеловать.

Одной рукой обнимая жену, в другой все еще держа портфель, Алек замер на месте.

— Дафна? — удивленно произнес он.

— Да, это я! — крикнула из гостиной Дафна. Алек поставил портфель, закрыл входную дверь. — Приятный сюрприз, верно?

Алек прошел в гостиную, Лора следом. Не вынимая рук из карманов, он остановился перед гостьей, улыбнулся ей.

— Ты что здесь делаешь?

Дафна улыбнулась ему в ответ, склонила набок голову, так что ее серьги свалились на одну сторону.

— Да так, болтаю с твоей женой. Пришлось ехать на Юстон за посылкой. Удобная возможность, чтобы заскочить к вам. Я не часто бываю в этих краях.

Алек нагнулся и поцеловал обращенное к нему лицо гостьи.

— Рад тебя видеть.

— Вообще-то, я приехала поговорить с Лорой о Гленшандре…

Лора за спиной мужа мучительно поморщилась, но Дафна либо не поняла намека, либо была слишком увлечена собственной игрой, стремясь приковать к себе внимание Алека.

— Но она только что сказала мне, что не сможет поехать.

В эту минуту Лора готова была придушить Дафну. Или себя за то, что по глупости доверилась ей.

Алек повернулся и посмотрел на жену. Он хмурился, пребывал в полнейшем недоумении.

— Не сможешь?

— Дафна, Алек еще ничего не знает. Во всяком случае, не знал, пока ты не сказала.

— А ты хотела сообщить сама! Господи, какая же я дура! Проболталась. Том всегда говорит, что у меня слишком большой рот. Я понятия не имела…

— Я же сказала. Я только сегодня была у врача!

— Я не знал, что ты собиралась к врачу, — произнес Алек.

— Я не хотела говорить тебе раньше времени. Пока не буду знать точно. Не хотела, чтобы ты волновался.

К своему ужасу, Лора услышала дрожь в собственном голосе. Алек тоже это услышал, понял, что она расстроена, в смятении, и поспешил прийти ей на помощь.

— Сейчас не обязательно об этом говорить, потом все расскажешь. Когда Дафна уйдет.

— Дорогой, это намек? Ты предлагаешь мне убраться восвояси?

— Ни в коем случае. Пойду налью себе выпить. Ты тоже не откажешься?

— Ну… — Дафна вертела в руках пустой бокал, — если только самую малость. И не очень крепкого, а то мне еще домой ехать. Том убьет меня, если я разобью его машину.

Наконец Дафна уехала. Они смотрели, как ее автомобиль, петляя по дороге, исчезает за поворотом.

— Надеюсь, она не разобьется, — сказал Алек.

Они вернулись в дом, он захлопнул дверь. Лора мгновенно расплакалась.

Алек тотчас же обнял жену.

— Ну все, будет. Успокойся. Что случилось?

— Я не хотела, чтобы ты узнал от нее. Думала, мы сядем, выпьем и я сама тебе скажу… Я не хотела говорить ей, но она все трещала и трещала про Гленшандру, и в конце концов мне ничего не оставалось, как…

— Это все неважно. Главное — чтобы тебе было хорошо… Пойдем.

Обнимая жену за плечи, Алек привел ее в гостиную, усадил на то место, где недавно сидела Дафна, поднял ее ноги на диван. На подушке под головой Лоры еще сохранился запах Дафны. Ей никак не удавалось успокоиться.

— Я все откладывала и откладывала визит к доктору Хикли, боялась услышать, что мне нужна еще одна операция, думала, может, все само собой утрясется. Не утряслось. Только хуже стало.

Слезы струились по ее лицу. Алек сел на край дивана, достал из верхнего кармана чистый льняной носовой платок, дал его жене. Она высморкалась, но ей не полегчало.

— Когда ты ложишься в больницу?

— Через день-два. Доктор Хикли позвонит…

— Мне очень жаль. Однако это еще не конец света.

— Будет конец света, если на этот раз не поможет. Если это снова повторится… Она говорит, придется удалять матку, а я не хочу. Я так этого боюсь… Мне кажется, я не вынесу… Я хочу ребенка… От тебя…

Лора посмотрела на мужа, но не увидела его лица, потому что глаза застилали слезы. А потом не увидела, потому что он заключил ее в объятия и ей пришлось уткнуться лицом в его теплое уютное плечо.

— Все будет хорошо, — сказал он.

— Вот и Филлис тоже так говорит, но как это можно знать? — Она лила слезы на его синий в светлую полоску костюм. — А я хочу знать наверняка.

— Не все можно знать наверняка.

— Я хочу ребенка… — Я хочу подарить тебе ребенка взамен Габриэлы.

Почему она не может это сказать? Что не так с их браком, если она не в состоянии заставить себя произнести имя Габриэлы? Почему Алек никогда не упоминает про дочь, пишет ей письма в уединении своего офиса и, если получает ответные послания, держит это в тайне от Лоры? А между мужем и женой не должно быть тайн. Никаких тайн и секретов, они должны рассказывать друг другу абсолютно все.

И ведь нельзя сказать, что Габриэла исчезла без следа. Наверху, на чердаке, ее комната с ее мебелью, игрушками, рисунками, ее письменным столом. На комоде в гардеробной Алека — фотография Габриэлы, рисунок в серебряной рамке, что она нарисовала для него. Ну как он не хочет понять, что своим нежеланием говорить о дочери он создает преграду, которую Лора не в силах преодолеть?

Глубоко вздохнув, она отстранилась от него, снова легла на подушку, ненавидя себя за слезы, за свой ужасный несчастный вид. Платок, что дал ей Алек, пропитался ее горем. Лора яростно теребила его вышитый мережкой край.

— Если я не могу подарить тебе ребенка, значит, я не могу дать тебе ничего.

Алек не стал утешать ее банальностями. Но через некоторое время спросил обычным голосом, как ни в чем не бывало:

— Ты уже пила что-нибудь?

Лора покачала головой.

— Пойду принесу тебе бренди.

Он встал и вышел из комнаты. Она услышала, как он передвигается по кухне. Люси, потревоженная его возней, вылезла из своей корзины. Лора услышала скрежет ее когтей по линолеуму. Люси появилась в гостиной, подбежала к хозяйке и запрыгнула к ней на колени. Лизнула Лору в лицо и, ощутив на языке соль ее слез, лизнула еще раз. Потом свернулась калачиком и снова заснула. Лора высморкалась и убрала с лица непокорную прядь темных волос. Вернулся Алек. Принес виски для себя и маленькую стопку с бренди для жены. Дал ей бренди, пододвинул к дивану низкую банкетку и сел лицом к Лоре. Улыбнулся. Она тоже неуверенно улыбнулась в ответ.

— Теперь лучше?

Лора кивнула.

— Бренди — это лекарство, — сказал он ей.

Она сделала глоток и почувствовала, как бренди обожгло горло и потекло в желудок. Ощущение было приятное, успокаивающее.

— Ну а теперь, — сказал Алек, — поговорим о Гленшандре. Доктор Хикли считает, что тебе нельзя ехать?

— Да.

— И о том, чтобы отложить операцию, не может быть и речи?

Лора качнула головой.

— В таком случае Гленшандра отменяется.

Она сделала глубокий вдох.

— Вот этого я как раз не хочу. Не хочу, чтобы ты не ехал.

— Но я не могу оставить тебя одну.

— Я подумала, мы могли бы нанять сиделку. Миссис Эбни, я знаю, сама не справится, но можно было бы кого-то взять ей в помощь.

— Лора, я не могу оставить тебя здесь.

— Я знала, что ты это скажешь. Так и знала.

— А что, по-твоему, я мог еще сказать? Лора, я вполне обойдусь без Гленшандры.

— Как же обойдешься?! Нет. — Она опять заплакала, и теперь уже никак не могла остановить поток слез. — Ты ждал этой поездки целый год, это твой отпуск, ты должен поехать. И остальные…

— Они поймут.

Лора вспомнила выражение ужаса на лице Дафны, ее слова: «То есть Алек тоже не поедет?!».

— Не поймут. Просто подумают, что я и в этом такая же никчемная и занудная, как и во всем остальном, по их мнению.

— Ты к ним несправедлива.

— Я хочу, чтоб ты поехал. Ты должен поехать. Как ты не понимаешь, что это-то и убивает меня больше всего. Я путаю все твои планы.

— В таком состоянии ты не можешь ложиться на операцию.

— Тогда придумай что-нибудь. Филлис сказала, ты обязательно что-нибудь придумаешь.

— Филлис?

— Я сегодня ездила к ней. После доктора Хикли. Спрашивала, нельзя ли пожить у нее после больницы. Подумала, ты поедешь в Гленшандру, если будешь знать, что я с ней. Но она уезжает во Флоренцию. Говорит, что отменит поездку, но я не могу этого допустить.

— Нет, конечно. Пусть едет.

— Я сказала ей, что впервые в жизни жалею, что у меня нет своей семьи. Настоящей семьи, с кучей близких родственников. Прежде я никогда этого так сильно не желала. Будь моя мама жива, я бы поехала к ней и она клала бы мне в постель грелку.

Лора глянула на мужа, думая, что он усмехается над ее пустыми мечтами, но он даже не улыбался.

— У тебя нет семьи, зато у меня есть, — мягко произнес Алек.

Лора поразмыслила над его словами и сказала без всякого энтузиазма в голосе:

— Ты имеешь в виду Чагуэлл?

— Нет. Не Чагуэлл, — рассмеялся он. — Я очень люблю брата, его жену и все их потомство, но Чагуэлл — это дом, где можно гостить, только если у тебя очень крепкое здоровье.

Лора испытала облегчение.

— Слава богу, что это сказал ты, а не я.

— Ты могла бы поехать в Тременхир, — предложил Алек.

— Где это?

— В Корнуолле. На самом краю Корнуолла. Земной рай. Старинный елизаветинский особняк с видом на залив.

— Расписываешь, как агент бюро путешествий. Кто там живет?

— Джеральд и Ева Хаверстоки. Он — мой дядя, она — чудесная женщина.

— Они прислали нам хрустальные фужеры в подарок на свадьбу, — вспомнила Лора.

— Точно.

— И милое письмо.

— Да.

— Он — адмирал в отставке?

— Впервые женился в шестьдесят лет.

— Занятное у вас семейство.

— И все очаровательные люди. Как я.

— Когда ты там был, в Тременхире? — Труднопроизносимое слово, особенно после стопки бренди.

— Мальчишкой. Мы с Брайаном там как-то целое лето отдыхали.

— Но ведь я с ними даже не знакома. С Джеральдом и Евой.

— Это неважно.

— Мы даже не знаем, примут ли они меня.

— Позже я позвоню им и все устрою.

— А если они откажут?

— Не откажут. А если откажут, еще что-нибудь придумаем.

— Я буду им мешать.

— Не думаю.

— Как я туда доберусь?

— Я сам тебя отвезу, когда ты выйдешь из больницы.

— Ты будешь в Гленшандре.

— Я не поеду в Гленшандру, пока не доставлю тебя туда в целости и сохранности. Как посылку.

— Ты пропустишь несколько дней отдыха. И рыбалку.

— Переживу.

Наконец возражения у нее иссякли. Тременхир, конечно, компромисс, но хоть какое-то решение. Да, ей придется познакомиться с новыми людьми, жить в чужом доме, зато Филлис сможет поехать во Флоренцию, а Алек — в Шотландию.

Она повернула голову на подушке и посмотрела на мужа, сидевшего с бокалом в руках. Волосы у него были густые, черные с проседью, как мех черно-бурой лисы. Лицо, не красивое в традиционном смысле, тем не менее было необычно, задерживало на себе взгляд. Такое лицо, раз увидев, уж никогда не забудешь. Высокий, он в непринужденной позе расположился на банкетке: длинные ноги расставлены, в руках — бокал. Она посмотрела ему в глаза, такие же темные, как у нее самой. Он улыбнулся, и у Лоры екнуло сердце.

В конце концов он ведь очень привлекательный мужчина.

Лора вспомнила слова Филлис: «Разве можно представить, чтобы такой порядочный человек, как Алек, крутил шашни с женой своего лучшего друга?» Но как же обрадуется Дафна, что он приехал в Гленшандру без жены.

Эта мысль причинила Лоре боль, что само по себе было нелепо, ведь последние полчаса она уговаривала Алека поехать в Шотландию без нее. Все ее существо наполнила любовь к мужу. Пристыженная, она протянула руку. Алек заключил ее в свои ладони.

— Если Джеральд с Евой согласятся принять меня и если я соглашусь пожить у них, пообещай, что ты поедешь в Шотландию.

— Если ты этого хочешь.

— Хочу, Алек.

Он склонил голову над ее рукой, поцеловал ладонь и согнул ее пальцы в кулачок, словно запечатывая поцелуй как некий драгоценный дар.

— От меня на рыбалке все равно, наверно, толку мало, — сказала Лора, — а так тебе не придется учить меня весь отпуск.

— Научишься в следующем году.

В следующем году. Может быть, через год все будет гораздо лучше.

— Расскажи мне про Тременхир.

4

Тременхир

День был идеальный. Долгий, жаркий, пропитанный солнцем. Ева блаженно покачивалась на волнах, отдыхая после энергичного заплыва, и с моря смотрела на берег, обнажившийся во время отлива, — изгиб утеса, череда скал, образующая серп, широкая полоса песка.

На пляже, обычно пустынном, народу было больше, чем всегда. Конец июля — пик купального сезона, и вся прибрежная полоса была усеяна яркими разноцветными пятнами: банные полотенца, полосатые ветровки, дети в алых и канареечно-желтых купальниках, пляжные зонтики и огромные надувные резиновые мячи. Чайки носились в вышине, то усаживаясь на вершины утесов, то устремляясь вниз, чтобы подобрать оставленные на песке объедки. Их крики перемежались криками людей, прорезавшими воздух. Мальчишки играли в футбол, матери окликали непослушных малышей, какая-то девушка радостно визжала, отбиваясь от двух юнцов, в шутку пытавшихся утопить ее.

Сначала море ей показалась ледяным, но, поплавав немного, она согрелась и теперь ощущала только восхитительную бодрящую прохладу соленой воды. Лежа на спине, она смотрела на безоблачное небо; в голове — ни единой мысли, лишь осознание физического совершенства настоящего.

Мне пятьдесят восемь лет, напомнила себе Ева. Правда, она давно уже решила для себя, что в пятьдесят восемь жизнь не кончена и одно из преимуществ человека, достигшего этого возраста, это умение ценить поистине чудесные мгновения, что судьба посылает ему. Хорошие мгновения, но не счастье. Счастье как таковое, нечаянное, проникнутое беспричинным восторгом юности, давно уже не заполняло ее. Эти мгновения были лучше, чем счастье. Ева никогда особо не любила, чтобы ее накрывало с головой, — даже счастье. Все неожиданное ее пугало и приводило в замешательство.

Убаюкиваемая, словно в колыбели, движением моря, она полностью отдалась на волю волн. Начавшийся прилив медленно нес ее к берегу. Волны постепенно набирали силу, образуя невысокий прибой. Ее ладони коснулись песка. Еще одна волна, и вот она уже лежит на пляже, прилив накрывает ее тело. Какая блаженно теплая вода — не то, что на глубине, откуда принесли ее волны.

Ну все. Хватит нежиться. Ее время истекло. Ева поднялась из воды и по горячему песку пошла к большому камню, на котором оставила свой толстый белый махровый халат. Оделась. Мягкая ткань уютным теплом окутала ее холодные мокрые руки и плечи. Она затянула пояс, надела плетеные сандалии и зашагала к узкой тропинке, что вела на вершину каменистой возвышенности и к автостоянке.

Было почти шесть часов. Первые отдыхающие уже готовились покинуть пляж. Дети, не желавшие уходить с моря, протестовали, выли от усталости и жары. Некоторые отпускники уже имели ровный загар, но другие, возможно, прибывшие день или два назад, были розовые, как вареные раки. Им еще пару дней мучиться от болезненных ожогов и ждать, когда облезут плечи, прежде чем они снова рискнут выйти на солнце. Урок не впрок. Так бывает каждое жаркое лето. Врачебные приемные забиты сидящими в ряд обгоревшими на солнце пациентами с красными лицами и покрытыми волдырями спинами.

Тропинка была крутая. Поднявшись наверх, Ева остановилась, чтобы перевести дух. Отдыхая, она обратила взгляд на море, видневшееся в обрамлении двух скалистых бастионов. У самого берега, за полосой песчаного пляжа, оно было зеленое, как нефрит, но дальше простиралась широкая лента насыщенной синевы. Горизонт, затянутый бледно-лиловой дымкой, лазурное небо.

Ее нагнала молодая семья. Отец нес на руках малыша полутора-двух лет, мать тащила за руку ребенка постарше. Тот плакал:

— Не хочу завтра ехать домой. Хочу побыть здесь еще неделю. Хочу остаться здесь навсегда.

Ева поймала взгляд молодой матери. Та едва сдерживалась. Ева хорошо ее понимала. Она вспомнила себя в этом же возрасте, с Ивэном, белокурым карапузом, льнувшим к ее руке. Словно наяву ощутила его ручонку, маленькую, сухую, шершавую, в своей ладони. Не злись на него, хотелось ей сказать молодой женщине. Не лишай себя радости. Ведь не успеешь оглянуться, как он вырастет, и ты навсегда потеряешь его. Наслаждайся каждым мимолетным мгновением жизни твоего ребенка, даже если он время от времени сводит тебя с ума.

— Не хочу домой, — вопил малыш.

Мать, глядя на Еву, состроила горестную мину; Ева усмехнулась в ответ, но ее доброе сердце кровью обливалось, жалея тех, кому завтра предстояло покинуть Корнуолл и пуститься в обратный долгий и утомительный путь в Лондон, где их ждали толпы народа на улицах, офисы, работа, автобусы и смрад выхлопных газов. Казалось, это вопиющая несправедливость, что им приходится уезжать, а она остается. Она могла находиться здесь вечно, потому что здесь жила.

Направляясь к своей машине, Ева молилась, чтобы жаркие деньки задержались. Сегодня вечером, к ужину, должны приехать Алек с Лорой, потому-то Еве и пришлось уйти пораньше с пляжа. Они едут из Лондона, а уже завтра утром, ни свет ни заря, Алек вновь уедет, отправится в невообразимо долгий путь в Шотландию, на свою рыбалку. Лора дней на десять, может, больше, останется в Тременхире. Потом Алек вернется и заберет ее в Лондон.

Алека Ева знала. Бледный, с каменным лицом, все еще убитый разводом, он приезжал к ним на свадьбу, и только за одно это она его полюбила. После, уже менее подавленный, он еще пару раз гостил у них с Джеральдом. Но с Лорой Ева не была знакома. Лора была больна, недавно из больницы, и Алек вез ее в Тременхир, чтобы здесь она восстановила силы после операции.

Вот почему необходимо, тем более необходимо, чтобы хотя бы еще чуть-чуть продержалась хорошая погода. Лоре нужен покой. Она будет завтракать в постели и лежать в саду, где ей никто не будет докучать. Она будет отдыхать и восстанавливать силы. А когда чуть окрепнет, может быть, вместе они будут ходить к морю, греться на солнышке и купаться.

Если с погодой повезет, будет гораздо легче. Живя здесь, на самом краю Корнуолла, Ева с Джеральдом каждое лето были вынуждены принимать кучу гостей: родственников, друзей из Лондона, молодые семьи, которые не могли себе позволить дорогущие отели. И благодаря стараниям Евы все они всегда великолепно проводили здесь время, но порой постоянные дожди и свирепые ветры даже Еву приводили в уныние, и хотя она прекрасно понимала, что не отвечает за погоду, ее почему-то не покидало чувство вины.

С этими мыслями она села за руль. Машина была раскалена, хотя она припарковала ее в скудной тени боярышника. Как была, в махровом халате, она опустила стекло на окне, впуская в салон свежий воздух, холодящий ее влажную голову, и поехала домой. Вверх по холму от бухты, на центральную дорогу. Через деревню, вдоль побережья. По мосту над железнодорожными путями, вдоль железной дороги, в город.

В былые времена, как-то поведал ей Джеральд, еще до войны, здесь были одни только сельскохозяйственные угодья, маленькие фермы, затерянные деревушки с крошечными церквами, имевшими квадратные башни. Церкви до сих пор стояли, но поля, на которых некогда выращивали брокколи и картофель, стали жертвой строительства и прогресса. Вдоль дороги стояли пансионаты, жилые многоквартирные дома, бензозаправочные станции и супермаркеты.

Вот она проезжает мимо вертолетного аэродрома, обслуживающего острова Силли. Дальше — большие ворота особняка, где теперь размещается отель. Когда-то за воротами росли деревья, но потом их вырубили, освободив место под плавательный бассейн с искрящейся на солнце голубой водой.

Между отелем и окраиной города был поворот направо с указателем на Пенварлоу. На эту дорогу Ева и свернула, выехав из потока машин. Дорога сузилась и, обрамленная по сторонам высокой живой изгородью, извиваясь, потянулась вверх по холму. И сразу она оказалась в идиллической сельской местности. Огороженные каменными заборчиками небольшие поля, на которых паслись коровы. Лесистые глубокие долины. Примерно через милю — крутой поворот, и ее взору открылась деревня Пенварлоу с низенькими домиками вдоль улицы. Ева миновала паб с выставленными под открытым небом столиками на мощеном переднем дворе, церковь десятого века, вросшую землю будто некий доисторический камень. Церковь окружали тисы и древние могилы с покосившимися надгробиями.

Деревенская почта также служила магазином, где торговали овощами, шипучими напитками и замороженными продуктами для приезжих туристов. По обеим сторонам распахнутой двери (магазин закрывался в семь вечера) стояли лотки с фруктами. Когда Ева проезжала мимо, в дверях появилась стройная женщина с копной кудрявых седых волос, в солнцезащитных очках и бледно-голубом сарафане. Она несла плетеную корзину с покупками. Ева посигналила. Женщина заметила ее, помахала. Ева затормозила у обочины.

— Сильвия.

Сильвия Мартин перешла тротуар, нагнулась к открытому окну, опершись рукой на крышу машины. Издалека, несмотря на седые волосы, она казалась невероятно молодой, но вблизи ее морщинистая обветренная кожа, заостренные скулы, отвислый подбородок производили шокирующее впечатление. Она поставила корзину на землю, сдвинула на лоб очки. Ева смотрела в ее поразительные глаза, не желтые и не зеленые, большие, широко распахнутые, обрамленные густо накрашенными ресницами. На веки она наложила бледно-зеленые тени, выщипанные в тонкие дуги брови имели безупречную форму.

— Привет, Ева. — Голос у нее был низкий, сиплый. — Купаться ездила?

— Да. В Гвенвоу. Целый день возилась и потом решила, что мне просто необходимо немного охладиться.

— Заводная ты. А Джеральд не захотел с тобой поехать?

— Должно быть, газон стрижет.

— Вы вечером дома? Я ему обещала отростки хризантемы, в моей оранжерее уже нет места. Подумала, может, принесу их, посидим, выпьем что-нибудь.

— О, чудесно. Конечно. — Ева помедлила в нерешительности. — Только вот что: сегодня Алек с Лорой приезжают…

— Алек? Алек Хаверсток? — Сильвия неожиданно улыбнулась обезоруживающе, как мальчишка. Ее лицо мгновенно преобразилось, разгладилось. — Погостить?

— Нет, он не останется. Только переночует. А вот Лора поживет у нас немного. Она только что из больницы, ей нужно восстановить силы. Ну да, конечно, — Ева хлопнула ладонью по рулю, — всегда забываю, что ты давно знаешь Алека.

— Мы с ним вместе играли на пляже сто лет назад. Ну нет, сегодня, пожалуй, не приду. В другой раз.

— Нет. — Ева не могла разочаровать Сильвию. Она представила, как та возвращается в пустой дом, проводит в одиночестве остаток этого чудесного дня. — Приходи. Непременно. Джеральд будет тебе рад. Я попрошу его налить нам «Пиммз».[23]

— Ну, если ты уверена, что я не помешаю.

Ева кивнула.

— Что ж, прекрасно. С удовольствием приду. — Она снова взяла свою корзину. — Отнесу это домой, возьму отростки. Буду через полчаса.

Они расстались. Сильвия пошла по улице в направлении своего маленького домика. Ева обогнала ее и поехала через деревню, миновала последний коттедж. Через сто ярдов потянулась каменная стена сада Тременхира с зарослями рододендрона. Ворота были открыты. Подъездная аллея огибала кусты азалии и кончалась у парадного входа, на участке, засыпанном гравием. Дверь по контуру увивала жимолость, и Ева, выбравшись из машины, сразу ощутила ее сильный аромат, усыпляющий и сладковатый в теплом воздухе безветренного вечера.

Она пошла не в дом, а на поиски Джеральда — через арку, образуемую эскаллонией, которая вела в сад. Она увидела подстриженный газон — травяной полосатый ковер из двух оттенков зеленого. Увидела мужа. Он лежал в шезлонге на террасе с вымощенным каменными плитами полом. На голове — морская фуражка, в руке — бокал с джином и тоником, на коленях — «Таймс».

Его вид, как всегда, доставил ей удовольствие. Джеральд никогда не тратил время попусту, и это было одно из его главных достоинств. Некоторые мужья, Ева знала, бесцельно прожигали жизнь — постоянно суетились, что-то делали, но ничего не доводили до ума. А Джеральд всегда был либо предельно занят, либо находился в полнейшем бездействии. Сегодня он целый день подстригал газон, значит, следующие пару часов будет отдыхать.

Ее белый халат попал в поле его зрения. Он поднял голову и, увидев жену, отложил газету и снял очки.

— Привет, дорогая. — Ева подошла к мужу, положила руки на подлокотники его кресла, склонившись, поцеловала его. — Хорошо поплавала?

— Великолепно.

— Садись, расскажи, как ты купалась.

— Не могу. Нужно насобирать малины.

— Побудь со мной минутку.

Ева присела на краешек шезлонга, закинула ногу на ногу. В расщелинах между каменными плитами пробивался пахучий тимьян. Она выдернула крошечный стебелек, размяла его в руках. Воздух наполнился травянистым ароматом.

— Я только что встретила Сильвию, — сообщила Ева мужу. — Она зайдет к нам. Принесет тебе отростки хризантемы. Я пообещала ей, что ты нальешь нам «Пиммз».

— А в другой день она не может зайти? Скоро ведь Алек с Лорой приедут.

— Мне кажется, она хочет увидеться с Алеком. Они вроде бы говорили, что будут к ужину, не раньше. Может быть… — Она собиралась сказать, что, может быть, стоит предложить Сильвии остаться у них на ужин, но Джеральд перебил жену:

— Надеюсь, ты не станешь приглашать ее на ужин.

— Почему бы нет?

— Потому что Лора не готова к новым знакомствам, во всяком случае, пока. Два дня как из больницы, целый день в автомобиле по жаре.

— Если человек зашел к тебе выпить, по-моему, неприлично выпроваживать его домой только потому, что тебе пришло время есть суп. Гостеприимные хозяева так не поступают.

— Ты не умеешь быть негостеприимной. Если повезет, Сильвия сама уйдет до их приезда.

— У тебя нет сердца, Джеральд. Сильвии так одиноко. Она все время одна. В конце концов, еще ведь так мало времени прошло со дня смерти Тома.

— Его уж год как нет. — Джеральд никогда не выбирал выражений и не опускался до банальностей. — И сердце у меня есть. Я очень хорошо отношусь к Сильвии, она мила и забавна. Но у каждого из нас своя жизнь. И я не позволю, чтобы ты сбивалась с ног, проявляя заботу сразу обо всех своих бедолагах. Каждый пусть ждет своей очереди. Сегодня вечером очередь Лоры.

— Надеюсь, она приятная женщина, Джеральд.

— Очаровательная.

— Откуда ты знаешь? Эрику ты терпеть не мог. Говорил, что она вбила клин между Алеком и его семьей.

— Я такого не говорил. Я вообще с ней не был знаком. Это Брайан ее терпеть не мог.

— Но мужчины, заключающие повторный брак, обычно всегда наступают на одни и те же грабли. Часто выбирают себе в супруги женщин, которые во всем схожи с их первыми женами.

— Не думаю, что это случай Алека. Брайан хорошо отзывается о его новой жене.

— Она очень молода. Чуть старше Ивэна.

— Значит, ты будешь видеть в ней дочь.

— Да.

Ева задумалась. Поднеся к носу стебелек тимьяна, она смотрела на сад.

От дома и террасы отлого простирался газон. По двум его сторонам росли камелии, в мае усыпанные розовыми и белыми цветами. Вдалеке, словно картина в раме — перспектива, тщательно продуманная неким давно почившим садовником, — виднелись бухта, клин синего моря, испещренный белыми парусами и маленькими суденышками.

Все еще беспокоясь о Сильвии, Ева предложила:

— Если пригласить еще и Ивэна, за ужином нас будет четное количество, и мы сказали бы Сильвии…

— Нет, — отрезал Джеральд, остановив на жене суровый взгляд своих синих глаз. — Даже не думай.

— Ладно, — сдалась Ева. Они одновременно улыбнулись, понимая друг друга без лишних слов.

У него она была первой женой, он у нее — вторым мужем, но она любила его так же сильно (хотя и по-другому), как и Филиппа Эшби, отца Ивэна. Джеральду теперь было шестьдесят шесть. Лысеющий, седовласый, в очках, он по-прежнему привлекал своей неординарной внешностью, был видным и обаятельным, как и в ту пору, когда они познакомились. Тогда Джеральд был командиром ее мужа и слыл самым интересным холостяком в ВМС. Деятельный и энергичный, он до сих пор отличался завидной статью: длинноногий (семейная особенность Хаверстоков), фигура подтянутая, без живота. На приемах и вечеринках он неизменно был объектом пристального внимания молодых женщин или сидел на диване в обществе стареющих дам, которые помнили, каким он был в молодости, и не переставали им восхищаться. Еву это не смущало. Напротив, вызывало чувство гордости и самодовольства, ибо в конечном счете ведь именно ее он выбрал себе в жены и привез в Тременхир.

Джеральд надел очки и снова принялся изучать результаты матчей по крикету. Ева встала и пошла в дом.

Британскую империю создали морские офицеры на свои личные средства. И хотя Джеральд Хаверсток родился лет на сто позже и не имел возможности участвовать в создании империи, принцип остался тот же. Успех на службе ему по большей части обеспечили отвага, способности и находчивость; к тому же он не боялся рисковать и ставить на карту свою карьеру. И он рисковал, потому что мог себе это позволить. Ему нравилась служба в ВМС; он был крайне амбициозен, но никогда не гнался за чинами, пусть и желанными, из финансовых соображений. Как офицеру высшего командного состава, ему приходилось сталкиваться с проблемами, касающимися безопасности людей, дорогостоящего оборудования и даже международных отношений, и в решении этих проблем он никогда не искал легких, половинчатых или очевидных вариантов. Своим лихим поведением он завоевал себе репутацию хладнокровного человека, что сослужило ему хорошую службу: заработал право поместить на капот своего большого черного служебного автомобиля адмиральский флажок.

Конечно, ему в немалой степени сопутствовала удача, и Тременхир был частью этого везения. Усадьбу Джеральду завещала пожилая крестная мать, когда ему было всего двадцать шесть лет. Вместе с земельным владением он получил и солидное состояние, накопленное путем хитроумных сделок с компанией «Грейт Уэстерн рейлуэй»,[24] и финансовое будущее Джеральда было обеспечено до конца его геройской жизни. Думали, что он уйдет из ВМС, станет жить в Корнуолле жизнью сельского помещика, но Джеральд слишком сильно любил свою службу, и до поры до времени, пока он не вышел в отставку, Тременхир был предоставлен сам себе.

Поместье находилось на попечении местного управляющего, на ферму нашелся арендатор, дом несколько раз на долгие сроки сдавали внаем. В отсутствии жильцов за усадьбой присматривал сторож, штатный садовник ухаживал за газоном и цветочными клумбами, вскапывал обнесенные стенами сад и огород, выращивал овощи.

Иногда, возвращаясь из-за границы в длительный отпуск, Джеральд сам останавливался в Тременхире. И тогда в усадьбу съезжались его близкие родственники, племянники и племянницы, друзья по службе. Старый дом оживал, полнился голосами и смехом. У парадного входа стояли машины, дети на газоне играли во французский крикет,[25] двери и окна были распахнуты настежь. На кухне постоянно что-то жарили, парили, пекли, здесь же, за выскобленным кухонным столом, все ели. Иногда в обшитой панелями столовой устраивались званые обеды и ужины при свечах.

Дом спокойно переносил все эти необычные веяния. Как пожилая добродушная тетушка, он не менялся, сохраняя безмятежность духа: та же обстановка, принадлежавшая старой крестной Джеральда, те же шторы, что она повесила, выцветшая обивка на стульях и креслах, викторианская мебель, фотографии в серебряных рамках, картины, фарфор.

Ева, приехавшая в Тременхир шесть лет назад в качестве жены Джеральда, произвела мало изменений.

— Здесь ужасно все обветшало, — сказал ей Джеральд, — но дом полностью в твоем распоряжении. Можешь хоть весь его перестроить.

Однако Ева ничего не хотела менять. На ее взгляд, Тременхир находился в идеальном состоянии. Источал покой, умиротворение. Ей нравились изысканные украшения и детали интерьера викторианской эпохи, старинные кресла и стулья, кровати с латунным каркасом, выцветшие ковры с цветочным орнаментом. Она не хотела менять даже шторы, и, когда они от старости начали расползаться, целыми днями листала каталоги «Либерти»,[26] подбирая ткани, которые по рисунку соответствовали бы вощеному ситцу, из которого были сшиты прежние шторы.

Теперь она вошла в дом через стеклянные окна-двери, что вели с террасы в гостиную. После яркого уличного света помещение казалось прохладным и сумеречным. Пахло душистым горошком, который Ева утром в большой вазе поставила на инкрустированный стол в центре комнаты. Из гостиной можно было выйти в широкий коридор с дубовым полом, который вел в просторный холл, а оттуда по деревянной лестнице с резными балясинами перил подняться мимо стрельчатого окна на верхний этаж, где висели старинные портреты и стояли украшенные резьбой большие шкафы, в которых некогда держали постельное и столовое белье. Дверь в их спальню была распахнута, отчего комната полнилась воздухом, а шторы с цветочно-геометрическим рисунком чуть раздувались под первыми порывами легкого вечернего ветерка. Ева сняла махровый халат и купальник, прошла в ванную и встала под душ, чтобы смыть соль с уже высохших волос. Потом надела свежее белье, бледно-розовые джинсы и кремовую шелковую блузку. Раньше волосы у нее были белокурые, теперь — почти белые. Она причесалась, подкрасила губы, подушилась.

Все, теперь за малиной, решила Ева. Она покинула спальню, по коридору дошла до двери на верхней площадке «черной» лестницы, ведущей на кухню. Но, взявшись за дверную ручку, она остановилась и, подумав немного, вместо того, чтобы спуститься вниз, отправилась по коридору в то крыло, где некогда располагалась детская, а ныне жила Мэй.

Она постучала в дверь.

— Мэй?

На ее зов никто не откликнулся.

— Мэй?

Ева отворила дверь, вошла. В комнате, находившейся в глубине дома, воздух был душный и спертый. Из окна вид был очаровательный — внутренний двор, дальше — поля, — но оно было плотно закрыто. В старости Мэй постоянно мерзла и потому не видела смысла в том, чтобы страдать, как она выражалась, от «завывающих сквозняков». Здесь было не только душно, но еще и тесно. Кроме тременхирской детской мебели, были еще вещи самой Мэй, которые она привезла с собой из Гемпшира: ее собственный стул, полированный сервировочный столик на колесиках, перед камином — коврик с узором из махровых роз, который сестра Мэй некогда связала для нее. На каминной полке фарфоровые фигурки — сувениры с позабытых приморских курортов — боролись за место со множеством фотографий в рамках. Почти на всех снимках были запечатлены либо Ева, либо ее сын Ивэн, оба в детском возрасте: когда-то давно Мэй была няней Евы, а потом, много лет спустя, волей-неволей, стала няней Ивэна.

Середину комнаты занимал стол, за которым Мэй ужинала или что-нибудь чинила. Ева увидела альбом для наклеивания вырезок, ножницы, клей. Наклеивание вырезок было новым развлечением Мэй. Она купила альбом в «Вулворте» во время одной из своих еженедельных поездок в Труро,[27] где она обедала с одной старой подругой и бесцельно бродила по магазинам. Это был детский альбом с изображением Микки Мауса на обложке, и он уже распух от вырезок. Помедлив в нерешительности, Ева стала листать альбом. Фотографии принцессы Уэльской, парусное судно, вид Брайтона, незнакомый ребенок в коляске. Это все были вырезки из газет и журналов, вклеенные аккуратно, но безо всякой логики.

О, Мэй.

Ева закрыла альбом.

— Мэй?

Ответа по-прежнему не было. Ее охватила паника. В последнее время она постоянно переживала за Мэй, опасаясь худшего. С ней мог случиться сердечный приступ или удар. Ева подошла к двери спальной, заглянула, со страхом думая, что сейчас увидит Мэй распростертой на ковре или бездыханной на кровати. Но здесь тоже было пусто, опрятно и душно. На прикроватной тумбочке тикали часы, постель была аккуратно заправлена, застелена покрывалом, которое Мэй связала сама.

Ева спустилась вниз и нашла Мэй там, где и боялась ее найти, — на кухне. Старушка суетилась без дела: расставляла посуду, банки и прочее не по тем шкафам, кипятила чайник…

Мэй не полагалось работать на кухне, но, стоило Еве отвернуться, она тотчас же сюда тайком пробиралась в надежде, что ей удастся помыть грязные тарелки или почистить картошку. Она хотела приносить пользу, и Ева, понимая ее желание, старалась давать старушке какие-нибудь пустячные задания, например очистить от шелухи горох или погладить салфетки, пока сама Ева готовила ужин.

Ее никак нельзя оставлять одну на кухне. Ноги ее держали плохо, она постоянно теряла равновесие и хваталась за что ни попадя, дабы не упасть. Зрение у нее тоже слабело, координация движений была нарушена, и выполнение самых простых задач — нарезать овощи, заварить чай, спуститься или подняться по лестнице — могло окончиться для нее катастрофой. Ева жила в постоянном страхе, что Мэй порежется, обожжется, сломает ногу, и тогда придется вызывать врача и «скорую», которая отвезет ее в больницу. А уж в больнице, наверняка, Мэй покажет себя во всей красе. Возможно, станет оскорблять врачей, пока те ее осматривают, а то выкинет и еще что похуже: стащит виноград у другого пациента или вышвырнет в окно свой ужин. Это вызовет подозрения у администрации, они станут задавать лишние вопросы. И Мэй поместят в богадельню.

Это-то и пугало Еву, ибо она знала, что Мэй выживает из ума. Альбом с Микки Маусом был не единственным тревожным симптомом. Примерно месяц назад Мэй вернулась из Труро с детской шерстяной шапочкой, которую она носила, как стеганый чехольчик на чайник, — натягивала на уши всякий раз, когда выходила на улицу. Письмо, что Ева поручила Мэй отнести на почту, через три дня она нашла в холодильнике. Свежеприготовленное жаркое Мэй выбросила в ведро для пищевых отходов.

Своими тревогами Ева поделилась с Джеральдом, и тот твердо сказал, чтобы она не изводила себя беспокойством раньше времени. Ему все равно, заверил он жену, что Мэй не в своем уме. Она никому не причиняет вреда и, если не будет поджигать шторы или дико вопить посреди ночи, как несчастная миссис Рочестер,[28] пусть живет в Тременхире, пока не отдаст богу душу.

— А если с ней произойдет несчастный случай?

— Давай не будем волноваться заранее.

Пока обходилось без несчастных случаев. Но…

— Мэй, дорогая, что ты задумала?

— Не нравится мне, как пахнет этот кувшин для молока. Хочу ошпарить его кипятком.

— Он абсолютно чистый, не нужно его ошпаривать.

— Если не ошпаривать кувшины в такую погоду, можно подхватить диарею.

Некогда Мэй была пышной женщиной, в теле, но к восьмидесяти годам усохла. Пальцы узловатые, крючковатые, будто корни старых деревьев; чулки на ногах морщатся, близорукие глаза потускнели.

Она была идеальной няней, любящей, терпеливой и очень разумной. Но даже в молодости придерживалась твердых нравственных убеждений, по воскресеньям всегда ходила в церковь, ратовала за строгий образ жизни. К старости ее нетерпимость стала граничить с фанатизмом. Приехав вместе с Евой в Тременхир, она отказалась посещать местную деревенскую церковь и стала прихожанкой скромной часовни в городе — мрачного здания, расположенного на глухой улице, где священник в своих проповедях вещал об ужасах пьянства. Мэй вместе с другими членами паствы еще раз дала обет трезвости и своим надтреснутым голосом вознесла молитвы к Богу.

Чайник закипел.

— Я налью воды в кувшин, — сказала Ева.

И налила. Лицо у Мэй было недовольное. Чтобы ублажить ее, Еве пришлось придумать ей занятие.

— Мэй, будь милочкой, насыпь в солонки соль и отнеси их на обеденный стол. Я уже накрыла к ужину и цветы поставила, а про соль забыла. — Она рылась в шкафах. — Где большая миска с синей полоской? Хочу набрать в нее малины.

Мэй с выражением мрачного удовлетворения на лице достала миску с полки, где стояли кастрюли.

— В котором часу приезжают мистер и миссис Алек? — спросила она, хотя Ева говорила ей это двадцать раз.

— Сказали, что будут к ужину. Еще миссис Мартен обещала отростки принести, — будет здесь с минуты на минуту, останется выпить что-нибудь. Если услышишь, что она пришла, передай ей, что адмирал на террасе. Он позаботится о ней до моего возвращения.

