Annotation

Вы держите в руках юбилейную 50-ю книгу, написанную и изданную мною.

О ее содержании говорит само название «Колымское эхо». Это прошлое Колымы, с её ужасами, дикими фактами, ставшими историей этого края. Конечно, некоторые моменты шокируют своею жестокостью. Но... Это было. И от прошлого, а знать его нужно, никуда не деться. Знать эту сторону жизни надо, чтобы не повторять прошлых ошибок в будущем.

Пусть оно будет светлым у каждой судьбы.…

- Эльмира Нетесова

- Глава 1. НОЧНЫЕ ГОСТИ

- Глава 2. ДРУЗЬЯ И НЕДРУГИ

- Глава 3. КОЛЫМСКИЕ ОТМОРОЗКИ

- Глава 4. РАССТАВАНИЕ С КОЛЫМОЙ

- Глава 5. УГРОЗЫ И РАСПЛАТА

- Глава 6. ПУТИ-ДОРОГИ ДАЛЬНИЕ

- Глава 7. БЕГЛЕЦЫ

- Глава 8. ЧЕЛОВЕК ИЗ ПРОШЛОГО

Эльмира Нетесова

Глава 1. НОЧНЫЕ ГОСТИ

Женщина и сама забылась. Шла знакомой дорогой мимо сплошных могил и то ли напевала, то ли молилась вполголоса.

В морозной тишине далеко разносился ее голос. Но она шла без оглядки. Кто мог встретиться на промозглой пустой трассе, где с обеих сторон никого, кроме могил, не было.

Сзади Варвары верной тенью бежал волчонок. Единственное преданное бабе существо, следовавшее за женщиной всюду, шаг в шаг. А и куда ему деваться, другого пристанища не знал. Еще совсем маленьким подобрала Варвара замерзающего, полуживого звереныша в заледенелой тундре. Других его собратьев сожрали взрослые волки. А этого не приметили. Так бы и замерз, не случись Вари. Та сжалилась, сунула зверька под телогрейку. Тот, по дороге домой, согрелся и ожил, стал подавать признаки жизни и первым делом обоссал бабу до самых сапог. Та ругнулась незлобиво и, придя домой, накормила найденыша. Отвела ему место рядом со своею койкой и ни на шаг от себя не отпускала.

Впрочем, отпускать было не от кого. Во всей округе на долгие километры ни одной живой души, кроме погоста. Понятное дело — Колымская трасса. Все живые поумирали. А покойники добровольно на этот свет не выскакивают. Им при жизни надоел белый свет. Да так, что и нынче глаза б его не видели. Лишь иногда из какой- нибудь могилы послышится стон или шорох.

Варьку этим не напугать. Знает, вода под мертвеца попала, а теперь вот хулиганит, пугает прохожего всякими звуками. Волчонок, подросший за это время, давно перестал обращать внимание на всякие страсти, лишь изредка порыкивал и ускорял шаг, нагоняя хозяйку. Она единственная была его другом и родней. Могла отшлепать по заднице или погладить по жесткому загривку, ей дозволялось все. Он был другом и охранником, единственным собеседником. Он даже умел подпевать, но о том знала только Варя. Когда Султан уставал, она брала его на руки. В холодные, зимние ночи укрывала тулупом. Кормила тем, что ела сама. И кроме них, никого не было. Они не любили и не признавали чужих. Потому в дом никогда не ступала нога постороннего. Да и откуда ему взяться? Варвара жила в пустующей зоне, куда и под автоматом никого не загонишь.

Сама зона давно развалилась. Зато домишко, где когда-то помещалась спецчасть, стоял, как новый. Его не брало ни время, ни погода. Оно и понятно: сложенный из кирпича он смотрелся отменно, был теплым и обеспечивал приработок бабе.

Варька в свободное время подрабатывала здесь смотрителем. Водила по вымирающей зоне редкие экскурсии туристов, какие, глядя на остатки зоны, ахали от ужаса и удивления:

—    И как здесь могли жить люди?

Варька, услышав такое, лишь усмехалась краешками губ, но молчала. А и что скажешь несведущему, ведь все равно не поверит.

—     Слушай, ведь она поет! — послышалось сзади внезапное. Султан, остановившись, зарычал на незнакомый голос. Глянул на хозяйку вопросительно, дескать, что делать с этими чужаками? Взялись непонятно откуда, прутся неизвестно куда. А если к ним в дом на всю ночь завалятся? Места там не так уж много. Да и не любили эти двое посторонних. А в ночи, да по холоду из дома не выкинешь. По закону Севера делись человек углом и теплом. Такое оно правило не только на Колыме, на всем Севере.

Варька, заслышав незнакомые голоса, поневоле остановилась:

—    Куда это вас на ночь глядя несет?

—    Да вот автобус сломался. Придется до первого жилья пехом...

—    Тут хоть до первого иль последнего, десятки километров. А и жильем его не назвать, так, пристанище временное. Да и то, если пустят,— усмехнулась колко.

—    Но сама где-то дышишь?

—    Я? Обо мне чего брехать впустую? Где хошь переночую. Я тут своя. А вот вы приезжие, это по одежке враз видно. Такие и часу у нас не проканают.

—    Тогда веди к себе! — послышался сиплый, нахальный голос.

—     Ишь, вострый! Вишь, ни одна иду. Как мой дружок вас воспримет,— кивнула на Султана.

—     Иль не северянка? Куда деваться нам в такую лютость? А до ближайшей зоны еще с десяток километров. Пока до нее доберемся, сами замерзнем к едрене матери.

—    Да! Колотун знатный! — послышался второй скрипучий голос. И человек добавил:

—     Неужели не пустишь побыть у тебя до утра?

—     Куда ж я денусь? Коль навязались на шею, ночуйте. Черт с вами, угол не отгрызете. Ступайте вон в хату. Но спать будете на полу. Постелей запасных не имею,— предупредила заранее.

—    А мы не из привередливых.

—    Да может Мишка до утра отремонтирует свою керосинку!

В доме мужики совсем ожили. Содрав с плеч куртки, стоявшие колом, разулись и первым делом взялись за печь. Растопив ее в считанные секунды, подсели поближе к огню к закипавшему чайнику. Назвали имена. Один — круглый и маленький, стриженый наголо, назвался Сашкой, второй — Игорем.

У Сашки были большие светлые глаза, толстые губы, круглое улыбчивое лицо. Игорь был плешатым. Глаза словно убежали в череп и надежно там спрятались. Красный, рябой нос и широкий узкий рот не понравились даже Султану. Волчонок, рыкнув на человека, отодвинулся от него в темный угол, затих.

—     Мы сюда в командировку. Ненадолго. По делам. А там снова к себе домой. Наведаемся ли сюда когда-нибудь еще, кто знает,— с сомненьем покачал головой Саша. И добавил тихо:

—     Каждого из дома свое гонит. Одних дела, других — память. Она, как заноза, всю жизнь точит.

—    Да какая заноза может застрять на Колыме? Все наши горести и болячки нынче в земле лежат. Им плевать на наши боль и память — откликнулась Варвара, собирая на стол ужин.

—    Ох, и не скажи, Варенька. Вот меня чего черти принесли сюда, отца ищу. Здесь похоронен. А где именно, не знаю. Вот и взял в проводники Игоря. Он тут всякую пядь назубок помнит. Такая у него была служба собачья. Другой пес оскорбится на эту работу. А его приморили, говорит, заставили.

—    А как еще скажешь, если иного слова нет. Не согласишься, убьют, согласишься, хоть сам стреляйся. Вот и работа... Собака хоть знает на кого и за что брешет, тут же, вовсе не знавши, не до знакомства было. Все наспех, второпях. А когда одумались, самих жуть взяла, что натворили. И, главное, не исправить,— умолк Игорь, поддерживая кулаками тяжеленный лоб, нависший гирей над лицом.

—    Вы ешьте! — подвинула хозяйка горячую картошку, рыбу и капусту. И спросила:

—    А что за работа, какую из-под палки делать пришлось?

—    Да небось слышала обо мне. Бондарев я. Игорь Павлович! Бывший прокурор Колымского края!

—    Батюшки! Самого черта в дом запустила,— всплеснула руками Варя. Сашка надтреснуто рассмеялся:

—    Хорошо хоть матом не обложила.

—     Это хуже мата чертом назвать. А спроси, своею ли волей согласился? Ведь как просился на фронт! А мне по локоть отмерили. Велели заткнуться наглухо. Иначе, мол, без войны передовую устроим. Да так, что и не порадуешься. Поставим к стенке и полную обойму всадим за отказ выполнять поставленную задачу. На твое место найдется много. Все знают, что будет за отказ. Это хуже дезертирства, предательства. И выложили на стол гору дел вместе с готовыми приговорами. Все к расстрелу. За что, про что, вникать некогда,— вздохнул Игорь Павлович тяжко.

—     И ты стрелял? — изумилась Варвара.

—     Это уже не мое дело. Стреляли другие. Я только подписывал, ставил свое согласие. Хотя обязан был изучать каждое дело. Но когда? Если за неделю поступали сотни дел. А разобраться надо в десять дней. Как успеть? Я же не двужильный. Я к утру все те приговоры подписывать не успевал.

—    А к чему твоя подпись требовалась? — встрял Сашка Иванов, добавив:

—     Попробовал бы не согласиться с особой тройкой. Тебя самого вместо осужденного к стенке поставили б!

—    Это верно, но споры возникали.

—     Какие?

—     Бабку расстрелять хотели. Удалось спасти, ее невестка оклеветала. Я доказал обратное. Бабка на хлебокомбинате грузчиком работала. Не воровала. Это и проверки подтвердили. Зато в войну была разведчицей, командира отряда разыскали. Он уже Героем Советского Союза стал. Сталин к нему прислушался. Да толку что? Пока его жалоба Сталина сыскала, бабуся Богу душу отдала. Приковали ее к тачке и на рудник послали. Много ли старой надо? Ноги в неделю до костей содрала. На таких не походишь. Короче, накрылась старая в день, когда ее помиловали. Вся отрада в том, что похоронили как вольную, отдельно от зэков. А какая разница мертвому, где закопают. Так вот и похоронили. Мне выговор за недогляд. А обидно... Ведь я первый шухер поднял, оказалось, на свою шею.

—    К ней кто-нибудь приезжал?

—    А то как же? Сын! Еще благодарил меня

очищенное имя. Говорил, что оно дороже жизни,— угнул голову Бондарев.

—    Как же ты после этого сам живешь?

—   Тебя бы на мое место,— огрызнулся Игорь Павлович и ответил резко:

—   Сколько невинных через Колыму прошли, всех и не счесть.

—    Они не снятся тебе?

—   Если б все снились, я ни одной ночи не спал. Поначалу тяжко было, а потом ничего, привык, как и все мы свыкаемся.

—     Выходит, мы тож со своей долей стерпелись. Моя старушка тоже в кандалах померла. Тачку с породой возила с рудника. От старателей, на промывку. Так вот тоже до костей ноги ободрала. А врачей на всем прииске не было. Кои и водились, так только для начальства, для больших людей. Мы никто, так, черви. Вот и ушла моя мамка. Ей сорока не было. Цветущей женщиной была. Оно и на Колыму не по своей воле попала. Работала дояркой. И трехлитровый бидон молока принесла под фартуком. На ту беду соседка в доме оказалась. Не увидела, что голодные дети голосят. А вот молоко враз узрела. Своей коровенки не имелось. Не за что было купить. На это не глянули. И через два дня отправили на Колыму, на целых пять лет. Нам и думать не надо было, кто нафискалил. Итак знали. Только и ей не повезло. Стащил ее старший сын моток рубероида, чтоб крышу подлатать, совсем она прохудилась. Все с неба на головы лило. Но деревне рот не завяжешь, рубероид не скроешь, он бельмом в глазу у всех стоял. Так этот и вовсе десять лет получил. И хотя отец его фронтовик, никто не вступился.

—    А кто вступится, чтоб самому рядом встать? Такого себе никто не пожелает. Вот и работал на трассе все десять лет. Вернулся глубоким стариком, хотя забрали парнем. Потом реабилитировали. А что толку. Недавно помер, но и не жил, и не умирал. И все детям своим наказывал, никогда не завидовать чужой удаче и не смеяться над соседским горем, чтоб самому в эту яму не попасть. Эта пакость ему до конца жизни не простилась ни деревней, ни моей семьей.

—    А где ж похоронили ее?

—     Здесь закопали. Вместе со всеми. Ее не столько ноги, сколько обвалом накрыло. Враз семерых баб. Если бы без тачек были, конечно, убежали. А с груженными, ни то бежать, идти тяжко.

—    Ты сам когда-нибудь таскал тачки? — спросила Игоря Варя.

—     И мне доставалось. Я тоже из деревни. Сама знаешь, на чем в поле навоз вывозили из сарая. А я, как старший изо всех, за коня работал. И пахал. Так что не хотелось мне в том говне до конца жизни ковыряться, решил в науку пойти. Ох, и орала моя родня. Легко ли с дому отпускать тягловую силу. Все остальные были мелкие, слабосильные.

—    Лучше б ты в том говне остался.

—    Это верно. Сколько раз сам о том думал.

—    Жаль, что выжил,— вздохнул тяжко. И замолчал.

—    Ты знаешь, мне в этой жизни никто не помогал, даже свои. Везде сам, всюду один упирался,— хлюпнул Бондарев и увидел, как Иванов погрозил ему пальцем:

—    А вот и не пизди! Чего хнычешь? Я твою трудовую книжку, когда в руки взял, чуть не озверел. Хотел враз отказать, да одумался вовремя. В те годы на вашего брата особое гоненье было. И куда бы ты ни появился, в куски порвали б за прошлые подвиги. А и кто бы взял тебя? Вот и пожалел. Хотя к работе газетчика у тебя и сегодня способностей нет. Писать не умеешь, люди тебя не терпят, сам все это знаешь. Сколько лет работаешь литсотрудником, а ничему не научился. Но терплю, сцепив зубы, надо ж человеку самому на свой хлеб зарабатывать. Вот и держу в редакции, хотя ты и нынче круглый ноль.

—    Знаю, Сашка. Сам все понимаю, но куда подамся. Кто меня реабилитирует, а разве я больше других виноват.

—    Игорь, хоть помолчи! — взорвался Иванов.

—    Я жил хуже всех вас.

—    Чем?

—     Вы жили в страхе, а я под прицелом. И ни влево, ни вправо ни шагу. Каждый чох на слуху. Да что мне оправдываться, сам все знаешь. Только не думал я, что в мою трудовую заглянешь. Но от нее, как Султану от блох, никуда не деться. Они хуже любой кары, клеймом въелись в саму душу. И не отделаться, как от проклятья.

—     Не надо хныкать, Игорь! Тебя на твоей работе никто не держал за душу насильно. Ты в любую минуту мог уйти, оставить свою работу А захотел бы, ушел на фронт, как сделали многие. Насильно никто никого не держал. Замена всегда нашлась бы. Ты это знаешь не хуже других,— отмахнулся Александр Евменович, глянув на Бондарева.

—     Не я один, многие хотели уйти на фронт. Во всяком случае, на войне хоть и погибают, то лишь один раз. Мы подыхали каждый день, от страха. Нам прощалось многое, но, не желание оставить работу. Мы слишком много знали и это нам не прощалось. Потому, за нами следили всюду, за всяким шагом. Даже за жизнью в семье. И когда меня оставила семья и жена с сыном ушли, их никто не искал. А почему? А я искал, куда они делись. Ведь не могли исчезнуть бесследно, тем более, в то время, когда за всеми велась тотальная слежка. А ведь они были моей семьей.

—    А почему они оставили? Почему ушли от тебя?

—     Видишь ли? В последнее время стали сдавать нервы, и я частенько начал выпивать. На работу приходил с похмелья. Думал, заметив, выкинут. Но как бы не так. Все видели, но делали вид, что ничего не замечают. Но жена с сыном не выдержали. Поднялся скандал, и я в запале, а может с дури, ляпнул им, чем занимаюсь целыми днями с утра до ночи. Оба словно остолбенели. Они смотрели на меня, не веря своим ушам, а потом быстро собрались и ушли, даже не попрощавшись. Назвали напоследок негодяем, еще какими-то нечистотами, бросили в лицо какие-то документы, тряпки, с тех пор я их не видел. Когда начал интересоваться ими, мне откровенно ухмылялись в лицо. Но без конкретного ответа. Его так и не получил до последнего дня. А уж куда ни писал. Будто в бездну пропадали все мои обращения. И я понял, что никому не нужен. Случись что-нибудь со мной, исчезну вот так же бесследно и никогда, нигде не вынырну. Иногда было жутко от такой учас- ти. Я много раз уходил в запой. Пил один, вернее, с зеркалом. Садился напротив, нахваливал себя и пил. Так было проще пережить случившееся. Меня не останавливали, не одёргивали. Лишь один раз вызвали и предупредили, мол, что, мало одного случая с семьей. Второй устроить проще. Договаривать не стали. Сам понял, без слов. И завязал. Дошло, что и этим ничего не добьюсь. Замкнулся, как в скорлупе. Ни с кем я не дружил и не общался. Поделиться наболевшим тоже было не с кем. Зато часто стал выезжать в зоны, изучал дела. Многое узнал я в этих поездках. Такое, что и теперь душа леденеет от воспоминаний. Но о многом жалею и теперь.

—   О чем? — изумился Евменович искренне.

—    Пойми! Не все было плохо и тогда,— выдохнул Игорь Павлович.

—    Что ты сказал? — не поверил в услышанное Сашка.

—    Ну, возьми, к примеру, цены. Снижения были каждый год. В марте. И все ждали их, как великий праздник. И это брехня, что снижались они на несуществующие товары. Понижались они на то, что имелось в наличии. Теперь мы о том забыли. А я еще пацаном помнил, как ложились на пол и записывали, что на сколько подешевело. На харчи и тряпки, все было важно, особо в деревнях, где заработок шел на копейки.