Мэй поджала губы, прищурилась. Так она выражала свое неодобрение. Для Евы ее реакция не явилась неожиданностью, ибо Мэй была категорически против употребления спиртного и недолюбливала Сильвию Мартен. Об этом вслух никогда не говорили, но все, включая Мэй, знали, что Том Мартен умер от пьянства. В этом отчасти заключалась трагедия Сильвии, ибо она осталась не только вдовой, но еще и без денег. Поэтому Ева жалела ее и всячески старалась помогать ей.

А еще Мэй считала Сильвию легкомысленной женщиной.

— Вечно целует адмирала, — недовольно бурчала она, и было бессмысленно объяснять ей, что Сильвия знает адмирала почти всю свою жизнь.

Мэй невозможно было убедить, что Сильвия не преследует какие-то свои тайные цели.

— Хорошо, что она придет сюда. Ей, должно быть, ужасно одиноко.

— Хм, — скептически хмыкнула Мэй. — Одиноко. Я могла бы такое рассказать, что у тебя уши завянут.

Ева потеряла терпение.

— Я не хочу это слышать.

Положив конец нелепому разговору, она повернулась к Мэй спиной и покинула кухню через дверь, ведущую непосредственно в просторный защищенный от ветра внутренний двор. Сейчас немного сонный в лучах вечернего солнца, двор имел четырехугольную форму, образуемую гаражами, старым каретным сараем и домиком, где некогда жили садовники. За одной высокой стеной лежал огород. В центре двора находилась голубятня. В ней — белые голуби. Сидят на жердочках, воркуют, хлопают крыльями, перелетая с места на место. Между голубятней и гаражами натянуты веревки, на которых сохнет белье: кипенно-белые наволочки и кухонные полотенца, застиранные белые пеленки — уже сухие, хрустящие. Повсюду во дворе стоят кадки и ящики разных размеров — с геранью, с травами. Воздух полнится терпким ароматом розмарина.

Когда Джеральд вышел в отставку и поселился в Тременхире, каретный сарай и садовничий домик пустовали. Бесхозные, полуразрушенные, они превратились в хранилище сломанной садовой техники, гниющей упряжи и ржавого инвентаря — в общем, всего того, что оскорбляло его воспитанную на флоте любовь к порядку. Он потратил немало усилий и средств, чтобы отремонтировать эти постройки и переоборудовать их в жилые помещения. После того как домики обставили мебелью и всеми необходимыми удобствами, их стали сдавать в аренду отдыхающим.

Сейчас оба домика были заселены, но не отпускниками. В бывшем каретном сарае вот уже почти год жил сын Евы Ивэн, плативший Джеральду щедрую арендную плату за эту привилегию. Садовничий домик занимали загадочная Друзилла и ее пухлый смуглый малыш Джошуа. Как раз пеленки Джошуа и сушились во дворе. Друзилла за свое проживание пока еще не заплатила ни пенса.

Ивэна дома не было. Его автомобиля Ева не видела; входная дверь, по бокам которой стояли деревянные кадки с розовой пеларгонией, была заперта. Утром вместе со своим партнером по бизнесу Мэти Томасом, загрузив грузовик Мэти образцами мебели, произведенной на их маленькой фабрике в Карнеллоу, он отправился в Бристоль в надежде найти постоянных заказчиков в лице директоров тамошних больших магазинов. Ева понятия не имела, когда он вернется.

Дверь в домик Друзиллы была открыта, но ни самой Друзиллы, ни малыша ее видно не было. Правда, пока Ева стояла во дворе, из домика донеслись звуки флейты, и теплый благоуханный вечер наполнился звуками музыки. Ева слушала зачарованно. Играли произведение Вилла-Лобоса.

Значит, Друзилла занималась на флейте. Что делал Джошуа, одному богу было известно.

Ева вздохнула.

И я не позволю, чтобы ты сбивалась с ног, проявляя заботу сразу обо всех своих бедолагах.

Сколько ж у нее бедолаг! Сильвия, Лора, Мэй, Друзилла, Джошуа, Ив…

Ева осеклась. Нет. Не Ивэн. Ивэн не бедолага. Ему тридцать три года, он дипломированный архитектор и абсолютно самостоятельный человек. Несносный, пожалуй, чересчур привлекательный, что ему только во вред, но вполне может сам о себе позаботиться.

Пойду-ка я лучше за малиной, сказала себе Ева. Нечего без дела изводить себя тревогами за Ивэна.

Когда она вернулась в дом с малиной, Сильвия уже была у них в гостях. Через стеклянные двери Ева вышла на террасу и увидела там ее вместе с Джеральдом. Сидя в непринужденных позах, благочинные, они неспешно болтали о том о сем. Пока Ева собирала малину, Джеральд потрудился принести на террасу поднос с напитками, бокалами, бутылками, нарезанным лаймом и ведерком со льдом, и все это теперь стояло между ними на маленьком столике.

Сильвия вскинула голову и, увидев Еву, подняла бокал.

— Видишь, за мной ухаживают, как за самой дорогой гостьей!

Ева взяла еще один стул и села рядом с мужем.

— Что тебе налить, дорогая?

— «Пиммз», если можно.

— Еще и с лаймом… Какие деликатесы! — воскликнула Сильвия. — Где вы берете лаймы? Я их сто лет не видела.

— В супермаркете городском нашла.

— Надо и мне туда съездить купить, пока совсем не пропали.

— Извини, что сама тебя не встретила. Джеральда сразу нашла?

— Не совсем. — Сильвия по-мальчишески улыбнулась. — Я сначала вошла в дом, стала вас звать, но никто не откликался. Чувствовала себя полной дурой. Потом Мэй наконец-то пришла на помощь, сообщила, что Джеральд здесь. Должна сказать, — Сильвия поморщила нос, — она не очень обрадовалась моему приходу. Но, правда, она вообще меня не жалует.

— Не обращай на нее внимания.

— Забавная старушка, да? Знаешь, я тут на днях встретила ее в деревне. Жарища стояла несусветная, а она в какой-то дикой шерстяной шапке. Я глазам своим не поверила. Она, наверно, сварилась.

Ева откинулась на стуле и с улыбкой покачала головой, не зная, плакать ей или смеяться.

— Да знаю я, дорогая. Ужасно, да? Она купила ее в Труро пару недель назад и с тех пор не снимает. — Ева машинально понизила голос, хотя было маловероятно, что Мэй — где бы она ни находилась — могла услышать их разговор. — Она еще купила себе детский альбом с Микки Маусом на обложке и теперь вклеивает туда вырезки из газет.

— Не вижу в том ничего предосудительного, — сказал Джеральд.

— Безусловно. Просто это несколько неожиданно. Странно. Уж и не знаю, чего от нее ожидать. Я… — Ева умолкла на полуслове, сообразив, что сболтнула лишнего.

— Ты же не думаешь, что она тронулась умом? — В голосе Сильвии чувствовался ужас.

— Разумеется, нет, — твердо сказала Ева. Об ее опасениях никто не должен догадываться. — Просто стареет.

— Ну, даже не знаю, мне кажется, вы с Джеральдом святые, заботитесь о старушке.

— Я не святая. Мы с Мэй вместе почти всю мою жизнь. Она меня вынянчила, потом Ивэна. В трудную минуту она всегда была рядом, всегда была мне поддержкой и опорой, как незыблемая скала. Когда Филипп заболел… В общем, без Мэй бы я не справилась. Нет, я не святая. Если кто и святой, так это Джеральд. Он безропотно взял ее в свой дом, когда женился на мне, дал ей крышу над головой.

— У меня не было выбора, — заметил Джеральд. — Я сделал Еве предложение и услышал в ответ, что, если она выйдет за меня, мне также придется жениться и на Мэй. — Он подал жене бокал с напитком. — Представляешь?

— И Мэй не возражала против того, что ей придется покинуть Гемпшир и переселиться сюда?

— Нет, она спокойно к этому отнеслась.

— Она присутствовала на нашей свадьбе, — добавил Джеральд. — На ней была фантастическая шляпка — блин, усыпанный розами. Просто настоящая подружка невесты, только очень старая и очень сердитая.

Сильвия рассмеялась.

— Она и медовый месяц с вами проводила?

— Нет. Тут уж я топнул ногой. Но, к тому времени когда мы вернулись в Тременхир, она уже здесь обустроилась и предъявила мне целый список претензий.

— Джеральд, ты несправедлив…

— Знаю. Это шутка, дорогая. Тем более что благодаря Мэй мои рубашки всегда выглажены, а носки заштопаны. Правда, у меня примерно час уходит на то, чтобы их найти, она вечно кладет вещи не в те ящики.

— Она и Ивэну все стирает, — сказала Ева. — И я уверена, ей не терпится заняться серыми пеленками Джошуа, прокипятить их как следует. Вообще-то, подозреваю, она не прочь бы и самого Джошуа к рукам прибрать, но пока еще попыток таких не делала. Полагаю, в ней борются инстинкты няни и сомнения насчет Друзиллы.

— Друзилла, — повторила Сильвия необычное имя. — Если подумать, никакое другое имя ей и не подошло бы, да? Экзотическая дама. Давно она здесь живет?

— Понятия не имею, — небрежно бросил Джеральд.

— Она вам не мешает?

— Ничуть, — заверила Сильвию Ева. — Мы ее почти не видим. Она все больше с Ивэном общается. Вечерами они порой сидят у ее дома на кухонных стульях, пьют вино. Представляете картинку: веревки с бельем, голуби воркуют, герань, сами они немного такие богемные. И Тременхир сразу становится похож на Неаполь или на маленькие дворики, что всюду встречаются в Испании. Очень мило. Иногда слышно, как она играет на флейте. Сегодня вечером тоже играла. Так романтично.

— Сейчас они с Ивэном тоже во дворе? Пьют вино под сенью развешанного белья?

— Нет, Ивэн с Мэти уехали на целый день в Бристоль. Пытаются привлечь заказчиков.

— Как их фабрика поживает?

— Нормально, насколько нам известно, — ответил Джеральд. — Пока еще, кажется, не обанкротились. Сильвия, твой бокал пуст, давай еще налью.

— Так… — Она демонстративно посмотрела на часы. — Ведь Алек с женой должны быть с минуты на минуту?..

— Пока еще не приехали.

— Тогда выпью еще бокальчик, но после мне пора домой.

— Мне так жаль, — сказала Ева, — что я не могу предложить тебе остаться на ужин. Но Лора, я думаю, очень устанет с дороги, и мы, наверняка, рано поужинаем, чтобы она могла сразу лечь спать.

— Очень хочется с ней познакомиться.

— Придешь на ужин в другой раз. Посмотрим, как она себя чувствует, может ли принимать гостей.

— И Алека я сто лет не видела.

— Увидишь, когда он приедет за Лорой, чтобы увезти ее назад в Лондон.

— Последний раз, когда он гостил здесь, Том был еще жив… О, спасибо, Джеральд. Помните? Мы все пошли ужинать в «Ловушку для омаров».

Да, думала Ева, и Том тогда напился в дым. Интересно, Сильвия тоже это помнит? Очевидно, нет. Иначе вообще не стала бы упоминать об этом. Возможно, месяцы, прошедшие со дня смерти Тома, были добры к Сильвии, затуманили ее память, вымарав из нее все плохое, сохранив только счастливые моменты. Ева знала, что так бывает, хотя ее саму эта участь миновала. После смерти Филиппа у нее не было плохих воспоминаний, потому что все двадцать пять лет их совместной жизни были годами добрых отношений, веселья и любви. Ей повезло, что она была счастлива в браке с Филиппом, а вот к Сильвии, похоже, судьба не очень благоволила. Жизнь скупа на радости и порой ужасно несправедлива.

Солнце уже закатывалось за горизонт. Стало прохладнее, зато появились кусачие мошки. Сильвия отмахнулась от одной и откинулась на спинку стула, глядя на стриженый газон.

— Тременхир всегда такой ухоженный, просто фантастика, — промолвила она. — Ни одной сорной былинки. Даже на тропинках. Как ты борешься с сорняками, Джеральд?

— Распыляю специальное средство, — признался он.

— Том тоже так делал, а я тяпкой орудую. Мне кажется, прополка лучше помогает; по крайней мере, сорняки не лезут опять. Кстати, я тут с викарием разговорилась, и он сказал, что на праздник в следующем месяце ты выставишь прилавок с садовыми растениями. Тебе нужны какие-нибудь?

— Конечно.

— Тогда я подберу что-нибудь. — Сильвия опустошила свой второй бокал, поставила его на столик и потянулась за своей сумкой, собираясь уходить. — Я взяла отростки герани, у которой листья так чудесно пахнут лимоном…

Ева отвлеклась от их разговора. В тишине вечера она услышала тихий рокот автомобиля, приближавшегося по дороге со стороны деревни. Машина замедлила скорость, въехала в ворота, под ее колесами заскрипел гравий. Ева вскочила.

— Приехали.

Джеральд с Сильвией тоже встали, и втроем они направились по газону к арке из эскаллонии — устремились навстречу прибывшим. Перед домом рядом со стареньким автомобилем Сильвии, стоял красивый темно-красный БМВ-купе. Алек уже вышел из машины, открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья и, придерживая жену под локоть, помогал ей выбраться.

В первую минуту Ева подумала, что Лора гораздо моложе, чем она себе ее представляла. Хрупкая темноглазая девочка с распущенными густыми темными волосами. Одета как подросток: потертые джинсы, синяя хлопчатобумажная рубашка свободного покроя, открытые сандалии на босу ногу. На руках она держала миниатюрную длинношерстную таксу (на вид помесь лисы и белки, подумала Ева).

И первое, что сказала ей Лора:

— Простите, мне очень неудобно, но, может быть, вы позволите, чтобы Люси пожила здесь со мной?

Сильвия тащилась домой в своем маленьком автомобиле. Мотор работал с незнакомым дребезжанием — признак какой-то неисправности. Ворота ее дома, на которых красовалась сделанная краской надпись «Роскенуин», были открыты. Она всегда считала, что это вычурное название для такого маленького обычного домика, но он так назывался, когда они с Томом его купили, и они так и не удосужились придумать что-нибудь лучше.

Она припарковалась перед входом, взяла с сиденья сумку и вошла в дом. В тесной прихожей было тихо, как на кладбище. Она стала проверять почту, совсем забыв, что почтальон уже приходил и писем не принес. Сильвия бросила сумку у подножия лестницы. Безмолвие давило на нее, как нечто осязаемо тяжелое. Тишину нарушало только медленное тиканье часов на верхней площадке лестницы.

Сильвия прошла в гостиную, настолько маленькую, что в ней помещались только диван, два кресла и стол, над которым висели книжные полки. В камине лежала зола, хотя огонь она не разжигала вот уже несколько дней.

Она нашла сигарету, закурила и, нагнувшись, включила телевизор. Стала нажимать на кнопки, просматривая каналы. Не найдя ничего интересного, выключила телевизор. После всплеска бессмысленных шумов ее снова окутала давящая тишина. Было только восемь вечера. До сна еще как минимум два часа. Может, что-нибудь выпить? Нет, у Евы с Джеральдом она уже выпила два бокала, а с алкоголем нужно быть осторожнее. Тогда ужинать? Вообще-то, она не голодна, да и готовить неохота.

Стеклянная дверь, ведущая в сад, была открыта. Сильвия бросила недокуренную сигарету в холодный камин и вышла на улицу, захватив с собой ножницы, что лежали в деревянной корзине. Солнце почти зашло, на газоне лежали длинные тени. Она зашагала по траве к клумбе, принялась бесцельно обрывать увядшие головки роз.

Одна колючая ветка запуталась в подоле ее платья. Рассерженная, она нетерпеливым движением дернула ткань, пытаясь отцепиться от куста, но по неосторожности уколола о зазубренный шип большой палец.

Сильвия вскрикнула, поднесла руку к липу, осматривая ранку. На пальце проступила кровь. Крапинка, капля, ручеек. Сильвия смотрела, как миниатюрная алая речка стекает в ладонь.

Слезы навернулись на глаза и заструились по щекам. В мглистых сумерках она стояла в своем саду, охваченная неизбывным горем одиночества, и плакала, глядя на кровоточащий палец.

Комната, которую им отвели, по сравнению с их спальней на Эбигейл-креснт, казалась огромной. Здесь были розоватый ковер с цветочным узором, камин, два вытянутых больших окна с выцветшими шторами из вощеного ситца, присборенными и перетянутыми с боков шнурами с кисточками. Кровать с латунным каркасом была большая, не терялась в огромной комнате; льняные простыни и наволочки были отделаны по краям ажурной строчкой и украшены вышивкой. Туалетный столик из красного дерева для Лоры, высокий комод для Алека. Открытая дверь вела в их ванную, некогда служившую гардеробной. Переоборудование, похоже, свелось к замене кровати на ванну, потому что здесь тоже на полу лежал ковер, был камин, и даже стояла парочка на вид уютных кресел.

Лора лежала в постели и ждала Алека. Она удалилась в свою комнату сразу после ужина, внезапно почувствовав себя смертельно усталой. Алек остался внизу в столовой, чтобы выпить с Джеральдом по бокалу портвейна и поговорить о мироустройстве. Они сидели за столом, в комнате витал аромат сигар.

Дом произвел на Лору приятное впечатление, в нем царила, как ей показалось, атмосфера уюта и покоя. Слабая после операции, она легко поддавалась слезам и страхам, и, естественно, нервничала, что ей придется долго гостить у чужих людей. Свои опасения она держала при себе, боялась, что Алек в последний момент передумает и оставит всякие мысли о поездке в Гленшандру и о лососях, ждущих, чтобы их выловили из реки, но чем ближе они подбирались к месту назначения, тем молчаливее она становилась.

Лора боялась, что Тременхир окажется подавляюще грандиозным особняком, а великолепный Джеральд — пугающе знающим и изысканным, что у нее не найдется общих тем для разговора с Евой, что Ева с Джеральдом сочтут ее скучной дурочкой и будут проклинать тот день, когда они, вняв просьбе Алека, согласились принять ее в своем доме.

Но потом она поняла, что все будет хорошо. Искренняя радость на их лицах, нескрываемая любовь к Алеку, теплое приветствие — все это рассеяло сомнения Лоры, растопило ее робость. Даже против Люси они не возражали. А дом, вовсе не грандиозный особняк, оказался даже немного обшарпанным, но милым и уютным. И Лоре сразу же по приезде предложили принять ванну, о чем она мечтала всю дорогу. После в гостиной они выпили по бокалу хереса, потом перешли в столовую, отделанную панелями, со свечами, с очаровательными подробно выписанными морскими пейзажами викторианской эпохи. На ужин они ели форель, приготовленную на гриле, салат и малину с густыми топлеными сливками.

— Это малина с нашего огорода, — доложила ей Ева. — Завтра еще наберем. Если всю не съедим, положим в холодильник.

Завтра. Завтра Алек уедет.

Закрыв глаза, она пошевелила ступнями, начавшими неметь под тяжестью Люси, расположившейся у нее на ногах под одеялом. Ей казалось, что ее тело под прохладными мягкими простынями какое-то плоское, невесомое, как-то по-странному оголенное. После операции боль ее не терзала, но она была обессилена и, когда наконец-то легла в постель, испытала настоящее блаженство.

Лора все еще не спала, когда пришел Алек. Он затворил дверь и, подойдя к кровати, поцеловал ее в лоб. Потом отвернул одеяло, под которым пряталась Люси, и перенес ее в корзину у камина. Люси, недовольная таким обращением, посмотрела на него с холодным упреком в глазах, но из корзины не вылезла. Поняла, что сейчас не до нее.

Стоя спиной к жене, Алек опустошил карманы, аккуратно разложив на комоде свои ключи, часы, мелочь, бумажник. Потом развязал и снял галстук.

Наблюдая за ним, Лора пришла к выводу, что быть защищенной — это значит лежать в постели и смотреть, как готовится ко сну твой муж. Она вспомнила, как много лет назад, в детстве, ей разрешили спать вместе с мамой, потому что она еще не совсем оправилась от какой-то пустячной болезни. Она лежала в постели матери и так же, как сейчас, из-под отяжелевших век следила сонным взглядом за тем, как мама расчесывает волосы, мажет кремом лицо, надевает прозрачную ночную сорочку.

Алек погасил свет и лег рядом. Лора приподняла голову на подушке, чтобы он просунул под нее свою руку. Теперь они были по-настоящему вместе. Алек повернулся к ней, положил другую руку ей на грудь. Стал медленно водить пальцами по ее телу, лаская, успокаивая. В открытые окна струился теплый ночной воздух, полный загадочных запахов и тихих необъяснимых деревенских звуков.

— Все будет хорошо, — промолвил он.

Утверждение — не вопрос.

— Да, — отозвалась она.

— Ты им очень понравилась. Они от тебя в восторге. — Она почувствовала улыбку в его голосе.

— Чудесное место. Чудесные люди.

— Я уже начинаю жалеть, что мне нужно ехать в Гленшандру.

— Алек!

— Тременхир всегда на меня так действует.

На подобное замечание, подумала Лора, другие женщины, другие жены, более уверенные в себе, воскликнули бы игриво: «Тременхир! А я-то надеялась, что это со мной ты не хочешь расставаться». Но у нее не было ни желания, ни смелости жеманничать с мужем.

— Едва ты выедешь за ворота, все твои помыслы будут устремлены к Гленшандре, — сказала Лора. (Остальные уже там, ждут его. Его старые друзья. Он окунется в свою прежнюю жизнь, какой она была до Лоры, в жизнь, о которой она знала очень мало и одновременно слишком много. Ее глаза наполнились слезами.) — В журналах всегда пишут, что супругам периодически нужно отдыхать друг от друга, — добавила она, стараясь, чтобы голос прозвучал беспечно. — Это укрепляет брак, придает особый вкус супружеским отношениям.

— Прямо как кулинарный рецепт.

Слезы покатились по ее щекам.

— И потом, десять дней — это совсем недолго.

Лора отерла слезы. Алек поцеловал жену.

— По возвращении я надеюсь застать тебя толстой, загорелой и здоровой, — сказал он ей. — А теперь спи.

Рано утром их разбудила пронзительная трель будильника, который Алек завел на половину шестого. Он встал, а Лора осталась в постели, дремала, пока он принимал ванну и брился. После она смотрела, как он одевается, кладет в дорожную сумку свои немногочисленные вещи. Когда он собрался, она тоже встала с постели, накинула халат, взяла Люси из корзины. Они покинули комнату, спустились по лестнице. Старый дом и его обитатели спали. Алек отпер входную дверь, они вышли на улицу. Светало, было по-утреннему холодно и туманно. Лора опустила Люси на землю и, поеживаясь, наблюдала, как Алек положил в машину сумку, нашел тряпку, вытер утреннюю росу с ветрового стекла. Швырнув тряпку в машину, он повернулся к жене.

— Лора.

Она подошла к нему, он ее обнял. Она слышала, как под рубашкой и свитером бьется его сердце. Представила, как он целый день едет и едет по автострадам, ведущим на север, в Шотландию.

— Будь осторожен за рулем.

— Постараюсь.

— Остановись где-нибудь на ночь, если устанешь.

— Непременно.

— Ты всем очень дорог.

Он улыбнулся, поцеловал ее и выпустил из своих объятий. Потом сел в машину, пристегнулся ремнем безопасности, захлопнул дверцу. Завел мощный двигатель и поехал — мимо азалий, через ворота, по дороге через деревню. Лора стояла, прислушиваясь, пока вдали не растворился рокот мотора его автомобиля. Потом позвала Люси и вернулась в дом, поднялась в свою комнату. Она замерзла, но постель, когда она вновь забралась в нее, была уютно теплая, потому что Алек перед тем, как они спустились, включил электроодеяло.

Она проспала до полудня, и, когда пробудилась, комната была залита ярким солнечным светом. Лора встала с кровати, подошла к окну и, положив голые руки на теплый подоконник, выглянула на улицу. Сад томился в знойной атмосфере очередного чудесного денька. На одной из клумб возился какой-то мужчина в комбинезоне. Вдали виднелся кусочек моря — голубая чаша.

Лора оделась, спустилась и пошла на голоса, доносившиеся из кухни, где увидела Еву в переднике, что-то помешивавшую на плите фирмы «Ага», и старушку, которая, сидя за столом, лущила горох. При появлении Лоры обе женщины оторвались от своих занятий и посмотрели на нее.

— Простите, что я так поздно.

— Ничего, ты должна была выспаться. Алек нормально уехал?

— Да, где-то без четверти шесть.

— Лора, познакомься: это Мэй. Ты вчера ее не видела. Мэй живет с нами.

Лора и Мэй обменялись рукопожатием. Рука Мэй, пораженная артритом, была холодной от гороха.

— Здравствуйте.

— Рада знакомству, — поприветствовала ее Мэй и вновь занялась лущением гороха.

— Давайте помогу чем-нибудь?

— Не надо. Ты должна отдыхать.

— Я не могу сидеть сложа руки или слоняться без дела.

— В таком случае… — Ева отошла от плиты к одному из кухонных шкафов и, нагнувшись, достала миску: — Собери-ка на вечер еще малины.

— Где она растет?

— Я покажу.

Вместе с Лорой Ева вышла во двор и показала на калитку, ведущую в огород.

— Малинник в дальнем конце, под сеткой, чтобы птицы не поклевали. Если увидишь, что кто-то собирает там горох, это Друзилла. Я ей разрешила.

— А кто это — Друзилла?

— Она живет здесь, в том домике. Играет на флейте. У нее есть малыш, его зовут Джошуа. Надеюсь, он тоже там с ней. Она чудаковатая на вид, но абсолютно безобидная.

Огород был очень старый; грядки, одну от другой, аккуратно отделяли деревянные бортики. В замкнутом пространстве — огород был обнесен стенами — было жарко и душно, ни ветерка. Пахло древесиной, мятой, тимьяном, свежевскопанной землей. Лора пошла по дорожке, в конце которой стояла огромная старомодная детская коляска. В ней сидел крупный малыш. Смуглый, как прожаренные зерна кофе, он был без головного убора и вообще без всякой одежды. Рядом его мать, наполовину скрытая за зелеными кустами, собирала горох.

Лора остановилась, любуясь малышом. Потревоженная ее появлением, Друзилла подняла голову и посмотрела на Лору поверх решетки, увитой стеблями гороха. Их взгляды встретились.

— Привет, — поздоровалась Лора.

— Привет. — Друзилла поставила корзину на землю и подошла к Лоре поболтать. Сложив на груди руки, она плечом прислонилась к одному из шестов.

— Чудный малыш.

— Его зовут Джошуа.

— Знаю. Ева сказала. Я — Лора Хаверсток.

— А я — Друзилла.

Выговор выдавал в ней уроженку севера Англии, что Лору немало удивило, потому что внешность у Друзиллы была экзотическая. Маленькая, хрупкая женщина — даже не верилось, что упитанного Джошуа вскормили столь худосочные корни, — со светлыми глазами и пышной копной непослушных волос цвета пакли, которые, казалось, сроду не знали ножниц. Пытаясь хоть как-то пригладить их, Друзилла перевязала голову плетеным шнуром, над которым ее волосы раздувались, как полиэтиленовая купальная шапочка, а ниже, густые, сухие и кудрявые, торчали в разные стороны.

Наряд ее был не более традиционен, чем прическа. Трикотажная сорочка с низким вырезом, скрывавшая ее плоскую, как у ребенка, грудь; сверху, несмотря на жару, бархатный пиджак, кое-где изъеденный молью; широкая длинная юбка из плотного хлопка почти до щиколоток; ступни голые и грязные.

Эксцентричный наряд Друзиллы дополняли украшения: сережка с синими камнями, свисающая с одного уха; на шее — нитка бус и пара серебряных цепочек; на тонких запястьях позвякивают браслеты; удивительно изящные пальцы унизаны кольцами. Лора без труда представила, как Друзилла играет на флейте.

— Ева сказала, что ты здесь. Она послала меня за малиной.

— Это там. Ты приехала вчера вечером, да?

— Верно.

— Надолго?

— Дней на десять, наверное.

— Ева говорила, ты не совсем здорова.

— Пару дней лежала в больнице. Ничего серьезного.

— Здесь ты быстро поправишься. Тут спокойно. Аура хорошая. Ты не находишь? Согласна, что здесь хорошая аура?

Лора сказала, что да, аура здесь хорошая. Она действительно так считала.

— А Ева милейшая женщина. Чудесная. Одолжила мне эту коляску для Джоша, у меня ведь своей нет. Раньше таскала его в старой коробке из-под продуктов, а он тяжеленный. С коляской гораздо сподручнее.

— Конечно.

— Ладно. — Друзилла выпрямилась, отошла от шеста. — Пойду дальше собирать. У нас на обед сегодня горох, верно, утенок? Горох с макаронами. Любимое блюдо Джоша. Еще увидимся.

— Надеюсь.

Друзилла снова исчезла в листве, а Лора с миской в руках пошла искать малинник.

После обеда они лежали в саду в шезлонгах, которые Ева поставила в крапчатой тени тутового дерева, — на солнце сидеть было слишком жарко. Джеральд отправился в Фалмут на какую-то встречу, связанную с яхт-клубом, а Мэй, после того как посуда была вымыта, удалилась в свои покои на верхнем этаже.

— Можно поехать на пляж, — спустя некоторое время предложила Ева, но потом они обе пришли к выводу, что погода слишком знойная и им совсем не хочется садиться в машину и куда-то ехать даже ради того, чтобы искупаться в море. Они решили довольствоваться отдыхом в саду, где находиться было приятно: благоухали розы, в листве щебетали птицы.

Ева взяла с собой кусок гобеленовой ткани и, ловко орудуя иголкой с ниткой, шила чехол на стул. Лора блаженствовала в безделье, наблюдая за Люси. Та, маленький бурый комочек с загнутым крючком хвостом, радостно обнюхивала бордюры и кустарники в поисках кроликов. Наконец это занятие ей наскучило, и она, перебежав газон, резво запрыгнула хозяйке на колени. Лора стала поглаживать ее бархатистую на ощупь теплую шерстку.

— Прелестное существо, — сказала Ева. — И такая воспитанная. Давно она у тебя?

— Три года. Она жила со мной в Фулеме, ходила со мной на работу, спала под моим рабочим столом. Она привыкла хорошо себя вести.

— Я даже не знаю, чем ты занималась до того, как вышла замуж за Алека.

— Работала в издательстве. Пятнадцать лет. Многие, вероятно, сочтут, что я безынициативная, раз просидела на одном месте так долго, но я была там счастлива, дослужилась до редактора.

— Почему безынициативная?

— Ну, не знаю… Другие девушки гораздо предприимчивее, в авантюры всякие пускаются… Например, устраиваются поварами на яхты или автостопом добираются до Австралии. А я никогда особо предприимчивой не была.

Они умолкли. Было очень тепло, даже в тени дерева. Лора смежила веки.

— А я вот начала чехлы шить на стулья в столовой. Пока сделала только два, осталось восемь. Если буду работать такими темпами, до самой смерти не закончу.

— Чудесный у вас дом. Вы так замечательно все здесь обустроили.

— Ничего я не обустраивала. Он уже был такой чудесный, когда я сюда приехала.

— Дом большой, трудно, наверное, содержать его в порядке. Вам кто-нибудь помогает?

— Да, конечно. У нас есть садовник, он живет в деревне. Жена его почти каждое утро приходит, чтобы помочь мне по хозяйству. Ну и Мэй, разумеется. Хотя от нее уже толку мало. Ей ведь почти восемьдесят. Представляешь, это человек, который помнит, какой была жизнь до Первой мировой войны, на рубеже веков. Мэй прекрасно помнит свое детство, во всех подробностях. Зато не может вспомнить, куда она спрятала носки Джеральда или кто звонил мне и просил перезвонить. Мэй живет с нами, потому что она была моей няней, а потом растила Ивэна.

Ивэн. Алек немного рассказывал Лоре об Ивэне. О сыне Евы, с которым он познакомился на свадьбе Евы и Джеральда, куда тот явился — по причине какого-то нелепого недоразумения — не с одной, а сразу с двумя своими подружками, причем они терпеть не могли друг друга. Ивэн учился на архитектора, получив диплом, устроился на работу в одну из компаний в Челтнеме, и, казалось, ему обеспечена блестящая карьера, но он испортил себе репутацию, обручившись с некоей девушкой, а потом расторгнув помолвку. И все бы ничего, сказал Алек, если б он пошел на попятную до того, как свадебные приглашения были разосланы, подарки получены и был воздвигнут большой шатер по случаю торжества. Но еще до того, как последствия этого вопиющего поведения дали о себе знать, Ивэн уволился из челтнемской компании и поселился в Корнуолле. В общем, ненадежный парень, сумасброд.

— Ивэн — это твой сын, да?

— Да. Мой сын — не Джеральда. Все время забываю, что ты с ним еще не знакома. Он живет в бывшем каретном сарае, что стоит в глубине двора. Он уехал в Бристоль по делам. По идее, должен бы уже вернуться. Может, это и добрый знак. Может, ему удалось продать много мебели.

— Я думала, он архитектор.

— Нет, он открыл небольшую фабрику в заброшенной часовне в Карнеллоу… Это в шести милях отсюда, на вересковой пустоши. У него есть компаньон, Мэти Томас. Он познакомился с ним в пабе. Хороший парень.

— Ты, должно быть, рада, что он живет рядом.

— Мы редко с ним видимся.

— Они с Джеральдом ладят?

— О да. Они очень привязаны друг к другу. Джеральд очень любил отца Ивэна. И Ивэна знает давно, с самого детства.

— Джеральд просто прелесть, — сказала Лора, изумившись тому, что у нее с языка сорвалось это замечание: ничего подобного она и не думала говорить. Но Еву ее слова не смутили. Напротив, она даже обрадовалась.

— Душечка, да? Я рада, что ты так думаешь.

— И такой симпатичный.

— Видела бы ты его в молодости.

— Ты его уже тогда знала?

— Да. Правда, не очень хорошо. Во-первых, я была замужем за Филиппом; во-вторых, Джеральд был начальником Филиппа и я благоговела перед ним. Потом, когда они оба вышли в отставку и Джеральд поселился в Корнуолле, а мы с Филиппом — в Гемпшире, мы какое-то время виделись очень редко. Но потом Филипп заболел. Джеральд навещал его, когда ездил в Лондон или если бывал в нашей местности. Когда Филипп умер, Джеральд приехал на похороны. Потом на пару дней задержался у меня, помог утрясти все правовые и финансовые проблемы, разобраться со страховкой, налогами. Помнится, он отремонтировал мне тостер, который дурил вот уже несколько месяцев, и устроил мне страшный нагоняй за то, что я не обслуживала машину в автосервисе.

— Твой муж долго болел?

— С полгода. Достаточно долго, чтобы забыть про автосервис.

— А потом ты вышла замуж за Джеральда.

— Да, мы поженились. Порой я оглядываюсь на свою жизнь и не верю своему счастью.

— У меня тоже так бывает, — призналась Лора.

— Это хорошо. Джеральд, конечно, прелесть, но и Алек хороший человек. Ты, наверно, с ним очень счастлива.

— Да, — подтвердила Лора.

В разговоре возникла короткая пауза. Лора все еще лежала с закрытыми глазами, но она представляла, как Ева, сидя рядом, шьет, время от времени поглядывая поверх своих очков в голубой оправе.

— Он пережил тяжелые времена. С Эрикой и Габриэлой мы знакомы не были. Джеральд утверждает, что Эрика стояла между Алеком и его семьей… Хаверстоками. Но после развода, когда Алек приезжал к нам, о ней он никогда не говорил, поэтому мы точно не знаем, что произошло.

— Она сбежала в Америку с другим мужчиной.

— Ну да, это мы слышали, но не более того. Да и не очень-то хотели знать подробности. Он с ней общается?

— Нет.

— А с Габриэлой?

— Не думаю.

— Печально. И зачем только люди делают друг друга несчастными? Я всегда, постоянно, испытываю чувство вины перед Сильвией Мартен.

— Это та женщина, что была здесь вчера, когда мы приехали?

— Я хотела пригласить ее на ужин, но Джеральд не позволил.

— Кто она?

— О, она всю жизнь живет здесь. Урожденная Сильвия Трескарн. В юности Алек с братом приезжали в Тременхир на летние каникулы и, бывало, играли с ней в крикет на пляже. Она вышла замуж за человека по имени Том Мартен, и какое-то время они жили очень счастливо, у них было много знакомых, они постоянно ходили на вечеринки. А потом Том пристрастился к бутылке и, похоже, уже просто не мог остановиться. Конечно, было страшно смотреть… На твоих глазах человек физически разлагался. Некогда красивый мужчина к концу жизни выглядел мерзко: лицо цвета сливы, руки трясутся, взгляд блуждающий. Он умер в прошлом году.

— Ужасно.

— Да. Ужасно. Особенно для Сильвии, ибо она из тех женщин, которым в жизни обязательно нужен мужчина. Вокруг Сильвии всегда вились мужчины, как осы над горшочком с медом. В основном это были друзья Тома, но он вроде и не возражал. Есть женщины, которым мало внимания их мужей, они жаждут всеобщего восхищения, просто не могут без этого. В принципе, ничего плохого в этом нет.

Лоре сразу вспомнилась Дафна Боулдерстоун.

— Я знаю одну такую женщину, — сказала она. — Это жена друга Алека. У нее вечно запланированы обеды с какими-то таинственными джентльменами. Не знаю, где она находит время и силы.

— Да уж, — улыбнулась Ева, — тут требуется богатое воображение.

— А Сильвия ведь очень симпатичная. Наверняка выйдет замуж еще раз.

— Дай-то бог. Только вся беда в том, что после смерти Тома все воздыхатели Сильвии разом разбежались. Одно дело — флиртовать с замужней женщиной, другое — ухаживать за вдовой, это обязывает. Никто не хочет серьезных отношений.

— А она?

— Разумеется, хочет!

— Вообще-то, все женщины разные. Взять хотя бы мою тетю Филлис. Красавица, просто картинка, а вдовствует уже многие годы. Просто не хочет выходить замуж.

— А она, скажем так, богатая вдова?

— Да. Богатая, — ответила Лора.

— То-то и оно. Том умер от алкоголизма, а пьянство — дорогое удовольствие. Он оставил Сильвии очень мало денег. В частности, поэтому я и беспокоюсь за нее. Мне ужасно неудобно, что я не пригласила ее поужинать с нами вчера. Она совсем одна, а нас вон сколько, и мы все счастливы вместе.

— А нельзя ее пригласить к нам в другой вечер?

— Да, конечно. — Ева повеселела. — Мы пригласим ее на ужин через пару деньков, а когда Алек приедет за тобой, мы все вместе пойдем в ресторан. В какой-нибудь роскошный ресторан. Это Сильвия обожает. Дорогой ужин в роскошном ресторане. Для нее это будет настоящий праздник. Бог мой, ты не поверишь, уже почти половина пятого. Не возражаешь, если мы выпьем чаю здесь, в саду?

5

Лэндрок

Солнце жарило нещадно. В огороде трудился раздевшийся до пояса садовник — сажал салат-латук на грядках за зарослями гороха. Джеральд на побуревшем газоне включил дождевальную установку. Вращающиеся струи воды на солнце переливались радужными бликами. На окнах гостиной Ева опустила жалюзи. Друзилла сидела на пороге своего домика; Джошуа, сидя рядом на корточках, старой оловянной ложкой ковырял в уголке ящика с травами, которые посадила Ева.

Среда. У Мэй официальный выходной. Ее нужно было отвезти на вокзал к поезду, следовавшему до Труро, и Лора предложила свои услуги. Она пошла в гараж, села в машину Евы, дав задний ход, осторожно выехала во двор и остановилась у «черного» хода, ожидая Мэй. Когда та появилась, Лора, перегнувшись в своем кресле, открыла ей дверцу, и старушка села рядом. На прогулку в город Мэй надела нарядное коричневое платье с узором из загогулин и свою детскую шерстяную шапочку с помпоном. С собой она взяла увесистую сумку и пластиковый пакет с изображением британского флага, так что казалось, будто она собиралась приветствовать кого-то из членов королевской семьи.

Следуя полученным инструкциям, Лора помогла Мэй купить билет до Труро и обратно и посадила ее в поезд.

— Удачи, Мэй.

— Большое спасибо, дорогая.

Лора вернулась в Тременхир, снова поставила машину в гараж. Друзилла и ее малыш уже исчезли, спрятавшись от жары в прохладе своего домика. Войдя на кухню, Лора увидела, что Джеральд, тоже устав возиться под палящим солнцем, сидит за кухонным столом, пьет пиво и читает «Таймс». Ева суетилась вокруг него, накрывала стол к обеду.

— Лора, ангел мой! — воскликнула она, когда Лора появилась в открытых дверях. — Ну что, проводила?

— Да. — Лора выдвинула стул и села лицом к развернутой газете Джеральда. — Не сварится она в своей шапке-то?

— Да уж. Таскаться по Труро в такую жару, да еще с чехлом для чайника на голове… К тому же сегодня базарный день. Давай лучше не будем об этом. Я уже махнула на это рукой.

Джеральд свернул «Таймс» и отложил газету.

— Давайте-ка налью вам чего-нибудь. — Он поднялся из-за стола и подошел к холодильнику. — Есть пиво, апельсиновый сок…

Женщины выбрали сок. Ева сняла передник, провела рукой по своим коротким серебристым волосам и тяжело опустилась на стул во главе длинного выскобленного стола.

— В котором часу она вернется? Я про Мэй.

— Примерно в семь. Кому-то придется ехать за ней на вокзал. Это мы позже обсудим. Итак, чем займемся сегодня? От жары мозги пухнут, даже думать не хочется… О, спасибо, дорогой. Какая красота!

В высоких бокалах колыхался лед.

— За меня не беспокойтесь, — сказала Лора. — Я просто посижу в саду.

— Пожалуй, можно бы съездить на пляж. — Ева тронула за руку сидящего рядом Джеральда. — А у тебя какие планы, дорогой?

— Я устрою себе сиесту. Склоню голову на пару часов. Потом, когда станет прохладнее, может быть, повыпалываю сорняки. А то по краям газона уже джунгли.