—    Зато и налог брали с каждой курицы,— напомнила Варя.

—    А теперь не так? То же самое! За все шкуру дерут. Тогда не брали налог за землю, не платили за воду Бензин и солярка стоили копейки. А нынче это почем, сравнения нет. Повышают пенсии и тут же растут цены на все разом. Вот тебе и добавка!

—     Это верно. Вон у наших людей дети учатся в школе, институтах. Так мало учебники не докупишься, учатся дети за деньги, да еще за какие. Раньше обучение было бесплатным. Хоть в академию поступай. От учебников и формы, да и само обучение ни копейки не стоили.

—    Зато каждый диплом отрабатывали. Года на три как зашлют в глухомань деревенскую, и меси там говно по колени,— фыркнул Иванов.

—     Кстати, безработицы не было. Все были обеспечены работой и зарплатой, специалистам жилье давали, не то, что нынче.

—     Ладно, молодые, эти пройдохи свое из горла вырвут. А вот фронтовики, те за всякую боевую награду получали. И немалые деньги. Где это теперь? Уж сколько ветеранов осталось, можно было бы вернуть эту льготу. Иль возьми жилье. В то время всяк фронтовик получал квартиру в первую очередь. Да не какое-то бросовое, а полноценное. И ремонт в нем делался за счет государства. Где это теперь? А путевки в санатории, на курорты, в пионерские лагери, все выдавалось. Теперь о том забыли. Но мыто помним и сравниваем, как тогда относились к фронтовикам и как теперь,— сопел Игорь Павлович.

—    Ох, и больной этот разговор, что душу трепать нынче? Вот тогда к каждому празднику детям подарки давали. Целыми кульками, а в них чего только не было. Яблоки, мандарины, печенья, конфеты, попробуй теперь купи за свои кровные, пупок сорвешь. А ведь тогда бесплатно давали, на каждого ребенка,— вспомнила Варя, шмыгнув носом.

—    И тебе?

—   А то как же иначе, как и всем тем, у кого воевавшие были.

—    Как же мать? Она ж была судимой!

—    И что? Она, родимая, за свое крест несла. А мы свое имели. Тут нельзя брехать. Что было, то было, забывать никак нельзя. Не вчера в свет выкатились.

—   Да только ли это? Всего и не упомнишь. Много было льгот, все поотнимали,— посетовала баба.

—   Так хорошо жили, что молоко воровали, жрать было нечего. И за бидон молока на Колыму упекли, вот это подарок, лучше век такой не получать,— возмутился Евменович.

—    Зато воровства не было. О мошенничестве, наркоманах и не слышали. У нас в сельпо баба работала. Толстенная тетка была. Как корова стельная. Ее чтобы вокруг обойти, полдня потратить надо. Но и ее сгребли. За три копейки на пять лет угодила на Колыму. Сдачу не додала одной старухе. И попала, как курица в суп. Ох, и ревела баба белугой, когда с хаты выскребли. В чем была, в том и забрали. Я бы молчала про нее, ну она над нами изгалялась, все ворами обзывала, а тут незадолго и сама накрылась,— вспомнила Варя с усмешкой, добавив едкое:

—    А не смейся над чужой бедой, своя на хвосте повиснет.

—     Да что там чужие люди? Вон я на зону прикатил вместе с двумя следователями. А там свой земляк-пчеловод. За литровую банку меда, что внукам взял, десять лет получил. Никто не глянул, что воевал мужик всю войну До самого Берлина дошел. Домой в деревню без единой трофеи вернулся. В чем ушел, в том воротился. Три зимы на трассе вкалывал. Совсем калекой сделался. А в четвертую зиму амнистировали деда за незначительный ущерб. Так он после возврата с Колымы из хаты почти не высовывался. Все в доме сидел. Белый стал, как колымский сугроб, аж глянуть жуть, про Колыму не говорил, только плакал. Во, до чего человека довели. Правда, награды воротили и на работу возвернули со временем. Так дед, будто онемел. Слова сказать боялся, все оглядывался, а не стоит ли за плечами стукач. Его война так не измордовала как Колыма. Душу в нем заморозила, человека погубила,— вспомнила Варя.

—    Тебе ль его жалеть? Свою мать тут оставила. А кстати, чего в деревню не возвращаешься?

—     Не к кому, милок. Вся моя родня нынче на погосте. А какая разница на каком кладбище жить. На этом или на деревенском. Там есть кому доглядеть могилы, а тут мамку одну нельзя бросать. Своя кровинка. Кто-то должен жить рядом, навещать, утешать. Да и привыкла я здесь. Столько лет прожито.

—     Ничего себе! Людей сюда в наказание привозят. Чтоб мозги заимели те, у кого они «по фазе» поехали. Ты ж добровольно в кандалы влезла. Неужель здесь привыкнуть можно? Иль деньги держат? — удивился Александр Евменович.

—    На заработки грех жаловаться. Получаю не меньше мужиков. Но не в том главное. Я тут своя, не пришлая. А в деревне кто теперь помнит? Я оттуда ребенком уехала, колымчанкой стала, почти коренной. Все насквозь знаю. Не зря в гиды определили. Помню, как последние зэки отсюда уезжали. Все до единственного. Многим тоже некуда было вертаться. Ну, кто к родне или лучшей доли в свете искать поехали. Мне это ни к чему. Дальше Колымы меня никуда не пошлют. Некуда. А я к этим местам привычная.

—   А неужели не скучно одной? — удивился Иванов.

—    Я не одна. Тут мамка рядом. И другие знакомые. Многих и теперь в лицо помню, каждого поминаю, свечи ставлю всем. Тут редко кого навещают, вот я и присматриваю могилы. Авось кто-то меня добрым словом помянет, не пройдет мимо бездушно. Может Султан, когда помру, свою стайку приведет в гости. И взвоют они тут хором, звери на человечьем погосте. Значит, пожалеют. Больше оплакать некому.

Иванов задумчиво смотрел в окно. За ним все еще стояла глухая ночь.

Ведь вот не просто рядом, среди могил жила женщина и не жаловалась, не сетовала. Прикипев однажды, навсегда привыкла к Колыме.

—    А вы бывали в отпуске в своей деревне, навещали родню? Ведь может кто-то помнит и любит. Там семью сможете создать, родить ребятишек. Полноценной женщиной заживете. Забудете все, что связано с Колымой.

—    А вы зря меня жалеете. Я сама так решила. Вот мамка умирая, все плакала, мол, когда уеду, останется она тут одна, с песнями волков и пурги. И то, и другое здесь не новость. Я пообещала, что не уеду никуда. Она тогда не поверила. Но ведь годы прошли, а никуда не тянет. Приехала я в отпуск в свою деревню. Все заброшено, запущено, заколочено, словно на погост попала, заблудилась. И народ изменился, ругливый, ленивый и злой. А уж пьяных сколько! С утра до ночи бухают. И старухи, и дети. В огородах редкие бабки ковыряются. А мужики, какие еще уцелели, прямо среди дворов спят. И не добудишься.

—    От безысходности. Работы и заработков в деревне нет.

—     Но раньше такого не было. Всем работа находилась, каждый при деле был. И пить по черному никто бы не подумал. За это наказать могли, опозорить. А теперь кто чего боится?

—     Ни в том дело! Стыда век не имелось, а вот лень всю жизнь одолевала,— встрял Бондарев. И подумав, продолжил:

—      Ведь вот я свою работу долго ненавидел, покуда с России не стали привозить всякую нечисть— полицаев, старост. Всех, у кого руки в крови. Они, гады, показывали немцам на семьи, где мужики воевали. И верите, где фашисты не решались, так эти изверги с семьями расправлялись. То детей, то стариков стреляли, в колодцах топили. То за ноги схватят и головой об угол. А много ли ребенку надо? Целыми семьями губили людей. А сюда привезли, такими ягнятами прикинулись. Ну, да мы уже знали о каждом из сопроводительной. Понятно, что жалости не было. Схватишь такого дедочка за жабры, он тут же зубы покажет, да еще какие. Вот этих мы и посылали на трассу, в самые  гиблые места, где дышать нечем от комарья. Где клюква была подарком с неба. А что делать? Не всегда машина проезжала мари и топи, случалось, буксовала. Вытянуть ее никаких сил нет. Вот тут и набрасывались на клюкву как озверелые. А она, оттаявшая из-под снега, ну чистая кровь. Ну, нажрутся ее пригоршнями. Встанут, все рыло словно в крови. А куда деваться. Клюкву так просто не отмоешь. Машина по ней пройдет, кровавый след далеко за колесами тянется. Аж с души воротит есть такое месиво. Этим все нипочем. Видать, привычные. И жрать кровь, и ходить по ней душа не дрогнет. Ко мне с десяток таких подбросили. Ну, не щадили. Загоняли на такие участки, где ни одна живая душа не выдержала б,— рассказывал Бондарев.

—    Оно и своим не легче доставалось,— словно опомнилась Варвара.

—    Своих щадили.

—    Не бреши, знаем, как жалели. Всю бригаду фронтовиков загоняли в болота и топи. Там они в худых сапогах вкалывали часами. А ноги у всех израненные, помороженные, сплошные гнилушки. Случалось, падали лицом в грязь. Кто хоть раз помог встать? А ведь эти люди воевали, по случайности попали в плен, сюда их на лечение присылали. Чуть упал, обойма наготове. И старых, и молодых косили, никого не пощадили, даже не хоронили. Болото и топи все сожрали и скрыли. А ваши только хохотали. Мол, меньше мороки с этим отребьем. А ведь они герои. Ваши с ними как обошлись?

—    Я в этой компании не был. Не могу отвечать за всех,— покраснел Бондарев.

—    Да что там мужики? Баб не щадили. Замешкается какая, так вламывали, что забывала, зачем пошла за куст. Оттуда на карачках выползала, если сил хватало выбраться,— побледнела Варя.

—    Ой, как много зла скопилось в одной голове! Может, оно и лучше пойти спать, пока еще есть время,— предложил Игорь Павлович.

—    А знаешь, ты прав. Пора и честь нам знать, завтра нелегкий день предстоит. Надо поспать хоть немного. Времени мало остается. Давай на боковую,— предложил Евменович. Мужики вскоре улеглись, но сон не сразу одолел обоих. Бондарев еще долго крутился с боку на бок. Иванов, засыпая, все что-то бормотал во сне, с кем-то спорил.

Быстро уснула только Варвара. Погладив на ночь Султана, вскоре тихо засопела.

Волчонок осторожно приблизился к чужакам. Вот этот, с тощим кадыком ему сразу не понравился. Перекусить бы это горло. Чего стоит? Один миг...

—     Но и в своей стае не все хорошие. Случаются совсем злые и гадкие. Но ведь и их приходилось терпеть. И не ему одному, а всем. Пусть люди сами разберутся в своей своре. Так будет правильней,— обнюхал волчонок головы гостей и, осторожно переступив обоих, пошел к постели Вари. Хозяйка она и есть хозяйка,— свернулся калачиком возле койки и спокойно уснул. Во сне он увидел все ту же Колымскую пургу и заскулил.

Утром мужики чуть свет побежали на трассу, в надежде поймать попутную машину. Мороз стоял одурелый, за сорок зашкаливало и не ветерка, не солнышка. Сплошная муть, угроза свирепой и долгой пурги.

—    Я в своих «прощай молодость» долго не выдержу. Врежу дуба прямо на обочине. А тебе меня не поднять. Короче, «крышка» нам. Водилы тоже не дураки. По такой погоде хрен кого выманишь из хаты. К Варьке переться неловко. Сам знаешь, не звала прощаясь. А незваный гость хуже татарина. Что теперь делать будем? — колотился Бондарев от холода.

—    Ждать! — резко осек Сашка.

—               Кого? Уже два часа стоим и ни одной драндулетки. Замерзнем на хрен.

—    Не хнычь, твою мать, хватит сопли на уши вешать.

Они всматривались, вслушивались, но, не

звука.

—    Слушай, сегодня же выходной. Чего ждем, все бесполезно, пошли к Варе,— первым свернул на тропинку Игорь.

—    Нет ее дома. Видишь, вон она! У могилы голосит,— стали подходить осторожно и услышали голос женщины:

—     ...Голубка ты моя. Иль думаешь, я не знала, за что тебя заковали в кандалы? Святая моя! Не поддалась начальнику зоны, не уступила по бабьей части. А уж как он добивался тебя, всю измордовал, но у меня не было сил вступиться, маленькой была и слабой. Только плакала. Ну чем могла одолеть того бугая? Такого слезами не прошибешь. Я всякое видела. И как он бил тебя в грудь кулаками, а коленом в промежность. Но ты все выдержала, даже не плакала, хотя все губы искусала в кровь, но молчала. Он пригрозил, что убьет тебя. Но ты не попросила пощады. Другие уступали ему. Ты не стала позориться и молча перенесла все муки. Тебя выкинули из кабинета, когда ты была уже без сознанья, а и я выскочила из-под стула. Вот тогда велели, если выживешь, заковать в кандалы.

Варвара всхлипнула, слезы передавили горло:

—     Лапушка! Прости! Я была совсем ребенком и не могла вступиться. Помнишь, как мы вместе с тобой спали в тачке на холоде, а потом бабы забрали меня к себе в барак. Но я не покинула, всегда была с тобой. Научилась кусаться. За это получала по морде. У меня отнимали даже вонючую баланду. А тебе и в пургу не разрешали заезжать в барак. Все ты вынесла и стерпела. Мне так больно, что не сама отплатила за тебя кабану. Ведь ты знаешь: его расстреляли по приказу. И убил его охранник. Но тебя уже не было в живых. Бог твое увидел и сам наказал. Я радовалась, что твои муки не прошли даром козлу. К нему на могилу никто не приходит. За все годы ни одна душа не навестила. И я, конечно, не могу простить. Я и теперь проклинаю его. Ведь это он отнял тебя у меня, единственную кровинку, самого родного человека.

Варя резко оглянулась на хриплый, надсадный кашель Бондарева.

—     Чего топчетесь? Это моя могила. Берите ключи, идите домой,— встала баба с колен. Ноги от холода свело.

—     Пойдем с нами! — взмолился Игорь, подав бабе обе руки.

Та встала. Отгребла снег от ажурного креста, утонувшего в снегу по плечи.

—   Дай помогу! — отодвинул бабу за спину и будто двумя лопатами сдвинул снег от креста. Из-под него проглянула лужа оттаявшей клюквы. Она была похожа на кровь, проступившую из земли.

—    Пошли, Варя! Нам сегодня не повезло. Нет машины, выходной всех удержал дома, а мы забыли. Чуть не замерзли на трассе. А Колыма склероза не прощает. Разреши нам с Сашкой переночевать у тебя еще одну ночь. Поверь, мы тебе не помешаем.

Они шли, шатаясь от холода. Ноги заплетались, руки не сгибались, из глаз морозом вышибало невольные слезы. Но люди шли, сначала медленно, тихо, потом быстрее. Они лучше других знали, кто остановится на Колыме, тот умрет, ибо каждое движение и дыхание — подарок самой Колымы. Отнять все это у человека ей ничего не стоит. А значит, надо спешить, чтобы жить дальше, не останавливаясь и не плача...

В дом они вошли торопливо. Все трое быстро разделись, разулись, быстро растопили печь. Мужчины все делали без подсказок. Сами принесли дров со двора, тут же наносили воду, растирали замерзшие руки и лица. Ругали погоду, от какой досталось всем.

У Игоря от холода занемели ноги. Евменович растирал лицо и руки, Варя оттирала колени. Ее ноги не сгибались. И только Султан безмятежно лежал перед печкой, уплетал хлеб и почти не обращал внимания на людей. Ему было не до кого.

—    А ты хоть знаешь, где похоронен твой отец? — спросила Варя Иванова.

—        Я тут впервые. Никогда раньше не приезжал. Но Игорь знает все и обещал разыскать могилу быстро.

—        Как она означена? — спросила Варя.

—        Фамилия и имя. Да и то коротко. Сама понимаешь, как тогда хоронили. Свалили всех в одну яму даже без гробов. Так что можно попасть на чужое захоронение. Говорят, такое случалось.

—         Подожди! Его зовут Евментий? А то там Ивановых добрая половина погоста. Но имя у твоего папашки редкое. По нем быстро можно найти. У меня один с таким именем есть. В самом конце кладбища лежит. Так, столбик стоит. На нем фамилия и имя. У других и того нет. Кого не знали, у других снег и дожди смыли. Может, и ты не там ищешь. У меня на погосте всякое случалось. Приехал человек, решил дочку ближе к матери похоронить, чтоб рядом лежали. Могилу раскрыли, новую подготовили. А в старой, вместо женщины, как ожидали, мужик оказался. Мы его обратно. Зато девушку недели две искали. Нашли. Она совсем рядом с мамкой была похоронена, так что и переносить не пришлось. А потому, надписям у нас верить нельзя. Путаницы много. Едино чего никогда не случалось, фронтовиков с полицаями рядом не ложили. Люди за тем следили зорко, сами. Не позволяли покойников обижать. Не давали супостатов с хорошими людьми хоронить рядом. Да и закапывали отдельно, на другом конце погоста.

—         К ним, наверное, никто не приходит? — спросил Бондарев.

—        Э-э, не скажи, мил-человек! К ним с Украины наведываются. Особо летом. С цветами, с венками едут. Воют тут на погосте дня по два и уезжают. Брехать не стану, ко мне не заходили и не просились. А и я не дозволила б всякой нечести пороги марать. Они у нас в деревне в войну отличились. Все думали, что немец победит, да не обломилось им.