— Не хочешь поехать с нами на пляж?

— Ты же знаешь, я никогда не хожу на пляж в июле и августе. Мне не нравится, когда меня забрасывают песком, я не хочу глохнуть от транзисторов и дуреть от запаха противозагарного крема.

— Ну, может…

— Ева, — перебил ее Джеральд, — сейчас слишком жарко, чтобы строить какие-то планы. Давай пообедаем, а потом решим, что делать.

Ева поставила на стол холодный окорок, хрустящий хлеб, сливочное масло и блюдо с помидорами. Пока они лакомились этой вкуснятиной, тишину знойного дня за распахнутыми дверями нарушил рокот машины, которая въехала в ворота, затем через арку — во двор и остановилась. Глухо хлопнула дверца. Ева положила вилку и прислушалась, обратив взгляд на дверь. Кто-то прошел по гравию, потом по выложенной плитами дорожке. На залитый солнцем участок кухонного пола легла тень.

— Всем привет.

Ева улыбнулась.

— Дорогой, ты вернулся. — Она подняла голову, подставляя для поцелуя лицо. — Все это время был в Бристоле?

— Утром приехал. Привет, Джеральд.

— Привет, старина.

— А это, — прибывший посмотрел на Лору, — это, должно быть, Алекова Лора.

Когда он сказал так — Алекова Лора — ее робость и смущение мгновенно куда-то испарились. Он протянул руку, она вложила в нее свою ладонь и улыбнулась, глядя ему в лицо.

Ее взору предстал высокий парень, хотя и не такой рослый, как Джеральд или Алек. Широкоплечий, загорелый, с грубоватыми мальчишескими чертами, глаза материнские, ярко-голубые, как цветки вероники, волосы густые, белокурые. На нем были холщовые брюки с вытертыми коленками и рубашка в сине-голубую клетку. На руке — массивные часы, на шее — золотой медальон на тонкой серебряной цепочке, видневшийся в вырезе полурасстегнутой рубашки.

— Здравствуйте, — официально поприветствовали они друг друга в один голос.

Это прозвучало так нелепо, что Ивэн рассмеялся. Улыбка у него была широкая, искренняя и обезоруживающая, как у матери. «Вот оно, его знаменитое обаяние, — подумала Лора, — причина его постоянных бед».

— Ты обедал? — спросил Джеральд.

Ивэн выпустил руку Лоры и повернулся к отчиму.

— Вообще-то, нет. Для меня найдется порция?

— И не одна, — заверила его мать.

Она встала из-за стола, чтобы принести для сына тарелку, бокал, ножи и вилки.

— Где Мэй? Ах да, сегодня ж среда. День Труро. Она загнется на этой жаре, помяните мое слово.

— Как съездил в Бристоль? — осведомился Джеральд.

— Очень удачно. — Ивэн подошел к холодильнику и, вернувшись к столу с банкой пива, сел рядом с Лорой. Ева положила перед ним приборы. Он открыл банку и налил пиво в бокал аккуратно, не создавая пенной шапки. — Мы получили два заказа от одного большого магазина и предварительный заказ еще от одного. Директор в отпуске, а его зам не хотел связывать себя обязательствами. Поэтому пришлось задержаться.

— Это же здорово, дорогой. Мэти, наверно, вне себя от радости.

— Да, это обнадеживает.

Подавшись вперед, Ивэн отрезал себе большой кусок хлеба. Руки у него были изящные, сильные и уверенные; ладони с тыльной стороны и предплечья покрыты обесцвеченными солнцем волосками.

— Где вы ночевали в Бристоле? — спросила Ева.

— В одном пабе, который посоветовал Мэти.

— На автостраде движение интенсивное?

— Да ничего, как обычно в середине недели. — Ивэн взял помидор и принялся его нарезать. Обращаясь к Лоре, сказал: — Ты привезла с собой хорошую погоду. Я слушал прогноз по радио. Обещают еще несколько жарких деньков. Как Алек?

— У него все хорошо, спасибо.

— Жаль, что я его не застал. Хотя ничего страшного. Он ведь за тобой приедет? Вот тогда наконец и повидаемся.

— Приходи к нам на ужин, — пригласила сына Ева. — Мы с Лорой решили, что как-нибудь вечером все вместе пойдем ужинать куда-нибудь в ужасно дорогое и роскошное заведение. И Сильвию с собой позовем.

— Она будет в восторге, — заметил Ивэн. — Чтоб у столика метрдотель, в перерывах между блюдами фокстрот.

— А платить кто будет? — спросил Джеральд.

— Ты, конечно, дорогой.

Джеральд, как и ожидала Ева, ничуть не возмутился.

— Очень хорошо. Только не забудь заранее заказать столик. И не в том ресторане, где нам подали тухлые креветки с чесноком. Я потом несколько дней мучился.

Ивэн сварил кофе.

— Что будете делать сегодня после обеда?

— Хороший вопрос, — отозвался Джеральд.

— Джеральд намерен прикорнуть. Говорит, что не поедет с нами на пляж.

— А вы собираетесь на пляж?

— Еще не решили. — Ева глотнула кофе. — А ты? На фабрику, наверно, поедешь?

— Нет, нужно смотаться в Лэндрок. Мистер Коулсхилл приобрел старинную мебель из сосны — распродажа была в каком-то особняке. Он предоставил нам право первого выбора. Так что если я сегодня не появлюсь, то дилеры быстро ее оприходуют.

Ева снова поднесла ко рту чашку с кофе.

— Может, Лору с собой возьмешь? — предложила она. — Дорога красивая, и ей, возможно, понравится копаться в антиквариате.

— Конечно, — сразу согласился Ивэн. Он повернулся к Лоре. — Поедешь со мной?

Это неожиданное предложение застало Лору врасплох.

— Э… Да. Только зря вы беспокоитесь из-за меня.

Ева с сыном рассмеялись.

— Мы не беспокоимся, — заверила ее Ева, — и ехать тебя никто не заставляет, если ты предпочитаешь отдохнуть. Но тебе это может понравиться. В лавке той полно фарфора и прочего пыльного старья. Интересно покопаться.

Антикварные магазины Лоре нравились почти так же, как книжные.

— Пожалуй, поеду… Ты не будешь против, если я возьму с собой свою собачку?

— Ничуть. Если, конечно, это не датский дог, которого укачивает в дороге.

— Нет, это чудная маленькая такса, — сказала Ева. — Но я думаю, ее лучше оставить здесь со мной. Пусть бегает в саду.

— Тогда решено. — Ивэн отодвинул свой стул. — Едем в Лэндрок. А на обратном пути, может быть, остановимся на пляже Гвенвоу, искупаемся.

— Я была там два дня назад, — доложила ему мать. — Сейчас как раз отлив, купаться в самый раз.

— Как ты на это смотришь, Лора?

— Положительно.

— Отправляемся через пятнадцать минут. Мне нужно сделать пару звонков… И не забудь свои купальные принадлежности.

Как Лора и предполагала, Ивэн ездил в купе с открытым верхом, и дувший им в спину ветер постоянно швырял ей волосы на лицо. Она пыталась убирать их назад, но это было бесполезное занятие, поэтому Ивэн извлек откуда-то старый шелковый шарф, которым она и подвязала волосы. Интересно, много ли его подружек пользовались этим шарфом?

С милю они мчались на всех парах по центральной автостраде, а потом свернули в лабиринт петляющих узких дорог с крутыми поворотами, обрамленных с боков высокой живой изгородью, и Ивэн, не желая испытывать судьбу, сбавил скорость. Они мирно ехали, время от времени минуя небольшие деревни и одинокие фермы, где пахло навозом и благоухали сады, засаженные яркими цветами. Живая изгородь пестрела фиолетовыми и темно-розовыми цветками фуксии, в канавах желтели лютики и торчали высокие кремовые стебли бутеня.

— Здесь так спокойно, — сказала Лора.

— Можно было поехать по центральной дороге, но я в Лэндрок всегда езжу этим путем.

— Зачем вам старая мебель, если вы производите новую?

— Мы занимаемся и тем и другим. Когда я познакомился с Мэти, он занимался обработкой сосновой древесины. У него была свой бизнес, небольшой, но вполне успешный, недостатка в материалах он не испытывал. Но потом сосна неожиданно вошла в моду, и все лондонские дилеры принялись скупать все, что могли. Поставки древесины сократились.

— И как он поступил?

— А он ничего не мог поделать. У него не было средств на то, чтобы перебить их цены, и через какое-то время он уже был не в состоянии обеспечивать продукцией собственных клиентов. Вот тогда я и появился, год назад. Мы познакомились в пабе, за кружкой пива он поделился со мной своими неприятностями. Мэти мне понравился, он хороший парень, и на следующий день я зашел к нему в мастерскую, увидел стулья и стол, которые он изготовил сам. Я спросил, почему он не наладил собственное производство мебели. Он объяснил, что у него нет капитала на покупку оборудования, что он не потянет накладные расходы. Мы стали компаньонами. Я финансировал, Мэти обеспечивал производство. Несколько месяцев мы едва сводили концы с концами, но теперь появилась надежда. Думаю, скоро мы начнем получать прибыль.

— А я думала, ты архитектор.

— Архитектор. Работал в этой области несколько лет, в Челтнеме, представь себе. А когда поселился здесь, понял, что на всех архитекторов работы просто не хватает. Нет спроса на людей моей профессии. А разработка дизайна мебели не сильно отличается от проектирования зданий, да и мне всегда нравилось работать руками.

— Ты здесь навсегда поселился?

— Хотелось бы. Главное — не провиниться перед Джеральдом, а то он вышвырнет меня из Тременхира. Ты ведь впервые в этих краях? Ну и как тебе?

— Просто рай.

— Это ты сейчас так говоришь, потому что погода отличная. А вот подожди, как ветры начнут свирепствовать, да дожди зарядят… Кажется, все, конец света.

— Мне немного боязно было ехать сюда, — призналась Лора. У нее это получилось само собой, потому что с Ивэном общаться было легко. — Думала, как же я буду тут одна, у чужих людей, которых вижу первый раз в жизни. Пусть даже они родственники Алека. Но врач сказала, что в Шотландию мне нельзя, а больше мне было некуда податься.

— Как? — изумился Ивэн. — У тебя нет своих родных?

— Нет. Ни единой души.

— Даже не знаю, завидовать тебе или сокрушаться. Но ты не переживай. Забота о ближних — любимейшее занятие моей матери. Джеральд время от времени топает ногой, но она не унимается. Он ворчит, что она превратила дом в паршивую общину. Правда, свое раздражение по поводу всех нас, приживал, он изливает только тогда, когда ему кажется, что у Евы утомленный вид. Ты уже познакомилась с Друзиллой?

— Да.

— А с чертенком Джошуа? Появление Друзиллы в Тременхире — это, боюсь, моя вина.

— А кто она такая?

— Понятия не имею. Она появилась в Ланьоне[29] с год назад с младенцем Джошуа и парнем по имени Кев. Полагаю, он и есть отец Джошуа. Он всем представлялся художником, но картины писал такие ужасные, что никто даже в минуты безумия не подумал бы дать за них хорошие деньги. Они жили в маленьком домике на вересковой пустоши, а потом однажды вечером, девять месяцев спустя, Друзилла объявилась в пабе: на спине рюкзак, футляр с флейтой, малыш в картонной коробке из-под продуктов. Молва гласила, что Кев бросил ее и удрал в Лондон к другой женщине.

— Вот мерзавец.

— О, она к этому отнеслась философски. Особо даже не возмущалась. Но она была сломлена, да еще оказалась без крыши над головой. В тот вечер в пабе был Мэти, он пожалел ее и, когда паб закрылся, привел ее домой к своей жене. Они заботились о ней пару дней, но сразу было ясно, что на долгое время они не смогут оставить ее у себя. Я переговорил с Джеральдом, и она поселилась в домике в Тременхире. И, по-моему, она неплохо тут устроилась.

— А вообще, откуда она?

— Кажется, из Хаддерсфилда.[30] Я мало что о ней знаю. Можно сказать, вообще ничего. За исключением того, что она профессиональный музыкант. По-моему, когда-то играла в оркестре. Ты услышишь, как она занимается на флейте. Великолепно играет.

— Сколько ей лет?

— Не знаю. Лет двадцать пять.

— А на что она живет?

— Очевидно, на пособие.

— И что же с ней будет? — не унималась Лора.

Эта другая жизнь, совершенно ей не знакомая, вызывала у нее глубокий интерес. Она даже подумать не могла, что так можно жить.

— Тоже не знаю. Здесь не принято задавать подобные вопросы. Но за Друзиллу ты не бойся. Они с Джошуа нигде не пропадут.

Пока они беседовали, рельеф изменился, дорога поползла вверх. Теперь она пролегала по открытой местности, по осушенным болотам, где не было высокой растительности. Вдали виднелись покатые холмы, которые тут и там венчали машинные здания заброшенных оловянных рудников, торчавшие на фоне неба словно зубья.

Они доехали до указателя на Лэндрок, а мгновением позже въехали в само селение, не такое живописное, как те, что встречались им на пути, — просто несколько рядов стандартных унылых каменных домиков, возведенных вокруг перекрестка. На его четырех углах стояли паб, газетный киоск, почта и длинное неопрятное здание, возможно, когда-то служившее амбаром. Маленькие грязные окна были заставлены привлекательными старинными вещицами, на двери — вывеска: «У. М. Коулсхилл. Подержанная мебель. Старинные украшения. Антиквариат».

Ивэн затормозил у обочины. Они вышли из машины. Здесь, на холме, было прохладнее, свежее. Вокруг, казалось, ни души. Они вошли в магазин, спустились на ступеньку. В помещении было градусов на десять холоднее, пахло сыростью, гнилью, затхлостью старой мебели и восковой политурой. Потребовалось какое-то время, чтобы глаза после яркого дневного света привыкли к мглистому полумраку. Они остановились у входа, из глубины магазина донесся шорох. Из темноты выступила фигура старика в обвислом кардигане, осторожно пробиравшегося между горами наваленной мебели. Он снял очки, чтобы лучше видеть вошедших.

— А… Ивэн!

— Привет, мистер Коулсхилл.

Ивэн представил Лору. Они поговорили о погоде. Мистер Коулсхилл осведомился о здоровье Евы. Потом вместе с Ивэном они удалились в какой-то темный закуток, где, по-видимому, находилась мебель из сосны, которую приобрел старик. Предоставленная сама себе, в приподнятом настроении, Лора бродила по магазину, втискиваясь в недоступные углы, спотыкаясь о ведерки для угля, стульчики для доярок, сломанные подставки для зонтов, груды фарфора.

Но она бродила не бесцельно — искала подарок для Евы. Перед отъездом из Лондона у нее не было времени купить подарок для хозяйки Тременхира, и ей было неловко от того, что она приехала с пустыми руками. Наконец, наткнувшись на пару фарфоровых статуэток, фигурки пастуха и пастушки, она сразу поняла: то, что нужно. Она внимательно осмотрела фигурки — нет ли трещин, сколов и склеенных мест; статуэтки оказались в идеальном состоянии, только немного грязные. Лора сдула с них пыль, вытерла пастуха о юбку своего платья. Лицо у него было белое, с румянцем; шляпа — синяя, с полями, украшенными по кругу крошечными цветочками. Такие статуэтки она хотела бы иметь в своем доме, — наверно, по этому принципу всегда и следует выбирать подарки. С находками в руках, она пробралась в центральную часть магазина, где ее ждали Ивэн и мистер Коулсхилл, судя по всему уже успешно завершившие свою сделку.

— Простите, загулялась. Не думала, что вы меня уже ждете. Вот, нашла… Сколько это стоит?

Мистер Коулсхилл назвал цену, Лора вздрогнула.

— Это подлинный дрезденский фарфор, — заверил ее старик. Он перевернул фигурки.

Лора обратила внимание на его длинные грязные ногти.

— Настоящий дрезденский фарфор в идеальном состоянии, — он показал Лоре клеймо на основании статуэток.

— Беру.

Пока она выписывала чек, мистер Коулсхилл отошел ненадолго и вернулся с ее покупкой, завернутой в грязную газету. Она отдала ему чек и забрала у него свой драгоценный пухлый сверток. Он направился к выходу, открыл для них дверь, проводил из магазина. Они попрощались и сели в машину. После зябкой прохлады магазина приятно было вновь выйти на жару.

— Пожалуй, ты переплатила, — сказал Ивэн.

— Неважно.

— Очаровательные вещицы.

— Это для твоей мамы. Думаешь, ей понравится?

— Для Евы? Ты просто чудо!

— Правда, прежде чем дарить статуэтки, нужно будет их отмыть. Их, наверно, сто лет не мыли. Да и по дороге домой надо бы остановиться где-нибудь, купить подарочную бумагу. Не дарить же их в грязной газете.

Лора посмотрела на Ивэна. Он улыбался.

— Ты, наверно, очень любишь делать подарки.

— Да. Мне это всегда нравилось. Только, — добавила она в порыве откровенности, — до вступления в брак с Алеком я не могла себе позволить дарить то, что хотела бы купить. А теперь могу. — Она надеялась, что Ивэн не расценил ее слова как признание в том, что она вышла замуж по расчету. — Это замечательное чувство, — сказала она в свое оправдание.

— В городе есть магазин подарков. Там и купим бумагу, но сначала искупаемся.

Опасаясь нечаянно разбить статуэтки, Лора положила сверток в ногах, там он никуда не упадет.

— А ты? — спросила она. — Доволен своим приобретением?

— Да. Вполне. Хотя, как и ты, я наверняка переплатил. Ну и что? Ему тоже нужно как-то жить. — Ладно, — Ивэн завел машину, — забыли про покупки и едем в Гвенвоу, на море.

Сильвия лежала в шезлонге, в том самом, где минувшим днем отдыхала Лора. Джеральд, поработав немного мотыгой, уехал в город по каким-то своим мужским делам, и Ева, ухватившись за возможность успокоить свою потревоженную совесть, позвонила Сильвии и пригласила ее на чай. Сильвия приняла приглашение с подозрительной готовностью и явилась тотчас же, пешком преодолев короткое расстояние от своего домика до Тременхира.

Было уже половина шестого, чаю они попили. На низеньком столике между ними стояли пустой заварочный чайник, чашки и блюдца из тонкого рокингемского фарфора, недоеденное печенье. Люси, решившая, что в отсутствии Лоры она вполне может побыть и с Евой, лежала, свернувшись клубочком, под ее шезлонгом. Ева шила чехол.

Она глянула на часы.

— Пора бы им уже быть дома. Надеюсь, Ивэн не очень утомил Лору. В Гвенвоу он обычно поднимается на скалу и оттуда ныряет, а Лоре тяжело идти в гору. Надо было его предупредить.

— Думаю, Лора способна сама о себе позаботиться, — сказала Сильвия.

— Да, пожалуй. — Ева вскинула голову, иголка застыла в ее руке. Через деревню ехала машина. — Легки на помине. Пойду-ка заварю свежий чай.

— Может, они и не хотят ничего, — резонно рассудила Сильвия.

Они прислушались. Хлопнули дверцы машины. Зазвучали голоса. Смех. В следующую минуту Ивэн с Лорой появились в проеме арки из эскаллонии и по залитому солнцем газону направились к ожидавшим их женщинам, наблюдавшим за их приближением. Ивэн и… Да, Лора. Только теперь уже не та бледная девушка, что приехала в Тременхир два дня назад. Ева на секунду оторопела, не сразу узнав ее. Но, конечно, это была Лора. Лора с ее не обсохшими после купания темными прилизанными волосами, в сарафане свободного покроя. Ее голые длинные руки и ноги уже немного загорели, имели теплый медовый оттенок. Неожиданно задник на одной ее открытой туфле соскочил с пятки. Она встала на одну ногу, поправляя ремешок. Ивэн поддержал ее за руку. Он сказал что-то, она рассмеялась.

Люси, услышав ее смех, села, навострив уши, и, увидев Лору, кинулась к хозяйке, виляя хвостом. Лора, поправив туфлю, наклонилась и подхватила Люси на руки. Та в награду за ее усилия облизала Лоре лицо. Они пошли по траве — белокурый парень, темноволосая симпатичная девушка с маленькой собачкой на руках.

— Привет! — крикнула им Ева, когда они подошли поближе. — А мы уж думали, с вами что-то случилось. Хорошо погуляли?

— Да. Замечательно. Наконец-то охладились. Привет, Сильвия. Не знал, что ты здесь.

Наклонившись, Ивэн поцеловал Сильвию в щеку — на ней были огромные солнцезащитные очки, — поднял крышку чайника.

— Что-нибудь осталось? Чертовски хочется пить.

Ева отложила гобелен в сторону.

— Сейчас заварю. — Но Ивэн не дал матери встать, положив руку ей на плечо.

— Не беспокойся, мы сами. — Он рухнул на траву, откинулся назад, опершись на локти. Лора присела на корточки у ног Сильвии и опустила Люси на землю. Улыбнулась Сильвии.

— Привет.

— Куда ты ее возил? — спросила Сильвия у Ивэна.

— В Гвенвоу. Там уйма народу, визг, крики, но ты была права: море отличное.

— Надеюсь, ты не очень устала, — сказала Ева, обращаясь к Лоре.

— Нет. Чувствую себя великолепно. Будто заново на свет родилась. — Лора опустилась на траву, подогнув под себя колени. После купания в море вид у нее был посвежевший. «Пятнадцатилетняя девочка», — подумала Ева.

— Ты прежде не бывала в Корнуолле? — осведомилась у Лоры Сильвия.

— Нет. Первый раз здесь. В детстве я жила в Дорсете, и летом мы обычно ездили в Лайм-Реджис.[31]

— В молодости мы с Алеком вместе играли на пляже… Жаль, что мне не удалось поболтать с ним, когда он был здесь. Хотя Ева обещала, что мы еще успеем пообщаться, когда он за тобой приедет. Он уехал в Шотландию?

— Да. На рыбалку.

— И вы по-прежнему живете в Лондоне?

— Да. В том же доме, где Алек всегда жил. В Излингтоне.

— Я часто ездила в Лондон в былые времена, когда муж был жив. И это всегда был настоящий праздник. Правда, я уже сто лет там не была. Отели теперь жутко дорогие, и вообще все дорого… Даже поездка на такси для меня разорение.

— У нас есть свободная комната. Это не хоромы, но если захочешь остановиться у нас, она в твоем распоряжении.

— Спасибо.

— Только сообщи о своем приезде. Уверена, Алек будет рад. Это на Эбигейл-креснт. Дом тридцать три. Можно просто позвонить. У Евы есть наш телефон.

— Даже не знаю, как и благодарить. Может, и воспользуюсь твоим предложением.

— Оно абсолютно искреннее. Надеюсь, ты к нам приедешь.

Ева беседовала с сыном.

— Как твой визит к мистеру Коулсхиллу?

Сильвия, услышав имя антиквара, вмешалась в разговор.

— Нашел что-нибудь интересное, Ивэн?

— Да, не зря съездил. Купил красивый кухонный шкаф и очень симпатичные стулья со спинкой в виде колеса. Смотрятся великолепно. Думаю, это достойные образцы для подражания. Мэти будет в восторге.

— Я так рада за тебя, дорогой. Удача за удачей несколько дней подряд, — сказала Ева.

— Знаю. Мы с Лорой решили отпраздновать это событие. Сегодня вечером в моем каретном сарае я устраиваю коктейль. Может быть, даже с шампанским, если найду хорошее. Сильвия, ты тоже приглашена. Жду всех в семь часов.

Сильвия обратила на него свой взор, скрытый за темными стеклами очков.

— О… Не думаю, — начала она, но Ева ее перебила.

— Никаких отговорок, Сильвия. Приходи непременно. Без тебя это будет уже не та вечеринка. Ивэн, если не найдешь шампанское, я уверена, Джеральд…

— Найду, не волнуйся. Съезжу и куплю, — заверил мать Ивэн. — Это моя вечеринка.

Часом позже, когда Лора принимала ванну, к ней заглянула Ева.

— Лора, к телефону. Звонят из Шотландии. Наверно, Алек.

— Слава богу. — Лора вылезла из теплой ароматизированной воды, обернулась в большое белое полотенце и спустилась вниз, голыми ступнями оставляя мокрые следы на гладких ступенях лестницы. Телефон стоял на комоде у входной двери. Она взяла трубку.

— Алло.

— Лора.

Голос Алека доносился будто с другого края света. Впрочем, он и был на другом краю света.

— О Алек.

— Как дела?

— Хорошо. Нормально добрался?

— Да. Без остановок. Приехал сюда около девяти вечера.

— Вымотался, наверно.

— Да нет, ничего.

Лора ненавидела телефоны. Чудовищное изобретение. Она всегда терялась, не знала, что сказать в трубку.

— Как погода? — спросила она.

— Льет как из ведра, довольно холодно. Но реки полные, и рыбы много. Дафна сегодня поймала своего первого лосося.

Льет как из ведра, довольно холодно. Лора подняла голову, глядя в вытянутые окна на безоблачное небо, на иссушенный солнцем сад Тременхира. Она попыталась представить залитую дождем холодную Гленшандру и не смогла, и не потому, что никогда там не была. Как будто она находилась за тридевять земель от своего мужа, уплыла от него за семь морей. Она представила Дафну в плаще, в сапогах, с удочкой в руках… Представила, как вечером они все болтают, пьют виски, сидя в маленьком баре у пылающего камина. Без камина там нельзя. Лора была рада, что ее там нет, и это постыдное облегчение сразу наполнило ее чувством вины.

— Здорово. — Она постаралась придать своему голосу радостное оживление, даже улыбнулась в трубку, словно Алек мог ее видеть. — Привет ей передай. — И тут же добавила: — И остальным тоже.

— А ты чем занимаешься? — спросил Алек. — Надеюсь, отдыхаешь?

— Вчера отдыхала, а сегодня познакомилась с Ивэном, мы ездили на пляж, чудно искупались.

— Значит, Ивэн вернулся?

— Да. Сегодня утром.

— Как его поездка в Бристоль?

— По-моему, удачно. По этому поводу устраивает сегодня вечеринку. Всех нас пригласил к себе. — И добавила: — На коктейль. Может, и шампанским угостит, если найдет.

— Похоже, ты не скучаешь.

— Нет, Алек, не скучаю. Мне здесь очень хорошо.

— Смотри не утомляй себя.

— Не буду.

— Я еще позвоню.

— Да, пожалуйста.

— Что ж, до свидания.

— До свидания… — Она помедлила. — До свидания, дорогой.

Но она медлила слишком долго, Алек уже положил трубку.

Ева приняла душ, надела легкое платье и, покинув свою спальню, по черной лестнице спустилась на кухню. Здесь после коктейля у Ивэна они все соберутся на ужин. Она уже сервировала стол — красиво, по-деревенски: клетчатые салфетки, белые свечи, глиняный кувшин с маргаритками.

Джеральд уже переоделся к ужину и уехал на вокзал встречать Мэй. Мэй всегда ужинала наверху в своей комнате, а вот для Ивэна и Сильвии Ева тарелки поставила и теперь стояла, раздумывая, нужно ли поставить еще одну — для Друзиллы. Она не знала, пригласил ли Ивэн Друзиллу на свой коктейль, но это не значило, что та не придет. Непредсказуемая женщина. В конце концов Ева решила на Друзиллу не накрывать — при необходимости тарелку всегда можно поставить в последний момент.

Приняв это решение, Ева покинула кухню и вышла во двор. На улице было тепло, пахло травами. На крыше голубятни ворковали, тихо переговаривались голуби. Иногда, поддавшись внезапному порыву, они взмывали ввысь и, широко расправив крылья, парили на фоне синего неба. У Ивэна при домике не было своего садика, и он поставил маленький столик и стулья вокруг него перед открытой дверью своего жилища. Сильвия уже прибыла и сидела там, держа в одной руке зажженную сигарету, в другой — бокал вина. Ивэн беседовал с ней, навалившись на стол, но при виде матери выпрямился.

— Иди сюда. Ты как раз успела на первый раунд.

Сильвия приподняла свой бокал.

— Шампанское, Ева. Какое угощение!

На Сильвии было светло-желтое платье, которое Ева часто видела на ней прежде и считала, что оно ей очень идет. Кудряшки густых седых волос обрамляли лицо Сильвии, словно лепестки хризантемы, и она, по-видимому, немало времени провела перед зеркалом, накладывая макияж. Золотые гвоздики блестели в мочках ее ушей, запястье одной руки обвивал золотой браслет в виде цепочки с золотыми подвесками.

— Сильвия, ты неотразима, — сказала Ева, усаживаясь рядом с ней.

— Ну, я подумала, что по такому случаю не грех и принарядиться. Где Джеральд?

— Поехал за Мэй. Будет с минуты на минуту.

— А Лора? — поинтересовался Ивэн.

— Тоже сейчас придет. Ей Алек позвонил из Шотландии, наверно, поэтому она и задержалась.

Дверь домика Друзиллы была открыта, и Ева понизила голос:

— Ты пригласил Друзиллу?

— Нет, — ответил Ивэн. Он налил бокал шампанского и подал его матери. — Но она наверняка не преминет составить нам компанию, — успокаивающе добавил он.

В этот момент показалась Лора — вышла, как и Ева, через кухню и по гравию зашагала к ним. Восхитительно прелестна, отметила про себя Ева. На Лоре было воздушное батистовое платье переливчатого синего цвета, изящного покроя, с мелкими сборками. Серьги с аквамарином в обрамлении мелких бриллиантов выгодно подчеркивали богатый цвет ее наряда. Свои длинные пушистые ресницы она подкрасила черной тушью, отчего ее глаза лучились и казались очень большими.

— Надеюсь, я не опоздала.

— Опоздала, — ответил ей Ивэн. — Намного. На целых две минуты. Сколько можно ждать!

Лора скорчила ему рожицу и обратилась к Еве.

— Это тебе, — сказала она.

Сначала, когда Лора вышла во двор, Еве показалось, что у нее в руке дамская сумочка, но теперь она увидела, что это сверток в розовой оберточной бумаге, перевязанный голубой лентой.

— Мне? — Ева поставила на столик свой бокал и взяла у Лоры сверток. — О, как мило. Только зря ты это.

— Это мой подарок хозяйке дома, — объяснила Лора, усаживаясь за стол. — В Лондоне у меня не было возможности что-нибудь подыскать, а вот сегодня наконец-то купила.

На глазах у всех присутствующих Ева развязала ленту, развернула бумагу — сначала розовую, потом белую. В свертке лежали две маленькие фарфоровые статуэтки. Ничего более прекрасного она еще не видела. От восхищения Ева утратила дар речи.

— О… О… Спасибо, — наконец промолвила она и, перегнувшись через столик, поцеловала Лору. — Даже не знаю, как тебя благодарить. Очаровательные фигурки.

— Ну-ка покажи. — Сильвия взяла у нее одну статуэтку.

Перевернула ее, как это делал мистер Коулсхилл, рассматривая маркировку. «Дрезден». Она глянула на Лору, и та, встретив взгляд топазовых глаз Сильвии, молча попросила ее воздержаться от предположений об астрономической цене подарка. Через секунду Сильвия поняла намек и улыбнулась. Перевернула пастуха и поставила его на стол.

— Красивые статуэтки. И где только ты их нашла? Молодец, Лора.

— Я поставлю их в своей спальне, — заявила Ева. — Все свои самые ценные, дорогие сердцу вещи я держу в спальне. Смотрю на них, когда просыпаюсь, смотрю, когда засыпаю. У мистера Коулсхилла купила?

— Да.

— Старый мошенник, — проворчала Сильвия. — Но у него среди хлама встречаются достойные вещи. Хотя дерет он за них бешеные деньги.

— Ну, как я говорил, ему тоже надо как-то жить, — сказал Ивэн. — А дрезденский фарфор в наши дни — большая редкость.

— Я их пока заверну, чтобы не разбить. — Ева принялась заворачивать статуэтки. — Ты просто чудо, Лора. Расскажи-ка про Алека. Как он там?

Лора начала рассказывать, но успела сообщить только то, что Алек благополучно добрался до Гленшандры, потому что в эту минуту машина Джеральда въехала в ворота, затем во двор и скрылась в гараже. Мгновением позже Джеральд вышел из гаража. Рядом с ним шла Мэй. Она по-прежнему была в своей шерстяной шапке, но еле волочила ноги. Ева сразу это заметила, и у нее защемило сердце. Должно быть, Мэй провела утомительный день, слишком много ходила. Казалось, она с благодарностью опирается на Джеральда, поддерживавшего ее под локоть. В другой руке она несла свою сумку и подозрительно пухлый пластиковый пакет с изображением британского флага. При мысли о его содержимом у Евы еще сильнее сжалось сердце.

Они остановились.

— Хорошо погуляла, Мэй? — спросила Ева.

— Да, замечательно, — ответила старушка. Но не улыбнулась. Взгляд ее старческих глаз скользил по лицам, не упуская ни малейшей детали. Она заметила и шампанское, и бокалы. Ее губы сморщились в недовольную складку.

— Ты, должно быть, устала. Хочешь, я пойду с тобой, принесу тебе ужин?

— Нет, нет, сама управлюсь. — Мэй решительно высвободила у Джеральда свою руку. — Спасибо, что встретил меня, — поблагодарила она его и повернулась к ним всем спиной.

Они смотрели, как она медленно тащится к дому, входит в кухню.

— Злобная карга, — сказала Сильвия.

Дверь за Мэй со стуком захлопнулась.

— Сильвия, ну зачем ты так? Она, если бы это услышала, страшно обиделась бы.

— Ой, Ева, прекрати, карга она и есть карга. На меня в жизни никто так не смотрел. Будто мы тут оргию устроили.

Ева вздохнула. Бессмысленно было что-то объяснять. Джеральд направился к ним, а Ева, подняв голову, перехватила взгляд сына. Ивэн знал, о чем она думает. Приободрив мать улыбкой, он отвернулся и выдвинул стул для отчима.

От улыбки сына Еве полегчало на душе, но лишь чуть-чуть. С другой стороны, они ведь собрались по такому чудесному поводу, компания замечательная, шампанское восхитительное, вечер превосходный, и было бы неправильно пренебречь всем этим, изводя себя тревогами о Мэй. Нужно жить настоящим, ценить каждое прекрасное мгновение.

Солнце садилось, тени удлинялись. В этот час Тременхир превращался в волшебный уголок. Сумерки. L'heure blue. Еве вспомнились другие подобные вечера в далеком прошлом, на Средиземноморье, вечера, когда они, нажарившись за день на солнце, сидели с друзьями в прохладе террас и пили вино. Террасы утопали в бугенвиллии с розово-лиловыми цветами, в воздухе витал смолистый запах сосны. Над темным затихшим морем поднималась полная луна. Стрекотали цикады. Так было на Мальте, когда она вышла замуж за Филиппа. Так было на юге Франции, где они с Джеральдом проводили медовый месяц.

Ева подняла глаза и увидела, что Джеральд наблюдает за ней. Она улыбнулась, он чмокнул губами, украдкой послав ей поцелуй.

Друзилла к ним не вышла, но в своем домике стала играть на флейте. Сумерки сгущались. Вечеринка, устроенная Ивэном, была в самом разгаре. Они все выпили много шампанского, и Сильвия начала рассказывать Джеральду старый анекдот, который всегда, как она знала, его веселил. Но едва теплый вечер огласили первые сладостные звуки флейты, смех и голоса стихли и даже Сильвия умолкла.

Моцарт. «Маленькая ночная серенада». Волшебная музыка. Даже не верилось, что у чудаковатой Друзиллы столь удивительный талант. С наслаждением слушая ее игру, Ева вспоминала фестиваль в Глайндборне,[32] который она впервые посетила вместе с Джеральдом. Ева решила, что этот концерт ничуть не хуже и пьянящая музыка в исполнении Друзиллы столь же очаровательна.

Когда мелодия стихла, с минуту они все сидели не шевелясь, а потом стали аплодировать. Джеральд поднялся со своего стула. Бурные аплодисменты.

— Друзилла! Браво! Иди к нам. Ты доставила нам огромное удовольствие и заслужила награду.

Через мгновение Друзилла появилась в распахнутых дверях своего жилища, прислонилась плечом к косяку, сложив на груди руки, — восхитительно необычная, колоритная фигура: густая шапка непослушных светлых волос, архаичный наряд.

— Так вам понравилось? — уточнила она.

— «Понравилось» — не то слово. Ты играешь, как ангел. Иди выпей шампанского.

Друзилла повернула голову и, как Мэй некоторое время назад, смерила всех взглядом. Ее лицо никогда, даже в лучшие времена, не отличалось выразительностью, но сейчас по нему и вовсе нельзя было догадаться, что у нее на уме.

— Нет, не пойду, — сказала она, помедлив. — Спасибо за приглашение.

И она скрылась в домике, захлопнув за собой дверь. Больше на флейте она не играла.

6

Пенджицаль

Погода менялась, атмосферное давление падало. Поднялся ветер, теплый и порывистый, дувший с юго-запада. На горизонте сгущались тучи, но небо оставалось голубым; тут и там по нему проплывали кучевые облака. Море, еще недавно ровное, словно синяя шелковая шаль, теперь дыбилось, пестрело белыми гребнями бурунов. Двери хлопали, окна дребезжали; простыни, наволочки и пеленки Джошуа с шумом раздувались, бесновались на бельевых веревках, будто плохо натянутые паруса.

Была суббота, и Ева — какое счастье! — в кои-то веки хозяйничала на кухне одна. Мэй чинила в своей комнате ворох белья и одежды, и Ева надеялась, что она спустится лишь к обеду. Друзилла отправилась в деревню за покупками, толкая перед собой старую коляску с Джошуа. Было ветрено, и она накинула на плечи шерстяную шаль и надела на Джошуа — что немало порадовало Еву, — помимо подгузника, войлочный свитер, который она купила на распродаже подержанных вещей на благотворительном базаре.

В субботу фабрика не работала, и Ивэн свой свободный день посвятил Лоре — посадил ее в свой автомобиль и повез показывать северное побережье и бухту Пенджицаль. Ева собрала для них корзину со снедью и предупредила сына, чтобы он не позволял Лоре много ходить и вообще утомляться.

— Не забывай, она недавно из больницы и сюда приехала набираться сил.

— Вечно ты квохчешь, как беспокойная наседка, — ответил он. — За кого ты меня принимаешь? Думаешь, я заставлю ее отшагать десять миль пешком?

— Я тебя знаю, а за нее я отвечаю перед Алеком.

— Ну и какой же я?

— Энергичный, — только и сказала Ева, хотя могла бы наградить его еще десятком не самых лестных эпитетов.

— Мы устроим пикник, может, окунемся.

— А не холодновато для купания?

— Пенджицаль — закрытая бухта. Там всегда тихо, даже если вокруг свистит ветер. И не волнуйся, я о ней позабочусь.

Так Ева и оказалась одна. Было одиннадцать часов, и она варила кофе для себя и Джеральда. Потом поставила на поднос две чашки, молоко, сахар, тарелку с имбирным печеньем для мужа и, покинув кухню, по коридору прошла к кабинету Джеральда. Он сидел за письменным столом, работал с документами по ведению хозяйства. При появлении жены Джеральд отложил ручку, откинулся на стуле, снял очки.

— Что-то тихо у нас сегодня, — сказал он.

— Конечно, тихо. Если кроме нас с тобой, да Мэй никого нет. Тем более что Мэй наверху, штопает твои носки.

Ева поставила перед мужем поднос.

— Две чашки, — заметил Джеральд.

— Одна для меня. Я выпью кофе здесь, с тобой. Посидим пять минут вместе, поболтаем, пока нам никто не мешает.

— Приятное разнообразие.

Ева взяла свою чашку и отошла к большому креслу у окна, в котором Джеральд иногда дремал после обеда или вечерами читал газеты. Это было очень удобное и по всем параметрам мужское кресло, в котором ее маленькая фигурка просто терялась. Впрочем, и сам кабинет был уютным тоже по-мужски: стены, обшитые деревянными панелями, фотографии кораблей, другие памятные вещи, связанные со службой Джеральда в военно-морских силах.

— Лора чем занимается? — спросил он.

— Ивэн повез ее на экскурсию на своей машине. Я собрала им еды для пикника. Думаю, они поехали в Пенджицаль смотреть на тюленей.

— Надеюсь, благоразумие ему не изменит.

— Я предупредила его, что ей нельзя уставать.

— Я не о том, — сказал Джеральд.

Он очень хорошо относился к Ивэну, но не питал иллюзий на его счет.

— Зря ты так плохо о нем думаешь, Джеральд. Он просто старается быть любезным. К тому же Лора — жена Алека, да и старше она Ивэна.

— Весомый аргумент, ничего не скажешь. Однако она очень мила.

— Красавица, правда? Я не думала, что она красива. Представляла ее себе этакой серой мышкой. Хотя, возможно, до знакомства с Алеком она и была серой мышкой. Просто диву даешься тому, как способны преобразить простушку забота любящего человека и дорогие наряды.

— Почему ты решила, что она была серой мышкой?

— Из того, что она рассказывала о себе. Единственный ребенок, родители погибли в автокатастрофе, воспитывалась у тети.

— Ее тетя — старая дева?

— Нет, скорее веселая вдовушка. Они жили в Хампстеде. Но потом, став взрослой, она устроилась на работу и нашла собственное жилье. И, насколько я могу судить, так она жила следующие пятнадцать лет. Работала в издательстве, дослужилась до редактора.

— Значит, она не глупа, но из этого не следует, что она была серой мышкой.

— Да, но это говорит о том, что она не предприимчива. Да и сама Лора первая это признает.

Джеральд взболтал в чашке кофе.

— Тебе она нравится, да?

— Очень.

— Думаешь, она счастлива с Алеком?

— Да, пожалуй.

— Как-то неуверенно ты это сказала.

— Замкнутая она, сдержанная. Мало говорит о нем.

— Может, просто не хочет, чтоб ей лезли в душу.