—    У нас, неподалеку от Воронежа, целая деревня таких вот окопалась. Их особо выбивали. Так они куда-то смылись. Зато заминировали много, когда уходили. Сколько людей подорвалось!

—    Зато когда сюда попадали, их тоже не жалели. Ели в последнюю очередь. А и барак у них дрянной был. Щель на щели. Сквозь дыры в стенах руку можно было просунуть. А не ремонтировали, пока Комар не попал к нам. Тот в первую очередь за жилье взялся. Сколотил бригаду и за неделю барак в порядок привели. Ни единой щели не оставили. Но наши отрывали доски из стен. А один раз подпалили среди ночи. Повыскакивали они со своего тараканника голожопыми. Погасить успели. Но все искали, кто подпалил? А как сыщешь. Им часто что-нибудь устраивали. Особо те, кто из партизан. Не терпели предателей.

—     Кстати, тот самый Комар ко мне во второй раз попал. Уже после войны. С небольшим сроком. За сыном с топором гонялся. Отсидел свои три года и снова к себе в Белоруссию смотался. Живой и здоровый, и никакая холера его не взяла. Он и теперь в Смолевичах живет, свою семью мучает. Соседи даже рядом с ним жить не стали. Один остался. Сын к жене ушел. Мать, едва внук появился, тоже к ним перебралась. Так вот сам остался, один хозяйничает. Хозяйство завел, живет, как куркуль, и все ему по фигу,— сморщился Бондарев, добавив:

—     Говорят, в последнее время бабу сыскал. Такую же бандитку. Путевый никто не решился жениться. Скучковались своей бандой и ни с сыном, ни с внуком не знаются. Во папашка, черт его побери! — ругался Игорь Павлович.

—    Это у кого как судьба сложилась. У нас, в другой зоне, тоже старуха живет. Ее еще до войны на Колыму пригнали. Не любила старая голосовать.

—    Так это дело добровольное,— не выдержал Иванов.

—    Ага! Добровольно-принудительное. Ее в НКВД вызывали, к председателю колхоза, все уговаривали голосовать. А она уперлась рогами и ни в какую. Хотя в войну партизанила. Медаль за это имела. Тут же, как свихнулась. Ну, и надоело властям с ней маяться. Сунули на самую Колыму, как к черту в задницу. Но куда воткнешь при трех медалях в таком возрасте. На трассу нельзя — слабосильная, на рудник не погонишь, совсем слепая. Пристроили ее в бараке прачкой и дневальной. Куда ж еще такую древность девать? А и срок пять лет. Все ждали, что у ней мозги появятся. Да откуда возьмутся на восьмом десятке, коли их отродясь, с самой молодости не имелось. Так вот и пристроили. Она, голубка, давай свою политику толкать серед баб. Бояться ей уже нечего. Сама уже на Колыме, дальше не пошлют, некуда. А и что хуже может случиться? Старая супротив Хрущева воевала. Вот он у ней оплату за медали отнял. Ей обидно стало. Уж, как только ни уговаривали бабку, ничего не доходило. А тут комиссия с области приехала. Конечно, по своим делам. А в ней старикашка завелся. Старый, плешатый и вовсе худой. Вот его попутно к той бабке послали беседу провести. Уж и не знаю, о чем они кукарекали. Но часа два или больше говорили. Вышла та бабка к ужину, мы ахнули, не узнали ее. Вся в накрученных кудерках, накрашенная. И к тому дедочку подваливает. Берет его под крендель и говорит, что он ее уломал. Согласна за ним хоть на край света идти пехом. Ну, дедок, видать, змей хитрый, быстро сообразил. Пообещал вскоре опять приехать. И если она все поймет, увезти бабку с Колымы. Старуха его до сих пор ждет, сколько лет прошло, она так и не поняла, что это была шутка. Но зато бабка теперь ни одних выборов не пропускает. На выборы раньше всех прибегает. А остальное время у окна сидит, своего сокола ждет. Ведь обещал за ней приехать. Прямо и смех, и слезы. Самой на девятый десяток повалило, а она про любовь вспомнила. Того деда, небось, в живых уже нет. Она ж до ночи его ждет. И никуда ни шагу от избы. Давно могла б в свою деревню воротиться. Ведь срок прошел. Так нет, ни с места не сдвинешь. Любовная болячка держит. И хоть в деревню зовут, вернуться и не думает, дура стебанутая.

—     Это хорошо, что хоть какая-то надежда есть, с нею жить легче, не так одиноко. Верит, что кому-то нужна,— улыбнулся Иванов.

—     На девятом десятке? Мужики, ее врачам показать надо!

—     Варя! Любви все возрасты покорны! — рассмеялся Бондарев.

—     Брось шутить! В ее годы о душе надо думать! А то раньше все политикой интересовалась. Нынче любовные романы читает. Смех, да и только.

—    Эх-х, Варя! Хорошо, что хоть под финиш познала старая про любовь. Иные за всю жизнь ее не знали,— вздохнул Бондарев и о своем задумался.

Когда-то и он любил женщину. Из зэчек. Красивой она была. Равной в свете не видел. Многое мог сделать для бабы. Но отвергла все, вместе с волей, выездом с Колымы пренебрегла и самим Игорем. Назвала подлецом, придурком, отморозком, оттолкнула, когда попытался приобнять и выскочила из кабинета пулей. Продолжать разговор не стала. И сама не зная того, уже много лет жила в сердце и в памяти.

Нет, Игорь, конечно, не страдал так жестоко. Не мучился воспоминаниями, не ждал ее во сне. И когда подваливал случай, не упускал бабенку. Без лишних уговоров зажимал в угол, или валил на диван, понимая, что миг страсти короток. Но ту, отвергнувшую его, не забывал. Почему-то так часто случалось, что отказавшие бывали дороже и помнились дольше других.

—    Говоришь, что хорошо, когда есть надежда? А если я без нее всю жизнь обхожусь. И даже не думаю о ней,— сказала баба.

—    Скучно живешь. Потому та бабка тебе непонятна. Она под старость познала радость, а ты в полном соку гибнешь. Сохнешь, как сломанная ветка. И какой толк в этой жизни? — отмахнулся Иванов безрадостно, пожалев женщину.

Та свое вспомнила.

Сломалась машина рядом с ее домом. Ну, хоть волком вой. Водитель, конечно, прямиком к Варваре приперся. Весь в снегу, в сосульках, ни лица, ни глаз не видно. Сказал, что полный кузов харчей везет. Оставлять такой груз на дороге опасно. И что делать, не знает. Подумав, решил закрепить брезент на борту и вскоре вернулся с полной сумкой еды. Даже бутылку не забыл прихватить и все уговаривал бабу выпить.

Вино понравилось, и женщина выпила почти полную бутылку сама. А ночью едва отбилась от Мишки. Тот так зажал бабу, что Варе вовсе невмоготу стало, хоть из своей хаты беги.

—    Да ты что? Неживая? Или все еще в целках бегаешь? Чего теряешь, мы живые люди, лови момент, покуда он в руки идет.

—    А если не хочу!

—    Чем я хуже других? Не кривой, не горбатый, не старик! Чего ломаешься, как сдобный пряник?

Он измотал Варьку так, что та под утро обессилила, и Мишка легко одолел ее.

—    Так ты и вправду девка? Вот уж не думал. В твои годы взрослых детей имеют, а ты в нетронутых жила. С чего бы так-то? — удивлялся искренне.

Он до утра озорничал. Но со следующего дня по всей трассе пошли о ней разговоры. С сальностями и подробностями. Как только не называли, что не говорили о бабе! Склоняли по всем падежам и мужики и бабы. За спиной и в лицо говорили всякие гадости. И вот тогда Варька решилась отловить Мишку и навалять ему при всех, испозорить как мужика и человека, чтоб тот не рисковал не только близко подойти к ее дому, но даже вылезти из кабины. Но Мишка долго не появлялся. Он словно пропал бесследно.

Одни судачили, что уехал в отпуск на материк, другие болтали, будто перевелся на новое место работы, и у Варвары со временем глохла злоба, остывала обида, заживала память. Но, именно с того времени никого из мужиков не пускала к себе домой, возненавидев всех и каждого.

—    А ты, баба, не тушуйся! Брехнули о тебе лишку, посмейся! Значит, дорогого стоишь, раз мужики о тебе лопочут. Знай, о никчемной молчат, чтоб самому не опозориться. А тобою, как медалью, хвалятся. Чего злишься, радоваться надо,— говорили водители, похотливо оглядывая.

Варька теперь стала хитрее. С вечера закрывала на замок калитку, словно ее самой не было дома.

Но однажды летом, в проливной дождь, кто- то настырно постучал в окно.

Варька раздвинула занавески и удивилась. Сам Мишка заявился. Прошли года три, не меньше.

—    Ну, козел, держись! — метнулась баба к двери и тут же хотела огреть человека засовом. Вспомнились все пересуды.

Но едва открыла дверь, засов мигом оказался в Мишкиных руках. Он выдернул его как перышко. И не дав сказать ни слова, пропихнул Варьку в дом.

Пока она успевала открыть рот, мужик закрывал поцелуем и быстро раздевал женщину, подталкивал к койке.

Вскоре она не могла уже ни о чем говорить. Оказалась полностью во власти человека. А Мишка творил с нею, что хотел.

—    Мишка, а вдруг ребенок? — еле успела спросить мужика.

—     Враз женюсь и увезу в город! — ответил весело. Но через год узнала, перевернулся он на семьдесят втором километре. Понесло машину на гололеде. Мужик даже выскочить из кабины не успел, заклинило дверь, и машина вместе с грузом сгорела дотла. Никого не оказалось на пути, чтоб помог выбраться. Человек сгорел до углей. Его опознали по машине.

После того случая Варя никого не ждала. Рано ложилась спать, но засыпала лишь под утро. Ей все слышались звуки подъезжающей машины, вот она затормозила, остановилась перед калиткой.

—    Нет, не погиб, не сгорел! Живой он! — подскакивала к окну Но на трассе не души, не машины. Лишь назойливая пурга бьется в окна жесткими крыльями, царапает стекла.

—     Покойные не встают, ушедшие не возвращаются. А и смерть лишь один раз приходит за человеком. Конечно, не для того, чтоб выпустить опять на белый свет. Он слишком хорош для женщин,— вздыхает баба.

С той поры она не знала мужчин.

—    Чего пригорюнилась, Варя? Иль что-то свое вспомнилось? Не печалься! Твоя весна еще не пришла. Ты ее не упусти. Это нам с Игорем уже ждать нечего. Отпели наши соловьи. А весны, поседев заранее, в зимы обратились. А у тебя тут столько соколов под окнами каждый день мотаются, что скучать грешно,— сказал Евменович.

—    Женщина хоть в Москве иль на Колыме всегда останется женщиной. Ей все по хрену, коль имеет такую милую мордашку и улыбку. Что же касается пережитого, о нем, как о прошедшей зиме, пореже вспоминай. Все мы жизнью битые. Синяков и болячек столько, что лучше о них помолчать. Нет такого ребенка, чтоб не смеялся, нет старика, чтобы не плакал. Жизнь каждого своим кнутом гладит. Хорошо, если только по заднице достает. Другое береги от ударов, проходит долго и сильнее болит. Пока заживет, оглянешься, а уже жизни нет,— сказал Игорь.

—    Игорь, а где твоя семья?

—    Ушли от меня, бросили.

—    А почему другую не заведешь?

—    Одинокому, вернее холостому, даже лучше живется.

—     Во-во! Мой братан едва женился, месяца не прошло, а его цап за задницу и следом за отцом на Колыму отправили. Я неделю назад узнал.

—    А за что его взяли?

—     Разве у нас говорят? Затолкали в «воронок» и без объяснений! — нахмурился Евменович.

—     Просто так не берут. Была причина,— нахмурился Бондарев и сказал:

—     Знаю я от своих ребят, что твоего брата взяли. И не случайно. На демонстрации не ходил. Сколько ему говорили, а он, как глухой. Вот и загремел на пятак как неблагонадежный, несознательный. Он и в армии от политзанятий отлынивал. А ведь в погранвойсках служил.

—    Ну и что с того? — огрызнулся Иванов.

—     Пойми, это Варе или мне безразлично. А тебе все знать надо о брате. Ведь он не посторонний человек. Близкая родня. Вот так нашкодит, а тебя за жопу прихватят и тоже куда-нибудь упекут. Почему дома, в своей семье не досмотрел?

—    Он уже женатым был, свою семью имел. А что? И его нет в живых? — вдруг что-то дошло до Сашки. Глаза человека округлились, лицо побледнело.

—    На тракторе работал. Дорогу делал. Да не удержался. Юзом с горы унесло,— буркнул Игорь невнятно.

—   Ты у меня уже сколько работаешь? Какой юзом, откуда знаешь? Скажи правду хоть раз,— возмутился Евменович.

—    От своих знаю. Они теперь повсюду работают. А связь держим. Так, на всякий поганый случай. Так вот знай. Бузу подняли мужики. Уж что не пофартило им, не врубился. Но на своих поперли стенкой. Говорят, что за какого-то мудака взъелись, потребовали выпустить из ШИЗО. Наши не в какую. Начался базар, потом потасовка, пошли в ход кулаки. Ну, от разборки до оружия один шаг. Конечно, не только в заводил стреляли. Кто-то может случайно, под шальную пулю попал. Ведь требовали заводягу на волю. Грозили всем глотки порвать. Наши тоже озверели. И так со всех сторон неслось всякое, а тут еще своя толпа. Кто прав, кто виноват теперь попробуй, разберись. Зэков спецотряд успокаивал, своих не хватило. Только сотрудников восемь человек уложили финачами. Самих почти два десятка потеряли. Кто больший дурак, долго разбирались. Но... Из тех ребят, из наших, никого на зоне не осталось. Всех раскидали кого куда, по разным местам. На Колыме никого не оставили. Вот тебе разборка. Не могли договориться тихо.

Иванов сидел, обхватив руками голову, закрыв лицо. И только плечи дрожали мелко-мелко.

Выходит, он мертвого считал живым и совсем недавно отправил ему письмо. Оказалось, оно опередило события и стало ненужным никому...

—    Скажи, а кто тебе про брата сказал? — спросил Иванов Бондарева, все еще рассчитывая на ошибку в информации.

—    Ребята позвонили. Свои. Они не ошибаются, будь уверен. Перед самым отъездом сообщили. Я знал, потому ехать не хотел, все оттягивал, но когда-нибудь все равно узнал бы правду,— добавил мрачно.

—    Саш, вы сейчас на могилы пойдете? К своим? Возьми свечки и конфеты на помин, так положено,— предложила Варя.

—     Нынче вы не уедете. Так я ключи с собой не возьму. Положу под половик, что под порогом лежит, быстро найдете. Да голодными не сидите. Знаете, где что найти. Ешьте, да ложитесь отдохнуть, пока койка свободна. И помните, меньше переживайте. Сколько не тужи, мертвых не поднять, а и себя не стоит гробить, жизнь и без того короткая штука,— собиралась на работу.

Вскоре в доме опустело. Султан бежал за хозяйкой, не оглядываясь, на погост. Там были чужие люди. Они его не интересовали.

Варя лишь в конце дня вспомнила, что у нее в доме ночуют двое чужих мужиков. Купила для них в запас пару буханок хлеба, сунула их в сумку и заспешила домой, кликнув Султана. Тот мигом выскочил из-под порога, взял из рук Вари еще теплый кусок хлеба. Ел на ходу, торопливо. Легко ли целый день ждать... К себе домой баба спешила. Все ж чужие люди в избе, было как-то неловко, непривычно. А тут, будто кто подслушал. Машина нагнала, затормозила возле самой бабы и шофер предложил:

—   Давай подброшу. До самой хаты довезу. Мне как раз в ту сторону. Хлеб повезу,— предложил улыбчиво.

Варя легко впорхнула в кабину, пристроила сумку за спину, затащила Султана.

—    Ну, что, баба, все одна горюешь в своей хате или присмотрела кого-нибудь? В наших местах зимы холодные. Одной не прожить, мужик нужен, хозяин и заботчик. Тогда все легче,— глянул озорно.

—    Где его взять, хозяина? Хороших давно расхватали, а говно и самой не надо. Так и бедую одна, куда деваться?

—    На меня бы глянула. Все ж мужик!

—    Так ты семейный. Двое иль трое ребятишек растишь. Куда к себе возьму женатика? Семью разбивать не стану, стыд не потеряла.

—    О чем ты, Варюха? Я уже давно один маюсь. Жена к своим в отпуск поехала вместе с детьми. Давно вернуться должны были. Да до сих пор ни слуху, ни духу.

—    А куда делись?

—    Не знаю. Уж и письма, и телеграммы посылал, никакого ответа. На разговор телефонный не пришла. Уже не знаю, что и думать? — скульнул жалобно.

—    Еще один холостяк выискался на ночь глядя. Скажи, а перед отъездом не погавкался с женой ненароком?

—   Нет, что ты? Даже перецеловал всех, просил не засиживаться в гостях. Хоть изредка вспоминать про меня, когда-нибудь письмишко иль телеграмму кинуть, сказать, как добрались, как их встретили, долго ли еще ждать?

—    А к кому поехали, к твоей родне или к своим?

—     И тех, и других навестить должны. Так договаривались. Сама понимаешь, в отпуск не каждый день мотаемся.

—    Давно ли уехали твои?

—    Скоро месяц будет.

—     Ну, это еще не время. Подожди. Пусть соскучатся, вспомнят. Сам знаешь, сколько птаха не летай, а жить домой воротится. Все отпуски кончаются. И ты не переживай. Отыщется и твоя. Ладно бы сама умоталась, тут вместе с детьми. Эти заклюют, раньше всех соскучатся. Они без тебя не смогут.