— Ребенка она хочет.

— И что ей мешает его завести?

— Непостижимые женские проблемы. Тебе не понять.

Джеральд, мудрый человек, не стал выпытывать подробности. Вместо этого спросил:

— А если у них не будет детей? Для них это очень важно?

— Для нее, думаю, да.

— А для Алека? Ему ведь, наверно, уже пятьдесят. Хотел бы он снова слышать детский ор в своем доме?

— Откуда мне знать? — Ева нежно улыбнулась мужу. — Я у него не спрашивала.

— Может быть, если…

На столе Джеральда внезапно зазвонил телефон.

— Проклятье, — выругался он.

— Не отвечай. Пусть думают, что нас нет дома…

Но Джеральд уже снял трубку.

— Тременхир.

— Джеральд.

— Да.

— Это Сильвия… Я… О Джеральд…

Ева ясно слышала ее голос и пришла в смятение, когда поняла, что Сильвия рыдает.

Джеральд нахмурился.

— Что случилось?

— Нечто ужасное… Страшное… Отвратительное…

— Сильвия, в чем дело?

— Я не могу… Не могу объяснить по телефону. Приезжайте, пожалуйста! Вместе с Евой! Без никого. Только ты и Ева…

— Что, прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас. Пожалуйста. Прости, но больше никто…

Джеральд глянул на жену. Та закивала, словно безумная.

— Сейчас приедем, — пообещал он. Голос у него был ровный, ободряющий. — Дождись нас и попытайся успокоиться. Мы будем минут через пять.

Он со стуком положил трубку на рычаг. Подняв голову, он увидел устремленный на него через комнату полный отчаяния вопросительный взгляд жены.

— Сильвия, — сообщил он, хотя в том не было необходимости. — Вот и посидели вдвоем.

— Что стряслось?

— Бог его знает. Чертова баба. Бьется в истерике.

Он поднялся из-за стола, задвинул стул. Ева тоже встала, все так же держа чашку в руке. Ее рука дрожала, и чашка дребезжала на блюдце. Джеральд подошел к жене, забрал чашку и поставил ее на поднос.

— Пойдем. — Он обнял ее за плечи и, поддерживая, неторопливо повел из комнаты. — На машине поедем.

Дорога, ведущая в деревню, была усеяна слетевшими с деревьев зелеными листьями. Они въехали в ворота дома Сильвии. Ева увидела, что входная дверь распахнута. Терзаемая дурным предчувствием, она выбралась из машины еще до того, как Джеральд заглушил двигатель.

— Сильвия.

Ева вбежала в дом и в дверях гостиной увидела Сильвию с искаженным от горя лицом. Женщины сошлись в середине тесной прихожей.

— О… Ева, как хорошо, что ты здесь.

Всхлипывая, что-то бормоча бессвязно, Сильвия упала ей в объятия. Ева прижала ее к себе, стала утешать, похлопывая по плечу.

— Ну, будет… Будет, все хорошо, мы здесь, — снова и снова повторяла она бессмысленный набор слов.

Джеральд, вошедший вслед за женой, решительно закрыл входную дверь. Приличия ради выждав пару минут, он сказал:

— Ну все, Сильвия, хватит. Успокойся.

— Простите… Вы так добры…

Усилием воли Сильвия взяла себя в руки, отстранилась от Евы, вытащив из рукава свитера носовой платок, вытерла заплаканное лицо. Ее жалкий вид шокировал Еву. Она редко видела Сильвию без макияжа, и сейчас та выглядела какой-то оголенной, беззащитной и сильно постаревшей. Волосы растрепаны, ладони, загорелые и огрубевшие от работы в саду, бесконтрольно тряслись.

— Давайте-ка пройдем в комнату, — сказал Джеральд, — сядем, и ты нам все спокойно расскажешь.

— Да… Да, конечно…

Сильвия повернулась, и они последовали за ней в ее маленькую гостиную. Ева — ей казалось, что ноги у нее стали резиновыми, — устроилась в уголке дивана. Джеральд выдвинул стул из-за стола, развернул его и сел прямо. Невозмутимый, хладнокровный, он явно задался целью погасить панику, выяснить все по порядку.

— Итак, что случилось?

Сильвия стала рассказывать, непроизвольно всхлипывая время от времени. Ее голос дрожал, срывался. Она ездила в город за покупками, а, когда вернулась, обнаружила у порога на коврике несколько писем, доставленных с утренней почтой. Пару счетов и… Это…

Послание лежало на ее столе. Она взяла его, передала Джеральду. Небольшой коричневый конверт, в который обычно кладут документы.

— Вскрыть? — спросил у нее Джеральд.

— Да.

Он надел очки, извлек из конверта письмо. Листок розовой писчей бумаги. Джеральд развернул письмо, прочитал. Много времени это не заняло.

— Понятно, — произнес он.

— Что там? — осведомилась Ева.

Джеральд встал и молча отдал ей письмо. Ева взяла его кончиками пальцев, как нечто заразное. Джеральд снова сел и принялся внимательно изучать конверт.

Ева увидела линованный листок писчей бумаги с дурацким изображением феи в его верхней части, на каких обычно пишут дети. Послание было составлено из букв, вырезанных из газетных заголовков и аккуратно приклеенных одна рядом с другой.

«Ты ГУляЛа С ДРугиМи МУжчиНАмИ

поТОму ТвОй МуЖ и зАПил

БЕсСТыДНиЦА»

Впервые в жизни у Евы возникло ощущение, что она столкнулась с настоящим злом. Но вслед за чувством омерзения ее охватил жуткий страх.

— О Сильвия.

— Чт… Что мне делать?

Ева сглотнула комок в горле. Важно было сохранять объективность.

— Как выглядит адрес на конверте?

Джеральд передал ей конверт, и она увидела, что адрес напечатан неровно, отдельными буквами, с помощью резиновых штампов. Возможно, из детского набора. Почтовая марка 2-го класса. Штемпель местного почтового отделения, вчерашняя дата. И все.

Ева вернула письмо и конверт Джеральду.

— Сильвия, ты не догадываешься, кто мог прислать тебе это ужасное письмо?

Сильвия, стоявшая у окна и глядевшая на сад, повернула голову и посмотрела на Еву. Ее удивительные глаза, главное украшение ее лица, опухли от слез. Ева встретила ее взгляд. Сильвия молчала. Ева повернулась к мужу, ища поддержки, но тот лишь смотрел на нее поверх очков, и лицо его было суровым и печальным. Они понимали друг друга без слов, но не решались произнести имя.

Ева сделала глубокий вдох, протяжно, судорожно выдохнула.

— Вы думаете, это Мэй, да?

Ни Джеральд, ни Сильвия не отвечали.

— Вы думаете, это Мэй. Я знаю, вы думаете, это Мэй…

В ее голосе появились пронзительные нотки, он задрожал. Она стиснула зубы, пытаясь побороть слезы.

— Ты думаешь, что это Мэй? — спросил Джеральд.

Ева покачала головой.

— Я не знаю что думать.

Джеральд перевел взгляд на Сильвию.

— Зачем Мэй стала бы писать тебе такое письмо? Для чего?

— Не знаю. — Сильвия уже перестала плакать, немного успокоилась и теперь держалась почти как обычно. Сунув руки глубоко в карманы брюк, она отошла от окна и принялась мерить шагами свою крошечную гостиную. — Просто я ей не нравлюсь.

— О Сильвия…

— Это так, Ева, хотя я никогда не придавала этому большого значения. Просто Мэй почему-то не выносит меня.

Ева, зная, что Сильвия права, молчала; вид у нее был несчастный.

— Пусть так, но ведь это еще не повод, чтоб посылать оскорбительные письма, — рассудил Джеральд.

— Да, Том пил и тем себя погубил.

Ева была потрясена хладнокровием Сильвии и в то же время преисполнена восхищения. Так спокойно говорить о личной трагедии… По мнению Евы, это был верх благоразумия и мужества.

— Мэй, конечно, порой утомляет своими строгими принципами в отношении алкоголя и нравственности, но почему она на тебя взъелась?

— «Гуляла с другими мужчинами». Ты к этому клонишь, Джеральд?

— Я ни к чему не клоню. Просто пытаюсь быть объективным. И мне непонятно, какое дело Мэй до твоих друзей и до твоей личной жизни.

— Может, и не было бы никакого дела, если б моим другом не был Ивэн.

— Ивэн! — недоверчиво охнула Ева. Собственный голос ей самой показался визгливым. — Не может быть.

— Почему же? О, Ева, ты же не подумала… Нет, просто порой, когда вас с Джеральдом нет дома, Ивэн приглашает меня к себе на бокал вина… Просто проявляет любезность. Один раз он подвез меня на вечеринку, на которую мы оба были приглашены. И все. Больше ничего. А Мэй все время шпионит из окна своей комнаты наверху. Ничто не укрывается от ее внимания. Возможно, она решила, что я пытаюсь его совратить. Старые няньки очень привязаны к своим воспитанникам, а она ведь его вырастила.

Ева, держа руки на коленях, сцепила ладони. Хм. Одиноко. Я могла бы такое рассказать, что у тебя уши завянут.

Она вспомнила про альбом для наклеивания вырезок. Непонятный альбом, газеты, ножницы, клей.

Она вспомнила пластиковый пакет с изображением британского флага, набитый чем-то, что Мэй накупила в свой выходной. Возможно, там были писчая бумага с феей, детский печатный набор?

Ох, Мэй, родная, что же ты наделала?

— Не надо никому ничего говорить, — сказала она.

— Почему? — нахмурилась Сильвия.

— Никому не нужно знать об этом.

— Но это же преступление.

— Мэй — очень старая женщина…

— Нужно из ума выжить, чтоб послать такое.

— Возможно… Возможно, она немного… — у Евы язык не поворачивался произнести слово «сумасшедшая», — не в себе, — закончила она тихо.

Джеральд опять рассматривал конверт.

— Письмо отправлено вчера. Мэй вчера ходила в деревню?

— Не знаю, Джеральд. Она постоянно таскается на почту. Как на прогулку. Ходит за пенсией, покупает мятные леденцы, шерстяную штопку.

— Девушка, что работает на почте, вспомнит ее?

— Да ей и не обязательно ходить на почту. У нее в сумке всегда есть книжечка марок. Я постоянно прошу у Мэй марки. Она могла просто бросить письмо в почтовый ящик и вернуться домой.

Джеральд кивнул, соглашаясь с женой. Они погрузились в молчание. Ева, внутренне содрогаясь, представила, как Мэй, в своей шерстяной шапке, с трудом передвигая ноги, выходит из ворот Тременхира, бредет по дороге в деревню, опускает свое злобное письмо в красный почтовый ящик.

Сильвия остановилась у камина, взяла сигарету из пачки, лежавшей на каминной полке, закурила и устремила взгляд на пустую нечищеную каминную решетку.

— Она всегда меня терпеть не могла, — снова сказала Сильвия. — Я всегда это знала. Мне кажется, я слова доброго ни разу не слышала от этой старой коровы.

— Не называй ее так! Не называй Мэй коровой. Она не корова. Может, она и послала тебе это гадкое письмо, но лишь потому, что она стара и не понимает, что делает. Если кто-то узнает об этом… Если мы сообщим в полицию или еще кому-то, начнутся расспросы, и никто не поймет… И Мэй тогда окончательно тронется умом… И ее заберут… и…

До этой минуты ей, пусть с большим трудом, удавалось сдерживать слезы, но теперь ее прорвало. Джеральд вскочил со стула, подбежал к дивану, где она сидела, обнял ее, прижал к себе ее лицо. Она ощутила знакомое тепло его груди и разрыдалась в лацкан его синего пиджака. Ее плечи вздымались и опускались от плача.

— Ну, будет, — сказал Джеральд, успокаивая ее так же, как некоторое время назад она сама увещевала Сильвию, — ласковыми словами и похлопываниями по спине. — Все хорошо. Все хорошо.

Наконец она взяла себя в руки и извинилась перед Сильвией.

— Прости. Мы пришли помочь тебе, а тут я сама расклеилась.

Сильвия рассмеялась. Может быть, и невесело, но, по крайней мере, по-настоящему.

— Бедный Джеральд. Вот навязались две истерички на твою голову. Мне, право, неловко, что я вывалила на вас свои проблемы, но я подумала, что вы должны об этом знать. Понимаете, когда я вскрыла конверт и прочитала эти мерзкие строки, я испытала шок и сразу подумала, что это Мэй. — Сильвия перестала мерить шагами комнату. Остановившись у дивана, она нагнулась и поцеловала Еву в щеку. — Не переживай. Я больше не буду расстраиваться из-за этого. И я знаю, что ты очень привязана к ней…

Ева высморкалась. Джеральд глянул на свои часы.

— Думаю, нам всем не мешало бы выпить, — сказал он. — Полагаю, Сильвия, у тебя в доме нет бренди?

Бренди у Сильвии нашлось. Они выпили по бокальчику, обсудили ситуацию. В конце концов решили никак на это не реагировать и никому не сообщать. Если письмо отправила Мэй, сказал Джеральд, можно надеяться, что на этом она успокоится. Не исключено, что она уже и не помнит про свою выходку, поскольку страдает забывчивостью. Но если подобное повторится, Сильвия должна немедленно сообщить об этом Джеральду.

Сильвия согласилась. Что касается письма, она намеревалась его сжечь.

— А вот этого делать не надо, — веско сказал Джеральд. — Как знать? Если это плохо кончится, оно, возможно, нам понадобится в качестве вещественного доказательства. Если хочешь, я буду хранить письмо у себя.

— Ну уж нет. Не хватало еще, чтобы эта зараза осквернила Тременхир. Нет, уж лучше я запру письмо в ящике своего стола и забуду про него.

— Только не сжигай.

— Обещаю, Джеральд. — Сильвия улыбнулась. Знакомой обаятельной улыбкой. — Господи, какая же я дура. Нашла из-за чего расстраиваться.

— Вовсе не дура. Анонимка кого хочешь испугает.

— Прости, — сказала Ева. — Мне ужасно стыдно. Здесь есть доля и моей вины. Но если ты попытаешься простить бедняжку Мэй и войти в мое положение…

— Конечно. Я все понимаю.

Короткое расстояние до Тременхира они проехали в молчании. Джеральд припарковал автомобиль во дворе, и они вошли в дом через черный ход. Ева прошла через кухню к «черной» лестнице.

— Ты куда? — спросил Джеральд.

Она остановилась, держа руку на поручне, и глянула на него через плечо.

— Хочу проведать Мэй.

— Зачем?

— Я ничего ей не скажу. Просто хочу убедиться, что с ней все в порядке.

К тому времени как они пообедали, Ева едва держалась на ногах от мучительной слепящей головной боли. Джеральд заметил, что этому вряд ли стоит удивляться, — из-за сложившихся обстоятельств. Ева приняла две таблетки аспирина и прилегла отдохнуть, что случалось с ней крайне редко. Аспирин подействовал, и она проспала до вечера. Разбудил ее телефонный звонок. Глянув на часы, она увидела, что уже начало седьмого. Она сняла трубку.

— Тременхир.

— Ева.

Звонил Алек из Шотландии. Хотел поговорить с Лорой.

— Ее нет, Алек. Ивэн повез ее в Пенджицаль. Вряд ли они уже вернулись. Сказать ей, чтобы она тебе перезвонила?

— Нет, я сам позже позвоню. Где-то в девять.

Они еще немного поговорили и попрощались.

Какое-то время Ева лежала и в открытое окно смотрела на плывущие облака. Головная боль, слава богу, прошла, но она почему-то по-прежнему чувствовала себя очень усталой. Однако пора было готовить ужин. Вскоре она встала и пошла в ванную, чтобы принять душ.

Дорога, ведущая на вершину скалы, была разбитой, извилистой и настолько узкой, что кусты утесника, росшие по обеим ее сторонам, царапали машину Ивэна. За покрытыми желтыми цветочками кустами, источавшими запах миндаля, лежали поля, где паслись молочные коровы. Поля были маленькие, неправильной формы, объединенные в целостный мозаичный узор высившимися между ними каменными ограждениями. Сама местность была каменистая, и тут и там на зеленых пастбищах виднелись участки обнаженного гранита.

Наконец дорога уперлась в ферму. Какой-то мужчина на тракторе загружал навоз на погрузчик. Ивэн выбрался из машины и направился к фермеру.

— Привет, Гарри, — громко поздоровался он, стараясь перекричать рев трактора.

— A-а… Ивэн, привет.

— Ничего, если мы оставим здесь машину? Хотим сходить к бухте.

— Оставляйте. Там никого нет.

Ивэн вернулся к автомобилю, фермер продолжал грузить навоз.

— Вылезайте! — сказал Ивэн, обращаясь к Лоре и Люси. — И в путь!

Он надел на плечи рюкзак, взял корзину со снедью и повел их к морю. Дорожка сузилась до каменистой тропки, спускавшейся в крошечную долину, где цвела фуксия и журчал ручей, скрытый в зарослях лещины. У самых скал долина переходила в глубокую расселину, поросшую папоротником и куманикой. Чуть дальше впереди лежало море.

Теперь их взору открылся ручей — прорезавший ковер из лютиков небольшой пузырящийся поток, сбегавший вниз по холму. Они перешли его по грубому деревянному мосту и остановились у края обрыва перед тем, как идти дальше.

Под ногами в луговой траве росли смолевка и вереск. Свежий соленый ветер налетал на них, швыряя волосы Лоре в лицо. Была пора отлива. Пляжа как такового с этой стороны не было — только камни, камни, камни, подступавшие к самой кромке воды. Облепленные изумрудными водорослями, зазубренные и суровые, они сверкали и искрились на солнце. Далеко в океане — в Атлантике, напомнила себе Лора, — собирались огромные волны. Гонимые крепчавшим ветром, они с яростью обрушивались на берег. Шум пенящегося прибоя не умолкал.

За бурунами море простиралось до самого горизонта. Зачарованному взору Лоры казалось, что его глубины содержат все оттенки синего цвета: бирюзовый, аквамариновый, индиго, фиолетовый, лиловый. Такого непостижимого цвета она еще никогда не видела.

— Оно всегда такое? — изумленно спросила Лора.

— Боже, конечно нет. Иногда оно зеленое. Или синее. А темным холодным зимним вечером кажется зловеще свинцовым. Мы идем вон туда, — сказал Ивэн.

Она проследила за направлением его руки и пальца и увидела в окружении скал большой естественный водоем, сверкавший на солнце словно огромный драгоценный камень.

— Как мы туда доберемся?

— Вниз по этой тропинке и через скалы. Я пойду вперед. Смотри под ноги, а то тут запросто навернуться можно. А Люси лучше взять на руки, а то еще свалится вниз.

По каменистой тропинке они спускались долго, добрых полчаса, прежде чем достигли цели своего путешествия. Но вот наконец они были на месте. Лора осторожно обогнула последний опасный выступ и оказалась там же, где Ивэн, — на большой плоской скалистой возвышенности с пологим склоном, подступавшим к водоему.

Ивэн втиснул корзину со снедью в расщелину, сбросил с плеч рюкзак, в котором лежали их купальные принадлежности.

— Какие же мы молодцы, — улыбнулся он Лоре. — Добрались.

Лора опустила Люси на камни. Та сразу же принялась обнюхивать все вокруг. Но кроликами тут не пахло — только водорослями и улитками. Через некоторое время это занятие ей наскучило, и, устав бегать по жаре, она нашла тенистый уголок, свернулась клубочком и заснула.

Ивэн с Лорой переоделись и нырнули в холодную соленую воду, голубую и прозрачную, как бристольское стекло. Глубина там была футов двадцать, а то и больше. Дно водоема было усеяно круглыми светлыми голышами. Ивэн, нырнув поглубже, достал один камешек и положил его к ногам Лоры.

— Не жемчужина, но тоже ничего.

Вскоре, наплававшись, они вылезли из воды и легли на солнце. От ветра их защищали стоявшие вокруг скалы. Лора достала из корзины еду, и они сели пировать. Холодный цыпленок, тременхирские помидоры, хрустящий хлеб, душистые сочные персики. Все эти лакомства они запивали вином, которое Ивэн охладил, положив бутылку в заполненную водой выемку в скале. Мелкие креветки, ползавшие в этом озерце, кинулись врассыпную при виде странного предмета, вторгшегося в их мир.

— Наверно, думают, что это марсианин, — сказал Ивэн. — Существо из дальнего космоса.

Солнце палило, камни были теплыми.

— А над Тременхиром висели тучи, — заметила Лора.

Лежа на спине, она смотрела на небо.

— Все облака остались на другом берегу.

— Почему здесь по-другому?

— Другое побережье, другой океан. В Тременхире мы выращиваем пальмы и камелии. А здесь деревья вообще не растут. Эскаллония — единственный кустарник, который способен устоять на здешнем ветру.

— Как другая страна, — промолвила Лора. — Будто мы за границей.

— Ты часто бывала за рубежом?

— Да нет, не очень. Однажды в Швейцарию ездила с компанией на лыжный курорт. И еще Алек возил меня в Париж в медовый месяц.

— Как романтично.

— Да. Правда, мы провели там только одни выходные. У Алека была какая-то серьезная сделка, и ему пришлось вернуться в Лондон.

— Когда вы поженились?

— В ноябре, в прошлом году.

— Где?

— В Лондоне. Расписались в загсе… Тогда целый день лил дождь.

— Кто был на вашей свадьбе?

Лора открыла глаза. Ивэн лежал рядом, подперев рукой голову, и смотрел ей в лицо.

Она улыбнулась.

— Зачем тебе это знать?

— Хочу представить, как это было.

— Ну… Вообще-то, никого. Только Филлис и водитель Алека. И они присутствовали на церемонии лишь потому, что нам нужны были два свидетеля. — Лора уже рассказывала Ивэну про Филлис. — А потом Алек повез нас с Филлис обедать в «Ритц».[33] После мы сели в самолет и улетели в Париж.

— Какой на тебе был наряд?

Лора рассмеялась.

— Не помню. Хотя нет, помню. Платье, которое было в моем гардеробе сто лет. Алек купил мне цветы. Гвоздики и фрезии. Гвоздики пахли хлебным соусом, а вот фрезии источали божественный аромат.

— К тому времени ты давно знала Алека?

— С месяц, наверное.

— Вы жили вместе?

— Нет.

— Когда ты с ним познакомилась?

— О… — Лора села, уперлась локтями в колени. — На одном званом ужине. Банальнее не придумаешь. — Она смотрела, как буруны разбиваются о камни. — Ивэн, начинается прилив.

— Знаю. Да. Естественный ход событий. Кажется, это как-то связано с луной. Но нам еще не обязательно трогаться.

— Прилив и бухту накроет?

— Да, потому здесь вода такая чистая и прозрачная. Бухта очищается два раза в день. Море заливает и это место, где мы сидим, и то, что за нами. Но это произойдет не раньше чем через час. Если повезет и не проспим, увидим тюленей. Они всегда появляются с приливом.

Лора подставила лицо ветру, чтобы ее мокрые волосы сдуло за плечи.

— Расскажи еще про Алека, — попросил Ивэн.

— А больше нечего рассказывать. Мы поженились. Провели медовый месяц. Вернулись в Лондон.

— Ты с ним счастлива?

— Конечно.

— Он гораздо старше тебя.

— Всего лишь на пятнадцать лет.

— Всего лишь. — Ивэн рассмеялся. — Если б я взял в жены девушку на пятнадцать лет моложе меня, ей было бы… восемнадцать.

— Это брачный возраст.

— Пожалуй. Но сама идея — чистейший абсурд.

— По-твоему, мой брак с Алеком — это чистейший абсурд?

— Ну что ты! Ваш брак — это фантастика. Я считаю, что ему чертовски повезло.

— Это мне повезло, — сказала Лора.

— Ты его любишь?

— Конечно.

— Ты в него влюблена? Согласись, любить и быть влюбленным — это разные вещи.

— Да. Да, разные.

Она склонила голову и пальцами достала из расщелины крошечный камешек. Потом размахнулась и бросила его. Камешек, подпрыгивая, покатился по скалистому склону и упал в водоем. Раздался тихий всплеск. Камешек утонул, исчез под водой.

— Итак. Ты познакомилась с Алеком на званом вечере. «Это Алек Хаверсток», — представила его тебе хозяйка, и ваши взгляды встретились над подносом с бокалами, и…

— Нет, — сказала Лора.

— Нет?

— Нет. Все было не так.

— А как?

— Так было, когда мы познакомились, но впервые я увидела Алека гораздо раньше.

— Расскажи.

— Не будешь смеяться?

— Я никогда не смеюсь над серьезными вещами.

— Ну… На самом деле первый раз я увидела Алека за шесть лет до знакомства с ним. Как-то раз в обеденный перерыв я отправилась на встречу с подругой, работавшей в художественной галерее на Бонд-стрит. Мы собирались вместе пообедать, но она не могла уйти с работы, поэтому я и пошла к ней. В галерее было тихо, народу немного. Мы сели и стали болтать. Алек подошел, спросил что-то у моей подруги, купил каталог, потом пошел смотреть картины. Я наблюдала за ним и думала: «Этот человек станет моим мужем». Я спросила про него у подруги. Она сказала, что это Алек Хаверсток, что он часто приходит в галерею в обеденный перерыв, смотрит картины, иногда что-нибудь покупает. «Чем он занимается?» — полюбопытствовала я. «Работает в инвестиционной компании в составе „Сэнберг Харперз“, — сообщила она. — Занимает высокий пост. У него красавица жена, красавица дочь». А я подумала: «Как странно. Ведь он станет моим мужем».

Лора умолкла. Нашла еще один камешек, снова швырнула его в водоем.

— И все? — спросил Ивэн.

— Да.

— Потрясающе.

Она повернулась к нему лицом.

— Так все и было.

— И что ты делала эти шесть лет? Сидела и ждала?

— Нет. Работала. Жила. Существовала.

— Когда ты познакомилась с ним на том званом вечере, тебе уже было известно, что его брак распался, что он развелся?

— Да.

— И ты кинулась к нему с криком «Наконец-то!», бросилась к нему на шею?

— Нет.

— Но ты по-прежнему была уверена, что он твой суженый?

— Да.

— И он, по-видимому, тоже так думал?

— Возможно.

— Повезло тебе, Лора.

— В чем? В том, что я вышла замуж за Алека?

— Да. Хотя я, главным образом, завидую твоей уверенности.

— А тебе уверенность не свойственна?

— Не очень, — покачал головой Иван. — Поэтому я до сих пор живу один. Доступный, желанный холостяк, хорошая партия. Во всяком случае, мне так нравится думать.

— Мне кажется, ты вполне подходящая партия, — сказала Лора. — Не понимаю, почему ты до сих пор не женат.

— Это долгая история.

— Ты был помолвлен. Алек мне говорил.

— Если я начну рассказывать про себя, мы проторчим тут до ночи.

— Тебе неприятно об этом говорить?

— Да, пожалуй, нет. Просто это была ошибка. Только беда в том, что понял я это слишком поздно, когда уже почти ничего нельзя было изменить.

— Как ее звали?

— Это важно?

— Я же ответила на все твои вопросы. Теперь твоя очередь отвечать на мои.

— Ладно. Ее звали Джун. И жила она в самом сердце Котсуолдса,[34] в красивом каменном доме со сводчатыми окнами. Там были конюшни с красивыми лошадьми, на которых она ездила на охоту. И сад с голубым бассейном в форме почки, теннисный корт с твердым покрытием, множество статуй, причудливо постриженные кусты. Мы обручились. По этому случаю было устроено грандиозное торжество. И ее мать следующие семь месяцев посвятила планированию самой большой, самой дорогой свадьбы, какой их соседи не видели много лет.

— О боже, — охнула Лора.

— Все это в прошлом. В последний момент я вильнул хвостом и сбежал, как самый последний трус. Просто понял, что в этом нет волшебства, что я не уверен в своем выборе. И из уважения к бедной девушке, которая мне очень нравилась, я не мог обречь ее на брак без любви.

— По-моему, ты поступил очень мужественно.

— Больше никто так не считал. Даже Ева рассердилась — правда, не столько из-за того, что я разорвал помолвку, сколько из-за новой шляпки, что она купила, да так ни разу и не надела.

— Но почему ты бросил работу? Тебе незачем было увольняться из-за того, что расстроилась помолвка.

— Пришлось. Дело в том, что старшим партнером в той компании, где я работал, был отец Джун. Как все сложно, да?

Лора не нашлась что ответить.

В Тременхир они вернулись к семи часам. Проезжая по вересковой пустоши и потом по вытянутой лесистой долине, что вела в деревню, они увидели, что на юге облака сгустились и переместились в глубь полуострова. После того как они целый день провели под солнцем северного побережья, туман стал для них сюрпризом. Городок растворился в мглистой пелене, поглотившей даже низкое вечернее солнце. Ветер с моря гнал клочья тумана прямо на них.

— Слава богу, что нас не было здесь целый день, — сказал Иван. — А то сидели бы в тумане, кутаясь в свитера, вместо того чтобы загорать на камнях.

— Значит, конец хорошей погоде, или солнце еще выглянет?

— Конечно, выглянет. Куда оно денется? Завтра, возможно, опять будет пекло. Это всего лишь морской туман.

Конечно, выглянет. Куда оно денется? Уверенность, с которой Ивэн произнес эти слова, вселила в Лору покой. Оптимизм — чудесная штука, а Ивэн — и это было одно из его самых привлекательных качеств, — казалось, источал оптимизм. Трудно было представить его унылым, а если он и падал духом, то ненадолго. Даже о своей неудачной помолвке и увольнении из компании он рассказывал с юмором, подшучивая над собой, — а ведь менее стойкого человека подобные неприятности могут ввергнуть в длительную депрессию.

Его оптимизм был заразителен. Сидя рядом с ним в открытой машине, усталая, утомленная солнцем и морем, с налетом соли на коже, Лора чувствовала себя по-детски беспечной и беззаботной. Никогда еще будущее не казалось ей таким обнадеживающим. В конце концов, ей всего лишь тридцать семь лет. Это еще не возраст. Немного удачи, злые чары прочь, и она родит ребенка. И тогда Алек, возможно, продаст дом в Излингтоне и купит другой, более просторный, с садом. И это уже будет дом Лоры, а не Эрики. И детская на верхнем этаже будет комнатой их ребенка, а не Габриэлы. И когда Дафна Боулдерстоун зайдет к ним в гости, она уже не сможет, сидя в спальне Лоры, отпускать замечания по поводу мебели и штор, потому что к обстановке в их новом доме Эрика уже не будет иметь никакого отношения.

Они свернули в ворота Тременхира, проехали под аркой и затормозили у домика Ивэна.

— Ивэн, огромное тебе спасибо. Это был незабываемый день.

— Тебе спасибо, что согласилась составить мне компанию. — Люси, лежавшая у Лоры на коленях, села на задних лапах и огляделась. Ивэн погладил ее по голове, потрепал за длинные шелковистые уши. Потом взял руку Лоры и поцеловал ее — так естественно и непринужденно. — Надеюсь, я вас обеих не очень утомил.

— Не знаю, как Люси, но я давно не чувствовала себя так хорошо, — сказала Лора и добавила: — И не была так счастлива.

Они расстались. Ивэну предстояло куда-то позвонить, принять душ и переодеться. Возможно, позже они соберутся все вместе, выпьют по бокальчику. Все будет зависеть от планов Евы и Джеральда. Ивэн достал из рюкзака свои сырые, испачканные в песке купальные принадлежности, перекинул их через бельевую веревку и, даже не подумав зацепить прищепками, оставил висеть во дворе в сгущающемся тумане. Лора понесла корзину на кухню. Там никого не было. Она напоила Люси, затем опустошила корзину, выбросив мусор и вымыв пластиковые тарелки и стаканы. Затем отправилась искать Еву.

Та сидела в гостиной. Поскольку на Тременхир опустился туман и окно было затянуто мглой, она растопила камин, в котором теперь весело потрескивал огонь.

Ева уже переоделась к ужину и шила чехол. Когда Аора вошла в гостиную, она отложила свое рукоделие и сняла очки.

— Хорошо погуляли?

— Божественно… — Лора бухнулась в кресло и стала рассказывать Еве про поездку. — Мы ездили в Пенджицаль, погода там была роскошная, на небе ни облачка. Мы искупались, пообедали — спасибо, что собрали нам поесть, — потом сидели и наблюдали прилив. Увидели стадо тюленей. Они резвились, подпрыгивали в воде. Милые существа с собачьими мордочками. Когда море накрыло бухту, мы поднялись на скалы и остаток дня провели там. Потом Ивэн повез меня в Ланьон, мы выпили пива в пабе и поехали домой. Извини, что припозднились. Я тебе ни с ужином не помогла, ни с чем другим…

— Не волнуйся, все уже сделано.

— Ты камин растопила.

— Да, меня что-то знобит.

Лора пригляделась к Еве.

— Ты бледна, — заметила она. — Нездоровится?

— Нет, что ты. Немного голова болела в обед, но я поспала, и теперь уже все в порядке. Лора, Алек звонил. В начале седьмого. Сказал, что перезвонит в девять.

— Алек… А что он звонил?

— Понятия не имею. Наверно, просто хотел поговорить. В общем, как я сказала, он перезвонит. — Ева улыбнулась. — У тебя цветущий вид, Лора. Совсем другой человек. Алек не узнает тебя, когда приедет.

— Я чувствую себя превосходно, — сказала Лора. Она встала с кресла и пошла к выходу, направляясь в свою комнату, чтобы принять ванну. — Чувствую себя другим человеком.

Она вышла из гостиной, затворив за собой дверь. Ева, чуть хмурясь, смотрела на закрытую дверь. Потом вздохнула, надела очки и вновь занялась шитьем.

Задрав подбородок, Джеральд стоял перед туалетным столиком и, щурясь, смотрел в зеркало, завязывая галстук. Темно-синий шелковый галстук с рисунком из красных морских корон. Узел получился идеальный, аккуратно лег между уголками накрахмаленного воротника. Затем он взял щетку со спинкой из слоновой кости и пригладил волосы — вернее, то, что осталось от его шевелюры.

Джеральд положил щетку на место, выровнял ее на столике наряду с остальными предметами — одежной щеткой, шкатулкой для запонок, маникюрными ножницами и фотографией Евы в серебряной рамке, на которой она была запечатлена в день свадьбы.

Его гардеробная, как и некогда его каюта на корабле, была образцом идеального порядка. Одежда аккуратно сложена, туфли стоят парами, на виду — ни одной лишней вещи. Эта комната и выглядела как каюта. Узкая, простая односпальная кровать, где он спал иногда, если простужался или Еву мучила головная боль, была тщательно заправлена и застелена синим покрывалом. Туалетным столиком служил старый матросский сундучок с вделанными в стенки по бокам медными ручками. На стенах висели групповые фотографии периода его учебы в Дартмуте[35] и службы на корабле ВМС «Экселлент» в качестве матроса-артиллериста.

Порядок был его религией… Порядок и свод этических норм, в соответствии с которыми жил. Давным-давно он решил для себя, что старые незыблемые догмы Военно-морского флота вполне применимы к обычному повседневному существованию.

О корабле судят по шлюпкам.

Это означало, что, если парадное крыльцо выскоблено, опрятно, дверные ручки начищены и пол блестит, гости и посетители сочтут, что и во всем доме безупречная чистота. Это не обязательно так, а в случае с Тременхиром зачастую не так. Но важно первое впечатление.

Грязная субмарина — погибшая субмарина.

По мнению Джеральда, данная максима особенно справедлива в отношении многочисленных проблем современной индустрии. Любая организация, плохо и неэффективно управляемая, обречена на крах. Сам он по природе своей был человек уравновешенный и добродушный, но порой, читая в «Таймс» о забастовках, акциях протеста, пикетах, разногласиях и отсутствии взаимопонимания, скрежетал зубами от гнева, жалея, что он в отставке, а не в строю, поскольку был убежден, что путем сотрудничества, основанного на благоразумии и духе товарищества, можно решить любые проблемы.

Ну и наконец последнее утверждение. Трудное можно сделать сразу, достижение невозможного требует немного больше времени.

Что ж, он начнет с трудного. Джеральд надел пиджак, достал из ящика комода чистый носовой платок, вложил его в верхний кармашек, покинул комнату и на лестничной площадке подошел к окну, которое выходило во двор. Машина Ивэна стояла у его домика. Ева, Джеральд знал, находилась в гостиной. Он тихо спустился по черной лестнице, прошел через пустую кухню на улицу.

Туман стал гуще, было сыро и холодно. Издалека, со стороны моря, с регулярными интервалами доносился тихий гудок туманного горна береговой охраны. Джеральд прошел через двор к домику Ивэна, открыл дверь.

Достижение невозможного, быть может, потребует немного больше времени.

— Ивэн.

Он услышал, как наверху в ванну льется вода, с бульканьем стекая по стоку. Ивэн на полную мощь включил радио, из которого теперь гремела веселая танцевальная музыка.

Входная дверь открывалась прямо в кухню-гостиную, занимавшую весь нижний этаж дома. В середине находился стол; удобные кресла стояли перед печкой, которую топили дровами. Почти вся обстановка в комнате принадлежала Джеральду, хотя Ивэн добавил несколько своих вещей: сине-белый фарфоровый сервиз в кухонном шкафу, несколько картин, оригами в виде розово-красной бумажной птицы, свисающей с потолка. Деревянная лестница без перил наподобие судового трапа вела на верхний этаж, где на месте бывшего сеновала теперь размещались две маленькие спальни и ванная. Джеральд подошел к лестнице и снова крикнул:

— Ивэн.

Радио внезапно умолкло, вода перестала булькать. В следующее мгновение на верхней площадке лестницы появился Ивэн — вокруг пояса обмотано небольшое полотенце, мокрые волосы стоят дыбом.

— Джеральд. Извини, не слышал тебя.

— Ничего удивительного. Нужно поговорить.

— Конечно. Располагайся, я сейчас. На улице так сыро и противно, что я решил затопить печь. Надеюсь, огонь не погас. Налей себе чего-нибудь. Ты знаешь, где напитки.

Ивэн исчез. Было слышно, как он ходит над головой. Джеральд проверил печь: огонь горел. От черных железных стенок уже исходило слабое тепло. В шкафу над раковиной он нашел бутылку виски «Хейг», налил немного в бокал, разбавил водой из-под крана. С бокалом в руке стал расхаживать взад-вперед по комнате. Мерил шагами квартердек, как любила выражаться Ева. Но, по крайней мере, он был хоть чем-то занят.

Ева. «Мы никому не скажем», — договорились они между собой. «О, Джеральд, — умоляла его Ева, — об этом никто не должен знать».

Теперь он собирался нарушить данное слово, потому что Ивэна, он знал, следовало поставить в известность.

Его пасынок стремительно сбежал с лестницы, как заправский моряк. Мокрые волосы прилизаны назад, синие джинсы, темно-синий свитер.

— Извини, что заставил ждать. Налил себе? Печь топится?

— Да, горит.

— Невероятно, как быстро похолодало. — Ивэн тоже стал наливать себе виски. — На другом побережье еще настоящее лето, на небе ни облачка.

— Значит, у тебя хороший был день?

— Идеальный. А у вас? Чем вы с Евой занимались?

— А у нас день выдался не очень хороший. Поэтому я и пришел.

Ивэн, держа в руке бокал, наполовину наполненный неразбавленным виски, мгновенно повернулся.

— Разбавь виски водой, а потом сядем и я тебе все объясню.

Их взгляды встретились. Джеральд не улыбался. Ивэн открыл кран, долил в бокал воды. Они сели лицом друг к другу в креслах у печки, между которыми лежал коврик из овчины.

— Выкладывай.

Джеральд спокойно поведал ему о том, что случилось утром. Про то, как Сильвия позвонила им и рыдала в трубку. Как они сразу поехали к ней. Сообщил про письмо.

— Что за письмо?

— Анонимное.

— Ан… — Ивэн открыл рот от удивления. — Анонимное письмо? Шутишь?

— К сожалению, нет.

— Но от кого? Кому понадобилось писать Сильвии анонимное письмо?

— Мы не знаем.

— Где оно?

— У нее. Я сказал, чтобы она его сохранила.

— И что в нем?

— В нем сказано… — Как только они вернулись домой, Джеральд, чтобы не забыть текст письма, слово в слово записал его аккуратным почерком на последней странице своей записной книжки. Теперь, надев очки, он извлек блокнот из нагрудного кармана, открыл его и прочитал вслух: — «Ты гуляла с другими мужчинами, потому твой муж и запил. Ты убила его. Бесстыдница».

Он читал громко, четко, как барристер в суде, излагающий частные подробности грязного дела о разводе. Лживые злобные слова, произносимые его тихим голосом, звучали бесстрастно. Но все равно чувствовалось, что в них яд.

— Какая мерзость.

— Да.

— От руки написано?

— Нет, классическим способом: буквы вырезаны из газетных заголовков и наклеены на листок писчей бумаги. Детской писчей бумаги. Адрес на конверте напечатан резиновыми штампами… Знаешь, есть такие. Штемпель местного почтового отделения, вчерашняя дата.

— Она догадывается, кто бы мог его прислать?

— А ты?

Ивэн рассмеялся.

— Бог мой, Джеральд, надеюсь, ты не думаешь, что это я!

Джеральд не подхватил его смех.

— Нет. Мы подозреваем Мэй.

— Мэй?

— Да, Мэй. По словам Сильвии, Мэй терпеть ее не может. Мэй фанатично настроена против употребления спиртного. Ты все это знаешь не хуже меня…

— Да, но чтобы Мэй написала такое… Не может быть. — Ивэн встал и принялся расхаживать по комнате, как несколько минут назад это делал Джеральд.

— Мэй — старая женщина, Ивэн. В последние месяцы ее поведение с каждым днем становится все более странным. Ева подозревает, что она выживает из ума, и я склонен с ней согласиться.