—               Поверишь, ночами спать перестал. Все какие-то подозренья одолевают душу.

—    Ну и зря! Поувереннее держись. Не подавай виду, что скучаешь. Будь мужчиной.

—    С кем?

—     Во, прохвост! А ну обойдись без намеков. Ты меня не первый день знаешь. Попридержи язык.

—    А вдруг она там другого нашла?

—     Сейчас! Прямо ждали ее с оравой детворы. Там одиночек хоть неводом лови. А тут на детную бабу кто-то позарится. С ума сошел. Нынче все своих норовят растить. Какие ни на есть оболтусы, а свои, родные. Так что не тушуйся, через неделю жди своих домой,— попросила остановить машину, легко соскочила с подножки, забрала сумки с хлебом, Султана и, помахав вслед водителю, побежала домой по двору.

Уже через несколько дней, встретив Варьку, водитель рассмеялся:

—   А ты права! Воротились мои полной обоймой. Как повисли все на мне, едва на задних папах устоял. Вот жадюги! На телеграммах экономили. Я тут чуть не женился. А они копейки берегли! Хорошо, что ты умная попалась. Другая ни на что не глянула б! Хватай, пока теплый. Я своей бабе про тебя сказал. Хвалила до самого потолка. Порядочной бабой назвала. Вот и пойми вас. Но все же спасибо, от глупости уберегла. Я тебя теперь всякий раз подвозить стану. Хорошая ты баба, путевая! Теперь и у нас на Колыме таких немного,— помахал бабе вслед рукой.

Варька думала, что мужики скоро уедут от нее. Но, кажется, они не спешили покидать бабу. Находили новые дела, что-то записывали в толстенные тетради, рисовали план погоста, отмечая на нем могилы. Возвращались домой усталые, продрогшие и голодные.

Незаметно эти люди стали привыкать друг к другу, обращались просто по имени, без церемонных «вы», Варя не только готовила, а и стирала им, заставляла мыться, бриться и причесываться.

—    Будьте на людей похожими, а то скажут, что двух лешаков в дом приняла, нормальные не решились переступить порог,— подшучивала над людьми.

Те, каждый день, с самого утра уходили на кладбище. Они давно разыскали нужные могилы, перезахоронили брата Сашки, закопали рядом с отцом, соорудили что-то похожее на кресты, привели в порядок могилки, означили их. А вечерами, когда совсем темнело, садились у открытой топки печки, вели нескончаемые разговоры.

—     Братан с детства неслухом рос. Ничьих советов не слушал и не признавал. Все делал на свой нахрап. Вот отец советовал ему образование получить, пойти в институт. Ведь башка была светлой, умной. Так что думаешь, поступил и бросил. В деревню вернулся. И там с него проку не было. С трактора выгнали, из комбайнеров тоже. Пошел в строители и там не прижился. Сколько работ поменял, а толку нигде. Уж такой он непутевый рос. Нескладный и непослушный. Один раз, еще небольшим был, отстегал его отец ремнем. Так что ты думаешь, на две недели с дому убегал. Меня все детство как Сидорова козла драли, никуда не делся, из дома не срывался, с этим измучились. Пока вырос, все печенки достал. А толку все равно не добились. Каким был придурком, таким и остался. Жаль одно, пожить не успел, слишком рано умер.

—    Чудак ты Сашка...

—     Почему? — удивился Иванов.

—    Жизнь не меряй прожитыми годами. Не все они в радость человеку. Это я тебе точно сказываю. Ну, что толку в моем прожитом? Вроде бы и немало. А лучше бы поменьше, но посветлее была бы доля. Ведь радости не видел. Даже в своей семье жил как квартирант.

—     Почему?

—     Ну как тебе верней сказать? Бывало, ухожу на работу, жена не только завтрак не приготовит, даже проводить не встанет. Вернусь с работы, оба спят. Никто не спросит, как я там мучился? Голодный или сытый, как на душе. Короче, не было тепла меж нами. Ничто не радовало. Мы никогда и нигде не были вместе. У нее своя компания и подруги, у меня свои ребята. Поверишь, за все годы ни разу не были вместе ни в театре, ни в кино.

—    А ты звал ее?

—     Конечно. Как у всех, пусть редкие выходные, но случались. Она, то уставала за день, то хворала, то к портнихе ей приспичило. Так вот и жили, вроде вместе, а по сути, врозь. И так все годы. Когда ушли, многое не изменилось, потому не горевал. Разве вот по сыну. Но о нем отдельный разговор. Он все присматривался ко мне, как к чужому. И я устал от этого. Перестал обращать на них внимание, стал жить для себя. Искал крохи радости, какие дарила сама судьба. Иногда находил,— улыбнулся загадочно.

—    С женщинами?

—     Ну, вот тебе возьми и вывернись весь наизнанку.

—     А что ты хочешь в этом случае? Бабы — народ чуткий. Ты к ней охладел, она к тебе. Все взаимно в этом мире.

—    А если и не было тепла.

—     Как? Никогда? С самого начала?

—     Видишь ли, я слишком много занимался. Сына увидел, когда тот ходить пошел. И все удивлялся, как он быстро вырос. Жена долго плакала. Сказала, что слишком меня жалела.

—    Она работала?

—     Конечно. Ребенок с нянькой рос. Меня не всегда узнавал, пугался, плакал. Не успевал при-

выкнуть. Я приходил с работы, он уже спал, возвращался, уже спал. Даже не виделись неделями.

—     Вот тут твой промах. Сына ты сам упустил, сам виноват. И жаловаться не на кого. Жена может быть какой угодно, а ребенок ваш — общий!

—    Теперь о чем говорить, все потеряно и, кажется, безвозвратно. Поверишь, у меня уже нет желания увидеть их. Все отошло и отболело, все забылось. А и было ли оно?

—    Было и ушло! Но ведь искал их.

—     Коротко и вяло, как ищут дальнюю родню. По принципу все было для отмазки. Я почему-то не надеялся, что разыщу их, или они откликнутся на мое письмо. Так оно и случилось. Кажется, о том никто не пожалел. Мы жили слишком по-разному, не любя и не уважая друг Друга.

—    Ну, а как поженились, черт вас подери?

—    Да тоже случайно. Я пришел на вечер. В институте устроили, свои. Тут свет погасили, словно в шутку. Все вокруг целоваться стали. Я тоже вздумал. Решил, если убежит, не искать, если останется — продолжить. Она не убежала. Я пошел провожать. Так было положено в то время. Стали встречаться иногда. А потом предложенье ей сделал. Никак не верил, что согласится. Но она даже обрадовалась. Видно, другого дурака не нашлось. Вскоре стали жить вместе. По сути, в моей жизни ничего не изменилось. Я завтракал, обедал и ужинал в столовой. Дома только чай пили вместе. Как она питалась— не знаю.

—    А ты деньги на харчи давал?

—     То как же. Она на них обулась и оделась. Как ела и на что, я уже не спрашивал и вскоре урезал сумму. Сказал, что тоже хочу выглядеть человеком. Она промолчала. Да и что могла ответить, разве я неправ. Все мои рубашки, носки, короче, вся одежда колом стояли. Я отнес все в химчистку. Сдавал. Других дома обстирывали. Может, потому у них были другие отношения. И по вечерам кормили, а не поили чаем.

—    Ты ей говорил о том?

—     А что толку? Эта баба хорошо устроилась и ни на что не сетовала. Если она кого- то нашла, сыскала благовидный повод для возмущения и поспешила покинуть. Я, как понимаешь, не побежал следом догнать и вернуть. Эта пташка сама знала, что делает. Уговаривать было бесполезно. Она сама работала в нашей системе, прекрасно все знала и если хотела бы, давно разыскала меня. Но, не для того убегала.

—    А может она другого нашла? — предположил Иванов.

—     Не исключено. Я и этот вариант обдумывал. Ведь за все четыре года она не подала на алименты, не запросила помощи и тщательно скрывала адрес. Я, в конце концов, все понял и перестал его искать. Сам себе задал вопрос: «Зачем?» И вскоре успокоился.

—     Ну, а как без баб обходишься?

—     Почему? Иногда и мне обламывается. Пусть редко, не с тою, с какою хотелось бы, но совсем на мели не сижу. Знаешь, как-то привезли ко мне свору шпаны. У всех сроки громадные. Я и спросил:

—    За что влип?

—        А мне длинный малец ответил:

—        За песню посадили.

—        За какую? — не поверил ему, а он спел:

Девок нету и не надо!

Мы без девок можем жить.

Черножопая горилла

Тоже может полюбить...

—        Теперь это ко мне самому вполне относится.

За перегородкой кухни громко хохотала Варя. Ей понравилась частушка.

—        И что ты сделал с тем пацаном?

—         Пинком под жопу и выгнал с зоны. Я в его годы и похлеще знал и пел. Так что с того? Меня за это расстрелять надо было?

—        А как от своих отбоярился?

—         Сказал, что «деревню» бывший староста оговорил. К тому же подобное случалось. Мне поверили. И времена уже были скользкие. Никто не поверил бы, что этот малец всерьез крутит с какою-то негритянкой и работает на чужую разведку. Кстати, все пятеро работают и теперь на рыбацком судне, одной командой. Серьезными мужиками стали. Недавно виделся с ними. Все хорошими людьми выросли. Не искалечил им жизни и судьбы. Благодарили мужики. А ведь могло случиться иное. Эти с Колымой не познакомились. Помешал я им, не дал сломаться, выправил на лету.

—         И часто у тебя такое случалось?

—         Бывало, когда успевал и никто при этом не мешал. Оно ведь знаешь, оступиться любой может. Главное, вовремя заметить и помочь. Тогда и самому жить светлее станет и легче на душе.

—    Выходит, умел ты помогать людям, когда хотел. А я думала, что только отстреливал! — встряла Варя в разговор.

—    Случалось, что нельзя было оставлять в живых,— буркнул Игорь Павлович. И, подумав недолго, рассказал, словно вспомнив:

—     Старика к нам на зону прислали. Совсем дряхлого черта. Его, окаянного, не знали, куда приспособить. Везде негодный по старости. Ну, что хотите, ведра воды поднять не мог. И все ж послали его на кухню посудомойщиком. Хорошо, что миски все железные были, зато стаканов кучу перебил. Заменили их на железные кружки. Так и они у него из рук летели. Ну, да суть не в том. Слабый он был, а ел за троих здоровых. А главная беда, до баб был охочим. И чем моложе бабенка, тем больше борзел этот таракан. Случалось, следом бегал за какою-нибудь поварихой. Та на одной ноге крутится, управляется с горяченными котлами и кастрюлями, а этот сверчок, улучив момент, то за сиську, то за жопу цапнет. И такую невинную рожу притом строил, словно вовсе не он шкодит, так случайно получилось, задел ненароком. Ну, поварихи долго молчали, что взять с мухомора, коль мозги посеял. Хотя обещали ему нашкондылять под горячую руку сковородкой по спине. Чтоб от радикулита разом вылечить. Ну, до серьезного не доходило,— рассмеялся Игорь Павлович, добавив:

—     Умел вовремя отскакивать старый черт. Ну, а тут остался наедине с молодой девчонкой. Та посуду мыла после ужина, этот вокруг крутился как всегда. Вымытые стопки на запасной столик ставил на просушку. Так всегда делали. Но в этот раз подкрался к девке со спины и тяп ее меж ног, да как сдавил в кулак, саму в стенку вжал, дышать нечем стало. Ну и говорит ей:

—    Сколько кружить тут буду? Пора и честь знать. Давай не кочевряжься. Не то живо расправлюсь. А у самого в руке нож. Им не то человека, свинью насквозь пропороть можно. Девка его оттолкнуть решила, он ножом замахнулся, руку ей от самого плеча рассадил. И наседает. А на кухне кроме них никого. Повара все ушли. И защитить некому. А у девки вся рука в крови. Одной не поборешься. Хорошо, что на то время водовоз пришел. Как увидел, все понял. Старика с кухни пинком вышиб, чтоб охладился. Девке руку золой засыпал, отвел в ее барак, а старому ввалил неслабо, тот до своей шконки еле дополз. Там зэки узнали, что стряслось. И на другой день на трассу сунули старого. А вскоре оказалось, что он за это сел. На Колыму за малолеток угодил. Одну, совсем малышку, до смерти засиловал. Извращенец был, старый барбос. Ему в своей деревне все равно жить не дали бы.

—   У него старухи не было? — спросил Иванов.

—    Была, да ушла от позора на старости лет. Наверное, свихнулся дуралей. Отец той девчушки, что померла от деда, на вилы хотел его насадить. Но люди решили Колымой наказать ишака. Ему целых десять лет дали, немало. А все прыть одолевала старого козла.

—   Так что он домой живым вернулся? — удивилась Варя.

—    Нет. Кто-то помог ему сдохнуть. Долбанули прямо по башке сзади, он и накрылся. В тот последний удар всю душу кто-то вложил. Даже глаза с орбит вылетели. И кровь из ушей хлынула. Но... Им никто не интересовался. И забыли вскоре. Но с тех пор никто на возраст не смотрел, помня того старика. Его даже похоронили по-собачьи. Без гроба, без могилы, закидали землей, руки вымыли и забыли гада,— сплюнул Бондарев зло.

—   А кого еще на волю отпустил, спас от Колымы, расскажи,— попросила Варя.

—   Такое было. Но лучше не вспоминать. За это самого за жопу взять могут и теперь. Не глядя, что годы прошли,— крутнул головой Игорь Павлович.

—    Так ведь доброе дело сделал!

—    Смотря, с какой стороны на это глянуть. Есть добро, какое лучше не делать. Коли Бог наказал Колымой, не стоит в те дела вмешиваться и ставить себя выше Господа. Наказание никому даром не дается. Богу все видней. И я после одного случая перестал помогать людям. Не все того достойны, не каждого надо выручать,— качал головой Бондарев, так и умолчав о том случае. А тут Варя встряла:

—    Да разве только на зоне случается беда? Вон одна из баб на волю вышла. А за ночь до того половину баб на деньги тряхнула. Думала, не хватятся, не догонят, не найдут. Но куда там, припутали уже у ворот. Всю вывернули, все отняли и самой вломили, не скупясь. Ей на воле до самой смерти помниться будет. Не только свои, ее деньги взяли до копейки. Совсем нищей выкинули. Она белугой ревела, хотела нажиться дура, а потеряла все. Бабы не посмотрели, что домой уезжает, не простили подлость. Уж как она домой добралась — не знаю. Да и никто больше о ней не слышал. Не случилось у ней землячек. А и кто такой паскудой стал бы интересоваться. Ее охрана вырвала от баб из рук. Иначе живою не уехала б. Комком в автобус впихнули, всю в крови и в грязи,— говорила Варвара.

—     Жизнь — штука сложная. Иной о выгоде думает, а теряет шкуру. Такое часто случалось,— вспомнил Игорь Павлович тихо:

—     Вот на сто четвертом километре зона стояла. Там и теперь зэки вкалывают Вот и попал туда мужик. С виду такой интеллигентный, даже не матерился. Врачом работал. Но не в поликлинике, где-то на заводе. Терапевтом был. Ну, таких по городу полно имелось. Зато сам клептоман. Хоть по мелочи, но все воровал у своих же. Долго это ему с рук сходило. Люди стыдились его спрашивать. Все же не забулдыга, нормальный мужик. А тут его в гости пригласили на Новый год к большим людям. Да и не куда- нибудь в закусочную, а в дом. Ну, не знали о его слабине. Он, как попал в тот дворец, так глаза и разбежались. Раньше он только по мелочи тыздил. А тут какая уж мелочь. Золотыми безделушками дом завален. Ну, гости уже за стол сели, все пьют, едят, а этот придурок всюду шнырит. Спер часы, не обратил внимания, что с гравировкой, именной перстень уволок, короче, поохотился неплохо и решил пока не поздно домой смыться. А у него швейцар на выходе попросил закурить. Он, забывшись, достал портсигар из украденных. Ну, швейцар враз узнал и за руку тяп, как в тиски схватил. А клептоман с ножом не расставался. Раз, и вскрыл тому вену. Ну, шухер поднялся. Терапевта осудили вскоре. И на Колыму. Так он у начальника зоны дорогую ручку спер, подарок к празднику. Тот озверел. А мужик, настоящий трехстворчатый шкаф с антресолями. Загнал он его в угол и вломил так, что в том углу срочно ремонт делать пришлось. Ну, чего хотите? Даже переносицу сломал, все зубы вышиб, сотрясение мозга устроил. И что думаете, проучил? Как бы ни так. Он еще борзее стал. И вот тогда его отправили на трассу. Он там и отличился. Мужики вздумали избавиться от него навсегда. В конце работы кто-то подстроил. Сунул его головой в болото по самый пояс. А уже темно было. Пока искали, он захлебнулся. Сам вылезти не смог, а помочь никто не захотел. Так и сдох как последний придурок.

—     А у нас на пекарне недавно бабу уволили. Муку таскала с работы каждый день. Сшила себе пояс, набьет в него муку и домой. А тут вахтер наш поозоровать вздумал, да приобнял за талию. Враз неладное почуял. Отволок к старшему охраны. Ее там наголо раздели. Все нашли и в тот же день уволили по статье. Ну, скажите, не дура? Ведь могла купить. Своим работникам вдвое дешевле продают. А ведь получала неплохо. Сама живет, ни детей, ни родителей нету. Чего не хватало? Жадность бабу одолела, не иначе. Нет, ее не били, кому нужно руки об нее пачкать. Вывели за ворота, следом дверь закрыли. Куда теперь возьмут? Дурная слава хуже грязи к подолу липнет. Никуда ее не возьмут. А позора до самой смерти хватит.