— Но ведь это так на нее непохоже. Я знаю Мэй. Может, Сильвия ей и не нравится, но в глубине души она жалеет ее. Я знаю, порой Мэй может довести до бешенства, но она никогда ни на кого не таила злобы или обиды. В ней никогда не было коварства. На такое способна только форменная сволочь.

— Да, но с другой стороны, она всегда придерживалась пуританских взглядов. И не только в отношении выпивки — нравственного поведения в целом.

— Это ты о чем?

— «Ты гуляла с другими мужчинами». Может быть, она думает, что Сильвия неразборчива в связях.

— Может, и неразборчива. Была. Но Мэй-то от этого вреда никакого.

— Да, но, может быть, Мэй решила, что она заигрывает с тобой.

Ивэн резко повернулся, словно Джеральд его ударил. Потрясенный, он смотрел на отчима; немигающий взгляд его голубых глаз сверкал негодованием.

— Со мной? Кто это выдумал?

— Никто ничего не выдумывал. Просто Сильвия — привлекательная женщина. Она часто бывает в Тременхире. Сказала нам, что ты подвозил ее на какую-то вечеринку…

— Да, подвозил. Зачем было гонять две машины? А что в этом зазорного?

— И что иногда, когда нас нет дома, ты приглашаешь ее сюда на бокал вина или на ужин.

— Джеральд, Сильвия — подруга Евы. Ева опекает ее. Если Евы нет дома, я приглашаю ее сюда.

— Сильвия думает, что Мэй следила за вами из своего окна и что-то ей не понравилось.

— О, бога ради, во что Сильвия пытается втянуть меня?

— Ни во что. — Джеральд развел руками.

— Я бы так не сказал. Глядишь, скоро меня обвинят в том, что я соблазнил эту женщину, черт бы вас всех побрал.

— А ты ее соблазнил?

— Я? Да она мне в матери годится!

— Ты с ней спал?

— Нет, я с ней не спал!

Слова, произнесенные повышенным тоном, оставили некий вакуум между ними. В наступившей тишине Ивэн запрокинул голову, влил в себя остатки виски и пошел наливать вторую порцию. Звякнуло стекло, когда бутылка ударилась о край бокала.

— Я тебе верю, — сказал Джеральд.

Ивэн добавил в бокал воды. Стоя спиной к Джеральду, извинился:

— Прости. Я не имел права кричать.

— Ты тоже меня извини. И не обижайся на Сильвию. Из ее уст не прозвучало ни единого порочащего намека в твой адрес. Просто я сам должен был убедиться.

Ивэн повернулся к нему, грациозно прислонился к подставке для сушки. Его гнев угас, он печально улыбнулся.

— Да, конечно, я понимаю. С моим-то «послужным списком»…

— Против твоего «послужного списка», как ты выразился, я ничего не имею. — Джеральд убрал записную книжку в карман, снял очки.

— Что вы намерены делать с письмом?

— Ничего.

— А если придет еще одно письмо?

— Когда придет, тогда и будем думать.

— Сильвия согласна ничего не предпринимать?

— Да. Об этом знаем только она, я и Ева. Теперь еще ты. И ты, разумеется, должен молчать. Даже Еве не говори. Она не знает, что я тебе сказал.

— Она очень расстроена?

— Очень. Мне кажется, сильнее, чем бедняжка Сильвия. Боится, как бы Мэй не придумала чего похуже. При мысли о том, что бедняжку Мэй увезут в какую-нибудь гериатрическую психбольницу, ее бросает в холодный пот. Она оберегает Мэй. Так же, как я оберегаю Еву.

— Да, Мэй всю жизнь пеклась о нас, — сказал Ивэн. — За мной смотрела, матери помогала, когда отец болел и умирал. Она всегда была нам опорой. Никогда не подводила. А теперь вот… Бедная, несчастная Мэй. Даже думать об этом боюсь. Мы стольким ей обязаны. — Он задумался. — Полагаю, мы все друг перед другом в долгу.

— Да, — согласился Джеральд. — Грустно все это.

Они улыбнулись друг другу.

— Давай еще налью, — предложил Ивэн.

Ева с Лорой сидели в гостиной, освещенной пламенем камина, и слушали концерт, транслировавшийся по Би-би-си-2. Фортепианный концерт Брамса. Был десятый час, и Джеральд, не желая портить им удовольствие, отправился смотреть новости в свой кабинет.

Лора сидела, свернувшись калачиком, в одном из больших кресел; Люси лежала у нее на коленях. Ивэн не появлялся. Переодеваясь к ужину, Лора слышала, как его машина выехала из ворот и покатила вверх по холму в направлении Ланьона. Лора предположила, что он решил посетить паб, может быть, выпить пива с Мэти Томасом.

Ева, сидевшая напротив, шила чехол. «Усталая она какая-то сегодня и больная на вид», — подумала Лора. Тонкая кожа натянулась на скулах, под глазами темные круги. Ева почти все время молчала, и за ужином, состоявшим из отбивных и фруктового салата, застольную беседу поддерживал только Джеральд. Ева нехотя ковырялась в тарелке и вместо вина пила воду. Лора, сонно наблюдая за ней из-под полуопущенных век, испытывала тревогу. Ева так много всего делала, постоянно была на ногах — готовила, что-то организовывала, обо всех заботилась. Когда концерт кончится, Лора предложит Еве лечь спать. Может, Ева позволит, чтобы Лора приготовила ей горячий напиток, принесла грелку…

Зазвонил телефон. Ева подняла голову от шитья.

— Это, наверно, Алек, Лора.

Лора встала, покинула гостиную и по коридору прошла в холл. Люси семенила следом. Лора присела на резной комод и сняла трубку.

— Тременхир.

— Лора.

На этот раз связь была лучше. Лора ясно слышала голос мужа, будто он говорил с ней из соседней комнаты.

— Алек. Извини, что меня не было, когда ты звонил. Мы вернулись только в семь часов.

— Хорошо провела день?

— Да, замечательно… Как у тебя дела?

— Хорошо. Но я звоню по другому поводу. Тут вот какая история. Я не смогу приехать за тобой в Тременхир. Мы с Томом по возвращении в Лондон сразу должны лететь в Нью-Йорк. Нам только сегодня утром сообщили. Позвонил председатель правления.

— Надолго уезжаешь?

— Всего на неделю. Дело в том, что нам разрешили взять с собой жен. Придется присутствовать на всевозможных светских приемах. Дафна летит с Томом, и я подумал, что, может быть, ты тоже захочешь поехать. Я почти все время буду занят, но ведь ты не бывала в Нью-Йорке, и я хотел бы показать тебе город. Только в Лондон тебе придется добираться самой, мы там с тобой встретимся. Как ты на это смотришь?

Лора пришла в смятение.

И эта инстинктивная реакция на предложение любимого мужа, стремившегося доставить ей удовольствие, наполнило ее сердце ужасающим чувством вины. Что с ней? Что с ней происходит? Алек просит ее поехать с ним в Нью-Йорк, а она не хочет. Не хочет лететь за тридевять земель. Не хочет торчать в Нью-Йорке в августе месяце, да еще с Дафной Боулдерстоун. Не хочет сидеть в кондиционированном отеле вместе с Дафной, пока их мужья улаживают свои дела. Не хочет ходить по раскаленным тротуарам Пятой авеню, разглядывая витрины.

Но еще больше ужаснуло ее собственное нежелание возвращаться на поезде в Лондон. Порывать с этим милым беспечным существованием. Покидать Тременхир.

Все это за какую-то секунду с пугающей ясностью промелькнуло в ее сознании.

— Когда ты летишь? — спросила она, пытаясь выиграть время.

— В среду вечером. На «Конкорде».

— Ты уже забронировал на меня билет?

— Сделал предварительный заказ.

— Сколько… Сколько ты пробудешь в Нью-Йорке?

— Лора, я же сказал. Неделю. — И добавил: — Не слышу энтузиазма в твоем голосе. Не хочешь лететь?

— О Алек, хочу… Спасибо, что предложил, но…

— Но?

— Просто все это несколько неожиданно. Я еще не успела осознать.

— На это не требуется много времени. План не очень сложный. — Лора прикусила губу. — Наверно, ты просто еще не готова к далеким путешествиям.

Она ухватилась за этот предлог, как утопающий за соломинку.

— Честно говоря, я и сама не знаю, готова ли я. То есть… Я чувствую себя неплохо, но не уверена, что мне стоит лететь за океан. В Нью-Йорке сейчас жара… И если что-то случится, это будет ужасно. Я все тебе испорчу, если заболею… — лепетала Лора. Собственные доводы даже ей самой казались неубедительными.

— Ничего страшного. Мы спокойно отменим четвертую бронь.

— Прости, Алек. Я еще так слаба. Может быть, в другой раз.

— Да, в другой раз, — согласился он. — Не беда, не волнуйся.

— Когда ты вернешься?

— В следующий вторник, полагаю.

— А мне как быть? Остаться здесь?

— Если Ева не возражает. Спроси у нее.

— И ты тогда сможешь за мной приехать? — С ее стороны это было еще более эгоистично, чем отказ лететь в Нью-Йорк. — В принципе, это ни к чему. Я… Я спокойно сама доберусь на поезде.

— Нет. Думаю, я смогу приехать. Если все будет нормально. Позже свяжусь с тобой и сообщу.

Возможно, у него запланировано какое-нибудь совещание. Ненавистный телефон только еще больше отдалял их друг от друга. А ей хотелось быть рядом с ним, хотелось видеть его лицо, как он реагирует на ее слова. Хотелось прикоснуться к нему, дать понять, что она любит его больше всего на свете, но ехать в Нью-Йорк с Дафной Боулдерстоун — это выше ее сил.

Уже не в первый раз она чувствовала, что между ними зияет пропасть. Пытаясь преодолеть отчуждение, она сказала:

— Я очень скучаю по тебе.

— Я тоже.

Не помогло.

— Как рыбалка? — спросила она.

— Превосходно. Тебе все шлют привет.

— Позвони перед отъездом в Нью-Йорк.

— Непременно.

— Еще раз прости, Алек.

— Ничего. Я предложил, ты отказалась. Ничего страшного. Спокойной ночи. Приятных снов.

— Спокойной ночи, Алек.

7

Сент-Томас[36]

В половине шестого утра Габриэла Хаверсток, лежавшая без сна с трех часов ночи, откинула мятую простыню и тихо встала с койки. У противоположной стены спал мужчина; на светлой подушке темнели его волосы и щетинистый подбородок. Его рука лежала на груди, голова повернута в сторону от нее. Габриэла надела старую футболку, что некогда принадлежала ему и, босая, бесшумно пробралась на камбуз в кормовой части судна. Нашла спички и зажгла конфорку на маленькой газовой плите, закрепленной в карданном подвесе. Наполнила водой чайник, поставила его кипятиться и поднялась в рубку. За ночь выступила роса, палуба была сырая, в капельках воды.

В рассветных сумерках водная гладь гавани была похожа на стеклянное полотно. Все суда, швартовавшиеся вокруг, еще спали, едва заметно покачиваясь на воде, словно дышали во сне. Набережная просыпалась. Завелась машина; на пристани темнокожий мужчина спустился в деревянное суденышко, отвязал его от берега и сел за весла. Габриэла слышала каждый всплеск, возникавший при погружении весел в воду. Лодка двигалась по гавани, оставляя за собой стрелку ряби на воде.

Сент-Томас, Американские Виргинские острова. Ночью под покровом темноты к берегу пристали два круизных лайнера. Казалось, в гавань неожиданно вторглись небоскребы. Габриэла глянула вверх и увидела, как на судовых надстройках работают матросы. Они крутили лебедки, натягивая канаты, драили палубу. Под ними обращенная к ней боковина высокого корпуса была усеяна рядами иллюминаторов, за которыми в своих каютах спали туристы. Чуть позже, когда рассветет, они выйдут на палубу в бермудах, смешных цветастых рубашках и, облокотившись на перила, будут смотреть на яхты так же, как она сейчас смотрит на них. А еще через некоторое время, увешанные фотокамерами, они сойдут на берег, спеша потратить свои доллары на плетеные соломенные сумки и сандалии, на вырезанные из дерева статуэтки темнокожих женщин, держащих на голове корзины с фруктами.

За спиной у Габриэлы на камбузе зашипел кипящий чайник.

Она спустилась вниз, заварила чай. Молоко кончилось, поэтому она бросила в кружку ломтик лимона и залила его чаем. С чашкой в руках пошла будить его.

— Умм? — Он повернулся, когда она тряхнула его за голое плечо, зарылся лицом в подушку, почесал голову, зевнул. Потом открыл глаза, увидел, что она стоит над ним. Спросил: — Который час?

— Без четверти шесть.

— О боже. — Он снова зевнул, сел в постели, вытащил из-под себя подушку и сунул ее под голову.

— Я тебе чаю налила, — сказала она. Он взял кружку, попытался глотнуть обжигающую жидкость. — С лимоном. Молока нет.

— Я понял.

Она оставила его, налила себе чаю и с кружкой в руках вышла на палубу. С каждой минутой становилось светлее, небо голубело. Как только встанет солнце, влага высохнет, испарится. И наступит еще один день, еще один жаркий ясный день. Типичный вест-индский день.

Через какое-то время он тоже появился на палубе — в старых грязных белых шортах, в серой спортивной рубашке, босоногий. Прошел на корму, стал возиться с фалинем шлюпки, почерневшим от соприкосновения с якорной цепью.

Габриэла допила чай и снова спустилась вниз. Почистила зубы, умылась в маленьком тазу, надела джинсы, парусиновые тапочки, футболку в сине-белую полоску. Ее красный нейлоновый рюкзак, который она собрала накануне вечером, стоял у койки. Рюкзак был открыт, и теперь она покидала в него то, что не уложила с вечера, — непромокаемый мешочек с мылом и губкой, щетку для волос, теплый свитер в дорогу. Вот и все ее вещи. За полгода, проведенные на яхте, гардероб ее не пополнился. Она затянула веревку на рюкзаке, завязала ее морским узлом.

С рюкзаком и сумкой через плечо она поднялась на палубу. Он уже был в шлюпке, ждал ее. Она передала ему рюкзак и, спустившись по трапу, ступила в утлое суденышко. Села на носовой банке, зажав рюкзак между коленями.

Он завел подвесной мотор. Мотор чихнул разок и затарахтел как мотоцикл. Они поплыли к берегу. Габриэла оглянулась на яхту. Красивый грациозный белый одномачтовый шлюп пятьдесят футов длиной; на его транце золотом сверкало название — «Тортола». Через плечо мужчины она смотрела, как яхта исчезает из виду.

У пристани он пришвартовался, бросил ее багаж на причал, выпрыгнул следом. Подал ей руку, помог выбраться из шлюпки. Некогда для этой цели существовали сходни, но их сдуло ветром во время урагана, а новые так и не построили. Они пошли по причалу, поднялись по лестнице на территорию отеля. Прошли через сад мимо бассейна, где не было ни души. За административным корпусом гостиницы под пальмами находился внешний двор, где стояли два такси с дремлющими в них водителями. Он разбудил одного. Тот потянулся, зевнул, сунул в багажник ее рюкзак и завел мотор, приготовившись ехать в аэропорт.

Он повернулся к Габриэле.

— Ну что, будем прощаться?

— Да. До свидания.

— Еще увидимся когда-нибудь?

— Не думаю.

— Мне было хорошо с тобой.

— Мне тоже. Спасибо тебе за это.

— И тебе спасибо.

Он обнял ее за плечи, поцеловал. Он не побрился, и щетина на его подбородке царапала ей щеку. Она посмотрела ему в лицо в последний раз, затем повернулась, села в такси и захлопнула дверцу. Старый автомобиль тронулся с места. Она не оглянулась, потому не знала, дождался ли он, когда увозящее ее такси скроется из виду.

С Сент-Томаса она полетела на Санта-Крус.[37] С Санта-Крус в Сан-Хуан.[38] Из Сан-Хуана в Майами. Из Майами в Нью-Йорк. В аэропорту имени Кеннеди ее багаж потеряли, и ей пришлось целый час ждать у пустой вращающейся «карусели», пока на транспортере наконец-то не появился ее рюкзак.

Она вышла из здания аэропорта в теплый влажный нью-йоркский сумрак и на остановке в пропахшей бензином туманной мгле стала ждать своего автобуса. Подъехал автобус. Народу в нем было много, и ей пришлось, зажав сумку между коленями, стоять всю дорогу, держась за петлю на поручнях. В терминале компании «Бритиш эйруэйз» она купила билет до Лондона, потом поднялась наверх и три часа просидела в зале ожидания, пока не объявили ее рейс.

Самолет был полный. Выходит, ей крупно повезло, что удалось купить билет, поняла Габриэла. Рядом с ней сидела пожилая дама с голубыми волосами, впервые летевшая в Британию. Она два года копила деньги на эту поездку, сообщила Габриэле ее соседка, купила групповой тур. Большинство пассажиров в самолете из ее туристической группы, и вместе с ними она посмотрит лондонский Тауэр и Вестминстерское аббатство, поездит по стране. Пару дней они проведут в Эдинбурге, побывают на фестивале, посетят Стратфорд-на-Эйвоне.

— Мне не терпится увидеть Стратфорд и домик Энн Хэтуэй.[39]

На взгляд Габриэлы, программа тура была потрясающе интересной, но она в ответ лишь улыбнулась и сказала сдержанно:

— Как мило.

— А ты, дорогая, куда едешь?

— Домой, — ответила Габриэла.

В самолете она не спала: ночь оказалась слишком короткой. Почти сразу после ужина им принесли горячие полотенца, чтобы освежить лицо, и апельсиновый сок. В Хитроу шел дождь. Приятный моросящий английский дождь, будто туманная дымка на лице. Вокруг безмятежное спокойствие, зелень, и даже в аэропорту пахло по-другому.

Перед отъездом с Сент-Томаса он дал ей немного английских денег — несколько купюр разного достоинства, которые достал из заднего отделения своего бумажника, — но этого было мало, чтобы заплатить за такси, поэтому она на метро добралась из Хитроу до станции «Кингз-Кросс», где сделала пересадку и доехала до станции «Эйнджл».

Дальше пошла пешком, неся свой рюкзак под мышкой. Идти было недалеко. Она смотрела по сторонам, замечая перемены на некогда знакомых улицах. Целый квартал старых домов снесли, и на их месте теперь возводилось какое-то новое огромное сооружение. От тротуара стройку отделял временный деревянный забор, расписанный граффити. «Нам все по барабану», «Давай работу, а не бомбы», читала Габриэла.

Ее путь пролегал по излинггонской Хай-стрит, через Кэмпденский пассаж, между ювелирными и антикварными лавками с закрытыми ставнями витринами, мимо магазина игрушек, где однажды она купила — за три шиллинга шесть пенсов, как указывалось на ценнике, наклеенном на пыльную коробку, — игрушечный фарфоровый чайный сервиз. Габриэла свернула на узкую мощеную улочку и оказалась на Эбигейл-креснт.

Эбигейл-креснт перемены не затронули. Фасады нескольких домов имели более свежий вид, на крыше одного из соседних домов появилось слуховое окно. И всё. Дом, в котором прошло ее детство, выглядел таким, каким она его помнила; это внушало уверенность и спокойствие, однако частная парковка, где обычно стояла машина отца, была пуста, — значит, его не было дома. Возможно, — хотя еще было только половина девятого утра, — отец уже уехал на работу.

Габриэла поднялась по ступенькам, позвонила в дверь. Она слышала, как в доме звенит звонок, но к двери никто не подошел. Через некоторое время она вытащила из-под свитера висевшую на шее длинную цепочку с ключом. Давным-давно, когда она еще училась в обычной лондонской школе, отец дал ей этот ключ… На случай крайней необходимости, объяснил он. Но она им так ни разу и не воспользовалась, потому что дома всегда кто-нибудь был, когда она возвращалась с занятий.

И вот теперь ключ пригодился. Она повернула его в замке. Дверь открылась, и Габриэла увидела старческую фигуру, медленно поднимающуюся по лестнице с полуподвального этажа.

— Кто это? — Голос был пронзительный, резкий и даже немного возбужденный.

— Не волнуйтесь, миссис Эбни, — отозвалась Габриэла, — это всего лишь я.

Миссис Эбни повела себя так, как обычно ведет себя всякий человек, который испытал шок или которого вот-вот хватит удар. Она остановилась как вкопанная, стала ловить ртом воздух, схватилась за сердце, вцепилась в перила.

— Габриэла!

— Простите, я вас напугала?

— Не то слово!

— Я не думала, что дома кто-то есть…

— Я слышала звонок, но не могу же я летать по лестнице, как после принятия дозы слабительного.

Габриэла втащила свой рюкзак в холл и затворила за собой дверь.

— Откуда ты взялась? — спросила миссис Эбни.

— Из Вест-Индии. Я в пути с… (она тронулась в путь так давно, уж и не помнила с какого числа. Разница во времени, перелет через несколько часовых поясов — трудно было что-то объяснить, ибо она туго соображала от усталости) …целую вечность летела. Где отец?

— Его нет. И он ничего не говорил о том, что ты приедешь.

— Он не знал, что я собираюсь домой. Очевидно, он в Шотландии?

— Ой, нет. Он был в Шотландии. Вернулся в среду, вчера то есть. И вчера вечером снова улетел.

— Улетел? — У Габриэлы упало сердце. — Куда?

— В Нью-Йорк. В командировку. С мистером и миссис Боулдерстоун.

— О… — Габриэла внезапно ощутила слабость в ногах.

Она села на нижнюю ступеньку лестницы, опустила голову, взъерошила волосы. Уехал в Нью-Йорк. Она опоздала всего на несколько часов. Их самолеты, должно быть, разминулись в ночи, разлетелись в противоположных направлениях.

Миссис Эбни, видя, что она сама не своя от усталости и разочарования, засуетилась по-матерински.

— В кухне пусто, потому что хозяев нет. Пойдем-ка ко мне, чаем тебя напою. Как в старые добрые времена. Помнишь, как я поила тебя чаем после школы, когда мамы не было дома? Как в старые добрые времена.

В подвале миссис Эбни тоже ничего не изменилось. Там было сумрачно и уютно, как в барсучьей норе. Тюлевые занавески препятствовали проникновению света, сочившегося с улицы, а ее маленькая плита даже в августе была раскалена, как паровой котел на пароходе.

Пока миссис Эбни ставила чайник, доставала чашки с блюдцами, Габриэла выдвинула стул и села за стол. Огляделась. Те же знакомые фотографии, календарь с изображением колокольчиков в лесу, заключенный в рамку, фарфоровые собачки на обоих концах каминной полки.

— А где Дикки? — спросила Габриэла.

— О, мой маленький Дикки умер. С год назад. Племянник хотел подарить мне волнистого попугайчика, но я не решилась. — Старушка заварила чай. — Что-нибудь сделать поесть?

— Нет, просто чаю выпью.

— Просто чаю? Когда ты последний раз ела?

Габриэла не помнила.

— Какое-то время назад.

— У меня есть хлеб со сливочным маслом.

— Я не голодна, спасибо.

Миссис Эбни села напротив, налила чай. Сказала:

— Ну, выкладывай все свои новости. И про маму. Как она? У нее все хорошо? Замечательно. Господи, кажется, ты так давно уехала… Лет шесть прошло, наверно. Сколько тебе теперь? Девятнадцать? Да, так и думала, что тебе, должно быть, исполнилось девятнадцать. Ты не сильно изменилась. Я сразу тебя узнала. Только волосы короткие. И в блондинку перекрасилась.

— Нет, я не красилась. Они сами по себе обесцветились — от вест-индского солнца и хлорированной воды в бассейне.

— На мальчишку ты похожа. Вот что я подумала, когда увидела тебя в дверях. Потому так и испугалась. Сейчас столько хулиганья развелось… А я должна присматривать за домом в отсутствии твоего отца.

Габриэла отхлебнула из чашки. Чай был темный, крепкий, ароматный, какой всегда пила миссис Эбни.

— А жена отца… Она тоже поехала с ним в Нью-Йорк?

— Нет, я же сказала: он улетел с Боулдерстоунами. Нет, нынешняя миссис Хаверсток уехала в Корнуолл. Уже довольно давно. — Миссис Эбни понизила голос до доверительного шепота. — Ей делали операцию. По женской части, знаешь.

— Бедняжка.

— В общем, — продолжала миссис Эбни своим нормальным тоном, — доктор запретил ей ехать в Шотландию, и она отправилась в Корнуолл. — Старушка глотнула чаю и опустила чашку на блюдце. — Чтобы поправить здоровье.

— Вы знаете, где она?

— Нет, где — не знаю. Мистер Хаверсток не оставил мне адрес. У кого-то из его родственников гостит в Корнуолле.

— В Девоне и Корнуолле десятки Хаверстоков. Она может быть у кого угодно.

— Мне жаль, но я не знаю, где она… Разве что… Вчера вечером пришло какое-то письмо. Кажется, из Корнуолла. — Миссис Эбни поднялась из-за стола, прошла к буфету и выдвинула ящик. — Секретарша твоего отца каждое утро заезжает сюда и забирает всю почту, потом разбирает ее на работе. Сегодня ее еще не было, а, кроме этого письма, мне нечего ей дать.

Старушка вручила конверт Габриэле. Обыкновенный коричневый конверт. Фамилия отца и адрес напечатаны, похоже, как будто резиновыми штампами. Штемпель почтового отделения Труро (Корнуолл); в противоположном углу фломастером написано от руки и дважды подчеркнуто слово «Срочно».

— Какое странное письмо.

— Возможно, от миссис Хаверсток. От нынешней миссис Хаверсток, то есть, — тактично добавила старушка.

— А можно его вскрыть? — Она глянула на миссис Эбни. — Как вы думаете?

— Ну, не знаю, дорогая. Тебе решать. Ты хочешь найти миссис Хаверсток, а адрес наверняка в письме. Почему бы и не вскрыть? Хотя должна признать, адрес на конверте написан весьма странным способом. Наверно, на это ушло несколько часов.

Габриэла положила конверт, потом снова его взяла. Сказала:

— Мне, правда, нужно выяснить, где она, миссис Эбни. Если отца нет, я должна встретиться с ней.

— Тогда вскрывай, — заявила миссис Эбни. — В конце концов «Срочно» — это «Не лично в руки».

Габриэла просунула большой палец под клапан конверта, отклеила его, вытащила и развернула листок бледно-розовой писчей бумаги. Линованной бумаги с изображением феи размером с марку в верхней части листа. В глаза бросились слова из неровно наклеенных черных букв — злые слова, будто заголовок газетной статьи, оповещающий о катастрофе.

ДА БуДеТ ТебЕ иЗвЕСтно

ЧТо ТВоЯ жеНа в ТреМЕнхИрЕ

ЗАвеЛа инТРиЖКу с ИвЭНом ЭШбИ

ДОБРОжелаТЕль

У нее гулко забилось сердце. Она почувствовала, как кровь отлила от ее лица.

— Что-нибудь узнала? — спросила миссис Эбни, вытягивая шею, чтобы заглянуть в письмо.

Габриэла быстро свернула розовый листок и убрала его в конверт, подальше от глаз миссис Эбни.

— Нет. Да. Это не от нее. Записка от другого человека. А она сейчас в Тременхире.

— Ну вот, видишь, как удачно! — Старушка прищурилась. — Тебе плохо? Ты побледнела как смерть.

— Нет, все нормально, просто устала. — Габриэла сунула ужасный конверт в карман джинсов. — Давно не спала. Если не возражаете, я, пожалуй, пойду прилягу.

— Конечно. Белье не застелено, но все постельные принадлежности просушены. Забирайся под одеяла. Поспи немного.

— Да. Вы очень добры, миссис Эбни. Простите, что я вот так внезапно свалилась на вас.

— Я рада, что ты приехала. Теперь хоть есть с кем пообщаться, а то я все одна да одна. Вот уж отец обрадуется, когда узнает, что ты вернулась.

Габриэла по лестнице поднялась в гостиную, сняла трубку телефона, набрала номер. Ей ответил мужской голос:

— Справочная.

— Подскажите, пожалуйста, один телефон в Корнуолле. Зарегистрирован на фамилию Хаверсток. Инициалов не знаю. Адрес — Тременхир.

— Минуточку.

Она стала ждать. Оператор, неунывающий человек, пел, пока искал номер: «Если тучи в небе, не вздыхай, не плачь».

В гостиной мало что изменилось за время ее отсутствия. Те же шторы, те же чехлы на стульях. Те же диванные подушки, что когда-то выбрала ее мать. Несколько новых украшений, одна-две новых картины…

— Тременхир. Ага, вот. Пенварлоу два-три-восемь.

Габриэла, державшая наготове карандаш, записала номер.

— И это мистер…

— Нет, не мистер. Адмирал. Адмирал Д. Д. Хаверсток.

— Пенварлоу, — произнесла она и добавила беспомощно: — О боже.

— Что-то не так?

— Я поеду туда на поезде. Только не знаю, на какой станции сходить.

— А я вам скажу.

И сказал.

— Откуда вы знаете?

— Мы с женой прошлым летом ездили туда в отпуск.

— Потрясающе.

— Не то слово, — весело отозвался он. — Все время лил дождь.

Габриэла покинула гостиную, взяла свои вещи и потащилась вверх по лестнице. На первой лестничной площадке бросила на пол свой рюкзак и прошла в гардеробную отца. Там пахло, как всегда, лавровишневой водой. Она открыла шкаф, потрогала его одежду, прижала к щеке рукав его твидового пиджака. Ее взгляд упал на зачехленную удочку, стоявшую в углу. На откинутой крышке секретера лежали в упорядоченном беспорядке какие-то бумаги, корешки чековых книжек, неоплаченные счета. На комоде стояли ее фотография столетней давности и ужасный рисунок, что она однажды нарисовала для него. А еще фотография… Лоры? Не студийный портрет, а увеличенный снимок, на котором смеющаяся Лора была запечатлена в неформальной обстановке. Густые темные волосы, темные глаза, обаятельная улыбка. Вид у нее был очень счастливый.

Твоя жена в Тременхире завела интрижку с Ивэном Эшби.

Габриэла вышла из гардеробной, затворила за собой дверь. Подхватив рюкзак, стала подниматься на последний этаж. «Твоя комната всегда будет твоей, — пообещал ей отец. — Будет ждать тебя». Она открыла дверь, вошла. Ее кровать, ее книги, ее медведи, ее кукольный домик. На стенах иллюстрации Беатрикс Поттер,[40] шторы в бело-голубую полоску.

Рюкзак с глухим стуком бухнулся на пол. Она сбросила туфли, откинула покрывало на кровати и легла. Одеяла были мягкие и теплые, более уютные, чем любая простыня. От усталости Габриэла не могла уснуть, лежала и смотрела на потолок.

Твоя жена в Тременхире…

Она так устала, что даже плакать не могла. Габриэла закрыла глаза.

Позже она встала, приняла горячую ванну, оделась. В другие джинсы, в другую футболку, вытащенные из рюкзака. Мятые, но по крайней мере чистые. Она взяла свою сумочку на длинном ремешке и вышла из дома. За углом находился банк, услугами которого всегда пользовались ее родители. Она попросила встречи с менеджером, показала свои документы, и ей позволили обналичить чек. Когда у нее в кошельке появились деньги, она почувствовала, что голодна как волк. Она нашла гастроном, купила свежий хлеб, сливочное масло, пакет молока, паштет и полфунта помидоров. Вернувшись на Эбигейл-креснт, она выложила продукты на кухонный стол, на скорую руку приготовила себе обед, поела. Почти половина четвертого. Она прошла в гостиную, позвонила на вокзал Паддингтон, забронировала спальное место на ночной поезд. Теперь оставалось только ждать.

Она выходила на конечной остановке. Всю последнюю милю поезд ехал вдоль моря, и, когда Габриэла, открыв дверь вагона, шагнула на платформу, в нос ей ударил резкий соленый запах водорослей и рыбы. В вышине с криком носились чайки, с моря дул свежий утренний бриз.

Часы на перроне показывали половину восьмого. С платформы она прошла во двор, прилегавший к зданию вокзала. На некотором удалении виднелась гавань, заполненная рыболовецкими и небольшими прогулочными судами. На стоянке такси дожидались пассажиров две-три машины. Она подошла к первому такси и попросила водителя отвезти ее до Тременхира.

— Багаж есть?

— Только это.

Габриэла открыла дверцу такси, села в машину. Таксист поставил на сиденье рядом с ней ее красный рюкзак.

— Это далеко? — спросила она, когда водитель начал выезжать на дорогу, пролегавшую за вокзалом, а потом повернул в том направлении, откуда прибыл поезд.

— Нет, пару миль. Приехали в гости к адмиралу?

— Вы его знаете?

— Нет, не знаю. Но слышал о нем. Красивый у него дом.

— Надеюсь, они уже встали. Я не сообщила о своем приезде.

— Дома наверняка кто-то будет.

Город уже остался позади, они свернули на извилистую дорогу и покатили вверх по холму. Вокруг лежали поля, тут и там были разбросаны фермы, цвел дикорастущий рододендрон. Они доехали до деревни.

— Это Пенварлоу.

Потом ворота, короткая подъездная аллея, и ее взору предстал роскошный каменный особняк в стиле елизаветинской эпохи.

Они затормозили перед парадным входом. Дверь была наглухо закрыта. Сбоку висел железный шнурок колокольчика, но Габриэла сомневалась, что решится позвонить и разбудить полный дом спящих людей.

— Высадите меня здесь, я подожду.

— Давайте объедем дом, посмотрим, может, кто есть.

Такси тронулось с места, медленно проехало в арку, завернуло во двор за домом. Никаких признаков жизни. Габриэла вылезла из машины, вытащила свой рюкзак.

— Не беспокойтесь, — сказала она водителю. — Дальше я сама. Сколько я вам должна?

Он назвал цену. Она расплатилась, поблагодарила. Таксист дал задний ход, осторожно выехал со двора, потом через арку. Габриэла услышала, как такси покатило прочь из Тременхира. Стоя во дворе, она пыталась решить, как ей быть дальше. Тишину нарушил скрип открывающегося окна.

— Кого-нибудь ищешь? — спросил мужской голос.

Голос раздался не из большого дома, а из маленького, что находился напротив, в глубине двора. По обеим сторонам от его двери стояли кадки с розовой пеларгонией. Из окна верхнего этажа, держа руки на каменном карнизе, высунулся мужчина. Возможно, он был полностью обнажен, но Габриэла видела только его голову и верхнюю часть торса.

— Да, — отозвалась она.

— Кого?

— Миссис Хаверсток.

— Придется выбирать. У нас здесь две миссис Хаверсток. Которая тебе нужна?

— Миссис Алек Хаверсток.

— Подожди минутку, — сказал голый мужчина. — Сейчас спущусь и открою тебе.

Габриэла с рюкзаком в руках прошла через двор к его дому. Долго ждать не пришлось. Мгновением позже дверь отворилась — по-видимому, ее вовсе не запирали, — и на пороге появился хозяин дома — босой, с голыми ногами, но в синем махровом халате, так что вид у него был вполне благопристойный. На ходу он завязывал пояс. Он был небрит, волосы на голове стояли торчком.

— Привет, — поздоровался он.

— Наверно, я тебя разбудила.

— Да, разбудила, такси, во всяком случае. Ты ищешь Лору. Она еще не встала. Оттуда раньше девяти никто не появится.

Габриэла глянула на свои наручные часы.

— О боже…

Он взял ее рюкзак и отступил на шаг, пропуская ее в дом.

— Входи.

— Но разве ты?..

— Входи, не парься. Спать я больше все равно не лягу, даже если б очень хотел. Мне нужно на работу…

Габриэла вошла, он закрыл дверь. Она увидела большую комнату, которая, очевидно, служила одновременно кухней, гостиной и столовой. Симпатичная кухонная мебель из сосны, сине-белый фарфор; полка с аккуратно выставленными в ряд кастрюлями над маленькой электроплитой; черная печь, перед ней два кресла. В середине — стол; на нем — коричневый кувшин с розами. С потолка свисает на нитке красно-розовая бумажная птица.

— Мило тут у тебя, — сказала она.

— Мне нравится. — Она повернулась к нему. — Лора знает, что ты должна приехать?

— Нет.

— А кто ты вообще?

— Габриэла Хаверсток. — Он вытаращил глаза. — Дочь Алека.

— Так ты же в Америке.

— Уже нет. Теперь я здесь. Это отец сейчас в Америке. Улетел в Нью-Йорк в среду вечером. Наши самолеты, должно быть, разминулись в ночи.

— Он тоже не знал о твоем приезде?

— Не знал.

— Как ты сюда добралась?

— На ночном поезде с Паддингтона.

— Ну… — Казалось, он не знал, что сказать. — Что называется, удивила так удивила. Приятная неожиданность. Ты погостишь здесь?

— Не знаю. Если предложат.

— Как-то неуверенно ты это говоришь.

— А я и не уверена.

— Ты знаешь Джеральда?

— Отец много рассказывал о нем, но сама я его никогда не видела.

— Значит, с Евой ты тоже не знакома?

— Нет, ни с ним, ни с ней. И с Лорой тоже.

Он рассмеялся, почесал голову, демонстрируя полнейшее замешательство.

— Представляю, что тут начнется, когда ты к ним заявишься. Что ж, подождем. Пусть пока поспят. Завтракать будешь?

— А ты?

— Естественно. Не ехать же на работу на пустой желудок.

Он подошел к маленькой плите, включил конфорки, открыл холодильник, достал бекон. Габриэла выдвинула стул из-за стола и села, наблюдая за ним. Взъерошенный, он выглядел восхитительно, будто сошел с плаката, рекламирующего мужские духи «Eau Savage».

— Где ты работаешь? — поинтересовалась она.

— У меня доля в небольшой мебельной фабрике. Она находится на пустоши, в местечке под названием Карнеллоу.

— Давно здесь живешь?

— Всего год. — Он включил электрический чайник, сунул ломтики хлеба в тостер. — Арендую этот домик у Джеральда. Раньше это был каретный сарай, но Джеральд его переоборудовал под жилье. — Он достал банку с кофе, положил несколько ложек в эмалированную кружку. — Ты, кажется, в Виргинии жила, да?

— Верно. Но не в последнее время. Последние полгода я провела на Виргинских островах, на яхте.

Он обернулся, улыбнувшись ей.

— Серьезно? Фантастика. Мечта идиота. Так ты прямо оттуда?

— Да. С Сент-Томаса на Санта-Крус, с Санта-Крус в Сан-Хуан, из Сан-Хуана в Майами, из Майами в Кеннеди, из Кеннеди в Лондон…

— Из Лондона в Тременхир.

— Точно.

В комнате запахло подрумяненным беконом и ароматом кофе. Из буфета он достал тарелки, чашки, блюдца; из выдвижного ящика — ножи и вилки. Выставил все это на стол.

— Будь добра, накрой на стол, пожалуйста. — Он отвернулся к плите. — Одно яйцо или два?

— Два, — ответила Габриэла, почувствовав, что проголодалась. Она расставила посуду, разложила приборы.

— Что еще нам нужно для полного счастья? — спросил он.

Она попыталась вспомнить, из чего состоит традиционный британский завтрак.

— Джем? Мед? Овсянка? Почки? Кеджери?[41]

— Не парься.

— Тогда сливочное масло.

Он нашел в холодильнике сливочное масло — бледно-желтый кусок на фаянсовой тарелке, поставил его на стол и снова принялся за стряпню.

— Ну и как там, на Виргинских островах? — спросил он.

— Комаров полно.

— Шутишь?

— Но в море полный кайф.

— Где базировалась твоя яхта?

— На Сент-Томасе.

— Куда ты ходила на ней?

— Всюду. Сент-Джон.[42] Верджин-Горда…[43] — Она смотрела на него и думала, что со спины он выглядит потрясающе, даже в халате и со взъерошенными волосами. И у него были самые красивые, удивительно умелые руки… — Остров Норман.

— Остров Норман. Как название парикмахерской.

— Изначально Остров сокровищ. Слышал про такой? Роберт Льюис Стивенсон.

— Он там бывал?

— Наверняка.

Он разложил яичницу с беконом на две тарелки, принес их на стол.

— Столько хватит?

— Более чем.

— Могу добавить помидоры. Если хочешь грибы и почки, тогда придется подождать, пока я сгоняю в деревню, на почту.

— Обойдусь.

— Тогда кофе?

— Не откажусь.

Он сел напротив нее.

— Расскажи про остров Норман.

— Да нечего рассказывать.

— Баньяны, белый песок.

— Угадал.

— Почему ты уехала?

Габриэла правой рукой взяла вилку, но, увидев, что он наблюдает за ней, переложила вилку в левую руку, а в правую взяла нож.

— Заморские обычаи.

— Я быстро забываю. Сейчас я в Британии.

— Говорим на одном языке, а друг друга не понимаем.

— Зато ты отлично готовишь яичницу с ветчиной.

— Так почему ты уехала?

Глядя в свою тарелку, она пожала плечами.

— Время пришло возвращаться домой, полагаю.

Завтрак был вкуснейший, но он не растягивал удовольствие. Держа в руке вторую чашку кофе, сказал Габриэле, что ему пора бриться. Но перед тем как оставить ее, он открыл дверь и проверил, не проснулся ли кто-нибудь в большом доме.

— Мертвое царство. Хоть бы что шелохнулось. Сейчас половина девятого. Еще с полчаса ни одного лица в окне не увидишь.

Он вернулся в комнату, но дверь оставил открытой. Во двор начинал проникать солнечный свет. Длинный золотистый луч падал на выскобленный дочиста деревянный пол.

— Пойду наверх, мне нужно одеться. Справишься тут сама?

— Конечно.

— Посуду мыть не обязательно, — он направился к лестнице, — но если вымоешь, я буду тебе крайне признателен.

— Ты так и не представился.

На середине лестницы он обернулся, глядя на нее. Глаза у него были радужно-синие, как перышки колибри, или вода в бухте Кэнил-бей,[44] или цветки вероники.

— Правда? Извини. Я — сын Евы.

— Ты не сказал, как тебя зовут.

— Ивэн Эшби.