—     Сколько о ворах ни говори, они всегда были, есть и будут. Вот и в этой зоне фартовые

жили. Много. Целая шайка. Но они только крупняк брали. Банки, магазины грабили. Красиво, но коротко жили. Кого милиция, других свои прикончат. Не жить, не помереть не умеют толком. Все по-собачьи, не по-людски. Не держатся за жизнь. Вот так тут одна приволоклась. Вся в золоте, бриллиантах. Я и спроси, с чего вырядилась, как на праздник. Она рассмеялась, мол, муж не велел снимать. Глянула, а мужик совсем сопливый. Оказалось, вором был. Менты потом его в погоне пристрелили. Зато побрякушки остались. Вот только человека, целой жизни нет... Глупо это,— добавила Варя погрустнев.

—     Вот у нас на сто четвертом километре бабуля живет. Деваться некуда стало. На материке ни одной души не осталось. Все поумирали. Дом отдали чужим людям. Детей отродясь не было. Не рожала. Старик ее давно к другой бабке ушел на житье. Устал один бедовать. А она, не гляди что дряхлая да немощная, все еще деньги копит на поездку на материк. Хочет в деревню на отпуск барыней приехать, чтоб вся при шелках и мехах. А сама, ну чисто баба- яга с музея. Я ей предлагала экспонатом у меня поработать. Ее за взаправдашнюю принять могут. Она носом коленку, не согнувшись, почешет,— смеялась Варвара.

—    А зачем ей наряды? — удивился Иванов.

—    Людей удивить хочет. А может, там, в деревне, замуж выйти решила. Мало ли дураков в свете? Может, какой забулдыга клюнет, если с похмелья окажется. Этим все равно, кого пропить. Хоть Ягу иль королеву, лишь бы самогонки было вдоволь. Только она не понимает, что на другое не годится. Все жлобится, экономит, хоть сколько той жизни осталось у нее в запасе?

—    Последние мозги бабка посеяла.

—    Не скажи, самой умной себя считает. Все мечтает деревню удивить. А доедет ли до нее, о том не думает...

—    Я в свое время тоже решил подкопить деньжат, съездить в отпуск. И уже поехал за билетом. А меня прямо в аэропорту обокрали, обчистили до копейки. Какой там отпуск, на автобус до города еле наскреб. С тех пор об отпуске и не мечтаю.

—   А у нас, вон в том конце погоста, девка похоронена. Давно там лежит, чуть ли не с первых зэчек. Я ее не видела. Но говорили, будто красивее той бабы земля не рожала. Сущий цветок. И голос соловьиный. Все млели, глядя на нее.

—    А чего сюда попала? — спросил Игорь.

—     Воровкой была отменной. Но не по мелочи. Она в какой-то банде была. Ее все хотели выкрасть, но никак не получалось. Тут же собаки имелись, лютей волков. Им плевать на человечью красу. В ней не разбирались ни хрена. А тут баба с двумя мужиками. Погнались за ними. Дело лютой зимой было, в самую круговерть пурги, когда волки в стаи сбиваются. Это самое опасное время. Вот и нагнали зверюги. Ее в сугробе припутали. И от всей красы только украшенья оставили, да порванное бельишко. Остальное все пожрали, растащили по сугробам и кустам, даже капли крови не оставили. Мужиков еле нашли по весне. Видать, большою была стая. Не удалось от нее сбежать. Раньше волков тут много было. Потом охотники пришли, многих отстреляли. Теперь и сотой части нет. Ведь прежде на трассу выходили, как разбойники. К дому подходили вплотную. Нынче редко их вой слышу. Поизвели бандюг.

—    А у нас, неподалеку от Магадана, стая напала на сотрудника. Всего в клочья пустили, только пистолет остался. Если бы умели пользоваться, унесли бы,— хохотнул Игорь Павлович скрипуче.

—    И чему смеешься? Человека не стало,— возмутилась баба.

—    А пусть не шляется по ночам. Да и человек был поганым. Такого грех жалеть даже мертвым. Садист. Потому судьба наказала, хорошего уберегла б.

—    Жди от нее поблажек,— скривилась Варя.

—    А что? Вон у нас дед воду возил сколько лет. Тут же с самого берега как упал на лед, на сраке до самой воды ехал. Там же не затормозить, не зацепиться не за что. Уже сам поверил, что утонет. Да не тут-то было. Кобыла спасла мужика. Бухнулась на коленки и развернулась среди дороги. А там собака подоспела, так вот и уцелел, чудом выжил старик.

—     Кому-то везет,— глянул Иванов за окно и впервые увидел Колыму в лунном свете. Поневоле залюбовался.

—     Я думал, что луны тут отродясь не бывает. Все время хмуро, пасмурно. Только волчьи глаза по обочинам сверкают, да снег горами лежит. Холодная, злая, как само наказание. Как говорят о Колыме, все равно, что о погосте заговорили. Никого улыбкой не одарит, никого не пожалеет. Страшна и зла, недаром выбрали местом наказания.

—       Да ты еще не видел, какою она бывает по весне, вся в цвету, как девка в наряде.

—        Нашла девку! Да тут сплошные кости и кровь. Там череп на земле, там чьи-то ребра или хвост. Вот это наряд, едрена мать,— фыркал Бондарев сердито.

—       Да ты посмотри, какие звезды! Крупные, лупастые, кажется, любую рукой достать можно и погладить,— восторгался Иванов.

—        Я этой красой по горло сыт. До сих пор, прежде чем ступить на эту трассу, люди останавливают машины, выходят из кабин и становятся на колени перед предстоящей дорогой. Спроста ли это? Кто-то молится, другие плачут. Сколько жизней она отняла, не меньше прошедшей войны. А ведь многие ушли совсем молодыми. Им бы жить, они здесь остались навечно. И подлецы, и герои, всех одним снегом укрыла, утопила в болотах, топях. Ею не любоваться, ее проклинать надо. Она на горе людям живет.

—        Игорь, безобразными случаются люди. Колыма тут ни при чем,— не согласился Евменович.

—        Люди? Выходит, моя мамка виновата в своей смерти,— возмутилась Варя.

—       У самого отец с братом здесь похоронены!

—        Здесь нет земли. Один погост. Но его надо уважать хотя бы за то, что приютил. Мы, может, и этого недостойны, а Колыма еще переживет века и каждого из нас,— нахмурился Игорь Павлович.

Глава 2. ДРУЗЬЯ И НЕДРУГИ

А на другой день Бондарев жестоко заболел. Игорь Павлович горел от температуры. Его бил кашель, тряс озноб. Человека разламывало от боли, головокружений. Даже попить чаю утром он не смог встать. Его кружило и крутило так, что он тут же снова упал в постель и ни о        каком выходе из дома не хотел даже говорить. Глаза человека слезились, он весь дрожал, и Варя поняла, что Игорю Павловичу срочно нужен врач.

Его привезли из поселка часа через два. Тот, осмотрев Бондарева, определил двухстороннюю пневмонию, сделал несколько уколов, заставил наглотаться таблеток, оставил кучу лекарств, велел лежать, не выходя из дома, пить горячий чай и ни в коем случае не снимать с себя теплую одежду. Обещал навестить человека. Попросил Варю натирать, делать компрессы, не выпускать даже во двор.

Бондарев послушно лежал в постели. Откровенно мучился от безделья Иванов. Он не знал, куда себя деть в такой ситуации. А Бондарев и вовсе расклеился.

Варя натянула на него теплые носки, свитер, но это слабо помогало.

Баба отпросилась с работы в счет отгулов. Сказала, что приехал дальний родственник, и его в дороге настигла болезнь. Варваре пошли на уступки. Она привезла из поселка молока, кипятила его, поила Бондарева, тот краснел от неловкости, что свалился на голову нежданной обузой, а потому, пил молоко торопливо, желая скорее поправиться, встать на ноги.

Нудное лежание в постели скоро утомило человека, но что делать, если не встать, не ходить, даже дышать больно. Приходилось мириться с жестким требованием врача. А Варя нацепила на Игоря все теплое, что было в доме. Даже вторым одеялом укутала и тот целых три дня лежал, не шевелясь, спеленутый, как кукла.

Но на четвертый день не выдержал и попросил покурить. Ему дали. Человек от радости чуть не выскочил из одеяла, но его срочно впихнули назад. Бондареву немного полегчало. Он уже заговорил, закрутился в постели, а и задышал свободнее, заговорил:

—        Как надоело валяться! Такое ощущение, словно меня связали помимо воли. Вот когда начинаешь ценить волюшку,— слабо улыбался человек, и его решили отвлечь разговором. Вот тогда и спросила Варвара:

—        Игорь, все детство меня удивляло одно, почему все зэки-воры так быстро уходят на волю и ни один не отбывает свой срок до конца. Почему их выпускали раньше. Даже махровых воров подолгу не держали ни в одной зоне. Они и не работали, и никакой пользы от них не было. Вскоре снова попадали на зону, а через время их опять выпускали. Почему? Никому таких поблажек не было как ворюгам.

—        Смешная, наивная девчонка. Ты многого не знаешь, иначе не спрашивала бы,— усмехнулся Игорь Павлович.

—        Сам чудак. Вон фронтовики за какую-то мелочь «звонковали» и срок отбывали с первой до последней минуты. А у этих ворюг то помилование, то амнистия. Чем они лучше других? Меня это часто удивляло,— спросила Варя.

—        А ты такое имя, Кобо, слышала?

—         Нет. Но разве такое имя бывает?

—        Оно из кавказских. Грузинское, по-моему. Так вот это кликуха Сталина. Он сам когда-то был вором. И знаешь, говорят, отчаянным, дерзким, хорошо помогал революционерам, большевикам Ленина, и тот прекрасно знал, откуда берутся деньги. Это для многих не было секретом.

—         Постой, он был разбойником?

—        Я с ним в этом деле не был.

—        А Ленин? Тоже воровал?

—        О таком история умолчала. А вот за Иосифом Джугашвили ходили всякие слухи.

—        А как же его сделали генералиссимусом?

—        Варь, да разве мы выбирали? Вот попробовала бы проголосовать против Сталина, тебя сразу объявили бы врагом народа. Против вождя не только говорить, даже думать было нельзя. И уж тут Колымы не миновать никому.

—        Погоди, а как снижения цен при нем были?

—        Он не для себя, ради идеи воровал. По убеждению. Для всех старался.

—        Да иди ты в задницу. Разве есть в свете такие полудурки?

—        Выходит, был! Он не для себя жил, это точно. Носил все время военную форму и сапоги. Ни одного гражданского костюма не имел.

—         Наверно стирать было некому!

—        Причем это? Он даже приемы в Кремле не устраивал. Ну, может, для своих. Зато зарубежку не чествовал, это точно.

—        Может и правильно жил, но скучно,— скривилась Варвара.

—       Да я не о том. Я про воров. Как бы там ни было, этих он жалел. И амнистии при нем были часто. Даже миловал шелупень. Случалось, расстрелы заменял сроками. Бывало, фронтовика под пулю поставит, а ворюгу освободит.

—        А почему?

—        Они воевали классно. Целыми бараками на фронт уходили за свободу, какую им обещали после войны. Верно, что никто ее не получил. Всех вернули в зону.

—        Выходит, сбрехал людям?

—       Тогда нужны были дармовые руки. А где их взять, вот и ввел в заблуждение.

—        Игорь, ты кому-то сбрешешь, но не мне. Я-то знаю, воры никогда не работали. Особо при Сталине. И он ничего не мог с ними сделать. Фартовые держали власть в зонах.

—        Вот это да! — изумлялась Варька.

—        У нас в одной зоне сидел такой тип. Ну, Асланом звали. Кто по нации, а черт его знает. Кто- то с Кавказа. Азербайджанин или грузин, никто не знал. А и не в том соль. Главное, пройдоха редкий. Он с детства бандитом рос. Но неспроста. Его мать с отцом еще в детстве забрали на Колыму. Пацану года четыре было. Так он с бабкой рос. А что взять со старой? Тот Аслан даже не знал, за что сгребли родителей. Понятное дело, искал их, но кто сопляку скажет? А он любопытным рос. Искал всюду. Не переставал шмонать даже на Колыме, куда спозаранок попал. Любил деньги и воровал их всюду. Так и связался с шайкой.

—        На него все шишки повесили? — спросил Иванов.

—        Как бы не так. Этот деляга сам голову откусит кому хочешь. Фарцовкой промышлял. Деньги подделывал. Знал, что за это пулю влепят, и сумел смыться. Уж как ему удалось, только черт знает. Он никому ничего не сказал.

—        Один так и сбежал?

—         Чем меньше людей в деле, тем трудней его распутывать.

—         Послушай, а как одному выжить на Колыме, даже куска хлеба ни у кого не выпросишь, сдохнешь с голодухи,— округлил глаза Евменыч.

—        Живой остался. Уж как-то добрался аж до Прибалтики. Там сколько-то жил, но натура подвела и снова попался. Аж четыре раза приговаривали гада к расстрелу. Даже в газете писали, что приговор приведен в исполнение. А он все живой. И никакая мама его не брала, будто у самого Сталина в крестниках ходил, как заговоренный. И воровал еще борзее. Лихой был дьявол, отчаянный, страха не имел. Совести и подавно не знал. Он тыздил всюду и у всех. А какой злой был, но и умный, этого не отнять. В ночи видел и слышал лучше собаки. И, главное, никого не боялся. А чего ему пугаться? Кулаки с бычью голову, ростом с медведя. Силен до озверелого. Тут же на четвертой ходке, уже на Колыме, нашел могилы родителей. Вот тогда я впервые видел, как он плакал. Колыма дрожала от этого рева. Я думал, земля треснет пополам от ужаса. Как он это пережил, кто знает. Но на той могиле дал слово завязать с фартом. Я в это обещание не поверил. Он кроме воровства ничего не умел. Зато в фарте умел многое, почти все.

—        А что умел? — встряла Варька.

—         Сказать трудно, что не умел. Он был и цинкографом, и печатником. Его рукам и башке цены не было. В кромешной темноте работал как днем. А уж выпить мог за пятерых мужиков один и не шатался. Но и с этим завязал, пересел на наркоту. Тоже несколько лет «на игле сидел». Зато никто ничего не замечал. А тут попух и решил бросить. Все лето мучился. Сам себя ломал. Никто не верил, что выживет. Ведь никто не помог, а и чем поддержишь. Тут уж как судьба, сжалится или бросит,— вздохнул Игорь и, качая головой, привстал на локте:

—         Поверишь, три недели не жравши, не пивши, с той лужайки еле встал. Он и на человека не был похож. Шкура обвисла морщиной до самых мудей. На морде одни глаза и уши, а еще зубы. На задних лапах не держится, всего крутит. Кажется, ему на дело сходить было проще. Мы не верили, что устоит. Уж слишком страшен, до безобразия и обморока. А у него ситуевина хуже некуда. Или подыхай, или завязывай с наркотой. Конечно, такое не у каждого получится,— восторгался Игорь.

—         Он раз восемь вставал и все падал на мослы. Снова вставал. Хотели ему помочь. Так близко к себе не подпустил. Сел он жопой на пужайку, вокруг оглядывается, себе не верит, что живой. Ну да сколько ни сиди — вставать надо.

—        Да и терять такого, небось, жаль,— не выдержал Иванов.

—         Кого жаль? Я в него всю обойму всадил бы не оглянувшись. Жалеть такого, все равно, что самому на шило голой жопой сесть. От него уже в следующий момент не знаешь чего ждать. Вот такой был крендель. Так-то посидел, полежал на траве, а ночью домой приволокся. Причем сам, без помощи и поддержки. Хотя дружбанов и корешей полгорода. Любой для себя за честь бы счел: а ну самого Аслана домой привести. Но никому такого подарка не уступил. И с тех пор, вот отморозок, не пьет и не колется. А вот на Колыме часто бывает. Навещает могилы своих. Даже памятник приволок им оттуда, с Кавказа. Сам установил. Порою, целыми днями на той могиле просиживал. Дождь или снег, не уходил ни на минуту. Вот тебе и бывший вор. Каждого прохожего просит помянуть его родителей. Мы близкую родню не зовем, помня обиды. Этот после Колымы приглашает, хотя сам не пьет. И цветы не забывает привозить с собой. Долго они потом стоят, напоминая о человеке. А главное, слово свое он держит. Мне кажется, не случись в его жизни Колымы, другою была бы его доля. Многое она ему подпортила и поморозила. Но сумел выкарабкаться и встать. Другого такого человека я не видел. Особый мужик, таким надо выживать и жить им нужно дольше.

—        И что скажешь, теперь всех воров на руках носить надо.

—         Эх, Варька! Повидала бы Аслана, поняла бы меня. Эти редко кому встречаются. Хоть и вор в прошлом, а владеть собою умеет. Мне много не дано из того, что он может. И не только в воровстве. Видела бы, как он машину водит, как разбирается в электрике. Другому не дано. Были б живы родители, хороший парень из него получился. Я это к чему лопотал. Сталин тоже был вором. А отними жестокость, может совсем хороший мужик получился, и не проклинали бы за Колыму. Ведь сколько путнего сделал для людей, да только все забыто. А жаль. Память нельзя сеять нигде.

—         Ну да, за мать его благодарить должна,— вскипела Варя.

—         Она по оговору попала. А вот старост и полицаев правильно наказывал. Никого из них не щадил. И о фронтовиках заботился, о детях. Если бы такой плохой был, чего ж все ревели, когда он умер? В Москву на его похороны вся страна ехала. Последние копейки на эту дорогу отдавали. Думали, конец света наступил, коли Сталина не стало. Даже здесь, на Колыме, на простыни написали: «Да здравствует Сталин!». В землянках углем на стенах писали. А ведь это те, кто отбыли на Колыме немалые сроки, может навсегда здесь остались, но с его именем.

—        Дураки! Что еще скажешь,— пожала плечами Варя.

—         Они с его именем в бой шли и погибали. Победу одержали. Найдите мне еще одного, чтоб люди головы за него ложили. Не сыщете. А вот за Сталина дорогу проложили, целую трассу. И она до сих пор людям служит, единственной дорогой на Север, в каждый поселок и до сих пор за это спасибо говорят.

—         Мне эта дорога, не будь мамкиной могилы, сто лет не понадобилась бы!

—         На Севере много людей живет, ты не единственная. Сталин так и остался частью нашей жизни и истории. Все остальные — временщики. Никто добром не помнится. А с ним немца победили, страну из руин и голода подняли.

—         Не агитируйте меня за Колыму. Я ею сыта по горло и ничего доброго о ней не скажу. Всю жизнь мне изувечила и не только мне. Хватит нам злить. У вас своя судьба. А у меня в ней все отнято. Мне б не восторгаться, проклинать ее за все. Может, она создана для сильных, или очень подлых людей, короче, для воров. Я уважаю нормальных, с кем не страшно жить рядом и нараспашку открыть душу, не прячась в своем доме под одеялом от стукачей и фискалов.

—        Варя, от этих ты и сегодня не денешься никуда. Поменялась выставка, а суть осталась прежней.

—        Почему же ты ушел из органов, если так? Почему тебя выгнали? — изумился Иванов неподдельно.

—         Слишком высокое место занимал. Послушным был. И теперь не могу согласиться с вашими убеждениями. Вот ты возьми хотя бы Султана. Прекрасный сторож, но зверь он и есть зверь. Волк, одним словом. И случись что, он перед стаей свою голову за твою подставит. Сколько ни корми его, придет время, все равно сбежит к своим. Иного быть не может. Хотя я не говорю, что он плохой. У него свой инстинкт, его не переделать. Так и у других. Каждый живет своим умом.

—        Ну, а как же твой Аслан? Почему этот переделался?

—        У него дети появились, две дочки. Он не хотел, чтоб стали воровками. Понимал, что их ждет. Он себя мог не жалеть. А детей убережет от своей доли. Он рос сиротой. Колыма родителей отняла. У его дочек и отец, и мать имеются. Эти если и будут знать о Колыме, так только с его рассказов. Их сердца не коснется холод. И эти сюда не приедут. Их сердца не обморожены, судьбы в порядке и в жизни никогда не наступит полярная ночь. Их есть кому уберечь и удержать...

Игорь пошел на кухню, захотелось человеку пить. А тут, как снег на голову, внезапный стук в дверь, мужик присел от неожиданности. Показываться перед кем-то в нижнем белье, конечно, не хотелось, и Бондарев прикрылся занавеской от дверей, перебегать с кухни в комнату было уже поздно. В дом вошла старуха и вместо приветствия спросила:

—        А то ли верно брешут, что ты враз двоих мужиков зацепила. Во, боевая! Тут хоть бы половинку урвать и то радость! А ну, показывай обоих! Что за залетные у тебя пригрелись? Каким ветром их надуло? Не то я одна тужу в своей избе. Тут же, сразу двое! Да говорят все ненашенские, столичные!—уперлась взглядом в Иванова.

—        Баба, этот много моложе тебя. Ему даже шесть десятков не исполнилось.

—         Во глумная! Мужика не этим меряют, иль забыла? Пусть покажет на что гожий, тогда и я скажу, сколько ему лет,— рассмеялась бабка и, заглянув в рот Евменычу, скривилась:

—         Мать родная, ни одного своего зуба, все вставные! Даже спит в очках. Это для чего? Ничего родного нет. Вот это мужик. А морда толстая. Видно, жрет много,— оглянулась на Варю и увидела за ее спиной Бондарева.

—        А этот шкелет на что по хате голиком ходит. Глянь, грудь как у моего петуха, только без перьев. А снизу все цело? Ну да ладно, теперь разглядим, выходи наружу, выбирать будем!

—         Говорю, не ломайся, не то сама достану. Я тут таких видела, тебе и во сне не снилось. Вылазь с занавесок. В гольном виде даже удобнее смотреть, всего ощупаем и осмотрим.

—         Нельзя? А почему? Ты при исполнении служебных обязанностей? А кто про это знает? Мы ж служебное не тронем, только твое, родное. Ну, покажись! — выволокла Бондарева из кухни. Тот, сверкнув тощими ягодицами, хотел нырнуть под одеяло. Но бабка зажала его меж колен:

—         Не спеши, касатик, не убегай. Я ж голого мужика лет двадцать не видела. Вся душа изнылась. А ну, постой, дай глянуть, може и на человека не похожий! Куда бежишь, козлик мой спугнутый. Я же без фулиганству, только глянуть. Тут от сугроба до сугроба одни волки, мужиков забыли какие есть. Дай наглядеться,— но Бондарев уже влез в постель. И оттуда не без страха следил за бабкой.

—         Настя, ты с поселка или в него навострилась? — отвлекала Варя бабку.

—        Кой черт! Обещали мне, как колымчанке пенсию повысить. Я целых два месяца ждала и не выдержала, сама поперлась. И требую, как полагается:

—         Где моя пенсия? У кого ее из-под хвоста вырвать? Отдавайте сами добром, пока я вас не достала. Ну, скажу тебе шухер подняли на весь свет. Брехали про прибавку, а сами по десятке добавили. Ну, я тут все им высказала! Во, кровопийцы! Даже с нашими копейками не расстанутся. Десятку суют в нос и гонят меня в шею. Так я им за такое обращенье все столы раком поставила. В другой раз пригрозила самих кверху жопой вздернуть.

—        А мне сказали, что эта прибавка особая, только коренным колымчанам, кто не меньше двадцати лет тут прожил безвыездно,— сказала Варвара.

—        Чего? Задохнутся пыль жопой ловить. Ишь шустрые! Мы что, просились сюда, иху мать! Да я им за такое все на свете вырву! Один уже был такой. Мы и его пережили, всех не постреляешь. А кто живой останется, тот за жабры словит. Так вот я ту десятку им на похороны отдала. Пусть веселятся за мой счет. Они за это обещали меня в КГБ всунуть. Ну а я ответила, что поздно взялись пугать. Я уж всего отбоялась. Послала их всех, куда меня папашка по бухой посылал и спросила:

—        Если мало, добавлю! Но с такой прибавкой ко мне не подходите! Я и вас вместе со Сталиным в заднице видела. Если даете, то разжимайте ладонь.

—        А они говорят, что Сталин нас облагодетельствовал,— оглянулась на Бондарева. Тот, то бледнел, то краснел. Он понимал, в чей огород летят камни.

—       Жаль, меня тогда не было. Я бы им полную глотку этой благодарностью напихала. Сдохнуть мы и без его помощи могли. А вот выжить никто не подсобил, чтоб они задохнулись.

—       Да успокойся, Настя! Что нам до них? Мы, как бы там ни было, живем без их помощи!

—        Ага! Знаешь, чего эти изверги предложили мне? Чтоб я в сторожа согласилась на полставки к ним пойти. Во, размечтались! Как работать, так целый день, а получать только половину. У них сторожей не хватает. Платите как надо, сыщете. А то ишь, умные! Это они мне доброе сделать хотят. Да я и на свою пенсию проживу. Уж как бы ни было, побираться к ним не хожу. Сама себя обеспечиваю. Они мне за все годы ни одного ремонта не сделали. Только обещают все. Заботятся о нас. Вот попробовали б они с наше победовать. А то приехали на все готовое.

—         Но вы тоже не в землянке жили, когда сюда приехали? — встрял Бондарев.

—         А ты, суслик сушеный, помолчи! Мы, когда нас сюда пригнали, вообще в болотине жили. Четверо детей, да мы с мужиком. Пожрать нечего было, под детей стелить нечего. Мох надерешь днем, а вечером на него ложимся. Одну клюкву ели. А от нее кроме поноса, ни черта. Хлеба как дадут, не знаешь, что с ним делать. Одному ребенку не хватало. От лихорадки и дизентерии всякий день детва помирала. А что сделаешь. Ну, грибов подсоберешь, ягод, мужики рыбы наловят. А уж если повезет оленя убить, это ж целый праздник. Сами даже не нюхали, все детям отдавали, в них вся забота и боль. Сами терпели, как могли. А куда денешься!

—        А где же муж ваш? — выставил нос Бондарев.

—         От туберкулеза помер. Лечить было некому. Он на руднике золото добывал с другими мужиками. Потом старший за ним потянулся. Все ж заработки лучше, чем на трассе, но и их не хватало. Меня на промывщицы определили, золото мыть. Через полгода самый младшенький помер. Сырости не выдержал. В землянке все чахоткой переболели.

—        А чего дом не поставили?

—        Да кто б дал? Мы ж подконвойные. А бараки хуже землянок. Это ради детей нам разрешили в них жить. В бараках пачками помирали. На здоровье никто не смотрел. Шевелишься, значит, вкалывай. А коли застоялся, получишь прикладом по горбу. Большой иль маленький, на это не смотрели. Хлеб даром жрать не давали никому. Только на праздники порцию увеличивали.

—        С кем же младшие дети оставались?

—         С нами были, куда их денешь. Так все. У нас детсадов не было, больниц тоже. Бабы рожали в болотинах. Какая успеет до землянки доползти, считай, повезло. Пару дней отлежалась и снова на работу. А коли помер человек, хоронили наспех. Уж, какие проводы, помянуть некогда. К вечеру забывали, что кого-то не стало.

—         И сколько вы так мучились?

—        До самой смерти Сталина. Тогда уже казалось, что просвета не будет. Но, тут всякие комиссии понаехали. Давай каждого записывать. Про все спрашивали. Ну и многих в то время повыкинули. Кого куда. Иные уже не хотели с места срываться. Ну, вот мне к примеру. Мужик и двое детей тут остались. Куда двинусь? А за могилами кто досмотрит? Ну, порасселили всех. Кого куда определили. Иные зоны позакрывали. На их место людей впихнули. Все ж под крышей. Там уж всяк свое жилье сколачивал. Уже в шею не колотили. Выходные стали давать. С харчами полегчало. Власть переменилась. Но все ненадолго.

—        Это ж Хрущев пришел?

—        Да нам зачем их помнить? Мне политика до задницы. Помню, что людей пачками с зоны вывозили. Видать, потому что кормить стало невмоготу. А нам деваться некуда. Мальчишек моих вскоре в армию отправили, на службу. Они как уехали, так и по эту пору не вертаются. Ни одной весточки от них, все неграмотные как пеньки пооставались. Так и не знаю, где они и что с ними,— вздохнула Настя.

—        Давно одна живешь?

—         Почитай, всю жизнь. Уже вовсе озверела. Не подмочь, не словом перекинуться не с кем. Что сыч в дупле живу,— пожаловалась баба.

—        А искала детей?

—         Конечно. Да без проку. Сюда что попало, то пропало. И их послали не дальше Колымы. Она не маленькая. Попробуй, сыщи.

—        Ох-х, Настя, как же живешь одна. А вдруг заболеешь? Кто поможет? — пожалел бабу Иванов.

—        Да мы уже привычные ко всему. Колымчане — народ не разбалованный. Нам некогда забываться. Худо ли, бедно ли, сами везде справляемся. Такую долю Сталин подарил.

—        А чего в свою деревню не вернетесь?

—         Нету там никого, заколоченная вся. Как стали налогами душить, народ убежал в город. Кому охота задарма в говне целыми днями ковыряться. И никого не сыщешь, чтоб вдвух жить, чтоб кто-то помог. От деревни, как черт от ладана, все бегут. Оно и понятно. Мужиков в городе не хватает. В деревню кто пойдет, всяк ищет, где полегче кусок заработать. Вон вашего кузнечика уговаривала, не поддался. Ему тоже особые условия подавай. А где их набраться? — ухмыльнулась баба грустно.

—         Я, надысь Верку навестила. Та вовсе без мозгов живет. Все своего старого козлика ожидает, чтоб в город ее забрал. А глянула бы на себя в зеркало, дряхлая коза. От ней со страху мыши из хаты разбежались. Только и знай красится, полоумная карга. В доме ни корки хлеба. Ты занеси ей по пути. Как бы не хорохорилась, и она жрать хочет. Все ж своя кикимора. Все рассказывает, как во сне своего лешака видит. Ты б подкинула ей на ночь одного. Глядишь, веселее задышала баба.

—        Ты тоже за хлебом пришла? — спросила Варвара.

—        Если есть, дай буханку. Не откажусь.

Когда Настя ушла, Варя пригорюнилась.

—         Вот и дети есть. Целых двое сынов. А толку ни от одного. Некому бабе помочь ни в чем. Го без хлеба, без дров сидит. В холоде и в го- поде. Ну, приду, помогу, надолго ли ей хватает? Кое-как до весны дотянуть. А дальше снова ждет. И сколько ей мучиться. Мальчишки, неведомо, живы иль нет. Если и живы, о матери совсем забыли. Всю память выморозила с них Колыма. Да и кого сюда потянет. Все от нее бегут.

—        Оно и вам не мешало бы уехать отсюда. Ну, зачем мучаетесь, за что?

—        У меня тут мать. Ее одну не брошу,— настырно твердила женщина.

—         Варя, а разве для себя пожить не хочешь?

—        Как это?

—         Ну, в квартире, с удобствами, ни о чем не заботясь. Ведь для чего-то каждая из вас копит деньги. Вы их с собой на тот свет не заберете. Гам они не нужны. Так хоть здесь с толком примените. Купите квартиру, меблишку, заживете человеком. Может, замуж выйдете. А на могилу к матери приезжать можно. Главное, помнить ее в душе, как многие живут, не лишая себя элементарных удобств. Зачем же каждый день мордовать себя?

—        А куда Султана дену? Он же пропадет один без меня!

—        Султан уже взрослый. Его пора отпустить на волю, самому пора жить. У вас он как в клетке мучается. Испортите зверя. Он уже взрослый. Чего на хлебе сидит. Ему пора мясо, да с кровью, досыта,— говорил Игорь Павлович. Волк, глянув ему в глаза, свирепо зарычал.

—        Зверюга! Тебе же лучшего желаю,— отвернулся Бондарев. И вспомнил:

—        Вот тогда, при Сталине, волчьи шкуры сдавали в госпромхоз. Деньги за это имели неплохие, люди носили волчьи шапки, рукавицы. Даже куртки шили. Сейчас ничего нет. Живые бегают стадами. Разве это правильно? — возмущался Игорь.

—        А о ком заботиться? Нас тут жалкая горсть осталась. Порвут кого в клочья и никто не узнает. Вон в прошлом году на меня стая насела. Еле отбилась.

—        А я слыхал, двоих контролеров порвали. Мужиков. Те приехали старателей проверить, их добычу. А где им взяться? Некому нынче золото мыть. Не до него. Самим бы прожить хоть как- то. Эти же зашли в хату и спрашивают:

—         Где ваши мужчины? Золотишко моют? Мы с Настей глаза вылупили. Какие мужики, где они у нас увидели старателей? Да мы мужиков уже сколько лет не видели. Смех разобрал, глядючи на проверяющих. Они же не поверили. Полезли по балкам и оврагам. Ну и напоролись на хорошую стаю. Оружие у них, может, и было. А вот пользоваться вряд ли им умели. Прижучили их сразу кучей. И разнесли так, что мы ничего не услышали. Только потом узнали, по башмакам и курткам, что загубили контролеров волки. Сожрали вместе с документами. Эх-х, дурье!

Да разве можно самим ходить по незнакомым местам? Мы уж сколько лет тут живем, а на такое не решились бы.

—         Волк — серьезный зверь,— согласился Бондарев и, вспомнив, рассказал:

—         Послали мы проверку к старателям. Что- то уж очень мало золота сдавать они стали. Вздумали их проверить. И сразу две группы послали в разные направления. Ну, и что думаете, обоим не повезло. Одни в овраге чуть не утонули. Глина под ногами поехала и сбросила с себя на самое дно. Кое-как живыми выбрались. Вторых волки в болото загнали и там сожрали по одному. Ни одного из них не спасли. И все равно присылали к нам комиссии и после тех случаев. Даже женщин посылали. Этих-то зачем? А пару раз сотрудников безопасности подкинули. Ну, этих не сожрать. Они наглей волков. Все как один стрелять умели метко. Уложили с пяток зверюг, те и отступили. Поняли, лучше не связываться и уносить ноги, покуда живы. С тех пор в тот овраг не совались стаи. Побаивались новой встречи.

—        А кого из своих боялись? — спросил Иванов.

—         Приисковиков опасались. Особо Тимура. Он золото не мыл, в столовой работал кавказский черт. Но всегда и всюду ходил с ножом, на какой десяток волков нацепить можно и сделать шашлык. Он никого не боялся. Сам навстречу стае выходил. Один. И его, даже ни разу не покусали. А сам всегда с трофеями возвращался. Но хитрый, как змей,— рассмеялась Варя и продолжила:

—         Он и пальцем не шевелил. А золота уволок больше любого старателя. Тимур положил у порога чугунную решетку и велел всем тщательно мыть и вытирать об нее подошвы сапог, чтоб не марать полы в столовой. Ну, мы слушались. Оказалось, он в конце дня промывал всю грязь и столько золота собирал с наших сапог, что нам и во сне не снилось. А потом это золото ложил в банки с клюквенным вареньем. Оно единственное проходило, рентген его не брал, а Тимурий, набрав, сколько ему надо, навсегда уехал с Колымы. Озолотился по макушку, вовремя остановился. А может, кто-то его предупредил и уехал навсегда. Вместе с поварихой смотались. Ох, и довольные были люди! Но, правду сказать, обеды у них всегда были вкусными и дешевыми. На этих никто не обижался. Они тоже не сетовали. Вот ни у кого столько ума не хватило, под самым носом КГБ спокойно золото имел каждый день. А ведь работал немало, целых три года. Никогда ни с кем не ругался, со всеми шутил, смеялся. И уехал другом каждому.