Он исчез наверху. У нее над головой раздались его шаги. Она услышала, как он включил радио, из которого полилась бодрая утренняя музыка. В раковину из крана потекла вода.

Ивэн Эшби.

Габриэла отодвинула свой стул, собрала грязные тарелки и отнесла их в раковину. Она вымыла всю посуду, аккуратно расставив ее в решетке сушки. После вышла во двор. Над головой порхали голуби, усаживаясь на обесцветившуюся черепицу голубятни. В большом доме движения по-прежнему не наблюдалось. Одно из окон на верхнем этаже было зашторено.

Зато второй домик во дворе, похоже, уже проснулся. Из его единственной трубы шел дым, дверь была распахнута. Пока Габриэла рассматривала дом, в дверях появилась девушка в длинной темной юбке и белой балахонистой рубахе типа саккоса с отделкой из загрязнившегося кружева, какие обычно носят певчие. Она остановилась, наслаждаясь теплой свежестью летнего утра, а затем с некой природной грацией опустилась на порог, залитый солнцем.

Занятно. Молодая женщина на пороге своего дома в восемь часов утра, сидит, никуда не торопится, ничего не делает. Это что-то новенькое.

Да разве это жизнь, мой друг,

Коль некогда взглянуть вокруг?

Габриэла смотрела на девушку. Та, почувствовав на себе чужой взгляд, подняла голову и увидела ее.

— Привет, — поздоровалась она.

— Привет, — ответила Габриэла.

— Чудесное утро.

— Да. — Габриэла направилась к домику. — Это точно.

На вид девушка была совсем молоденькая. Из-за пышной копны кудрявых волос ее маленькая головка казалась несуразно огромной. Ноги босые, руки унизаны кольцами.

— Откуда ты взялась? — спросила она.

Выглядела девушка, как худосочная цыганка, но голос у нее был звучный, сильный. Судя по ее манере произношения — она тянула гласные, — девушка была родом с севера Англии.

— Приехала сегодня утром. На поезде.

Габриэла подошла к ней. Девушка подвинулась на пороге, освобождая для нее место. Габриэла села рядом.

— Что ж, будем знакомы. Друзилла, — представилась девушка.

— Габриэла.

— Ты погостить приехала?

— Надеюсь.

— Значит, нашего полку прибыло!

— Ты здесь живешь?

— Да. У меня есть малыш. Он в доме, спит еще. Вот я и вышла сюда. Приятно посидеть немного в тишине.

— И давно ты здесь живешь?

— Пару месяцев. До этого обитала в Ланьоне. А вообще-то я в этих краях уже год.

— Ты здесь работаешь?

— Нет, не работаю. С Джошем сижу. Я флейтистка, — добавила она.

— Извини, не поняла?

— Флейтистка. На флейте играю.

— В самом деле? — Все интереснее и интереснее. — То есть ты профессиональный музыкант?

— Точно. Музыкант. Играла в оркестре в Хаддерсфилде — это мой родной город, — но потом оркестр перестали финансировать, и я с тех пор фактически нигде не работала. Поехала в Лондон, пыталась там куда-нибудь устроиться. Увы, не повезло.

— И чем ты занималась?

— Встретила парня. Кева. Он — художник. У него был свой угол в Эрлз-Корт,[45] я стала жить с ним. В Лондоне ему не очень везло, и мы решили приехать сюда. Здесь уже обосновались его приятели, и они помогла нам найти жилье. Мы снимали маленький домик на пустоши, в Ланьоне, так себе жилье. С этим не сравнить. Даже туалета не было.

— Сколько твоему малышу?

— Десять месяцев.

— И… Вы с Кевом все еще вместе?

— Боже, нет. Он меня бросил. Вернулся в Лондон. Мне пришлось выселиться: домовладелец был против, чтобы я жила там одна. Да и я все равно не смогла бы платить за жилье.

— И как ты поступила?

— А что мне оставалось? Выселилась. Мэти Томас… Ты знаешь Мэти Томаса?

— Я никого не знаю.

— Он приютил меня у себя на пару ночей, а потом Ивэн привез меня сюда. Ивэн — компаньон Мэти.

— Он только что накормил меня завтраком.

— Правда? — Друзилла улыбнулась. — Красавчик, да? Потрясный парень. Я от него без ума. Охотно завела бы с ним роман.

— Его мать?..

— Ева? Чудный человек. И адмирал тоже. Ты знакома с адмиралом?

— Нет, я никого здесь не знаю, я же говорила.

— Собственно, вот и все наше общество. — Габриэла застала Друзиллу в благом расположении духа, когда ее тянуло на откровенность. — Правда, есть еще старая няня, дряхлее, чем сам Господь Бог, и противная, жуть. — Друзилла задумалась. — Хотя нет, — она поморщила нос, — я к ней несправедлива. В целом она неплохая старуха. В Труро ездит каждую среду, в свой выходной. Однажды я попросила ее купить бутылку «Райбины»[46] для Джоша, здесь на почте этого не бывает. Как-то она привезла ему маленького кролика. Не настоящего, игрушечного, с ленточкой на шее. Такой игрушки у него никогда не было. С ее стороны это было очень мило. Но видела бы ты ее лицо, когда она отдавала его мне! Кислое, будто лимонов объелась. Бывают, конечно, на свете странные люди. Но старики вне конкуренции.

— Кто еще здесь живет?

— Лора. Какая-то родственница адмирала. Приехала сюда поправить здоровье. Она перенесла операцию. Но она здесь не живет. Просто гостит. Ну и наведываются еще всякие дармоеды. Таскаются туда-сюда. Потом есть садовник и его жена — она помогает иногда по дому. И еще одна женщина, миссис Мартен, она в деревне живет, но я ее терпеть не могу.

— Она тоже по дому помогает?

— Что ты, нет. Она — подруга Евы. На мой взгляд, чванливая стерва. Слова доброго мне ни разу не сказала и на Джоша ни разу не взглянула. И дня не бывает, чтобы она не появилась здесь. То одно ей нужно, то другое. Пользуется добротой хозяев. Понимаешь?

Габриэла не понимала, но, не желая прерывать поток интереснейшей информации, согласно кивнула.

— Честно говоря, мне кажется, ей не нравится, что я здесь живу. Хочет, чтобы все внимание доставалось ей. Тут на днях вечером приходила на коктейль… Они все сидели на солнышке перед домом Ивэна, пили шампанское. Адмирал и меня позвал. Но я как увидела ее, сказала «нет», ушла в дом и закрыла за собой дверь. А они шампанское пили. Я бы тоже не отказалась…

Друзилла умолкла на полуслове, ибо позади них, в доме раздался негодующий плач маленького ребенка, который только что проснулся и думал, что его бросили.

— Это Джош. — Друзилла поднялась с порога и скрылась в доме.

Через минуту она вновь появилась с малышом на руках. Она села, поставила сына на землю пухлыми голыми ножками, зажала его между коленями. В мятой ночной сорочке, он был невероятно толстеньким и смуглым. Черные глаза, как пуговки; волосы реденькие.

— Так кто мой утенок? — нежно обратилась к малышу Друзилла, прижимаясь губами к его пухлой шейке.

Не обращая внимания на мать, он с любопытством рассматривал Габриэлу. Потом улыбнулся, обнажив два маленьких зубика. Габриэла протянула к нему руку. Он схватил ее за палец и потащил его в рот. Она не позволила, он обиделся, заревел. Друзилла снова поцеловала его, прижала к себе и принялась неспешно раскачиваться с ним взад-вперед.

— А ты… Когда ты забеременела, тебе не приходила в голову мысль сделать аборт? — спросила Габриэла.

Друзилла подняла голову, поморщила нос в отвращении.

— Что ты, нет! Что за дикая идея?! Чтобы отказаться от Джоша!

— А у меня тоже будет ребенок, — призналась Габриэла.

— Серьезно? — В голосе Друзиллы слышался не только восторг, но и глубокий интерес. — Когда?

— Еще не скоро. Я только что узнала, что беременна. Тебе первой сказала.

— Ну ты даешь!

— Только не говори никому, пожалуйста, ладно?

— Могила. Знаешь, кто его отец?

— Конечно.

— А он знает?

— Нет. И не узнает.

Друзилла одобрительно улыбнулась. Она уважала независимых женщин.

— Молодчина, — похвалила ее Друзилла.

Мэй лежала в постели, разбуженная тихими голосами, журчавшими под ее окном. Ее зубы лежали в стакане, стоявшем рядом. Накануне вечером она повозилась немного со своим альбомом, вклеила несколько симпатичных снимков, потом смотрела телевизор, пока не кончились передачи. Однако в старости засыпать нелегко, и уже начал заниматься новый день, прежде чем ее наконец-то сморил сон. И вот теперь…

Вытянув руку, она нащупала свои очки, надела их. Взяла свои наручные часы. Без четверти девять. Времена меняются. В былые дни она поднималась с постели в половине седьмого, а то и раньше, если нужно было кормить малыша. Тихий говор не умолкал. Приятные голоса, решила Мэй. Интересно, кто бы это мог быть?

Через какое-то время она встала, надела зубные протезы, накинула халат, подошла к окну и раздвинула шторы. Внизу двор заливал солнечный свет народившегося нового дня. На пороге своего домика сидела Друзилла, а рядом с ней — какая-то девушка. Наверняка, одна из ее странных подружек.

Мэй не стала высовываться в окно, это было не в ее привычках. Она просто смотрела на них. Незнакомая девушка была в брюках, и волосы у нее, похоже, были крашеные. Мэй поджала губы, чтобы протезы встали на место. Она увидела, как из своего дома вышел Ивэн и через двор зашагал к девушкам.

— Ну что, никто еще не проснулся? — обратился он к ним.

Мэй открыла окно.

— Я проснулась, — сообщила она ему.

Он остановился, поднял голову.

— Доброе утро, Мэй.

— Вы что это разболтались там с утра пораньше? — спросила Мэй.

— Мэй, будь другом, сходи посмотри, мама уже встала? Прямо сейчас. Мне нужно увидеться с ней перед тем, как я уеду на работу.

— Подожди, оденусь только.

— Нет времени. Иди так. Ты в своем халате неотразима.

Мэй вознегодовала.

— Бесстыдник.

Но она закрыла окно, вернулась в комнату, нашла тапочки, надела их и вышла в коридор. У спальни Джеральда и Евы она остановилась, прислушиваясь. Они разговаривали. Она постучала.

Ева в накинутой на плечи шали сидела на своей половине большой мягкой кровати и пила чай. Джеральд, уже полностью одетый, сидел на краю ее шезлонга и завязывал шнурки на туфлях. Обрадованная тем, что хорошая погода держится, Ева пыталась склонить мужа устроить завтра пикник.

— Можно съездить в Гвенвоу, погулять вдоль скал. Сто лет там не была. И народу не будет, никто не станет бросаться в тебя песком. Пообещай, что поедешь. По-моему, нам всем нужно выбраться из дома…

Стук в дверь. Ева мгновенно насторожилась. После того злополучного письма ее постоянно мучили дурные предчувствия, а уж когда в комнату заглянула Мэй…

— Мэй, это ты?

— Ивэн хочет тебя видеть. Он во дворе.

— Ивэн? Что случилось? В чем дело?

— Да, по-моему, ни в чем. Просто сказал, что хочет поговорить с тобой до отъезда на фабрику. Друзилла там тоже, и еще одна девушка… Наверно, подруга Друзиллы. С крашеными волосами.

— Господи помилуй, — произнесла Ева.

— Ивэн просил, чтобы ты вышла.

— Спасибо, Мэй. Сейчас.

Дверь затворилась.

— Джеральд, с чего бы мне идти и смотреть на Ивэна и девушку с крашеными волосами?

— Да не волнуйся ты так. Хотя интересно. Я тоже с тобой пойду.

— Я все время жду, что произойдет нечто ужасное.

— Ну и зря.

Ева откинула одеяла, встала с кровати, сбросила шаль. Джеральд поднялся с шезлонга, помог ей надеть голубой стеганый халат.

— Как ты думаешь, к кому пришла эта девушка с крашеными волосами: к Друзилле или к Ивэну? — спросил он.

Ева невольно улыбнулась.

— Что за глупости лезут тебе в голову!

— Знаешь, Тременхир был унылым местом, пока я не женился на тебе. Надеюсь, это не очередная бедная овечка.

— Бедная овечка с крашеными волосами?

— У меня не очень богатое воображение, — сказал Джеральд.

Они вместе спустились по черной лестнице на кухню. Стол к завтраку был накрыт на трех человек. Поднос с завтраком для Лоры стоял на кухонном столе. Джеральд отпер дверь, ведущую во двор, распахнул ее.

— Мы уж думали, вы вообще не появитесь, — сказал им Ивэн.

— А что за пожар? — спросил Джеральд.

Ева смотрела через его плечо. Подруга Друзиллы. Она сидела на пороге ее домика, но, увидев Джеральда с Евой, встала и направилась к ним. Высокая, стройная, длинноногая. Лицо смуглое, волосы цвета соломы. Ева успела заметить, что у нее поразительно красивые серые глаза.

Друзилла с малышом наблюдали за ними с порога своего домика.

— Знаете, кто это? — спросил Ивэн.

Вообще-то, обычно идиотских вопросов он не задавал. Откуда им с Джеральдом знать, кто эта девушка? Ева покачала головой.

— Это Габриэла, — доложил Ивэн.

Люси приболела. Ночью она разбудила Лору — стоя на задних лапах у кровати, скребла когтями по простыне и жалобно скулила. Лора снесла ее вниз, отперла входную дверь, вынесла Люси в сад, где ее тотчас же стошнило. Когда они вернулись в свою комнату, Люси вылакала всю воду из миски и снова забралась в свою корзину, зарывшись под одеяло.

Утром, когда Лора проснулась, Люси все еще лежала в своей корзине, из которой виднелась лишь ее мордочка. Ее темные глаза были полны упрека, шелковые уши обвисли.

— Как твое самочувствие? — спросила питомицу Лора, но Люси даже не встрепенулась при звуке ее голоса. Потом вздохнула, положила мордочку на край корзины. Вид у нее был несчастный.

Наверно, съела что-нибудь не то, рассудила Лора. Она ведь обожает копаться в мусоре, даром что милашка. Может, нашла груду компоста или тухлую кость. Пожалуй, надо показать ее ветеринару.

Лора глянула на часы. Почти девять. И утро чудесное. Грешно так долго разлеживаться. Правда, Ева запретила ей появляться внизу до тех пор, пока она не позавтракает в постели. А завтрак Ева сама приносила ей на подносе. Лора уже полностью оправилась после операции и была бы рада завтракать со всеми вместе на кухне, да и Еве не пришлось бы лишний раз бегать по лестнице, но той нравилось опекать ее, и со стороны Лоры было бы бестактно не принимать ее заботу с благодарностью.

Через некоторое время она встала, почистила зубы, причесалась и задумалась об Алеке. Как он там в Нью-Йорке? Она послала ему авиапочтой письмо с извинениями, где пыталась объяснить причину своего отказа, но в письме было трудно выразить все, что она хотела сказать мужу, и, отправив его, она не испытала облегчения. Скорей бы уж Алек приехал за ней в Тременхир. Она будет с ним более откровенна. Перестанет деликатничать по поводу Дафны Боулдерстоун. Возможно, выяснится, что Алек к Дафне относится так же, как Лора, просто он никогда не облекал эти чувства в слова. И тогда они вместе посмеются и все будет хорошо.

Лора присела на корточки у корзины Люси, погладила ее по головке, тыльной стороной ладони потрогала ее нос — горячий, сухой. Из коридора со стороны черной лестницы донеслись шаги Евы. Раздался стук в дверь.

— Ева, я встала.

Ева вошла в комнату, держа в руках плетеный поднос с завтраком для Лоры. Она все еще была в стеганом халате, и вид у нее был радостный. Такой оживленной Лора не видела ее уже несколько дней.

Ева поставила поднос на кровать и спросила:

— Ты хорошо себя чувствуешь?

Лора выпрямилась.

— Да. А что?

— Очень хорошо? А то у нас для тебя сюрприз. Приятный.

Приятный сюрприз. Неужели Алек приехал? Однако не Алек, а незнакомая девушка вошла вслед за Евой в комнату и остановилась. Не поймешь, улыбалась она или нет, и вообще вид у нее был загадочный и немного настороженный. Она была очень молода, с короткими выгоревшими на солнце волосами и огромными серыми глазами, которые не мигая смотрели на Лору.

Никто ничего не говорил, и Еве пришлось нарушить молчание.

— Лора, это Габриэла. Дочка Алека.

— Так ты откуда приехала?

— С Сент-Томаса. Это Виргинские острова.

Ева оставила их, и они сидели вместе на большой кровати. Габриэла — подогнув под себя ноги, прислонившись к внушительной железной спинке.

— Отца видела?

— Нет. Он уже улетел в Нью-Йорк.

Габриэла объяснила, как все было. Лора пришла в ужас, узнав, что та добиралась домой с несколькими пересадками, но Габриэла не роптала. Она приехала в Излингтон, где ее встретила миссис Эбни, рассказывала девушка, провела день в Лондоне и затем отправилась в Тременхир.

А в Тременхир она приехала, как выяснилось, чтобы увидеться с Лорой, а не с Алеком. Значит, это Габриэла, она вернулась домой. Живой человек, девушка, дочь. Сидит на кровати Лоры. Живая Габриэла, а не имя, которое старались не упоминать. Не фотография, не рисунок, не пустая комната на чердаке с детскими вещами. Она здесь. Рядом. Габриэла.

— Нужно сообщить Алеку о твоем приезде.

— Нет, не надо, — возразила Габриэла. — Он только переполошится, а повода для беспокойства нет. Ева сказала, что он приедет за тобой, так что давай устроим ему сюрприз. Он ведь будет здесь через несколько дней. Незачем говорить ему раньше времени.

— Разве тебе не нужно возвращаться в Америку?

— Нет, не нужно.

— Но… Какие у тебя планы?

— В принципе, хочу остаться в Англии.

— Вот здорово. Лучше не бывает. И Алек… Ты не представляешь, как он по тебе скучал, Габриэла. Я знаю, что ему тебя очень не хватало.

— Да. — Габриэла слезла с кровати и встала спиной к Лоре, глядя в окно. — Райский уголок. Пальмы растут. Будто я снова в Вест-Индии. — Она повернула голову, увидела Люси в корзине. — Это твоя собачка? — Она опустилась на корточки рядом с Люси.

— Да. Только приболела она что-то. Ночью ее тошнило. К счастью, она меня разбудила, и я успела ее вовремя вынести в сад. Наверно, что-то съела. Зовут Люси.

Наблюдая за Габриэлой, Лора наконец-то поняла, что ее подсознательно смущало.

— Габриэла, как ты меня нашла? Как узнала, что я здесь, в Тременхире?

— О! — Девушка наклонилась, чтобы погладить Люси. — От миссис Эбни. Это она мне сообщила.

— Алек, наверно, сказал ей перед отъездом в Нью-Йорк.

— Да, наверно, — согласилась Габриэла. Она выпрямилась. — Пойду вниз. Ева обещала сделать мне кофе. А ты спокойно завтракай. Ешь яйца, а то окаменеют.

— Давай поговорим еще, когда я спущусь, — предложила Лора. — Мне так о многом хочется у тебя спросить.

— Конечно. Сядем в саду и поболтаем.

Габриэла закрыла за собой дверь и направилась к парадной лестнице. Там она остановилась в нерешительности, сунула руку в карман джинсов, достала измятый коричневый конверт. Твоя жена в Тременхире завела интрижку с Ивэном Эшби.

По-юношески категоричная, обладающая жизнестойкостью и широтой взглядов, присущих ее поколению, Габриэла была шокирована письмом — шокирована его злонамеренностью, а не обвинением. В течение двух часов по прибытии в Тременхир она успела пообщаться и с Ивэном, и с Лорой. Ивэн — пугающе привлекательный мужчина, возможно, способен на что угодно, решила Габриэла. Но Лора выглядела и вела себя, как воплощенная невинность, от души радовалась приезду Габриэлы. При первой встрече с незнакомой ей падчерицей она должна бы, учитывая сложившиеся обстоятельства, держаться настороженно, с подозрением и даже демонстрировать признаки ревности, но ни одно из этих чувств не примешивалось к ее нескрываемому восторгу. Было видно, что она прозрачна как стекло в своей неподдельной искренности.

Впервые у Габриэлы зародились сомнения. Впервые ей пришло в голову, что, возможно, в письме нет ни слова правды. Тогда кто же столь сильно ненавидит Лору с Ивэном, что сочинил эту злобную клевету?

Габриэла спустилась вниз. В холле с полированным полом она увидела, что дверь на кухню открыта. Оттуда вышел Джеральд с газетой в руках. Не заметив Габриэлы, он направился в коридор.

— Джеральд.

Он обернулся. Она подошла к нему.

— Не могли бы вы уделить мне минуту? Мне нужно с вами поговорить.

Он привел ее в свой кабинет, симпатичную комнату, где пахло сигарами, книгами и древесной золой.

— Вы сюда приходите читать газету?

— Да. (Приятный мужчина, отметила про себя Габриэла.) Чтоб не путаться под ногами. Присаживайся, Габриэла.

Она села, но не в кресло, на которое он указал, а на стул, так что они оказались строго друг против друга за столом.

— Вы очень добры… — начала она. — Простите, что не предупредила о своем приезде, но у меня не было времени. Правда.

— Очень рад. Рад, что ты приехала. Рад знакомству.

— Я только что сказала Лоре, что узнала, где ее найти, от миссис Эбни — женщины, которая присматривает за домом в Излингтоне. Но это не так.

— А как же ты узнала, что она здесь?

— Прочла вот это. — Габриэла положила на стол письмо.

Джеральд, сидевший за столом в непринужденной позе, откинувшись на спинку стула, не шелохнулся. Он смотрел на коричневый конверт, потом поднял глаза, встретился взглядом с Габриэлой. Лицо его было сурово.

— Ясно, — произнес он.

— Что вам ясно?

— Было уже одно такое письмо. Его прислали одной нашей приятельнице из деревни… Анонимка.

— Вот, а это еще одно. Я вскрыла его, потому что увидела штемпель почтового отделения Труро. А я знала, что Лора где-то в Корнуолле. Мы с миссис Эбни подумали, что ничего страшного не произойдет.

— Ты показала письмо миссис Эбни?

— Нет. Вообще никому не показывала.

Джеральд глубоко вздохнул, взял конверт.

— Отправлено из Труро, в среду.

— Да, знаю.

Он вытащил письмо, прочитал его. Потом поставил локоть на стол, ладонью закрыл нижнюю часть лица. Сказал:

— Боже мой.

— Ужасно, да?

— Ты завтракала с Ивэном. Говорила ему что-нибудь?

— Нет, конечно. И Лоре тоже. Только вам. Вы первый, кому я его показала.

— Умница.

— Кто его написал?

— Мы не знаем.

— А то, другое? Вы не выясняли?

— Нет. Не стали… В силу некоторых обстоятельств. Надеялись, что больше таких писем не будет. Теперь я начинаю думать, что мы допустили ошибку.

— Но как можно писать такие вещи? Ведь это преступление.

— Габриэла, в нем нет ни слова правды. Надеюсь, ты это понимаешь?

— Я уже думала. Но почему вы так уверены?

— Потому что я знаю Ивэна и знаю Лору. Поверь, я достаточно пожил на свете, за свою жизнь повидал немало людей, и уж если б что-то нечестивое — как подразумевается в этом письме — происходило под крышей моего дома, я бы сразу это заметил. Ивэн — мой пасынок. Он не всегда ведет себя осмотрительно и благоразумно, но не настолько глуп или низок, чтобы соблазнить жену Алека. Что касается Лоры, — он развел руками, — ты сама ее видела. Разве можно представить, чтобы она изменяла мужу?

— Конечно нет, — согласилась Габриэла. — Я и сама так думала. Но ведь что-то же послужило толчком…

— Ну, пару раз они выезжали вместе. В антикварную лавку, на пикник. Ивэн — добрый парень. Он обожает общество красивых женщин, но в принципе всеми его поступками движет сердечная доброта. И это нередко доводит его до беды.

Габриэла улыбнулась. Казалось, у нее камень с души свалился, когда она услышала столь лестные отзывы об Ивэне, хотя, возможно, Джеральд судил пристрастно, ведь Ивэн был его пасынком.

— Как же нам быть?

— Может быть, стоит связаться с твоим отцом.

— Ой, давайте лучше сделаем ему сюрприз. Он ведь шесть лет меня не видел и думает, что я в Виргинии… А то еще волноваться начнет.

— И все же лучше бы ему сказать.

— Не надо. Пожалуйста. Если вы позволите мне остаться у вас до его приезда, я предпочла бы ничего ему не сообщать.

— Ну хорошо, — сдался Джеральд.

— Ну а с письмом-то что делать?

— Оставишь его мне?

— Мне кажется, нужно обратиться в полицию.

— Я не хотел бы вмешивать в это полицию. Ради Евы.

— А какое отношение к этому имеет Ева?

— Самое прямое, — сказал Джеральд. — Объясню как-нибудь в другой раз. После первого письма она так переволновалась, что заболела. Сейчас ей гораздо лучше, и я надеюсь, что благодаря твоему неожиданному появлению она забудет про него. И нам, думаю, тоже следует поступить так же. Теперь это не твоя забота. Отдыхай, наслаждайся покоем. Гуляй в саду. Найди Лору, подружись с ней.

После ухода Габриэлы Джеральд перечитал письмо, потом убрал его в конверт и сунул в нагрудный карман своего старого твидового пиджака. Потом встал, покинул кабинет и вернулся на кухню, где Ева, в фартуке, резала овощи на суп.

— Дорогой.

Он поцеловал ее.

— Я отъеду на полчасика.

— В город? Мне нужно купить кое-что из продуктов.

— Нет, по делам. Ненадолго. За продуктами съезжу позже, если хочешь.

— Ты чудо. Я напишу список.

Он открыл заднюю дверь.

— Джеральд, — окликнула мужа Ева. Он обернулся. Она улыбнулась — своей прежней улыбкой. Сказала: — Она просто лапочка, правда? Габриэла.

— Милая девочка, — согласился Джеральд и вышел во двор.

Выехав из ворот, он повернул налево и покатил вверх по холму по дороге, пролегавшей через вересковую пустошь. Через пару миль он подъехал к развилке с указателем. Одна стрелка показывала в направлении Ланьона, вторая — Карнеллоу. Он свернул на дорогу, ведущую в Карнеллоу.

Некогда это было удаленный шахтерский поселок. Два ряда домиков с глухими фасадами, развалившееся машинное здание оловянного рудника, вентиляционная труба, унылая часовня. Здесь на вершине холма посреди пустоши всегда, даже в самый тихий день, было ветрено, и едва он вышел из машины, ветер засвистел у него в ушах. Все вокруг него, вся пустошь, тут и там поросшая изумрудно-зеленой высокой болотной травой, казалось, волнами перекатывается на ветру.

Из старой часовни доносились визг циркулярной пилы и стук деревянных молотков, — видимо, работа там шла полным ходом. Прежний вход был расширен до размера ворот гаража. Тяжелые раздвижные двери были открыты, и в проеме просматривалось внутреннее помещение цеха. Над входом висела недавно приколоченная новая вывеска «Эшби и Томас».

На улице под самодельным навесом сушились сложенные штабелями бревна. Рядом стояли два фургона и автомобиль Ивэна. Словно завитки, летала стружка. Чувствовался аромат свежераспиленной древесины. Из мастерской вышел молодой парень со стулом, который он понес к фургону.

— Доброе утро, — поздоровался Джеральд.

— Привет.

— Ивэн там?

— Да, где-то здесь.

— Позови его, пожалуйста. Скажи, это адмирал Хаверсток.

Властная манера Джеральда и его высокое звание, вероятно, произвели впечатление на парня, ибо он поставил стул и исчез в мастерской, но через минуту снова появился. Рядом с ним шел Ивэн в простой рубашке и рабочем комбинезоне.

— Джеральд.

— Извини за беспокойство. Я ненадолго. Пойдем посидим в машине.

Он поведал Ивэну печальную историю и показал ему второе письмо. Ивэн стал читать его. Джеральд заметил, что при этом он стиснул в кулак лежащую на коленях руку, да так сильно, что побелели костяшки пальцев. Отреагировал он так же, как и Джеральд. Произнес:

— Боже мой.

— Дело дрянь, — сказал Джеральд. — Но теперь я, по крайней мере, знаю, что это чистейшая ложь.

— Рад это слышать, — сухо отозвался Ивэн. — Какая гадость. Говоришь, Габриэла прочитала письмо в Лондоне и привезла его с собой?! Она, наверно, решила, что я гнусный тип.

— Она знает, что в письме нет ни слова правды. Я сам ей это сказал, и у меня создалось впечатление, что она охотно мне поверила.

— Ты же не думаешь, что это Мэй?

Джеральд пожал плечами.

— Отправлено из Труро в среду. Тот же формат.

— Джеральд, я не верю, что это Мэй.

— А кто, старина?

— Ты не думаешь?.. Эта мысль пришла мне в голову, когда я увидел первое письмо, просто я ничего не сказал тогда. Ты не думаешь, что это, возможно, творчество Друзиллы?

— Друзиллы?

— Да, Друзиллы.

— А зачем ей это? Зачем бы она стала сочинять лживые анонимные письма?

— Не знаю. Разве что… — Ивэн несколько смутился. — В общем, после того как я помог ей, нашел жилье, она как-то вечером пришла ко мне и в недвусмысленных выражениях дала понять, что крайне мне признательна и готова любым путем отплатить за оказанную услугу. Но это не имело никакого отношения к любви. Просто деловое предложение.

— И ты принял ее предложение?

— Конечно нет. Я ее поблагодарил, сказал, что она ничего мне не должна, и отправил домой. Она не обиделась. — Он подумал немного и добавил: — Вроде бы.

— Друзилла способна написать что-то подобное?

— Она — странная женщина. Не могу сказать. Я ее не знаю. Никто из нас ее не знает. Мы ничего не знаем ни о ее прошлом, ни о ее интересах. Женщина-загадка.

— Согласен. Но зачем ей обижать Сильвию?

— Понятия не имею. Мне кажется, Сильвия ей не очень симпатична, но ведь это не повод посылать бедной женщине анонимные письма. К тому же Друзилла не является ярой сторонницей трезвого образа жизни. Сама порой не прочь выпить.

Джеральд поразмыслил над его словами.

— Ивэн, то письмо было отправлено из Труро в среду. Друзилла дальше деревни никуда не выбирается. С ребенком в коляске далеко не уедешь. В Труро она не была.

— Она могла попросить Мэй отправить письмо. Они по-своему неплохо ладят. Мэй иногда привозит ей что-нибудь из Труро для Джошуа. То, что Друзилла не может купить в деревне. Так что она вполне могла бы по ее просьбе отправить и письмо.

Казалось, все абсолютно логично. И невероятно, ужасно. Джеральд жалел, что он, как Ева, не может хотя бы на время выбросить из головы эти гнусные письма.

— Что же делать? — спросил Ивэн.

— Я предложил Габриэле связаться с Алеком, но она воспротивилась. Не хочет волновать отца. К тому же ко вторнику он все равно будет здесь.

— Джеральд, нам нужно как-то уладить это дело до его приезда.

— Как?

— Может, обратимся в полицию?

— А если это и в самом деле Мэй?

— Да, пожалуй, ты прав, — не сразу ответил Ивэн.

— Давай пока подождем.

Ивэн улыбнулся отчиму.

— Не похоже это на тебя, Джеральд. Тянешь время. Мне казалось, моряки всегда на пять минут впереди.

— Так и есть.

— «Трудное можно сделать сразу, достижение невозможного требует немного больше времени».

— Не цитируй мне мои слова. Не исключено, что это и есть то самое невозможное, на которое требуется немного больше времени. Когда ты будешь дома, Ивэн?

— Наверно, возьму отгул на полдня, приеду к обеду. Тебе, я вижу, моральная поддержка не помешает. — Он выбрался из машины, захлопнул за собой дверцу. — До встречи.

Сердце Джеральда наполнилось любовью и благодарностью к пасынку. Он смотрел ему вслед. Когда Ивэн скрылся в своей мастерской, Джеральд завел мотор и поехал в Тременхир.

— Поначалу было вполне терпимо. Не так плохо, как я думала. Виргиния прекрасна. У Стрика чудесный дом, стоит на обрыве над рекой Джеймс. Огромный особняк, вокруг земли немерено, зеленые пастбища для лошадей, белые дощатые заборы. Кизил, дубы. Перед домом парк с большим бассейном и теннисными кортами. Климат мягкий, солнечно, даже зимой. У меня была своя комната, огромная, с ванной. Прислуги полон дом. Кухарка, горничная, темнокожий дворецкий. Его звали Дэйвид, и он каждый день приезжал на работу в розовом «студебеккере». Даже школа, в которую определила меня мама, была вполне ничего. Школа-интернат и баснословно дорогая, наверно, потому что у всех девчонок, что там учились, насколько я могла судить, родители были такие же богатые, как Стрикленд. Вскоре они свыклись с мыслью о том, что я англичанка и у меня британский акцент. Я стала своего рода новинкой, у меня появились друзья.

Они отдыхали в саду, под тутовым деревом. Принесли с собой коврик, подушки, и теперь лежали, бок о бок, на животах, словно школьницы, делящиеся друг с другом секретами. В такой непринужденной обстановке и беседовать было легче.

— Тебе никогда не было одиноко?

— Еще как. Постоянно. Но это было странное одиночество. Частичка моего существа, которую я все время носила с собой. Только она была спрятана во мне очень глубоко. Как камень на дне пруда. То есть своей я там себя никогда не чувствовала, но мне не составляло труда вести себя так, будто я нахожусь в своей стихии.

— А когда ты была не в школе?

— Это тоже было терпимо. Они знали, что я не люблю ездить верхом, поэтому меня особо не трогали. Одиночество меня никогда не тяготило, но в доме всегда было полно народу. Друзья гостили с детьми моего возраста, всякие знакомые приходили поиграть в теннис или поплавать в бассейне. — Она улыбнулась. — Я ведь плаваю очень хорошо и даже в теннис играю, хотя и не как чемпионка.

— Габриэла, почему ты никогда не приезжала к отцу?

Габриэла отвела взгляд, выдернула пучок травы под рукой, растрепала его.

— Не знаю. Как-то не получалось. Сначала думала, что буду приезжать сюда летом и отдыхать с ним в Гленшандре. Там мы с ним были по-настоящему близки, только он и я. Он брал меня с собой на рыбалку, мы много времени проводили вместе, только он и я. Мне хотелось поехать в Гленшандру, но, когда я заговорила об этом с мамой, она сказала, что уже устроила меня в летний лагерь. Ничего не случится, если я поеду в Гленшандру не в этом году, а на следующий и так далее. Когда тебе четырнадцать, очень трудно спорить и настаивать на своем. А с моей мамой спорить практически невозможно, у нее на все готов ответ, убедит любого. В общем, я отправилась в летний лагерь. Думала, отец напишет гневное письмо, выразит свое негодование. Ничего подобного. Он сказал то же самое. Что ж, тогда на следующий год. И меня это задело. Я решила, что он, наверно, не так уж меня любит.

— Он тебе писал?

— Да, писал. Присылал подарки на Рождество, на день рождения.

— Ты ему отвечала?

— Да. Писала благодарственные письма.

— Но ведь он, должно быть, очень скучал по тебе. Особенно те пять лет, что жил один. Наверно, ему очень хотелось, чтобы ты была рядом. Хотя бы иногда.

— Зря он меня отпустил, — сказала Габриэла. — Я хотела остаться с ним. Сказала маме, но она заявила, что это невозможно. Отец не сможет заботиться обо мне, к тому же он очень занят, постоянно пропадает на работе. Работа для него превыше всего.

— А отцу ты говорила, что хочешь остаться с ним?

— Пыталась. Он приехал ко мне в школу, еще когда я училась в Англии. Мы прошлись вокруг спортивного поля. Но к тому времени было уже поздно его уговаривать. «У меня слишком много обязательств, — сказал он мне. — Тебе нужна мама».

— И ты не можешь его за это простить?

— Простила — не простила, дело не в этом, Лора. Тут сработал инстинкт самосохранения. Если б я не приспособилась к обстоятельствам, то превратилась бы в несчастное существо, в психованного ребенка, которому прямая дорога в дурдом. А когда приспособилась, уже было поздно оглядываться назад, даже на мгновение. Понимаешь?

— Да, — медленно произнесла Лора. — Кажется, понимаю. Ты молодец. Ты оказалась в тяжелом положении, но не пала духом и научилась жить по обстоятельствам.

— О, я жила на полную катушку.

— Что было потом, когда ты окончила школу?

— Мама хотела, чтобы я поступила в университет, но я заартачилась. Мы с ней крупно поскандалили, но в кои-то веки я не пошла у нее на поводу, топнула ногой и поступила по-своему: поехала в Вашингтон изучать изящные искусства.

— Надо же, как интересно.

— Да, это было здорово. У меня была маленькая квартирка, своя машина. На выходные, если было желание, я приезжала в Виргинию, общалась с друзьями. Маме мои друзья не нравились, потому что они все голосовали за демократов и носили длинные волосы. Но в остальном все было нормально. По крайней мере, какое-то время…

— Почему только какое-то?

Габриэла вздохнула, выдернула еще один пучок травы из газона Джеральда.

— Не знаю, имеешь ли ты представление о Стрикленде Уайтсайде…

— Нет. Ни малейшего. Алек о нем не говорит. Боюсь, он и о маме твоей почти не упоминает.

— После того как я окончила школу… В общем-то, ничего такого не произошло… Просто я стала ловить на себе взгляды Стрикленда. Это было неприятно. Я поняла, что, как прежде, уже никогда не будет. Я стала всячески избегать его. Собственно, отчасти поэтому я и отправилась в Вашингтон, уехала из Виргинии. Правда, когда я получила свой скромный диплом, мне пришлось вернуться домой, и в первую же ночь — мама рано легла спать — Стрикленд стал ко мне приставать. Он выпил лишнего, наверно, был на взводе… В общем, это было ужасно.

— О, Габриэла.

— Я поняла, что не могу там оставаться. Утром я сказала маме, что уезжаю в Нью-Йорк к одной школьной подруге. Она взбрыкнула, но сильно возражать не стала. Наверно, догадывалась, что на уме у Стрикленда, хотя виду не подавала. Она всегда отличалась завидной выдержкой. Я никогда не видела, чтобы она вышла из себя, потеряла контроль над ситуацией. В общем, я позвонила подруге, собрала вещи и укатила в Нью-Йорк. Думала, утроюсь там на работу или еще как-то. Но Нью-Йорк — не моя стихия, и в первый же день своего пребывания там утром, случайно поймав свое отражение в одной из витрин на Пятой авеню, я вдруг подумала: «Черт возьми, что я тут делаю?» По прошествии двух дней я все еще болталась без дела, но, как оказалось, это было не важно. Потому что вечером мы пошли на вечеринку в Гринвич-Виллидж,[47] и я там познакомилась с одним парнем. Он британец, забавный, приятный. Мы говорили на одном языке, понимали друг друга с полуслова. А это такое счастье, когда твой знакомый смеется над теми же идиотскими вещами, что вызывают смех у тебя. Мы с ним пошли ужинать в ресторан, и он сказал мне, что у него есть яхта на Виргинских островах и что он пригласил кое-кого из своих друзей совершить на ней круиз. Спросил, не хочу ли я присоединиться. Я согласилась. Это было здорово. Яхта у него красавица, круиз божественный, чудные романтические бухточки с белым песком и пальмами. Две недели пролетели, все вернулись в Нью-Йорк, а он остался. И я тоже. Провела с ним на яхте полгода. Мы жили вместе полгода. А два дня назад я с ним распрощалась. Два дня. А кажется, два года прошло.

— А кто он вообще такой, Габриэла?

— По сути, повеса из аристократов. Я же говорила, он англичанин. Служил в армии. Наверно, и жена у него где-нибудь есть. Денег много. Я так решила, потому что он не работает, а держать пятидесятифутовый шлюп на Виргинских островах — удовольствие не из дешевых.

— Ты была с ним счастлива?

— Вполне. Мы хорошо проводили время.

— Как его зовут?

— Не скажу. Это не имеет значения.

— Но если ты была с ним счастлива, почему вернулась в Англию?

— У меня будет ребенок, — ответила Габриэла.

Воцарилась тишина, которую, в общем-то, трудно было назвать тишиной, потому что в саду щебетали птицы. Потом Лора не к месту произнесла:

— О, Габриэла.

— Я поняла это только неделю назад.

— Ты была у врача?

— Нет, я и так уверена. В то же время я понимала, что, если я не буду рожать, если мне придется делать аборт, действовать нужно быстро. Но не только поэтому я отправилась прямиком домой. Истинная причина в другом: я хотела повидаться с отцом. Мне просто захотелось к отцу. Он нужен мне. Я должна сообщить ему, поговорить с ним, выслушать его совет и… Просто побыть с ним рядом, Лора. И когда я приехала в Лондон, а его там не оказалось, я подумала, что мне ничего другого не остается, как найти тебя и поговорить с тобой.

— Но ты ведь даже меня не знала.

— Мне необходимо было кому-нибудь рассказать.

Глаза Лоры наполнились слезами. Стыдливо, быстрым движением она смахнула их. Сказала:

— У меня никогда не было твердых взглядов в отношении абортов. Я не ратовала ни за, ни против. Но сейчас, когда ты произнесла это слово, оно наполнило меня таким ужасом и отвращением… Габриэла, прошу тебя, не делай аборт!

Девушка широко улыбнулась.

— Не волнуйся. Я уже решила, что буду рожать. Утром решила, когда разговаривала с Друзиллой, пока вы все спали. Увидев ее пухлого карапуза, я вдруг прониклась абсолютной уверенностью, что хочу ребенка.

— А его отец знает?

— Нет, я ему ничего не сказала.