—        Сталин был жив тогда?

—        Даже не помню. Но Тимурию все были по фигу. Сообразительный человек. Второй такой не появлялся.

—        Хитер мужик! — крутнул головой Игорь и продолжил:

—        Всякое слышал, но не такое.

—         Да что там Тимур? Он как приснился. Был недолго и будто испарился. После него узбеки появились. Ну, это совсем не то. В столовой грязь, цены высокие. Люди к ним походили недолго и ушли.

—        А сами узбеки долго были? — поинтересовался Игорь Павлович.

—        Через полгода разорились и уехали, проклиная все. Никто их не признал, даже сама Колыма.

—        Как так? — удивился Игорь.

—        Эту столовую то проливные дожди заливали, то снегом засыпало по самые не балуй. Один раз их еле живыми выволокли наружу. Больше рисковать не стали. Да и верно, не по климату им наши места. Никто о них не вспоминал и долго не помнил.

—        А потом кто работал в столовой?

—        Закрыли ее, расформировали. Узбеки ее так обосрали, что туда уже никто не хотел идти работать. Так и назвали проклятым местом, где нормальным людям делать нечего. Всяк своим обходился. Оно так удобнее и сподручней.

—        Ну, женщины, понятное дело. А вот мужики, им как?

—        Зэкам на трассу баланду привозили всегда. А семейные и детные перебивались как могли. Конечно, впроголодь жили. Но что поделаешь? Это лучше чем в бараке или в землянке ютиться. В избе хоть что-то на человечьи условия похоже и дети здоровее стали. Моя мамка хоть и постарела сильно, в доме все ж выровнялась. Не допекали ее ломота и хромота. А вот мужик — отец мой — сдал совсем. Колыма его окончательно добила,— вздохнула Варя тяжело.

—        Варя, здоровье может подвести где угодно, не обязательно на Колыме. Вот я в своей деревушке жил, на материке. Вдвоем с братом одни штаны носили, босиком по снегу бегали. И ничего с нами не случалось, никто кроме матери не болел. А она всю жизнь на спину жаловалась. Из-за нее смерти себе просила. Тут же,  обутый, одетый, так простыл, что уже сколько времени в постели валяюсь. Тут дело в возрасте, в нервах, да мало ли от чего может прихватить. Вот тот Тимурий с Кавказа, какой в вашей столовой работал, совсем к климату не был приспособлен, а небось, не болел?

—        Никогда! — подтвердила Варя, добавив:

—         Некогда ему было. Он работал. Да и характер у человека крепкий, не гнилой. Хотя не худой и не полный. А в студеной воде вместо бани вымоется и ничего. Никакая красота не одолевала, ни сопли, ни слюни. А мы чуть что расклеились. Сколько лет на Колыме живем, а все не приспособились. Закалки не получилось, хоть тресни.

—         Знаешь, Варь, у нас в редакции старая женщина уборщицей работает. Она и сторож, и дворник заодно. Сутками вкалывает. К дедовой постели боится подходить. Как ляжет, так ребенок рождается. Вот так десяток наваляли. Нищета непроходимая, а дети, один другого лучше. Я это к чему клоню, детей надо было рожать. И чем больше, тем лучше.

—        Сашок, голубчик, они тоже разными получаются, хотя в одной семье живут. Глядишь, какой-то с десятка обязательно кривым будет. Как по закону пакости, обязательно паршивый утенок вылупится. Даже мамка так говорила, чем больше нянчишься, тем горбатее дитя.

—        Игорь, ты со своим сыном много возился?

—        Когда? Я его только спящим видел. Только при отъезде лицо увидел. И сразу сомненье взяло. А мой ли он? Ну да что теперь? Я не возился, как другие. Все некогда было, да и не мужичье дело детей растить. Это когда уже взрослым станет...

—        Вот и опоздал. Просмотрел сына. Теперь бы вдвоем жили.

—       А зачем? Мне и самому неплохо. Не хочу и не люблю жить с оглядкой.

—        От кого? От сына?

—       А хотя бы и от него. Я с детства никому не доверял. Даже матери.

—        Врожденный чекист. Такие никогда не имеют друзей и до старости живут одиноко. Их подчас хоронить некому. Потому что всю жизнь в сиротах, одиночками живут. Ты, пока не поздно, меняйся. Журналисты — совсем другой народ. Если невзлюбят, то тоже навсегда. И никогда не признают.

—        Рано меня отпеваешь. Я думаю еще пожить. Да и лет немного.

—        Я не отпеваю. Предупреждаю тебя,— насупился Иванов.

—        Меня учить не стоит. Староват уже. А для себя выводы делай. Сколько раз на друзьях горел. Счету нет.

—        Ты мои ошибки не считай. Они естественные. Да и не жалею о них. Я живу сердцем, немного разумом, но никогда не по расчету, как ты. Если человек ниже рангом или по должности, даже здороваться не будешь, сочтешь для себя унижением. Вот я так не могу. Руку, как сердце, держу открытой. Пусть в ком-то ошибусь, не велика беда. Зато от каждой встречи и знакомства выношу что-то новое.

—         Вот и я так,— поддакнула Варька и, выглянув в окно, сказала:

—         Опять Аслан приехал. Ну, тот, с Кавказа. То ли азербайджанин, то ли грузин. И вовсе неважно, какой он нации. Здесь он свой. И горе у нас общее. Хороший человек, да только жаль, что на его пути все Бондаревы попадались. Поменьше бы таких встреч. Глядишь, пореже у людей были бы встречи с Колымой.

—        Пойду познакомлюсь с ним,— встал Игорь. И его на диво никто не остановил.

Едва Игорь Павлович вышел за дверь, за домом послышался выстрел. Варя пулей выскочила из дома, увидела почти у забора старого человека с ружьем, направленным под крыльцо. Оттуда слышался отчаянный скулеж Султана.

—        Дед Федя! Остановись! Не стреляй, а то я тебя загроблю! Это мой пес! Какое право имеешь его стрелять? Или ты ослеп, старая чума? Зачем домашнего пса губишь? Он мой! Не трогай. А то самого уделаю! — кинулась баба на охотника.

—        А почему не привязываешь и метки нет у него? Где ошейник? Тогда бы не трогал. Но ведь это не пес! Сущий волк! А этих зверюг надо бить повсюду!

—        Дед! Здесь мой дом и хозяйничать тут не позволю никому. Султан у меня в сторожах, мой дружок. Не смей трогать! — орала баба, доставая волчонка. Тот отчаянно кричал, не давался хозяйке в руки, рычал на охотника.

Кое-как Варя успокоила питомца, занесла в дом. Осмотрела. Старик задел лапу, и Султан пытался ее зализать. Но мешала боль. Мужик стоял растерянный.

—        Какой черт тебя принес. Почему по чужим подворьям охотишься?

—        Я думал, он случайно заскочил.

—        Тебя сюда никто не звал.

—        Варька, не ори! Три дня назад пацана покусала стая, когда в школу шел. Чуть насмерть не загрызли. Вот и попросили люди отстрелять лишних. Ладно, у меня курицу сожрали и то жаль, а человека и подавно. Коль держишь зверя, не выпускай из хаты. Ведь не только я, любой пристрелит и не чхнет. Это же волк!

—        Он никого не тронул и не обидел. Ему дай курицу, не будет знать, что с нею делать. На сплошном хлебе живет. А ты окалечил. За что? — гладила Султана.

—        Не вой. Подскажу тебе, как быстро вылечить твоего зверя. Через тройку дней все позабудет, не кричи.

—        Старый ты змей!

—        Сама не молодка. Лучше бы чаем напоила. До костей продрог. Да вот возьми мазь. От всех порезов мигом лечит.

—        Не надо! Своим способом вылечу,— достала из печки теплую золу и, почистив рану, присыпала золою густо. Султан визжал, скулил, он вскоре успокоился, когда Варя положила его на одеяло возле койки. Волчонок поджимал под себя лапу, злобно косился на Федора.

—       Ты не злись. Откуда я знал, что ты домашний,— смотрел, как Султан уплетает хлеб.

—        Я тоже двоих таких вырастил. Теперь к дому стаи не подходят. А то раньше от них спасенья не было. Нынче внуков в школу провожают, обижать никому не дают. Но, невестку не любят. Брешется она на них. А волки свару не любят. У себя в логове за это наказывают. Грызут за бока, как только начинают подрастать. А и слушают только мужиков. Как тебе удалось приручить— не знаю.

—        А куда ему было деваться? Окрест мужиков нет, пришлось признать,— поставила чай перед человеком.

—        Дочка письмо прислала недавно. На материк зовет. Купили дом. Значит, понадобились хозяева. Сами с мужиком целыми днями на работе. А дом один оставлять нельзя. Город — не деревня, всюду догляд нужен. Но, честно говоря, покидать нашенские места неохота. Привыкли мы к ним, сжились. Там все чужое.

—        В своей деревне чужое? — встрял Иванов.

—         Оно своим давно было. Нынче никого в живых нету. А в городе несвычные. Где ягоду, грибы, рыбу взять? Мы мало чего в сельпо берем. Вона с неделю взад оленя приволок. Теперь мяса надолго хватит. Бабка котлетами забаловала. Внук уже волчат ими угощает. Играет с ними, как с родными братами. Друг через друга сигают. До самой ночи балуют. А вот к охоте не могу приучить. Жалостливый растет, как девчонка.

—        Значит, добрый будет.

—         Каким будет, только Бог знает. Вон старуха Миколаевна, попросила снег с крыши скинуть, от трубы, так не полез. Послал ее в задницу и все на том.

—      А чего так-то? Почему не уважил старую,— удивилась Варя.

—         Ежа просила, чтоб жир с него вытопить. А его внук поймал, чтоб мышей в доме переловил. Миколаевна убить ежа порешила. Внук и озлился. Всякому свое дорого. Не дал дружка в обиду. Оно и верно, мал звереныш, а полезный. В неделю справился с мышами, всех сожрал. На молоке так растолстел, скоро как бабка будет.

—        Ну, а на материк к своим поедете?

—         Не знаю! Старуха хочет, а я нет. У ней маленький городишко. А у меня целая Колыма. Она мне своя. Случается, за день по три зайца приношу. Мои без мяса не сидят. Даже внук на материк не хочет. Он тут научился на лыжах ходить, не боится холода. Привезли его к нам задохликом, нынче такой мальчонка вымахал, рослый, крепкий, настоящий колымчанин. А и в доме все есть. Харчей полно, любые. Не бедствуем. Хоть и без детей, сами живем. Все дети и городах. Специалистами поделались. Чего им тут надо? А и мы с бабкой без них обходимся. Ничего не просим и не жалуемся на них. Да и, слава Богу, все дети путние удались. Всего хватает. Вот только что порозь живем.

—        Ай, дед, это не беда. Пусть к нам в гости приезжают, хоть отдохнут от души от своих городских забот.

—         Не смогут. Сына с работы не отпустят. Он уже просился. Да заменить некем, так и сидит в своем городе, как лишай. А ведь и охотник, и рыбак заядлый. Жаль его, такой мужик киснет! Ну, что там у него? Водка да бабы! Чистого воздуха глотка нет, не то, что у нас на Колыме!

—        Дед, а как ты на Колыме оказался? Сам приехал или под конвоем пригнали? — поинтересовался Иванов.

—         Кто ж сюда своей волей объявляется с деревни? Так вот и я! Председателю колхоза в морду навалял. Он меня вместе с мужиками на ферму послал, на субботник. Велел там все вычистить под метелку, чтоб в домашних тапках можно пройти. А тут аккурат Пасха. Об чем до того думали? Все загодя надо справлять, а не на праздник. Я и сказал про то. Председатель озлился. Назвал контрой, негодяем. И это при всех уважение отнял. Ну, побил ему морду. Да видать шибко достал, довел меня бугай. Вот так и получил восемь лет как враг народа. Отсидел шесть лет, трассу строил. Но на седьмой реабилитировали. А мне куда деваться. Я уже тут привык. Дом построил, детей вырастил, заработки у меня пошли неплохие. А на материке кому нужен? На их трудодни не прожить. Так вот и остался. Не я один. Меньше председателей — легче жить. Устроился в госпромхоз. Ходил на волка, на медведя. Постепенно сами на ноги встали. Так вот и привыкли. На материке фискалов и стукачей полно. Тут никого. Одно зверье во всей округе и сам себе хозяин повсюду. Ну, зэки с трассы поуехали, а мы остались в коренных. Уж сколько лет минуло, все в своем доме живем и никуда не двигаемся с места.

—        А по детям не скучаешь?

—         В прошлом лете был у них. Чуть живой остался. Город небольшой, но такой пыльный, шумный, грязный. Спать неможно. До ночи орут и люди, и собаки. Машины с трамваями уши надорвали. До утра заснуть не мог. Только начну дремать, троллейбус звенит, я голову под подушку, но и там трамвай достал. Кажется все люди посбесились. Пошел спать на чердак. А там наркоманы. Что было — не передать. Хотели и мне дозу влепить за знакомство. Я не дался. Тогда прогнали. Ну, их много, пришлось уступить. Я в подвал, там еще хуже. Вернулся домой и заснул в ванной. Четыре дня мучился. Ну, так бы оно ладно, но ванная совмещена с туалетом. Сам понимаешь, какое неудобство. Больше не вытерпел, поехал в деревню, чтоб хоть там, на свежем воздухе отдохнуть. Пока добрался, я чуть в пыли не задохнулся. Приехал, того не легче. На туалете нет дверей, стекла выбиты, пьяный сосед резвился. В доме грязь, мухота. Пока все в порядок привели, три дня потеряли. В огороде сплошные лопухи, ни одного куста картошки. Все, что было съедобное, сосед на закуску пустил. Да еще требовал благодарность за присмотр. Я чуть брехаться не разучился от удивления. В деревне три бабки все время меж собой грызутся и всегда пьяные. Каждое утро на опохмелку просят. Одного деда на троих какой год поделить не могут. А он из бражки не вылезает. Так и спит в кадушке. Как не боится? Еще меня к себе в компанию приглашал. Я ему пообещал закуси принести. А сам ноги в руки и ходу. Только меня и видели. Не хочу не их города, не деревни. Я своим доволен и об отпуске даже вспоминать не хочу. Вернулся сюда после гостеваний, неделю только отсыпался и все не верил, что дома. Жаль моих, глупо, никчемно живут, без радости и тепла. Я уже так не смогу. А они удивляются, как можно любить Колыму? Я ее не на какие их блага не променяю.

—        Не повезло с отпуском?

—        Какое там? Пришел на базар, нечего купить пожрать. В магазине тоже самое. Соседи на лестничной площадке все время грызутся. А этот лифт день и ночь гудит. Не дом, а дурдом. Там нормальному человеку жить невозможно...

—        Один на материк ездил?

—         Ну да! А на кого хозяйство оставишь, только на бабку. Я как приехал, враз в баню завалился. Часа три парился. Весь город с себя смыл. А потом спал так, что двое суток даже не вставал по малой нужде. Лишь через неделю старухе своей обсказал, чего навиделся у своих. Она аж плакала меня жалеючи. И слово дала: никогда боле не пущать к детям в отпуск. Вон, ихний малец, не хочет к им в город ехать жить. Настоящим мужиком растет. И Колыму любит,— гордо задрал нос.

—        А где ж теперь твой внук?

—        Капканы поехал проверить, что на пушняк ставил. Он удачливый. С пустыми руками не воротится,— хвалился дед Федор.

Султан уже успокоился. Боль отпустила и волчонок спал. Варя повязала ему на шею яркий пояс от красного платья. Волчонок подергался, но быстро смирился с поясом. И баба успокоилась.

—         Так ты не серчай! Я не понарошке стрельнул, теперь не трону. Выходит, мы с тобой одинаковы, оба волчат держим. И мы своих любим. Я вот с внуком передам ему костей оленьих. Пусть и твой побалуется, зубы поточит. И если что понадобится, приходи запросто. Всегда помогу и выручу, как соседку. Я ж у тебя по пути живу. Чуть в сторону сверни к балке и тут наш дом. Сколько годов рядом живем, ни разу не зашла. А эдак негоже. Мы не просто земляки, но и соседи,— улыбаясь шагнул к двери.

А вскоре вернулся Игорь Павлович. Он был навеселе, глаза сверкали. Бондарев улыбался. Ему было хорошо:

—         Вот это человек тот Аслан. Настоящий клад. Как приятно с таким поговорить. Жаль, что раньше не были знакомы.

—        Да уж познакомились круто. На месяц вперед напился,— сморщился Евменович.

—        А ты не злись. Там и тебе осталось. Я не все выпил. Но, какое вино! Ценондали! Чудесное, легкое, но по башке бьет хорошо. Чуть на лапы встал. Хорошо поговорили с Асланом. Но он меня не убедил. Сталин хоть и не во все прав, но он — история. Его никто не сможет вырвать из памяти человечьей. Колыма не позволит такого кощунства. Хоть сто раз убирайте из Мавзолея, в памяти людской навсегда останется.

—        Смотря как...

—        Я всегда однозначен. Если бы Аслан не уважал Колыму, не приехал бы сюда.

—        Он могилы навестил. Причем Колыма?

—        Она имеет свою силу притяжения.

—        Потому здесь громадный погост!

—         Кладбища есть в каждом городе. Хочет того человек или нет, когда-то уходит и его надо где-то хоронить. Будь это и Колыма, мертвому без разницы.

—         Но здесь гибли невольно, а не своею смертью. Разве можно такое сравнивать? Здесь миллионы лежат. И многие, не за что. Ты это знаешь лучше, чем я.

—        Саш, какая разница, где и когда умереть. Смерти никому не миновать. Финиш будет у всех. Но почему ты приближаешь его, какое имеешь право?