— О дорогая… — Слезы вновь потекли по щекам Лоры. — Так глупо плакать, но ничего не могу с собой поделать. Может, и не следует радоваться, но я безумно счастлива за тебя.

— По-твоему, Алек взбесится, когда мы ему сообщим?

— Неужели ты так плохо думаешь о своем отце?

— Больше всего, — сказала Габриэла, — мне хочется вернуться в Лондон вместе с вами… Может быть, пожить у вас до рождения ребенка.

— Живи сколько хочешь.

— Тесновато нам будет в том маленьком домике.

— А мы уговорим Алека купить дом побольше, с садом.

Они рассмеялись, две женщины, устраивающие заговор против мужчины, которого обе любят.

— Всегда мечтала об этом. Не о большом доме — о ребенке. Но мне уже тридцать семь, и время от времени мои детородные органы начинают дурить… В общем, пока мне не очень везло. Поэтому я и легла на операцию. И поэтому я здесь. Поэтому не поехала с ним ни в Гленшандру, ни в Нью-Йорк. Но раз уж мне не суждено родить, хоть ты…

— На безрыбье и рак рыба?

— Ну что ты! Зачем же так!

Их внимание отвлекло какое-то движение в доме. Они подняли головы и увидели, как на террасу через стеклянные двери гостиной вышел Джеральд. Они наблюдали, как он взял стопку сложенных один на другой садовых стульев и принялся расставлять их на солнце вокруг белого железного стола. Потом, нагнувшись, поднял с земли какой-то мелкий мусор — возможно, спичку — и выдернул пару сорняков, торчавших меж каменных плит. Удовлетворенный наведенным порядком, он вновь исчез в доме.

— Замечательный человек, — промолвила Габриэла.

— Да, замечательный. Алек всегда преклонялся перед ним. Бедняга. Шестьдесят лет прожил холостяком, а теперь вот на его голову свалился полный дом женщин. Нас так много. Бесхозные женщины. Женщины без мужчин. Старая Мэй, штопающая носки в своей комнате; свою жизнь она прожила. Друзилла, мать-одиночка; у нее нет никого, кроме ее малыша. Сильвия Мартен, подруга Евы, постоянно наведывающаяся сюда в поисках общения. Пожалуй, она самая одинокая из всех. А еще ты. И я.

— Ты? Одинока? Но ведь у тебя есть Алек.

— Да, у меня есть Алек. Казалось бы, жаловаться не на что.

— А чего тебе не хватает?

— Да всего хватает. Просто до меня у него была другая жизнь, и я к ней не имею никакого отношения.

— A-а. Значит, ты про мою мать. Про «Глубокий ручей». Про меня.

— Прежде всего про тебя. Алек никогда про тебя не говорил. И это разделяло нас, как барьер, который я никак не могла разрушить, — не хватало ни уверенности в себе, ни решимости.

— Ты ревновала его ко мне?

— Нет, я не о том. — Лора лежала, пытаясь выразить свои чувства, найти верные, бесконечно важные слова. — Думаю, я была одинока по той же причине, что и Алек. Ты была не барьером, а зияющей пустотой, Габриэла. Ты должна была быть здесь, с нами, а тебя не было.

Габриэла улыбнулась.

— Ну, теперь вот она я, здесь.

— А как же Эрика? Она будет волноваться?

— Нет. Она думает, что я все еще плаваю вокруг Виргинских островов в веселой компании социально приемлемых нью-йоркцев. Когда отец вернется и будущее немного прояснится, я напишу ей, сообщу о том, что произошло.

— Она будет скучать по тебе.

— Не думаю.

— Ей бывает одиноко? Она страдает от одиночества?

— Никогда. У нее ведь есть лошади.

Они еще какое-то время лежали молча. Потом Лора глянула на часы, встрепенулась и села.

— Ты куда? — спросила Габриэла.

— Пойду к Еве. Нужно ей помочь. Нас вон сколько народу, а она возится у плиты одна.

— Я с тобой? Я прекрасно умею чистить картошку.

— Нет, отдыхай. Ты здесь всего первый день, так что тебе сегодня дозволено лентяйничать. Я позову тебя к обеду.

Лора пошла по траве к дому. Ветер раздувал ее розовую холщовую юбку, теребил длинные темные волосы. Она поднялась на террасу и скрылась в доме. Габриэла проводила ее взглядом, потом повернулась на спину, подоткнула под голову подушку.

Она носит под сердцем ребенка. У нее родится малыш. Габриэла положила руку на живот, оберегая свое будущее. Семя, уже давшее всходы. Крошечный организм. Минувшей ночью в поезде она почти не сомкнула глаз; возможно, из-за этого, а может, сказались долгие перелеты через несколько часовых поясов, но ее вдруг одолела сонливость. Подставляя лицо солнцу, она смежила веки.

Много позже она очнулась. Сознание прояснялось неспешно, спокойно. Возникло еще одно ощущение, поначалу незнакомое, но потом она вспомнила. Это было ощущение далекого детства. Чувство безопасности, будто теплое одеяло. Чье-то присутствие.

Она открыла глаза. Рядом на коврике, поджав ноги «по-турецки», сидел Ивэн. Он смотрел на нее. И это было так естественно, что она даже не смутилась, как это обычно бывает с тем, кто, проснувшись, чувствует себя уязвимым и беззащитным, обнаружив подле себя постороннего человека.

— Привет, — произнес он.

В ответ Габриэла сказала первое, что пришло в голову:

— У тебя ничего нет с Лорой.

Он покачал головой.

— Нет.

Она нахмурилась, пытаясь понять, что заставило ее это сказать, ведь во время первой встречи они даже не говорили о письме. Словно догадавшись о том, что происходит в ее голове, он объяснил:

— Джеральд показал мне письмо. Специально приезжал в Карнеллоу. Мне очень жаль, что так получилось. Жаль, что это письмо написано. Но особенно жаль, что ты его прочитала.

— Я вскрыла его лишь потому, что хотела найти Лору. И теперь думаю, что слава богу. Представляешь, что было бы, Ивэн? Если б Алек прочел его перед отъездом в Нью-Йорк?

— Наверно, из-за этого и первая встреча с Лорой для тебя прошла нелегко.

— Да. Хотя последние несколько дней все, что я делаю, нелегко.

— Меня удручает, что тебе пришлось усомниться в нас. Пусть даже всего лишь на один день.

— Это не твоя вина.

— Было уже одно такое письмо. Джеральд тебе говорил?

— Да, говорил. По словам Джеральда, в том письме, как и в этом, нет ни слова правды. В общем, это уже не моя забота.

Она потянулась, зевнула и села. Сад сверкал на солнце, в воздухе витал аромат желтофиоли. Солнце стояло высоко, и трава под тутовым деревом была покрыта пятнами света и тени.

— Долго я спала?

— Не знаю. Сейчас половина первого. Меня послали за тобой, скоро будем обедать.

На нем была голубая рубашка — ворот расстегнут, рукава засучены. В вороте на смуглой груди поблескивала серебряная цепочка. Его руки — она уже решила, что они у него красивые, — свободно лежали между коленями. Она увидела часы, массивное золотое кольцо с печаткой.

— Проголодалась? — спросил Ивэн.

Габриэла отвела взгляд от его рук и посмотрела ему в лицо.

— Ты всегда приезжаешь домой на обед?

— Нет. Но сегодня я решил «поправить такелаж».

— Не поняла.

— Полгода провела на яхте, а морского языка не знаешь! На сленге моряков это отгул на полдня.

— A-а, ясно. И чем ты намерен заняться?

— Думаю, ничем. А ты?

— А что, это мысль!

Он улыбнулся, встал и протянул руку, помогая Габриэле подняться на ноги.

— Решено, — сказал Ивэн, — будем бездельничать вместе.

Они все сидели за кухонным столом и пили аперитив перед обедом, ожидая Мэй. Когда та появилась, осторожно спустившись по лестнице, по кислому выражению ее морщинистого лица всем сразу стало ясно, что произошло нечто крайне неприятное.

— В чем дело, Мэй?

Старушка сложила на животе руки, поджала губы и стала рассказывать. Лора оставила дверь в свою комнату открытой, а Люси выбралась из корзины, по коридору добралась до комнаты Мэй, и там ее стошнило на красивый коврик.

В пять часов вечера Лора с корзиной помидоров в руке сама пошла в деревню. Они с Евой вместе собирали помидоры, которые выращивали в теплице Тременхира. А поскольку погода стояла теплая, одновременно созрело очень много плодов. Всю вторую половину дня они готовили на кухне супы и пюре, но весь урожай так и не использовали. Друзилла охотно взяла одну миску, одну корзину наполнили для жены викария, и все равно помидоры остались.

— Вот поганцы. Ну почему они созревают все разом? — ворчала Ева. От стояния у плиты она раскраснелась. — А выбрасывать рука не поднимается. — И вдруг ее осенило. — Ура, придумала. Отдадим их Сильвии.

— А у нее разве нет своих?

— Нет, она выращивает почти все, кроме помидоров. Сейчас позвоню и спрошу. — Ева пошла к телефону. Когда она вернулась на кухню, вид у нее был торжествующий. — Она в полнейшем восторге. Говорит, что покупает помидоры на почте, а там дерут втридорога. Потом ей отнесем.

— Я сама могу отнести, если хочешь.

— Ой, чудесно. Ты ведь еще не видела ее сад. Это сказка. И она всегда рада, когда есть с кем поболтать. Кстати, может, она не откажется поехать завтра с нами в Гвенвоу. (За обедом Ева наконец-то убедила мужа, что пикник в субботу — отличная идея и что он тоже должен составить им компанию.) Если изъявит желание, передай, что еду мы возьмем и кто-нибудь из нас заедет за ней. Все равно ехать на двух машинах.

Заворачивая за угол дома, Лора заглянула в сад. На дальнем краю газона сидели «по-турецки» и болтали Ивэн и Габриэла. Они находились там уже несколько часов. Было видно, что оба поглощены друг другом, словно старые знакомые, делящиеся последними новостями. Лора была рада, что Ивэн не потащил Габриэлу на одну из своих изнурительных экскурсий. Она уже пеклась о падчерице, как родная мать.

У Сильвии Лора еще не бывала, но дом ее отыскала без труда. На открытых воротах красовалось название: «Роскенуин». Лора прошла по короткой гравийной подъездной аллее. Входная дверь была распахнута. Она переступила порог дома.

— Сильвия.

Ответа не последовало, однако в открытую дверь гостиной она увидела в глубине комнаты стеклянную дверь, ведущую в сад. Там она и нашла Сильвию. Та, стоя на коленях, орудовала небольшой полольной вилкой, приводя в порядок окаймляющий газон.

— Сильвия.

— Привет. — Сильвия села на корточки, держа в руках вилку.

На ней были старые джинсы и клетчатая рубашка; лицо, как обычно, почти полностью скрывали огромные солнцезащитные очки.

— Я принесла помидоры.

— Ты просто ангел.

Сильвия бросила вилку и сняла измазанные в земле перчатки.

— Не прерывайся, если не хочешь.

— Очень хочу. Полдня уже ползаю на карачках. — Сильвия выпрямилась во весь рост. — Пойдет выпьем чего-нибудь.

— Еще только пять.

— Можно и не спиртное. Приготовлю тебе чаю. Или лимонаду.

— От лимонада не откажусь.

— Вот и договорились. — Сильвия забрала у Лоры корзину. — Сейчас верну. А ты походи пока по саду, поохай, поахай, а потом, когда я вернусь, выразишь мне свой восторг.

— Я мало что понимаю в садоводстве.

— Тем более. Люблю, когда моей работой восхищаются без критики.

Сильвия скрылась в доме, а Лора послушно стала прогуливаться вокруг ухоженных красивых клумб, на которых благоухали цветы всех оттенков розового, голубого и сиреневого. Ни красного, ни оранжевого, ни желтого. Лора увидела высокий, ростом с человека, дельфиниум; дымчатый люпин источал все ароматы лета, каждого лета, какие только она помнила. Розы Сильвии — настоящие заросли — с головками размером с блюдце поражали своим почти непристойным великолепием.

Когда они сели в маленьком дворике Сильвии, поставив рядом поднос с лимонадом, Лора спросила:

— Как тебе удается выращивать такие розы?

— А я их удобряю. Конским навозом. Беру его на ферме, что стоит дальше по дороге.

— А разве их не полагается спрыскивать и все такое?

— Безусловно. Без этого никак. Иначе тля пожрет.

— А я совсем не разбираюсь в садоводстве. В Лондоне у нас только дворик, где стоят несколько кадок с растениями.

— Неужели Джеральд еще не запряг тебя на прополку сорняков? Он умеет организовывать, как он сам выражается, рабочие бригады.

— Нет. Меня вообще к работе по дому не привлекают. Разве что попросят ягоды собрать. Относятся ко мне, как к самому дорогому гостю.

— Оно и видно. — Сильвия обратила на Лору свое лицо в темных очках. — Ты выглядишь потрясающе. Хорошеешь с каждым днем. Сегодня так и вовсе неотразима. Утратила свое беспокойное выражение.

— Наверно, потому что я перестала беспокоиться.

Сильвия допила свой лимонад и потянулась к кувшину, чтобы подлить еще.

— На то есть причина?

— Да, и особенная. К нам приехала Габриэла. Дочь Алека. Приехала сегодня утром ночным поездом.

Сильвия поставила кувшин на поднос.

— Габриэла? Разве она не в Виргинии?

— Была там, а теперь вернулась домой. Никто ее не ждал. Такой приятный сюрприз.

— Мне казалось, она не навещает отца.

— Раньше не навещала. Но она приехала не в гости. Насовсем. Будет жить с нами. Назад не вернется.

Лоре вдруг пришло в голову, что счастье — странная вещь, порой безудержное, как горе. Целый день ее не покидало ощущение невесомости, а теперь внезапно одолело неукротимое желание поделиться этим счастьем, рассказать кому-нибудь. Почему бы не Сильвии? Та ведь знает Алека с детства, встречалась с ним в Тременхире, когда ему было одиноко.

— Мы станем одной семьей. И я только сейчас поняла: это то, о чем я всегда мечтала. То, чего мне не хватало.

— Не хватало? В браке?

— Да, — подтвердила Лора. — Быть замужем за человеком, который до тебя был женат, причем много лет, на другой женщине, — это не всегда просто. Целые куски его жизни скрыты от тебя, как запертая комната, в которую тебе нет доступа. Но теперь Габриэла вернулась и все будет по-другому. Она — как будто ключ от той запертой двери. — Лора улыбнулась: порой так трудно подобрать точные слова. — Боюсь, я говорю невразумительно. Просто теперь я уверена, что все будет замечательно.

— Надеюсь, ты права, — сказала Сильвия. — Хотя я на твоем месте не стала бы впадать в эйфорию. Ты знакома с девочкой всего один день. А, прожив с ней месяц под одной крышей, ты, возможно, вздохнешь с облегчением, когда она решит уйти от вас. А она уйдет, помяни мое слово, найдет себе собственное жилье. Молодые, они все так.

— Нет, не думаю, что она уйдет. Во всяком случае, не скоро.

— Почему ты так уверена?

Лора сделала глубокий вдох, выдохнула, но промолчала.

— У тебя вид виноватый, — заметила Сильвия. — Будто что-то скрываешь.

— Скрываю. Даже Еве еще ничего не сказала. Это не мой секрет.

— Лора, я умею хранить секреты.

— Ладно. Только не проболтайся. — Она улыбнулась в предвкушении. Уже одна мысль о том, что она произнесет это вслух, наполнила ее бесконечной радостью. — У нее будет ребенок.

— У Габриэлы?

— Ты шокирована? Напрасно.

— Она собирается замуж?

— Нет. Потому она и вернется с нами в Лондон.

— А Алек-то что скажет?

— Думаю, для него главное, что она вернулась, а беременна она или нет, не имеет значения.

— Не понимаю тебя. Ты так радуешься, будто это у тебя будет ребенок. Прямо светишься вся.

— Пожалуй, у меня и впрямь такое чувство, — согласилась Лора. — Я очень рада за Габриэлу и Алека, но еще больше рада за себя. Эгоистка, да? Ты пойми, Сильвия, ведь отныне мы все будем вместе.

Преисполненная радостного возбуждения, она вспомнила про поручение Евы только перед самым уходом.

— Ой, чуть не забыла. Завтра мы все едем на пикник в Гвенвоу, и Ева спрашивает, не желаешь ли ты составить нам компанию.

— Завтра. В субботу? — Как и Джеральд, Сильвия постоянно нагибалась и выдергивала сорняки, торчавшие между камешками на гравийной подъездной аллее. — Ах, какая жалость, не могу. Сейчас в Порткеррисе одна моя давняя подруга, остановилась в гостинице «Замок», и я обещала, что приеду повидаться с ней. Мне бы очень хотелось поехать в Гвенвоу, но я не могу подвести ее.

— Жаль. Но я объясню Еве.

— Я тут все думала, чего же не хватает, — неожиданно сказала Сильвия. — Где твоя собачка? Она ведь всегда с тобой.

— Ей что-то нездоровится. Мэй устроила всем бойкот, потому что Люси пробралась в ее комнату и там ее стошнило на коврик.

— А что с ней? С собачкой?

— Наверно, съела что-то не то. Она ведь ужасная мусорщица.

— А пляжи в это время года грязные.

— Как-то не думала об этом. Пожалуй, не следует брать ее завтра в Гвенвоу. На песке ей лежать жарко, а в воду ее не загонишь. Не любит мочить свою шерстку.

— Как кошка.

Лора улыбнулась.

— Точно, как кошка. Сильвия, мне пора.

— Спасибо за помидоры.

— Спасибо за лимонад.

Лора пошла прочь. В воротах она обернулась, помахала и скрылась за стеной. Сильвия стояла возле своего дома. Опустив глаза, она заметила еще одну сорную травинку, на этот раз крестовник. Она нагнулась, выдернула стебелек, измазав руки в сырой бурой земле, покрывавшей тоненькие корешки растения.

Джеральд сидел на камне под сенью скалы и смотрел, как плещется в море его семья. Его сборная семья, поправил он себя. Жена, внучатая племянница, ее мачеха, его собственный пасынок. Часы показывали половину шестого вечера, и он готов был ехать домой. Они отдыхали на море с полудня, и, хотя в этом местечке, кроме них, никого не было, ему не терпелось принять душ, выпить джина с тоником, почитать вечернюю газету в прохладной гостиной. Однако, только он завел речь о возвращении, Ева и остальные решили еще раз окунуться в море.

Они находились в Гвенвоу, но не на пляже. От автостоянки они прошли с полмили по тропинке, тянувшейся по скале, и расположились прямо на камнях. Поначалу море было далеко, но в какой-то момент после обеда начался прилив. Вода постепенно залила доверху разрезавшую скалу глубокую впадину, образуя естественный водоем, похожий на фьорд. Вода здесь была ярко-бирюзовая и прозрачная, искрилась в лучах вечернего солнца. Потому-то никто и не смог устоять перед соблазном.

Никто, кроме Джеральда. За свою жизнь он столько наплавался, что теперь предпочитал наблюдать. Ева, его дорогая Ева, настоящая морячка, единственная из всех, кого он знал, умела плавать в абсолютно вертикальном положении — Джеральд до сих пор не мог постичь математику этого необычайного мастерства. Лора предпочитала более традиционный стиль плавания — непритязательный брасс. А вот Габриэла плавала, как мальчишка: опустив голову, она грациозно выносила вперед то одну, то вторую руку, быстро передвигаясь в воде красивым профессиональным кролем. Периодически они с Ивэном забирались на ближайший уступ и оттуда ныряли. Вот она снова готовится к прыжку — мокрая, лоснящаяся, возвышается на скале словно русалка. На ней откровенное бикини — более открытого купальника Джеральд еще не видел, — на загорелом теле переливаются капельки воды.

Ева с Лорой наконец-то выбрались на берег, сели рядом с ним, полотенцами вытирая волосы, с которых на раскаленный камень капала вода.

— Ну что, может, поедем? — с тоской в голосе спросил Джеральд.

— Бедный ты мой. — Ева повернулась к нему, холодными солеными губами прижалась к его лицу. — Конечно. Ты такой молодец, ни разу не пожаловался. Пожалуй, на сегодня хватит, хотя уезжать ой как не хочется. Здесь так здорово, и день просто великолепный.

— С вечеринки надо уходить, пока ты еще в хорошем настроении.

— И то верно. Да и мне все равно пора возвращаться, ужин готовить. Пока мы тут все соберем, дойдем до машины…

Ева спустила лямки купальника, собираясь одеваться.

— А ты как, Лора?

— Я с вами.

— А остальные?

Они глянули на Ивэна с Габриэлой. Габриэла была в воде, смотрела на Ивэна. Тот, стоя высоко над ней, уже сделал стойку, приготовившись нырнуть.

— Ивэн, — окликнул его Джеральд.

Тот расслабился, повернул голову в его сторону.

— Что там у вас?

— Мы уезжаем. А вы как?

— Мы, пожалуй, побудем еще немного…

— Ладно, до встречи.

— Не перегружайтесь. Оставьте мне часть корзин, я привезу.

— Хорошо.

В Тременхире он проехал через арку и припарковался во дворе. Друзилла с Джошуа играли в мяч. Малыш гонялся за мячом на четвереньках, поскольку еще не освоил искусство ходьбы. На нем была одна только грязная нижняя рубашка. Когда они вышли из машины, он сел на свою толстую смуглую попку и стал за ними наблюдать.

— Хорошо отдохнули? — спросила Друзилла.

— Изумительно, — ответила Ева. — А вы чем занимались?

— Ходили в сад, я искупала Джоша под шлангом. Надеюсь, вы не против.

— Замечательно. Ему понравилось?

— Он подумал, я с ним забавляюсь. Так хохотал, еле успокоился.

Они отнесли корзины на кухню. После уличной жары здесь было прохладно, как в раю.

— Я, пожалуй, сбегаю наверх, посмотрю, как Люси, выведу ее ненадолго в сад.

— Слава богу, что мы не взяли ее с собой, — сказала Ева. — Она бы там изжарилась.

Лора побежала по черной лестнице на верхний этаж, а Ева принялась разбирать корзину с остатками обеда. «Это всегда неприятная работа, — подумала она, — и чем скорее ее сделать, тем лучше». Пока она возилась, Джеральд занес на кухню корзину с винными бутылками и термосом для кофе.

Ева улыбнулась мужу.

— Дорогой, это так здорово, что ты поехал с нами. Без тебя пикник не получился бы. Оставь это и иди освежись. Я знаю, тебе не терпится залезть под душ.

— Как ты догадалась?

— Ты весь потный, видно, что изнываешь от жары. Я сама тут все сделаю, это недолго. Всю грязную посуду сложу в посудомойку и…

— Ева.

Это сверху кричала Лора.

— Ева!

Услышав панику в ее голосе, пронзительном, как крик о помощи, они переглянулись, предчувствуя недоброе. Потом разом побросали все свои дела и кинулись к лестнице. Ева, пробежав по коридору, первой влетела в открытую дверь спальни Лоры. Та стояла посреди комнаты с Люси на руках. Маленькая миска, в которую Лора перед отъездом налила молока, была пуста. Судя по всему, Люси выбралась из корзины и пыталась добраться до двери: весь ковер был заляпан лужицами рвотной массы. В спальне стоял кислый тошнотворный запах.

— Лора.

Обмякшее тельце собачки было как-то странно неподвижно, ее обычно шелковистая шерстка стояла дыбом, задние лапы трогательно повисли. Глаза открыты, но взгляд пустой, стеклянный; на мордочке застыл страдальческий оскал.

Было совершенно очевидно, что Люси мертва.

— Лора. О Лора. — Ева порывалась обнять ее, прикоснуться к ней, утешить, но ничего этого не сделала. Не решилась. Просто положила ладонь на головку Люси. — Наверно, она была более серьезно больна, чем мы думали. Бедняжка… — Ева заплакала, ненавидя себя за то, что не может сдержать слез. Какое горе, какой ужас! — О Джеральд.

Лора не плакала. Она медленно переводила взгляд с Евы на Джеральда. Он видел, что ее темные глаза пусты от горя и отчаяния.

— Мне нужен Алек, — проронила она через некоторое время.

Джеральд подошел к ней, осторожно разжал ее пальцы, вцепившиеся в тельце собачки, забрал у нее Люси. Прижимая к груди бездыханную Люси, он покинул женщин и комнату, спустился на кухню. Нашел картонную коробку из-под продуктов, бережно положил в нее маленькое тельце, закрыл крышкой. Коробку он снес в сарай, поставил ее там на пол и вышел, закрыв за собой дверь. Позже он выкопает могилу и похоронит Люси в саду. А сейчас у него более неотложные дела.

Все крайне осложнялось тем, что была суббота. В итоге в справочной он узнал домашний телефон начальника Алека в «Сэндберг Харперз», позвонил ему. К счастью, этот высокопоставленный господин оказался дома. Джеральд изложил ему обстоятельства своего затруднительного положения, и тот дал ему телефон в Нью-Йорке, по которому можно было связаться с Алеком.

Половина седьмого вечера. В Нью-Йорке — половина второго. Джеральд позвонил на коммутатор, попросил соединить его с нью-йоркским номером и в ответ услышал, что в данный момент это невозможно, но если он соизволит немного подождать, ему перезвонят. Он сел у телефона и стал ждать.

Пришла Ева. Она искала его. Он поднял голову, когда она появилась в его кабинете.

— Как Лора?

— Плохо. Никак не может оправиться от потрясения. Она не плакала, просто вдруг задрожала, затряслась. Я уложила ее в постель, укрыла электроодеялом. Дала ей снотворное. Больше не знала, что делать.

Ева подошла к нему, он ее обнял. Какое-то время они молчали, утешая друг друга без слов. Потом она отстранилась, отошла к его большому креслу, села. «Вид у нее бесконечно усталый», — подумал он.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Жду, когда меня соединят с Алеком. Я позвонил в Нью-Йорк.

Она посмотрела на часы.

— Который там час?

— Половина второго.

— Он будет на месте?

— Надеюсь.

— Что ты ему скажешь?

— Скажу, чтоб первым же самолетом вылетал домой.

Ева нахмурилась.

— Скажешь ему, чтоб возвращался домой? Но Алек…

— Он должен приехать. Все слишком серьезно.

— Не понимаю.

— Я не хотел тебе говорить. Было еще одно письмо. И Люси умерла не естественной смертью. Ее отравили.

8

Роскенуин

Светало. Воскресное утро. Огромный лайнер вынырнул из облаков, плывущих над Лондоном, сделал один круг, скорректировал курс захода на посадку и через несколько минут безупречно приземлился в Хитроу.

Дома.

Алек Хаверсток лишь с одной небольшой сумкой быстро прошел иммиграционный и таможенный контроль, вышел в зал прилета, оттуда — на улицу, в серую влажную прохладу английского летнего утра.

Огляделся, высматривая свою машину, нашел ее. Темно-красный БМВ. Рядом стоял Роджерсон, работавший водителем в его компании. Роджерсон всегда строго соблюдал формальности, и, хотя это было воскресенье, его официальный выходной, он прибыл в аэропорт при полном параде: форменная фуражка, кожаные перчатки и прочее.

— Доброе утро, мистер Хаверсток. Как долетели?

— Спасибо, отлично. — Хотя он в самолете глаз не сомкнул. — Спасибо, что пригнал автомобиль.

— Не стоит благодарности, сэр. — Он взял у Алека сумку, поставил ее в багажник. — Бензобак полный, вам не придется делать остановку в пути.

— А как ты доберешься в город?

— На метро, сэр.

— Извини, что пришлось побеспокоить тебя в воскресенье. Я тебе очень признателен.

— Всегда готов, сэр. — Банкнота в пять фунтов, которой отблагодарил его Алек, мгновенно исчезла в его руке, одетой в перчатку. — Большое спасибо, сэр.

Светлело. Деревни, стоявшие по обеим сторонам от автострады, по которой он мчался, постепенно просыпались, оживали. К тому времени, когда он добрался до Девона, уже начали звонить церковные колокола. К тому времени, когда он переехал по мосту через реку Тамар, солнце уже поднялось высоко, а по дорогам во все стороны двигались воскресные потоки машин: все спешили кто куда.

Мили проносились почти незаметно. Шестьдесят, пятьдесят, сорок миль до Тременхира. Он достиг вершины возвышенности, и дорога потянулась вниз — к северным эстуариям, к песчаным дюнам, к морю. Он видел небольшие холмы, увенчанные монолитами и гранитными пирамидами, которые стояли там с сотворения мира. Дорога резко повернула на юг, к солнцу. Он увидел другое море — море, покрытое рябью солнечных бликов. Увидел яхты — должно быть, регата, — узкие пляжи с шумными счастливыми отдыхающими.

Поворот на Пенварлоу. Он покатил вверх по холму, по знакомым узким дорогам, в мгновение ока проехал через деревню, свернул в такие знакомые ворота.

Половина первого.

Ее он увидел сразу. Она сидела, подтянув ноги к подбородку, на ступеньках парадного входа Тременхира. Ждала его. Интересно, давно она так сидит? Он остановился, заглушил мотор. Она медленно поднялась на ноги.

Он отстегнул ремень безопасности, вышел из машины и встал у открытой дверцы, глядя на нее. Друг от друга их отделяло небольшое расстояние. Он увидел ее прекрасные серые глаза — лучшее, что досталось ей от матери. Она выросла, превратилась в высокую длинноногую девушку, но не изменилась. Ее волосы, некогда длинные и темные, теперь были короткими и выгоревшими, приобрели соломенный оттенок. Но она не изменилась.

— Не прошло и полгода, — промолвила она.

Жесткость этих слов нивелировала дрожь в ее голосе. Он захлопнул машину и раскрыл объятия.

— Папа! — воскликнула его дочь, бросаясь к нему. Она расплакалась у него на груди.

Позже он пошел наверх искать жену. Она была в их спальне. Сидела за туалетным столиком, расчесывая волосы. В комнате было прибрано, свежо, постель заправлена. Корзину Люси уже унесли. Их взгляды встретились в зеркале.

— Дорогой.

Она выронила щетку, повернулась и упала ему в объятия. Он поднял ее на ноги, и они долго стояли в тесной близости. Держа в объятиях хрупкую фигурку жены, он чувствовал биение ее сердца. Он поцеловал ее душистые волосы, погладил.

— Лора, родная моя.

— Я специально не пошла вниз, — глухо произнесла она ему в плечо. — Хотела, чтоб сначала ты увиделся с Габриэлой. Чтобы она первая встретилась с тобой.

— Она меня ждала, — сказал он. — Сожалею, что так случилось с Люси.

Он почувствовал, как она мотнула головой, молча, не желая говорить о трагедии из опасения, что не выдержит и заплачет.

Он не сказал: «Я куплю тебе другую», ибо это было бы все равно что сказать убитой горем матери: «Я куплю тебе другого ребенка». Для Лоры другой такой никогда не будет. Быть может, со временем у нее появится новый щенок, но это не будет вторая Люси.

Через несколько минут он бережно отстранил ее от себя, посмотрел ей в лицо. Она загорела, больной уже не казалась, но вид у нее был печальный. Он заключил в ладони ее лицо, большими пальцами водя по темным кругам под ее глазами, будто пытался стереть эти отметины.

— Ты говорил с Габриэлой? — спросила она.

— Да.

— Она тебе сказала?

— Да.

— Про ребенка? — Он кивнул. — Она ведь приехала к тебе, Алек. Вернулась домой, чтобы быть с тобой.

— Знаю.

— Пусть живет с нами, ладно?

— Конечно.

— Ей пришлось нелегко.

— Все плохое она пережила.

— Она — чудный человек.

Он улыбнулся.

— О тебе она сказала то же самое.

— Ты никогда не говорил о ней, Алек. Почему ты никогда не говорил со мной о Габриэле?

— Тебя это сильно беспокоило?

— Да. Из-за этого я чувствовала себя посторонней. Мне казалось, ты думал, будто я недостаточно тебя люблю. Будто я не очень сильно тебя люблю, и поэтому ты не хочешь, чтобы Габриэла была частью нашей совместной жизни.

Он задумался над ее словами. Сказал:

— Это трудно объяснить. Давай присядем… — Взяв Лору за руку, он подвел ее к старому дивану у окна. Сел в уголке, усадил Лору рядом, не выпуская ее руки. — Постарайся меня понять. Я не говорил о Габриэле отчасти потому, что считал, что это несправедливо по отношению к тебе. С Эрикой мы давно расстались, и Габриэла уехала, оставила меня. Честно говоря, к тому времени как мы поженились, я уже потерял всякую надежду увидеться с ней снова. И я просто не мог говорить о ней. Не мог, и все. Расставание с ней, ее отъезд… Это было самое страшное событие в моей жизни. С тех пор я гнал это воспоминание, похоронил его глубоко в душе, будто убрал в коробку и плотно закрыл крышку. Только так я мог жить дальше.

— Но теперь-то крышку можно открыть.

— Габриэла сама ее открыла. Сбежала. Освободилась. Вернулась домой.

— О Алек.

Он поцеловал ее. Сказал:

— Знаешь, мне так тебя не хватало. Тебя не было со мной, и для меня Гленшандра утратила свое очарование. Я с нетерпением ждал окончания отпуска, чтобы вернуться домой, к тебе. А в Нью-Йорке мне все казалось, что я вижу тебя всюду — в ресторанах, на тротуарах. Я смотрел, девушки оборачивались, и я видел, что они ничуть не похожи на тебя, что у меня просто разыгралось воображение.

— Ничего, что ты уехал из Нью-Йорка, не закончив свои дела? Когда… Люси умерла, я сказала Джеральду, что ты мне нужен, но у меня и в мыслях не было, что он вызовет тебя сюда.

— В Нью-Йорке остался Том. Он вполне справится и без меня.

— Ты получил мое письмо?

Он покачал головой.

— А ты, значит, мне написала?

— Да, только оно все равно не успело бы дойти. В нем я выразила свое сожаление, что не поехала с тобой.

— Я не обиделся.

— Не люблю общаться по телефону.

— Я тоже. Пользуюсь ими все время, но если нужно поговорить по душам, телефон не подойдет.

— Алек, дело не в том, что я не хотела лететь за океан или чувствовала себя не совсем окрепшей. Просто… Я не могла… — Она помедлила, а потом выпалила: — Как представила, что мне целую неделю придется торчать в Нью-Йорке в обществе Дафны Боулдерстоун… Это было выше моих сил.

На секунду Алек опешил, а потом расхохотался.

— Я думал, ты собиралась признаться в чем-то ужасном.

— А это разве не ужасно?

— Что ты терпеть не можешь Дафну Боулдерстоун? Дорогая, так она всех напрягает. Даже собственного мужа. Она кого хочешь с ума сведет…

— Алек, дело даже не в этом. Понимаешь… Она всегда… В общем, при ней я всегда чувствую себя идиоткой. Дурой набитой. В тот день, когда она пришла ко мне, она все трындела и трындела про Эрику, про ее шторы и прочее, про то, как она была лучшей подругой Эрики. И что после продажи «Глубокого ручья» все изменилось, и что она была твоей подругой еще до знакомства с Томом, и что первая любовь не забывается, и…

Алек ладонью прикрыл ей рот. Она подняла глаза, увидела его глаза, смотревшие на нее одновременно с сочувствием и насмешливым изумлением.

— В жизни не слышал более путаной речи. — Он убрал свою руку. — Но я тебя прекрасно понимаю. — Он поцеловал ее в губы. — Прости. Это была глупость с моей стороны. Как вообще я мог вообразить, что ты захочешь провести неделю в обществе Дафны?! Просто мне очень хотелось, чтобы ты была со мной.

— Они как будто члены одного клуба, Боулдерстоуны и Энсти. И мне в этом клубе нет места…

— Да, знаю. Я был очень невнимателен. Порой я забываю, что мы гораздо старше тебя. Мы дружим с ними так давно, что порой в их компании я забываю о главном.

— О чем, например?

— Ну, не знаю. Например, о том, что у меня красавица жена. И красавица дочь.

— И чудный внук или внучка.

Он улыбнулся.

— И об этом тоже.

— Тесновато нам будет на Эбигейл-кресент.

— Пожалуй, я достаточно пожил на Эбигейл-кресент. По возвращении в Лондон мы поищем дом побольше. С садом. И там, я уверен, мы все вместе заживем счастливо.

— Когда мы уезжаем?

— Завтра утром.

— Я хочу домой, — сказала Лора. — Ева с Джеральдом невероятно добры, но я хочу домой.

— Да, кстати… — Он глянул на часы. — Я виделся с ними перед тем, как подняться к тебе. Обед в половине второго. Ты хочешь есть?

— Я так счастлива, что у меня всякий аппетит пропал.

— Так не бывает, — возразил Алек. Он встал, поднял ее на ноги. — Посмотри на меня. Мне не терпится отведать холодный ростбиф с молодым картофелем, что приготовила Ева.

— …Вот такие дела. После того, как Сильвия получила то первое письмо, мы все пришли к выводу — хотя очень не хотелось в это верить, — что виновата Мэй. Сочинила его в момент полнейшего помутнения рассудка. Она стара и время от времени ведет себя очень странно. Тогда мы сочли, что это вполне разумное объяснение. Но когда Габриэла показала второе письмо, то, что было адресовано тебе, Ивэн предположил, что анонимки состряпала Друзилла, та девушка, что живет в одном из домиков во дворе. На вид она вполне милое существо, но, как верно заметил Ивэн, мы ее совершенно не знаем. Она поселилась здесь только потому, что ей больше некуда было податься. И мне кажется, она неравнодушна к Ивэну. — Джеральд пожал плечами. — В общем, не знаю, Алек. Теряюсь в догадках.

— А потом еще Люси!

— Да. А этому ужасу я и вовсе не могу найти объяснения. Мэй, даже если она совсем спятила, никогда, ни за что не решилась бы на такое. А Друзилла — матерь человеческая. Чтобы она загубила чью-то жизнь… Это исключено.

— Ты уверен, что собаку отравили?

— Абсолютно. Тут двух мнений быть не может. Поэтому я и вызвал тебя из Нью-Йорка. Испугался за Лору, как только увидел собаку.

Было три часа пополудни. Они сидели в кабинете Джеральда, куда удалились сразу же после обеда. Похоже, они достигли конца пути.

Письмо и конверт лежали на столе между ними. Алек взял письмо в руки и еще раз прочитал его. Черные неровные слова впечатались в его память, будто фотография, но его все равно одолевало желание снова прочитать их хотя бы еще один раз.

— Первого письма у нас нет?

— Нет, оно у Сильвии. Она не отдала. Я велел ей его сохранить.

— Пожалуй, я сначала повидаюсь с ней, а потом уже будем решать. В любом случае, если придется предпринимать дальнейшие шаги, нам потребуется вещественное доказательство. Пойду, пожалуй, навещу Сильвию. Как ты думаешь, она сейчас дома?

— Позвони ей, — посоветовал Джеральд.

Он снял трубку, набрал номер, передал трубку Алеку. Тот услышал гудки, затем бодрый сипловатый голос Сильвии:

— Алло.

— Сильвия, это Алек.

— Алек! — обрадовалась она. — Привет! Вернулся?

— Ты будешь у себя в течение ближайшего часа?

— Конечно. Я всегда дома.

— Тогда, может, я навещу тебя, не возражаешь?

— Прекрасно. Я буду в саду. Входную дверь оставлю открытой. Пройди через дом. До встречи.

На улице усыпляющую жару воскресного дня смягчал дувший с моря прохладный бриз. Было очень тихо, в саду и во дворе Тременхира ни души — редкий случай. Ивэн куда-то повез Габриэлу на своей машине. Они взяли с собой термос с чаем и купальные принадлежности. Еву с Лорой — обе казались обессиленными — их мужья уговорили прилечь отдохнуть.

Даже Друзиллы не было. Утром Ивэн видел, как во двор, дребезжа, въехала маленькая машина с открытым верхом. За рулем сидел один из таинственных друзей Друзиллы — рослый мужчина с бородой библейского пророка. На заднем сиденье стоял, будто сидящий прямо человек, огромный черный футляр с виолончелью. Мужчина о чем-то поговорил с Друзиллой, потом они вместе сели в машину, Друзилла посадила Джошуа на колени — и уехали. Она прихватила с собой свою флейту: наверно, будут выступать на каком-нибудь концерте. Ивэн проследил за их отъездом и обо всем увиденном доложил остальным домочадцам за обедом.

Ева разволновалась.

— Может, у Друзиллы появилась новая любовь.

— Я бы на это не рассчитывал, — сказал Ивэн. — Эксцентричности им обоим не занимать, но они выглядели вполне уравновешенными, когда уезжали. Наверняка собрались где-то выступить. Будут исполнять красивую музыку, но не ту, что ты имеешь в виду.

— Но…

— На твоем месте я не стал бы торопить события. Сейчас Джеральду только не хватало, чтобы в Тременхире поселился бородатый виолончелист.

Ладно, бог с ней, с Друзиллой. Да и с остальными тоже. Алек вышел за пределы Тременхира и зашагал по дороге в направлении деревни. По тенистой улице машины не сновали, но откуда-то из долины донесся лай собаки. У него над головой трепетали на ветру макушки деревьев.

Сильвию он нашел, как она и обещала, в саду. Она возилась на клумбе с розами, и, когда он шел к ней по саду, ему вдруг подумалось, что Сильвия, худенькая, с загорелыми руками и копной седых кудряшек на голове, будто сошла с рекламы некоей компании по страхованию жизни с надписью: «Доверьте нам свои деньги, и вам гарантирована обеспеченная старость». Рядом не хватало только симпатичного седовласого мужа, срезающего увядшие цветы и улыбающегося во весь рот, потому что его не тревожили финансовые проблемы.

Только мужа и не хватало. Алек помнил Тома, и тот не был ни симпатичным, ни седовласым. В памяти Алека Том сохранился опустившимся человеком с шаркающей походкой, бегающими глазками, багровым лицом и трясущимися руками. Дрожь в его руках унималась лишь тогда, когда он крепко сжимал в них стакан.

— Сильвия.

Она обратила к нему свое лицо. На ней были темные очки, поэтому глаз ее он не видел. Но она сразу же улыбнулась, выражая радость от встречи с ним.

— Алек!

Сильвия осторожно выбралась с клумбы и подошла к нему. Он чмокнул ее в щеку.

— Какой приятный сюрприз! Я и не знала, что ты вернулся из Нью-Йорка. В прошлый раз, когда ты привозил Лору, нам ведь так и не удалось повидаться.

— А я сейчас Тома вспомнил. Кажется, я не написал тебе, не выразил свои соболезнования, когда он умер. И в прошлый раз не было времени поговорить. Но поверь, я глубоко тебе сочувствую.

— Не бери в голову. Бедняга Том. Поначалу как-то необычно было без него, но, пожалуй, я уже привыкаю.

— Сад у тебя великолепный, как всегда.

На траве лежал садовый инвентарь. Грабли, мотыга, ножницы, небольшая садовая вилка. Тачка была заполнена сорняками, завядшими головками роз и обрезками веток.

— Трудишься как вол.

— Зато при деле. Все лучше, чем сидеть сложа руки. Но теперь я устрою себе перерыв, пообщаюсь с тобой. Только схожу вымою руки. Чаю хочешь? Или чего покрепче?

— Нет, спасибо. А с этим что? Давай уберу куда надо.

— Ты просто ангел. Отнеси в сарай, если не трудно. — Сильвия направилась к дому. — Я быстро.

Алек собрал инвентарь и отнес его в небольшой сарай, что стоял в уголке сада, прячась за шпалерой, увитой ломоносом. За сараем он увидел горку компоста и остатки костра, в котором Сильвия сожгла садовый мусор. Алек прикатил тачку, опрокинул ее содержимое на навозную кучу и затем аккуратно прислонил ее к задней стенке сарая.

Поскольку руки его были испачканы в земле, он вытащил носовой платок и стал стирать грязь. Его взгляд, направленный вниз, упал на пепелище, и он увидел, что Сильвия, помимо садового мусора, сжигала в костре старые газеты, картонные упаковки и письма. В черной золе светлели полуобгорелые обрывки бумаги. Обрывки бумаги. Он замер на месте. Через какое-то время убрал платок в карман, нагнулся и поднял один клочок. Уголок — обугленный по длинному краю треугольник.

Алек зашел в сарай. Там царили чистота и порядок. Инвентарь с длинными черенками стоял у одной стены, небольшие инструменты висели на крючках. Глиняные цветочные горшки, сложенные стопкой один в другой; коробка с белыми пластмассовыми этикетками. На уровне его глаз висела полка, на которой стояли в ряд пакеты и бутылки. Семена луговых трав, подкормка для роз, бутыль с денатуратом. Банка с машинным маслом, средство для отпугивания насекомых. Пакет с препаратом для ускорения образования компоста. Его взгляд продолжал скользить по полке. Большая зеленая бутылка с белым колпачком. Джин «Гордонз». Думая о бедняге Томе, он взял бутылку с полки, прочитал этикетку. Бутылка была наполовину полная. Пребывая в задумчивости, он поставил ее на место, вышел из сарая и побрел к дому.

Едва он ступил в гостиную, Сильвия появилась в противоположных дверях. Она втирала в руки крем. Свои темные очки она так и не сняла, зато причесалась и надушилась. В нос ему ударил тяжелый мускусный аромат.

— Я так рада тебя видеть, — сказала она.

— Вообще-то, это не светский визит, Сильвия. Я пришел по поводу письма, что ты получила.

— Того письма?

— Да, анонимки. Мне тоже такое пришло.

— Тебе… — На ее лице отразился ужас, едва смысл его слов дошел до нее. — Алек!

— Джеральд говорит, оно еще у тебя. Не возражаешь, если я на него взгляну?

— Нет, конечно. Джеральд велел сохранить это письмо, а то я давно бы его сожгла. — Она подошла к столу. — Оно где-то здесь.

Сильвия выдвинула ящик, достала письмо, передала его Алеку. Он вытянул из коричневого конверта листок бумаги. Вытащил из кармана письмо, адресованное ему. Держа перед собой оба письма, сложил их веером, как пару игральных крат.

— Ой, совершенно одинаковые! Детская писчая бумага.

— Да, как и это, — сказал Алек.

Он показал ей обугленный клочок, что нашел на месте костра. Розовый, линованный, с наполовину сгоревшей тошнотворной феей.

— Что это? — Голос у нее был резкий, почти негодующий.

— Я нашел это в золе от твоего костра. Увидел, когда выбрасывал мусор из тачки.

— Я не просила тебя опустошать тачку.

— Откуда это?

— Понятия не имею.

— Сильвия, это та же самая бумага.

— Ну и что?

Все это время она крутила ладони, втирая крем. Теперь же неожиданно бросила свое занятие и подошла к камину. Нашла сигарету, закурила, спичку кинула на пустую решетку. Руки у нее дрожали. Она глубоко затянулась, выдохнула струйку дыма, потом повернулась к нему, сложив на груди руки, словно пыталась удержать себя в целости.

— Ну и что? — снова сказала она. — Я не знаю, откуда она взялась.

— А я думаю, что то первое письмо ты послала себе сама. Чтобы никто не заподозрил, что это ты отправила второе письмо, адресованное мне.

— Неправда.

— Должно быть, ты купила пачку детской писчей бумаги. Но тебе нужно было всего два листа. Поэтому остальное ты сожгла.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ты хотела, чтобы все думали, будто это Мэй. Первое письмо ты отправила с местной почты. А вот второй раз поехала в Труро и отправила письмо оттуда. В среду. Мэй всегда ездит в Труро по средам. Оно пришло в Лондон на следующий день, но я к тому времени уже улетел в Нью-Йорк и письма твоего не видел. Его нашла Габриэла. Она вскрыла его, потому что хотела выяснить, у кого гостит Лора, и подумала, что в письме, возможно, содержится нужная ей информация. Как оказалось, ты сообщила ей все, что она хотела знать, но узнала она это не самым приятным образом.

— Ты ничего не докажешь.

— Я и не собираюсь. Просто пытаюсь понять, зачем ты это сделала. Я думал, мы друзья. Зачем ты написала эту мерзкую чушь?

— Чушь? Откуда ты знаешь, что это чушь? Тебя здесь не было, ты их не видел, не наблюдал за ними. Они все время таскались вместе.

Она говорила, как Мэй, когда та находилась в особенно сварливом расположении духа.

— Зачем тебе понадобилось вбивать клин между мной и моей женой? Она ничего плохого тебе не сделала.

Сильвия докурила сигарету, со злостью затушила ее, швырнула в камин, взяла другую.

— У нее есть всё, — сказала она.

— У Лоры?

Сильвия снова закурила.

— Да. У Лоры.

Она принялась вышагивать по маленькой комнатке, все так же обнимая себя, будто пыталась согреться. Ходила туда-сюда, как тигрица в клетке.

— Ты был частью моей жизни, Алек, мы росли вместе. Помнишь, когда мы все были детьми, ты, я и Брайан… Помнишь, как мы играли в крикет на пляже, лазали на скалы, купались вместе? Помнишь, как ты однажды меня поцеловал? Тогда меня впервые поцеловал мужчина.

— Я был тогда не мужчина, а мальчик.

— А после ты исчез на многие годы. Потом, когда развалился твой первый брак, ты приехал в Тременхир и я наконец-то тебя увидела. Помнишь, как мы все ходили ужинать в ресторан. Ты, Ева, Джеральд, Том и я… И Том, как обычно, напился, и ты пришел сюда со мной, помог уложить его в постель…

Алек помнил. И это было не самое приятное воспоминание. Тогда он пошел с ней лишь потому, что было совершенно очевидно, что сама она не справится с пьяным мужем. Тот был высокий, ростом шесть футов, едва держался на ногах, в любой момент мог свалиться без сознания или заблевать все вокруг. Вдвоем они с горем пополам привели его домой, затащили наверх, уложили в постель. После сели в этой самой комнате, она налила ему выпить, и он — из жалости к ней — какое-то время развлекал ее разговорами.

— Ты был так мил со мной в тот вечер. И тогда мне впервые захотелось, чтобы Том умер. Тогда я впервые заставила себя признать, что он уже не исправится, пить не бросит. А он и не собирался бросать. Ему оставалось только умереть. И я подумала тогда: «Если Том умрет — когда Том умрет, — у меня будет Алек, и Алек позаботится обо мне». Конечно, я фантазировала, но, прощаясь со мной в тот вечер, ты так нежно поцеловал меня, что моя фантазия сразу показалась мне вполне разумной и осуществимой.

Алек не помнил, чтобы он целовал Сильвию, но, возможно, так и было.

— Но Том не умер. Прожил еще целый год. К концу жизни превратился в тень, в пустое место, в полнейшее ничтожество. Кроме бутылки, ничего не видел. А к тому времени когда он скончался, ты уже снова был женат. И, увидев Лору, я поняла, почему ты ее выбрал. У нее есть всё, — повторила Сильвия, на этот раз сквозь зубы, с неистовой завистью в голосе. — Она молода, она красива. У нее дорогая машина, дорогие наряды и украшения, за которые любая женщина душу продаст. У нее есть деньги, чтобы покупать дорогие подарки. Подарки для Евы, а Ева — моя подруга. У меня сроду не было возможности подарить Еве что-нибудь стоящее. Том оставил меня ни с чем, я едва свожу концы с концами, какие уж тут подарки. А с ней все носились, как с писаной торбой, боготворили, как святую. Даже Ивэн. Особенно Ивэн. Прежде он иногда захаживал ко мне, приглашал меня куда-нибудь, если видел, что я хандрю, а с приездом Лоры будто напрочь забыл о моем существовании. Только на нее находил время. Они вечно где-то шлялись вместе, тебе это известно, Алек? Бог знает, чем занимались, потому что, когда они возвращались в Тременхир, вид у обоих был таинственный и радостный. А твоя жена… Видел бы ты ее… Вся такая гладкая, довольная, как кошка. Все так и было, как я говорю. Это чистая правда… Любовью они занимались, не иначе. Она выглядела удовлетворенной… Вот как. Уж я-то знаю, поверь мне. Она была удовлетворенной.

Алек молчал. Внимал ей, полный печали и жалости. Смотрел на ее неприкаянную фигурку, без устали вышагивавшую по комнате. Слушал ее голос, теперь уже не низкий и сипловатый, а визгливый от отчаяния.

— Ты знаешь, что такое одиночество, Алек? Настоящее одиночество? Ты жил без Эрики пять лет, но ты не знаешь, что значит остаться в полном одиночестве. Все тебя чураются, будто боятся, что твое несчастье передастся им. Когда Том был жив, наш дом всегда был полон народу, друзья его наведывались, даже в конце, когда он уже был невыносим. Они приходили ко мне. А после его смерти перестали приходить. Отвернулись от меня. Боялись связать себя какими-либо отношениями, боялись одинокой женщины. От Тома как от мужчины в последние годы его жизни толку было мало, но я… Справлялась. И не стыжусь этого, потому что мне нужна была хоть какая-то любовь, элементарный физический возбудитель, иначе я просто не смогла бы жить. Но после того как он умер… Все меня жалели. Говорили об опустевшем доме, о пустом кресле у камина, но тактично воздерживались от упоминания об опустевшей постели. И это был самый худший из кошмаров.

Алек начал подумывать о том, что Сильвия, возможно, не совсем в своем уме.

— Зачем ты убила собаку Лоры? — спросил он.

— У нее есть всё… У нее есть ты, а теперь еще и Габриэла. Когда она сообщила мне про Габриэлу, я поняла, что навсегда тебя потеряла. Ты мог бы бросить ее, но дочь свою никогда…

— А собака чем тебе не угодила?

— Собака болела. И умерла.

— Ее отравили.

— Ложь.

— В твоем сарае я нашел бутылку из-под джина «Гордонз».

Сильвия почти что рассмеялась.

— Должно быть, от Тома осталась. Он всюду их прятал. Его уж год как нет, а я до сих пор нахожу его заначки то тут, то там.

— Но в той бутылке был не джин. Паракват — судя по наклейке.

— Что еще за паракват?

— Гербицид. Смертельный яд. В магазине его просто так не купишь. Нужно специально выписывать.

— Наверно, Том где-то достал. Я гербициды не использую. Ничего о них не знаю.

— Думаю, знаешь.

— Я ничего не знаю. — Она швырнула окурок в открытую дверь, ведущую в сад. — Говорю тебе: я ничего не знаю.

Казалось, она сейчас бросится на него. Он схватил ее за локти. Она вырвалась, рукой нечаянно задев свои темные очки, так что они слетели с ее лица. Он увидел ее глаза — необычного цвета, с расширенными зрачками. Взгляд пустой, невыразительный, даже не гневный. Жуткое зрелище. Будто он смотрел в зеркало, в котором ничего не отражалось.

— Это ты убила собаку. Вчера, когда все уехали в Гвенвоу. Пешком добралась до Тременхира. Дом был открыт. Мэй находилась в своей комнате. Друзилла с малышом — у себя или на заднем дворе. Тебя никто не видел. Ты просто поднялась по лестнице, вошла в нашу спальню. Налила, может, всего каплю параквата в молоко Люси. Больше и не требовалось. Она сдохла не сразу, но к возвращению Лоры уже была мертва. Неужели ты и в самом деле думала, Сильвия, искренне верила в то, что в смерти Люси обвинят Мэй?

— Она ненавидела собаку. Та наблевала в ее комнате.

— А про Еву ты не подумала? Сколько горя ты бы ей причинила? Более доброй, более верной подруги, чем Ева, на всем свете не найти. Но если б все пошло по-твоему, Ева уже ничем не смогла бы помочь Мэй. Ты навоображала себе бог весть что и ради этого готова была обречь их обеих на мучения…

— Неправда… Мы с тобой…

— Никогда!

— Но я люблю тебя… Я сделала это ради тебя, Алек… Ты…

Теперь она кричала, своими тощими руками пытаясь обнять его за шею, поднимая к нему свое лицо в порыве карикатурной страсти. Ее открытый рот жадно искал физического успокоения своей жалкой нестерпимой потребности.

— Как же ты не понимаешь, болван, что я сделала это ради тебя?

Она льнула к нему как безумная, но он был гораздо сильнее ее, и эта отвратительная борьба фактически закончилась, едва начавшись. Он почувствовал, как она обмякла в его руках, осела и зарыдала. Он поднял ее на руки, перенес на диван, подложил ей под голову подушку. Она отвернулась от него и, издавая отвратительные звуки, давясь слезами, хватая ртом воздух, продолжала плакать. Он пододвинул к дивану стул и сел, глядя на нее, — ждал, когда закончится истерика. Наконец она, обессилев, затихла и дышала с трудом, глубоко. Глаза она не открывала. Выглядела она, как человек, переживший тяжелый припадок. Казалось, она только что вышла из комы и медленно приходит в себя.

Он взял ее руку.

— Сильвия.

Рука ее была как неживая. Сама она как будто и не слышала его.

— Сильвия. Ты должна показаться врачу. Кто твой врач?

Она сделала глубокий вдох, повернула к нему опухшее от слез лицо, но глаз так и не открыла.

— Я позвоню ему. Как его зовут?

— Доктор Уильямс, — прошептала она.

Он выпустил ее руку, прошел в прихожую, где стоял телефон. В ее записной книжке нашел нужный номер, записанный ее аккуратным почерком. Позвонил, молясь про себя, чтобы врач оказался на месте.

Его молитвы были услышаны: врач сам ответил на звонок. Алек четко и ясно объяснил, что произошло. Врач выслушал его и спросил:

— Что она сейчас делает?

— Лежит. Успокоилась. Но мне кажется, она серьезно больна.

— Да, — согласился с ним врач и продолжил: — Я боялся чего-то подобного. С тех пор как умер ее муж, я периодически навещал ее. Она находилась в состоянии тяжелейшего стресса. Любой пустяк мог привести к нервному срыву.

— Вы приедете?

— Да, приеду. Прямо сейчас. Побудьте, пожалуйста, с ней до моего прибытия. Я постараюсь побыстрее.

— Конечно.

Алек вернулся к Сильвии. Казалось, она спала. Вздохнув с облегчением, он снял с кресла накидку и укрыл ее, подоткнув мягкую шерсть ей под плечи и ноги. Глядя на ее морщинистое лицо, истерзанное переживаниями и безысходностью, он думал, что она выглядит такой же старой, как Мэй. Даже старее, ибо Мэй, дожив до преклонных лет, сохранила чистоту души.

Наконец, услышав, что к дому подъехала машина, он оставил Сильвию и пошел встречать врача. Доктор привез с собой медсестру — суетливую женщину в белом переднике.

— Мне жаль, что так случилось, — сказал Алек.

— Мне тоже жаль. Спасибо, что позвонили. Спасибо, что не оставили ее без присмотра. Если будет нужно с вами связаться, где вас найти?

— Я остановился в Тременхире, но завтра утром возвращаюсь в Лондон.

— Ничего, при необходимости я всегда могу связаться с адмиралом. Вы сделали все, что могли. Теперь мы позаботимся о ней.

— Она поправится?

— Сейчас подъедет «скорая». Как я сказал, больше вы ничего не можете для нее сделать.

Алек медленно побрел в Тременхир. По дороге он невольно погрузился в воспоминания, но перед глазами стояла не недавняя безобразная сцена, а картины далекого прошлого, когда они с Брайаном, мальчишки, гостили у своего молодого лихого дяди Джеральда, впервые окунувшись в пьянящую круговерть взрослой жизни. «Вообще-то, воспоминания — удел стариков», — думал Алек. Поэтому Мэй в малейших подробностях помнит пикники, устраивавшиеся для учеников воскресной школы, и рождественские праздники ее детства, но не может сказать, чем занималась накануне. На языке медиков, это явление называется атеросклерозом, но, возможно, физическое разрушение организма по старости лет — это лишь поверхностная причина. Возможно, это просто своеобразный уход от действительности, нежелание мириться с тем, что ты теряешь зрение, слух, тебе не подчиняются руки и ноги, пораженные артритом.

Как бы то ни было, в своих воспоминаниях Алек видел Сильвию четырнадцатилетней девочкой. Подростком, впервые осознавшим потенциал пьянящего возбуждения, возникающего при общении с представителями противоположного пола. Руки и ноги у нее были по-детски длинные, худые, загорелые, но маленькие грудки уже выдавали в ней женщину; рыжевато-золотистые волосы обрамляли ее лицо, в котором уже пробуждалась красота. Втроем они играли в крикет и лазили на скалы — резвились с невинностью, присущей их возрасту, а вот когда заходили в море, это было уже совсем другое дело, словно холодная соленая вода смывала с них застенчивость и робость, свойственные подросткам, переживающим период полового созревания. Они бросались на волны, ныряли, в воде и под водой соприкасаясь телами, руками, щеками. И когда Алек наконец-то набрался смелости, чтобы поцеловать ее, запечатлеть свой первый по-мальчишески неловкий поцелуй, она приблизила к нему свое лицо, приоткрыв рот, губами захватила его губы и его неловкость словно рукой сняло. Она многому его научила. Сколько же всего она могла дать.

Он не помнил, чтобы когда-нибудь чувствовал себя таким усталым. Он никогда не искал утешения в алкоголе, но сейчас испытывал неодолимую потребность напиться. Правда, он понимал, что со спиртным придется подождать. Вернувшись в Тременхир, он вошел в дом через открытую парадную дверь и в пустом холле остановился, прислушался. Ни голосов, ни звуков. По парадной дубовой лестнице он поднялся наверх, по коридору дошел до их спальни и тихонечко открыл дверь. Шторы были все еще задвинуты, так что солнечный свет в комнату не проникал. На большой двуспальной кровати спала Лора, ее темные волосы разметались на белой подушке. Глядя на нее, он чувствовал, как его захлестывает волна любви и нежности. Теперь он точно знал, что в его жизни нет ничего важнее их брака, и ему мучительна была сама мысль, что он может потерять ее по той или иной причине. Возможно, они оба совершали ошибки, были слишком скрытны, с излишним уважением относились к тайнам друг друга, но отныне, поклялся он себе, они будут делиться всем, что преподнесет им судьба, — и плохим, и хорошим.

Во сне ее лицо было спокойно и невинно, и оттого она выглядела моложе своих лет. И ему вдруг пришло в голову — он осознал это с изумлением и благодарностью, — что она и впрямь невинна.

Из них всех она одна не ведала о злобных письмах. Не знала, что Люси отравили. И не должна об этом узнать, но это будет последний секрет, который Алек утаит от нее. Лора шевельнулась, но не проснулась. Он на цыпочках вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Евы и Джеральда в доме нигде не было. Разыскивая их, Алек через пустую кухню прошел во двор. Друзилла и ее приятель уже вернулись из своей поездки. Во дворе стояла та же машина. Она чем-то напоминала очень древнюю швейную машину на колесах; все ее части были скреплены кусками веревки и проволоки. Друзилла с Джошуа и ее гость находились возле ее домика. На улицу вынесли кресло-качалку, в котором и сидел парень, похожий на некоего древнего пророка. Джошуа ползал у его ног. Друзилла, сидя на пороге, играла на флейте.

Очарованный этой идиллией, Алек на некоторое время забыл про поиски, остановился и стал слушать. Музыка в идеальном исполнении Друзиллы переливалась и журчала, как струи прозрачной воды в фонтане. Он узнал мелодию «Жаворонка в чистом небе», старинной народной песни, популярной на севере Англии, которую Друзилла, вероятно, вынесла из своего детства. Песня была идеальным аккомпанементом к летнему вечеру. Друг Друзиллы, покачиваясь в кресле, смотрел, как она играет. Джошуа надоело возиться на земле, и он, хватаясь за коленки бородача, неуверенно поднялся на ножки. Парень нагнулся, посадил малыша — чумазого, с голой попкой — к себе на колени, заключив его в кольцо своей огромной руки.

«Возможно, Ивэн ошибся, — подумал Алек. — Может быть, Друзиллу с ее приятелем связывает не только прекрасная музыка». Алеку он показался вполне симпатичным парнем, и он про себя пожелал им удачи.

Последняя нота растворилась в воздухе. Друзилла положила флейту и, подняв глаза, увидела Алека.

— Отличное исполнение, — похвалил он. — Красивая музыка.

— Ты ищешь Еву?

— Да.

— Они в саду малину собирают.

Эта встреча вселила покой в Алека. Тременхир не утратил своей магии, своего дара врачевать душу. И все же, когда Алек прошел в сад через дверь в стене и зашагал по тропинке между горшками с живой изгородью, он ощущал тяжесть на сердце, как человек, которому предстояло сообщить родным о трагедии. При его приближении они перестали собирать ягоды и повернулись к нему. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он видел их в последний раз, однако понадобилось всего несколько минут, чтобы поведать им подробности печального происшествия в Роскенуине. Все трое они стояли на солнце в благоухающей безмятежности обнесенного стеной сада. Несколько жестоких мучительных предложений. И все. Рассказ окончен. Но они по-прежнему были вместе. Трагедия никак не повлияла на их отношения. Алеку это казалось почти чудом.

Но Ева, разумеется, думала только о Сильвии.

— «Скорая»? Медсестра? Господи помилуй, Алек, что с ней будет?

— Думаю, ее положат в больницу. Ей нужно лечиться, Ева.

— Я должна поехать к ней… Должна…

— Дорогая. — Джеральд положил руку ей на плечо. — Пусть будет как будет. Успокойся. Ты ничего не можешь сделать.

— Но мы не можем ее бросить. Что бы она ни натворила, кроме нас, у нее никого нет. Мы не можем ее бросить.

— Мы ее не бросим.

Ева повернулась к Алеку, взывая к нему с немой мольбой во взгляде.

— Она больна, Ева, — сказал он. Та смотрела на него непонимающим взглядом. — У нее нервное расстройство.

— Но…

Джеральд перестал прибегать к эвфемизмам.

— Дорогая, она тронулась рассудком.

— Но… Это ужасно… Трагедия…

— Согласись, лучше уж так. Ведь альтернатива есть только одна, и она намного, намного хуже. Мы подозревали Друзиллу и Мэй. Двух совершенно невинных женщин могли обвинить в том, о чем они даже подумать не могли. Именно этого Сильвия и добивалась. Хотела не только разрушить брак Алека и Лоры, но еще и Мэй погубить.

— О Джеральд… — Ева прикрыла рукой рот, так и не закончив предложения. Ее голубые глаза наполнились слезами. — Мэй… Родная Мэй…

Она выронила корзину с ягодами, отвернулась от них и по тропинке кинулась к дому. Она убежала так внезапно, что Алек инстинктивно бросился за ней, но Джеральд схватил его за руку.

— Оставь ее. Сама разберется.

Мэй сидела за столом, вклеивала в альбом вырезки. «Как хорошо играет Друзилла, — думала она, — чудесная мелодия. Забавная девушка. Поклонник у нее новый появился». Правда, бородачи Мэй никогда особо не нравились. В воскресных газетах она нашла несколько интересных фотографий. На одной была запечатлена королева-мать в шляпке из голубого шифона. У нее всегда такая хорошая улыбка. А вот смешной снимок: котенок в кувшине с бантиком вокруг горлышка. Жаль собачку миссис Алек. Такое было милое существо, хоть она и испачкала ковер.

Поскольку Мэй была туговата на ухо, она не слышала шагов Евы в коридоре. Вдруг дверь распахнулась, и вот она, Ева, уже в комнате. Мэй вздрогнула от неожиданности и, недовольная, сердито посмотрела на нее поверх очков, но не успела сказать и слова. Ева метнулась через комнату к своей старой няне, упала на колени подле нее.

— О Мэй…

Она заливалась слезами. Ее руки обхватили Мэй за талию, она зарылась лицом в ее усохшую грудь.

— Мэй, родная…

— Ну, что случилось? — спросила Мэй увещевающим тоном. Так она разговаривала с Евой, когда та в детстве плакала из-за того, что разбила коленку или сломала куклу. — Ба-а, ну и что тебя так расстроило? А слез-то сколько — целое озеро. И из-за чего, спрашивается? Ну, будет. — Ее скрюченная артритом рука поглаживала Еву по голове. Когда-то у Евы были такие красивые белокурые волосы, а теперь вот все седые. — Ну, будет. — («Что ж, никто из нас не молодеет», — думала Мэй.) — Успокойся. Не плачь. Мэй с тобой, рядом.

Она понятия не имела, из-за чего был весь переполох. Никогда не знала. Никогда не спрашивала, и ей никто никогда не рассказывал.

9

Домой

Лора находилась одна в своей спальне, укладывала последние вещи — опустошала выдвижные ящики, проверяла шифоньер, пытаясь вспомнить, куда положила свой красный кожаный ремень, может быть, уже сунула его в чемодан. Когда она уходила из кухни, Алек и Габриэла все еще завтракали — доедали тосты и допивали по второй чашке кофе. Как только они закончат и Алек снесет в машину их вещи, они тронутся в путь. Машина ждала перед парадным входом. Они уже почти попрощались с Тременхиром.

Она была в ванной, забирала свою губку, зубную щетку и бритвенные принадлежности Алека, когда в дверь спальни постучали.

— Войдите.

Она услышала, как открылась дверь.

— Лора.

Это была Габриэла. С туалетными принадлежностями в руках Лора вышла из ванной.

— Дорогая, я сейчас. Алек уже нервничает? Вот только разберу здесь и буду готова. Твой чемодан уже в машине? Не могу найти свой флакон «Элизабет Арден»… Или я его уже убрала?

— Лора.

Лора посмотрела на нее.

Габриэла улыбнулась.

— Выслушай меня.

— Слушаю, дорогая. — Лора положила туалетные принадлежности на кровать. — Что такое?

— В общем… Ты не очень обидишься, если я не поеду с вами? Если останусь здесь?

Лора растерялась, но виду не подала.

— Конечно, оставайся. Спешки никакой нет. Если хочешь погостить здесь еще, почему бы нет? Хорошая идея. Я сама должна была бы додуматься. Приедешь позже.

— Ты не поняла, Лора. Я пытаюсь сказать, что… Я, наверно, вообще не поеду в Лондон. В конечном счете, — добавила она без всякой на то необходимости.

— Ты не… — У Лоры голова пошла кругом. — Но как же ребенок?

— Наверно, буду рожать здесь.

— То есть ты намерена остаться у Евы?

— Нет. — Габриэла невесело рассмеялась. — Лора, ну что ж ты такая недогадливая? Вгоняешь меня в краску. Я остаюсь с Ивэном.

— С И…

Лора почувствовала, как у нее внезапно подкосились ноги, и опустилась на краешек кровати. К своему удивлению, она увидела, что Габриэла и впрямь покраснела. Румянец был ей к лицу.

— Габриэла!

— Это ужасно, да?

— Ну что ты! Вовсе нет. Просто несколько неожиданно… Ведь вы едва знакомы. Ты его почти не знаешь.

— Поэтому и хочу остаться с ним. Чтобы мы узнали друг друга лучше.

— Ты уверена, что действительно этого хочешь?

— Да, уверена. И он тоже уверен. — Не дождавшись ответа, Габриэла села на кровать рядом с Лорой и сжалась в комочек. — Мы полюбили друг друга, Лора. По крайней мере, я так думаю. Точно не могу сказать, раньше со мной такого не случалось. Я вообще не верила в любовь. А любовь с первого взгляда, считала я, — сентиментальный вздор.

— Вовсе нет, — возразила Лора. — Я это знаю, потому что сама влюбилась в твоего отца с первого взгляда.

— Тогда ты меня понимаешь. Ты же не думаешь, что я веду себя как идиотка? Что у меня просто разыгралось воображение или что это как-то связано с излишней активностью гормонов, вызванной беременностью?

— Нет, я так не думаю.

— Я очень счастлива, Лора.

— Ты выйдешь за него замуж?

— Наверно. Когда-нибудь. Возможно, в один прекрасный день мы отправимся в деревенскую церковь вдвоем, только он и я, и вернемся мужем и женой. Ты не против, если мы так поступим, нет? Не обидишься, если мы не устроим большого семейного торжества, шумной свадьбы?

— Думаю, об этом ты должна спросить своего отца. С Алеком поговорить.

— Ивэн сейчас внизу сообщает ему все то, о чем я говорю тебе. Мы решили, что так будет проще. Для всех.

— Он знает про ребенка?

— Конечно.

— И ничего не имеет против?

— Нет. Говорит, узнав, что я беременна, он, как ни странно, еще больше проникся уверенностью в том, что хочет быть со мной.

— О Габриэла. — Лора привлекла к себе падчерицу, и впервые они обнялись крепко, целуя друг друга с подлинной нежностью и любовью. — Он особенный человек. Почти такой же особенный, как ты. Вы оба заслуживаете самого большого счастья.

Габриэла отстранилась от нее.

— Когда придет время рожать, ты приедешь в Тременхир? Мне бы хотелось, чтобы ты была рядом, когда родится мой малыш.

— Нет такой силы, что удержала бы меня в Лондоне.

— И ты не расстроена из-за того, что я не еду с вами?

— Это твоя жизнь. И ты должна жить так, как хочется тебе. Просто помни, что у тебя есть отец, который всегда, если потребуется, поддержит тебя. И так было всегда, просто прежде ты этого не сознавала.

Габриэла широко улыбнулась.

— Пожалуй, — согласилась она.

Она все еще была в спальне, все еще машинально укладывала вещи, пребывая в некоем состоянии ступора, когда за ней пришел Алек. Услышав, как открылась дверь, она выпрямилась, стоя у чемодана: в одной руке — щетка для волос, в другой — флакон «Элизабет Арден», который она долго искала. С минуту они смотрели друг на друга через комнату. Молча. Не потому, что им нечего было сказать, — просто в словах не было необходимости. Он захлопнул дверь со стуком. Лицо его было серьезно, мрачно, уголки губ опущены, но глаза искрились весельем, выдавая его подлинный настрой. И Лора знала, что он смеется не над Иваном и Габриэлой, а над собой и своей женой.

Алек первым нарушил молчание.

— Мы с тобой, — сказал он Лоре, — прямо идеальный образчик многострадальных родителей, которые пытаются примириться с безумствами и непоследовательностью молодого поколения.

Она рассмеялась.

— Дорогой, как ни старайся, папаша викторианской эпохи из тебя не получится.

— Я хотел, чтобы ты поверила, будто я в ярости.

— Тебе это не удалось. Ты не против?

— Не против? Это еще мягко сказано. Меня будто всего избили, причем большинство ударов были нанесены ниже пояса. Ивэн и Габриэла. — Он вскинул брови. — Что ты на это скажешь?

— Думаю, — Лора сунула в чемодан духи и щетку, опустила крышку, — думаю, они нужны друг другу. — Она закрыла замки. — Думаю, они влюблены, но, помимо всего прочего, еще и нравятся друг другу.

— Они не знают друг друга.

— Не волнуйся, знают. Они подружились с первой минуты и последние два дня постоянно были вместе. Он — очень добрый парень, а Габриэла только с виду крутая, она нуждается в доброте. Особенно теперь, когда носит под сердцем ребенка.

— Это меня тоже немало удивило. Ему не важно, что она беременна от другого мужчины. Говорит, это лишний раз убеждает его в том, что он хочет жить с ней до конца своих дней.

— Алек, он ее любит.

Он улыбнулся, качая головой.

— Лора, дорогая, ты такая романтическая натура.

— Думаю, Габриэла тоже романтик, хоть и не хочет это признавать.

Алек задумался.

— Одно хорошо, — произнес он. — Если она остается здесь, мне не придется искать более просторный дом.

— И не рассчитывай.

— Ты о чем?

— Когда Габриэле придет время рожать, я приеду в Тременхир. Возможно, к тому времени я тоже буду беременна. Как знать?

Он снова улыбнулся, его глаза наполнились любовью.

— И то верно, — согласился он. — Пути Господни неисповедимы. — Он поцеловал жену. — Ну что, готова? Нас заждались внизу. Отец всегда говорил: собрался уходить, уходи. Не будем заставлять народ нас ждать.

Лора заперла последний из чемоданов, Алек подхватил их и направился к выходу. Она на мгновение задержалась, напоследок еще раз окинув взглядом комнату. Корзины Люси не было, Джеральд ее сжег. Люси покоилась в саду Тременхира. Джеральд предложил поставить на ее могиле небольшое надгробие, но Лора решила, это будет слишком помпезно, и Ева пообещала посадить на месте захоронения Люси розовый куст. Какой-нибудь старинный сорт. Например, Perpétué et Félicité. Милые бледно-розовые цветочки. Для Люси в самый раз.

Perpétué et Félicité. Она представила Люси, как та радостно несется к ней по газону: глаза блестят, уши струятся, хвост виляет. Хорошо, что она запомнила Люси такой. A Félicité означает счастье. Глаза Лоры заволокло слезами — она и теперь еще не могла думать о Люси без слез, — но она их смахнула, повернулась и вслед за мужем покинула их спальню.

Они пошли прочь от теперь уже опустевшей, погруженной в безмолвие комнаты, где лишь занавески чуть колыхались, раздуваемые летним утренним ветерком.

Об авторе

Первый рассказ известной английской писательницы Розамунды Пилчер был опубликован в журнале «Woman and Ноте», когда ей было восемнадцать лет. Во время Второй мировой войны она работала в Министерстве иностранных дел, а потом — в составе женской вспомогательной службы британских Военно-морских сил в Портсмуте и на Вест-Индском флоте. В 1946 году вышла замуж за Грэхэма Пилчера, у них четверо детей и много внуков. Сейчас писательница живет в Шотландии.

Розамунда Пилчер — автор замечательных романов, множества рассказов и пьес. В одном из интервью на вопрос, что она считает для себя самым важным в творчестве, Пилчер так сформулировала свое кредо: «Я никогда не стану писать о тех местах или людях, которых плохо знаю. Все, о чем я рассказываю, мне близко и дорого». И действительно, она пишет о жителях Корнуолла, где родилась, о Шотландии, где живет уже много лет.

Романы Розамунды Пилчер переведены на многие языки. А ее бестселлеры «Семейная реликвия», «Сентябрь», «Возвращение домой» завоевали признание во всем мире. Огромный успех выпал также на долю романа «В канун Рождества».

notes

Примечания

1

Хампстед (Hampstead) — фешенебельный район на севере Лондона, частично сохраняет характер живописной деревни. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Излингтон (Islington) — модный район на северо-востоке центральной части Лондона, знаменит антикварными магазинами, винными барами и ресторанами.

3

«Аскот» (Ascot) — ипподром близ Виндзора, где в июне проходят ежегодные четырехдневные скачки, являющиеся важным событием в жизни английской аристократии.

4

Риджент-стрит (Regent Street) — одна из главных торговых улиц в центре Лондона.

5

«Палладиум» (Palladium) — лондонский эстрадный театр.

6

Дорсет — историческое и церемониальное графство на юго-западе Англии, на побережье Ла-Манша. Столица — Дорчестер.

7

Фулем (Fulham) — исторический район Лондона, известен крупнейшей тепловой электростанцией.

8

Нью-Форест — живописный лесистый район на юге Англии.

9

«Асприз» (Asprey’s) — фешенебельный магазин галантерейных изделий и подарков в лондонском Уэст-Энде.

10

Дартмур (Dartmoor) — суровый край холмов и болот в графстве Девоншир.

11

Имеется в виду пик Виктории — центральный район Гонконга, находящийся на возвышении.

12

Кэмпден-хилл (Campden Hill) — район на западе Лондона между Ноттинг-хиллом, Кенсингтоном и Холланд-парком.

13

Снупи (Snoopy) — добрый мечтательный песик, персонаж серии комиксов «Орешки» (Peanuts) художника Ч. Шульца.

14

Сэмюэл Пипс (1633–1703) — английский чиновник Адмиралтейства. В 1660–1669 гг. вел дневник — важный источник сведений о жизни и быте того времени (опубл. в XIX в.).

15

«Филд» (Field) — ежемесячный иллюстрированный журнал; публикует материалы о сельской жизни, сельском хозяйстве, садоводстве, охоте и рыбной ловле; издается в Виндзоре (графство Беркшир); тираж около 29 000. Основан в 1853 г.

16

«Обед на колесах» — система доставки горячей пищи престарелым и инвалидам; организована Королевским добровольным женским обществом.

17

«Перекресток» (Crossroads) — многосерийный телефильм о жизни персонала и гостей мотеля в одном из графств Центральной Англии; сериал шел по Независимому телевидению в 1964–1988 гг.

18

Нетбол — род баскетбола для девочек.

19

Смитфилд (Smithfield) — мясной рынок в Лондоне.

20

Юстон — вокзал в Лондоне.

21

Инвернесс — город в Шотландии.

22

«Харперз энд Куин» (Harpers and Queen) — дорогой ежемесячный журнал о жизни британского «высшего общества»; выходит с 1970 г.

23

«Пиммз» (Pimm’s) — фирменное название алкогольного напитка из джина, разбавленного особой смесью.

24

«Грейт Уэстерн рейлуэй» (Great Western Railway — «Большая западная железная дорога») — сеть частных железных дорог, обслуживавших западную и южную части Англии; с 1947 г. входит в сеть национальных железных дорог «Бритиш рейлуэйз» (British Railways).

25

Французский крикет — упрощенный вид игры в крикет для детей.

26

«Либерти» (Liberty) — большой универмаг в Лондоне на Риджент-стрит.

27

Труро — административный центр графства Корнуолл.

28

Миссис Рочестер — персонаж романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр», сумасшедшая жена главного героя.

29

Ланьон (Lanyon) — небольшое селение в Корнуолле; рядом находится один из самых известных корнуолльских мегалитов — Ланьонский дольмен (Lanyon Quoit).

30

Хаддерсфилд (Huddersfield) — город на западе графства Западный Йоркшир.

31

Лайм-Реджис — курортный городок на западе графства Дорсет.

32

«Глайндборн» — ежегодный оперный фестиваль, проводящийся с 1934 г. в Глайндборне, в имении близ г. Льюиса (графство Восточный Суссекс), которое принадлежало основателю фестиваля известному меценату Дж. Кристи.

33

«Ритц» (Ritz) — фешенебельная гостиница на улице Пиккадилли; основана в 1906 году швейцарцем С. Ритцем; название стало символом праздной роскоши.

34

Котсуолдс — холмы в Юго-Западной Англии в графстве Глостершир.

35

Дартмут — здесь Дартмутское военно-морское училище (Britannia Royal Naval College, Dartmouth).

36

Сент-Томас — остров в составе Виргинских островов в Атлантическом океане (владение США).

37

Санта-Крус — остров в составе Виргинских островов в Атлантическом океане (владение США).

38

Сан-Хуан — административный центр острова Пуэрто-Рико (Большие Антильские острова).

39

Энн Хэтуэй — жена Уильяма Шекспира.

40

Беатрикс Поттер (1866–1943) — английская детская писательница и иллюстратор своих книг. Автор сказок о кролике Питере.

41

Кеджери — жаркое из риса, рыбы и порошка карри; первоначально индийское блюдо.

42

Сент-Джон — самый маленький из Виргинских островов (владение США).

43

Верджин-Горда — один из Виргинских островов, третий по территории и второй по численности среди Британских Виргинских островов.

44

Кэнил-бей — бухта у побережья острова Сент-Джон (Виргинские острова).

45

Эрлз-Корт (Earl’s Court) — район в западной части Лондона.

46

«Райбина» (Ribena) — фирменное название витаминизированного напитка из черной смородины.

47

Гринвич-Виллидж — район Манхэттена в Нью-Йорке, где обитает богема.

Table of Contents

Розамунда Пилчер ГОЛОСА ЛЕТА

1 Хампстед[1]

2 «Глубокий ручей»

3 Излингтон

4 Тременхир

5 Лэндрок

6 Пенджицаль

7 Сент-Томас[36]

8 Роскенуин

9 Домой

Об авторе

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47