—         А какая разница? Скорей умрет, быстрее отмучается. Жизнь — не та ценность, чтоб за нее держаться зубами. Вон даже Аслан говорит, что не держится за шкуру, но не хочет умирать от чужих рук. Ведь только слабые могут смириться с такою участью, он с таким не согласен. И он мне понятен, уважаю его мнение.

—        Чего ж не уважал, когда четыре раза подписывал ему приговоры к расстрелу?

—        А я сказал. И он понял и не обиделся. Наоборот убедился, что сама судьба берегла. И он жив назло всем. Хотя мать с отцом, конечно, жаль. Их тоже взяли не за что и при первом поводе расстреляли, как многих других. Но если не я, нашлись бы иные. Такое время было, Саша! Заставь тебя под угрозой расстрела, и ты бы согласился.

—       Жизнь можно отдать. Тем более, если ею не дорожишь. А вот совесть, честь и имя никому не отдам. Они одни на всю жизнь.

—         Эх, Сашка, жизнь не газета, ее заранее не прочтешь. Разве знал, что меня такое ожидает. Уж лучше бы на свет не появлялся. Жил бы в деревне, никуда не высовываясь. Ведь это счастье, дышать на белом свете ни от кого не пряча лицо, не отворачиваясь, делая вид, что не узнал. Как жутко проходить мимо угнув голову. И так всю жизнь, будто проклятый, не от людей, от себя бегу и прячусь, потому что много ошибок повисло на плечах. Все не стряхнешь и не объяснишь каждому. Одни поймут, другие наплюют в лицо. Ты говоришь, что поступался честью и именем. Да вовсе нет. Я просто хотел жить. А кому, скажи по совести, охота получить пулю в лоб прежде времени? Жизнь хоть и паскудна, но почему-то все держатся за нее. Неужели считаешь меня дурней других? У тебя ко мне много претензий. Жалеешь, что взял к себе на работу. Но поверь, другие не лучше. А если копнуть хорошенько, так и похуже меня. Просто они давно скучковались. Я много позже их пришел и все не могу адаптироваться, привыкнуть к ним. А и стоит ли теперь? Ты говоришь, неправильно веду себя. Что поделаешь, так воспитан, иначе не сумею. Не могу подстраиваться под каждого. И не сбрасывай со счетов мое прошлое. Оно не у всех такое корявое, как у меня. Но знай, я и впрямь любил свою работу. Пусть не всегда, но случалось, помогал иным, спасал их жизни с риском для себя. Может и мне много раз говорили «спасибо». Не через газету, а тихо при встрече. Но эта благодарность дороже газетной трескотни. Она от самого сердца. Но тебе не понять, что значит вытащить из-под пули и молча вернуть жизнь,— закурил Игорь и продолжил:

—        И я спасал не ради благодарности.

—        А зачем? — прищурился Иванов.

—         Дело попало в руки. Заглянул. Оставить не смог, уж слишком душу задело. Ну, явно, не за что упекли. Кто-то нагло свел счеты. За что- то отплатил. А уж досье всю жизнь вел. Я раскапывал, расчищал, а потом опротестовывал. Сколько раз меня грозили убить, темный угол показывали. Писали на меня доносы, кляузы, откровенную ложь. Ты слишком мало знаешь обо мне. Я не хочу докучать своим прошлым никому. Пусть оно не повторится ни в одной судьбе и навсегда уйдет вместе со мною. Я устал от самого себя. Это самое плохое. Не приведись такое тебе хотя бы на миг. Ты делаешь добрые дела людям. Иногда... Но очень больно попрекаешь. Лучше не быть таким благодетелем, чтоб люди давились таким добрым делом. А уж коли сделал от души, молчи или совсем забудь. Добро не делается для огласки, слышь, Сашка? Этим люди, настоящие мужики проверяются. И помни, быть добрым или добреньким — разные понятия. Не рекламируй себя. Кому надо увидят и узнают. Не стыди меня при всех, себя не позорь. Пусть я не идеален, но и в моей жизни есть поступки, искупающие многие ошибки.

—         Какие, например?

—        О том не я, другие скажут, может, когда меня уже не будет.

—         Игорь, не кокетничай, как баба!

—        Ничуть. Я сказал правду. С тобой нельзя делиться по душам. Вот в этом вся беда. Ты репортер, самая болтливая работа, без удержу на язык. Такое не терплю в людях и стараюсь пореже общаться с тобой.

—        Спасибо за откровенность,— сморщился Евменыч. Игорь Палыч пропустил обиду мимо ушей:

—        Ты считаешься только с собой. Потому получаешь минимум уважения.

—        У тебя его не больше!

—        С меня моего хватит. Зато живут на земле люди. Светло и тихо, красиво живут. Хорошо, что я сумел отвести от них беду, навсегда, насовсем. И хотя я уважаю Колыму, они с нею не знакомы. У них никогда не будет повода увидеть друг друга и проклясть...

—        Игорь, я не знаю, кого ты спасал. Но в те времена всякая сохраненная жизнь дорогого стоила. Рискуя собой, выручал людей. На такое далеко не все способны. Это точно. Я не знаю тех, кто согласится заменить чью-то жизнь своею. Слишком высока цена. В то время хоть прокурора или зэка расстрелять, особой разницы не было. Если хоть одному помог, и на том тебе великое спасибо. Честно говоря, я не уверен, что сам способен на такое,— умолк Александр Евменович. И помолчав, спросил внезапно:

—        Из тех, кого выручил, были знакомые, или не знал никого?

—        По-разному случалось. Бывало, и в глаза не видел прежде. Опротестовал приговор, потому что не согласился с ним, изложил свои доводы. С моим мнением согласились. Человека оправдали, признали осуждение незаконным и выпустили на свободу. Не могу соврать, что это случалось часто. Но было. Люди выходили, зная, что их освободили по прокурорской проверке. Но кто ею занимался, не знали.

—        А разве ты предварительно с ними не беседовал? — удивился Иванов.

—        Конечно, виделись, беседовали, но я ничего заранее не обещал. А проверок и бесед было множество. Какая конкретно помогла, догадаться было сложно.

—        Обидно,— вздохнул Евменыч.

—        Что именно?

—        Даже сказать нельзя. Ведь неизвестно, как поймут. Другой на намек донос напишет. Народец всякий был.

—         Оно и тогда, и сегодня одинаково. Фискалов всегда хватало. Их и сегодня полно. Ну, вот месяца два назад прихватило меня давление, сердце сдало. Ну, я скорее в аптеку. Надрался таблеток по рецепту врача. Сижу, ни жив, ни мертв. А ты поставил меня дежурить по номеру. Я как назло, номер читать не могу. Буквы не вижу. Все перед глазами каруселью крутит.

—        Так в редакции диван есть. Мог бы прилечь, отдохнуть,— вставил Иванов.

—        Знаю.

—        Что ж помешало?

—         Шепот за спиной. Сразу услышал, что я опять ужрался и «лыка не вяжу», что с этим завязывать пора и гнать меня из редакции в шею, чтоб других не позорил. Кто-то к тебе направился. Ну, привели. Ты обошел вокруг, обнюхал, не уловил запах спиртного и вернулся в кабинет, ничего не сказав и не спросив. Я еле живой сидел. Что толку быть среди людей в одиночестве? Сдохни, никто бы не подошел. Короче, устроили Колыму в редакции. Каждому почему-то хотелось опозорить меня. Хотя ни с кем не ругался, никому не сказал ни одного плохого слова. Просто не ко двору пришелся. Вот и выживали меня кто как мог. Вся редакция у тебя побывала. А спроси, что им надо?

Иванов покраснел, ерзал так, будто сидел на горячих углях.

—        Ну, скажешь сбрехал?

—       Да нет. Правду сказал,— угнул голову Иванов.

—        А ты удивляешься тогдашнему времени. Если сегодня все по-прежнему, как нам тогда работалось, можешь себе представить. И не называй нас подонками, сам с такими же работаешь. Ведь ни одного не выгнал из кабинета, не осек и не пристыдил. Даже когда я через час пришел в себя, ты никому не сделал замечание. А значит, сам не лучше,— сказал Игорь Павлович жестко.

—        И нечего меня стыдить,— глянул в окно Бондарев.

—        Все мы не без горбов,— согласился Иванов.

—        Это верно. Плохо, когда эти горбы из души лезут. Вот это не исправить.

—         Поздновато...

—         Знаешь, я до редакции во многих местах побывал. Работа была, это я точно знал. Но мне отказали, не взяли на работу, не захотели сотрудничать с бывшим прокурором из опасения. Ну, а теперь краснеют при встрече. Неловко им. А я жалею, что в свое время не попались мне на Колыме.

Евменыч, услышав такое, побледнел.

—        Скажешь — неправ?

—         Игорь, не стоит быть столь категоричным. Люди все разные, а ты каждого хочешь пропустить через Колыму. А ведь они и без нее немало пережили. И я не склонен к твоей оценке. Вон у нас Шатилов работает. В него за фельетоны дважды стреляли. Ногу повредили, ходить не может. Но от фельетонов не отказался человек. Еще борзее писать стал и никого не боится.

—        А стрелявших нашли?

—         Нет. Все в потемках случилось. Милиция искать не стала. Шел снег. Все следы занесло. А Шатилов чуть не умер на дороге. Поздно из редакции возвращался. Кое-как сам дополз до дома и вызвал скорую. Те не довольствовали, что поздно позвонил, отругали человека. А он до сих пор хромает и нога болит. Второй раз в руку попали. Пуля скользом прошла, обошлось благополучно.

—        Да, трудно ему! — согласился Игорь.

—        А Козловскому как пришлось? У человека куча детей. Он написал критический материал по стройучастку. Так его целой бригадой били. Полгода в гипсе лежал. Строители мелким штрафом отделались. Вот так наши жизни ценят. Живой и радуйся. Да все хулиганьем мечены. А вступиться некому.

—        Досадно...

—        Девчонку, практикантку нашу, едва в речке не утопили. А редакцию, даже вспомнить стыдно, к девятому маю всю в свастику уделали. Мы ее перед этим и помыли, побелили, но кому-то вздумалось нагадить. Конечно, не дети устроили эту пакость, кто-то из взрослых недоумков. А спроси, зачем?

—         Кого-то разделали под орех. Вот раньше заставили бы найти виновного и наказали бы сурово. Может даже Колымой. Но теперь вседозволенность. Вот и безобразничают. Творят, что хотят.

—         Нет, Игорь, лучше забелить свастику, надрать уши хулиганам. Но только не наказывать Колымой. Это уже крайность на грани жестокости. Пусть человек сердцем поймет ошибку и сам ее исправит. Но не кровью и жизнью. Я против варварских методов.

—         Зато это наказание помнилось бы всю жизнь и жило бы в памяти поколений.

—         Не надо зверств. Все мы люди, случается, ошибаемся. Но и наказание не должно быть свирепее проступка.

—        Тут у нас разные мнения,— не согласился Бондарев.

—        Мужчины, к столу! — позвала Варя.

Даже Султан вылез из-под койки. Ему, как и обещал сосед, принесли кости оленя, Султан долго возился с ними, но потом разобрался, что с ними нужно делать и быстро сгрыз их.

И только мужчины продолжали свой бесконечный спор. Кто из них прав, так и не приходили к одному мнению.

Варя пошла на работу на целые сутки. Собрала в сумку картошку, огурцы и грибы. Выгуляв Султана, завела в дом и, велев вести себя прилично, выскочила из дома. Ей повезло в этот раз. Подхватила попутная машина и увезла в поселок.

—         Послушай, Игорь, может Аслана позвать в дом? Легко ли ему ночевать в могильнике. Какая ни была б закалка, здоровье может дать осечку. Неловко станет,— глянул Иванов в глаза Бондареву.

—      Дом не наш! Варя может обидеться. Сами здесь на птичьих правах.

—        Послушай, а как ему? Ведь впереди ночь. Замерзнет насмерть.

—        У него там есть какие-то приспособления и меховой спальный мешок. К тому ж он здесь не первый раз. Не на одну ночь приехал. А на Колыме не новичок. Этого ничем не удивить.

—         Но я так не могу. Давай позовем. Все последствия с Варей беру на себя.

—        Да будет тебе, я что, не мужик? — накинул куртку на плечи и вышел из дома. Вскоре он вернулся с Асланом, волоча в руках сумки, корзины.

—        Ты садись к печке, согрейся. Уже зуб на зуб не попадает. Зачем так мучиться?

—         Каждый год так езжу, а что поделаешь? — ответил человек, заволакивая в дом бутыль с вином.

—        Жалко будет, если замерзнет. Весь цимес пропадет. Ни вкуса, ни аромата не останется. А ведь издалека вез. Хочется, чтоб сохранилось.

—         Зачем ты мотаешься сюда каждый год, ведь теперь билет сюда дорого стоит! — спросил Иванов.

—                    Все так. Но память дороже. Здесь мои лежат. Оба. Что им скажу?

—         Найми кого-нибудь, чтоб за могилой присматривал. И тебе удобнее и дешевле обойдется. Ну, зачем себя мордовать? — встрял Игорь Павлович, Аслан задумался:

—                   А кто согласится за чужой могилой смотреть? — спросил тихо.

—         Здесь нет чужих, все свои — колымчане.  И ухаживать будут, как за своей. Какая разница,  откуда они? Здесь лежат, по соседству. Договорись с Варей, нашей хозяйкой. Она не откажет, женщина добрая, сердечная, уважит твою просьбу

и поймет!—советовал Иванов.

—         Надо подумать, удобно ли будет вешать  свою заботу на чужие плечи.

—        Да есть у нее время, чего не помочь?

—                   Посмотрим, как сложится разговор,— ответил человек нерешительно.

Аслан грелся у огня, подставив горячему теплу руки, плечи, лицо.

Мужчины понемногу разговорились:

—         Я в прошлом году летом приезжал сюда.  Дожди вконец замучили, каждый день лили, как  из ведра. В могильник столько налило, что вставал в воду чуть не по колено. И обсушиться  было негде. Отсырел насквозь. А когда уезжал,  как назло дождь закончился. Колыма и тут себя показала. Я в самолете улетал домой. От меня  парило, как от самовара, до самого Внуково. Хорошо, что закалка сохранилась, добрался без  болячек.

—        Аслан, а ты к Колыме привык? Ведь много раз был здесь? — спросил Евменович.

—         Привык? Да разве можно к ней привыкнуть? Ведь она все отняла. С самого детства ограбила хуже разбойницы,— закурил человек нервно:

—         Мне в то время и четырех лет не было. Помню, было очень темно. К дому подъехала машина. Я думал, что родственники с гор приехали, какие баранов пасли. Они вошли громко. Подняли мать с отцом, велели быстро собраться, вывели, не дав проститься ни со мной, ни с бабкой, грубо вытолкали во двор, запихнули в машину, надев наручники, и быстро повезли. Куда, з a что, надолго ли, ничего не сказали. Отец оглянулся, увидел нас с бабкой в окне, хотел махнуть, да руки скованы, мотнул головой, влез в машину. Больше я их не увидел. Могилу нашел через много лет. Уже после четвертой ходки. Даже раскопали, убедились, что мои лежат, отдельно ото всех. На телах следы от пуль. Их было много, очень много. Я так и не узнал, за что убили моих. Никто ничего не сказал. Со мною попросту не стали говорить. Отняли родителей молча. А как без них было выжить малышу? Конечно, старшая детвора шепотом мне все объяснила за сараем. Да бабка, та, что ночи напролет плакала. Она меня и вырастила, как могла.

—        А что она могла, старая?

—        Да уж это точно. Я рос не подарком. И узнав, куда делись мои родители, рано повзрослел и многое возненавидел.

—        Кого возненавидел?

—       Ну, прежде всего Сталина. Я все хотел попасть на Колыму, чтобы увидеть своих. И сбылось... В четырнадцать этапировали. В шестнадцать первый раз приговорили к расстрелу. В газете дали, что приговор приведен в исполнение. Тут бабка залилась слезами. Я был ее единственным и любимым внуком. Ну, хрен им всем! Живой остался. Хоть занимался фарцовкой. Деньги делали. Натуральные. Не отличить от казенок. Только номера подвели. Они все оказались одинаковыми, что и подвело. А сгребли не только меня. Всю братву. Вместе мы и смылись, «залегли на дно» в Прибалтике на целых пять лет...

—        Да, искали вас долго. Но вы словно испарились. Нигде не наследили. Будь это просто кража, давно бы вас забыли. Но это фарцовка, да еще какая грамотная. Весь угрозыск на уши встал. Но... Бесполезно. Вас не было нигде. А потом случайно наткнулись. Сгребли всех в кучу и снова на Колыму,— дополнил Игорь Павлович хрипло.

—         Не знаю, кто кого больше измотал, по каким зонам нас не кидали. Все старались разъединить, а мы смывались и кучками и поодиночке. Сколько раз по нас стреляли, счету нет,— вздохнул человек.

—         Ни за одной бандой столько не гонялись, сколько за вами. Четыре начальника зон были уволены с работы за ваши побеги.

—        Я и один смывался! Дважды!

—        Знаю! — согласно кивнул Игорь.

—        А ты откуда знаешь?

—        Высчитал. Но догонять не стал. Уж очень красиво ушел. А значит, такому жить надо,— усмехнулся Бондарев.

—       Я знал, где ты осел. Там тебя без труда могли взять. Но я не пустил на твой след, ведь ты женился. А семейный, считай откольник. Этот уже в дело не пойдет, детей растить надо. Так мы с тобой простились, не познакомившись и не простившись,— улыбался Бондарев.

И только тогда Аслан понял многое. Исчезли загадки, случайности и совпадения.

—        А почему именно меня спасал?

—        Дело твое на глаза попалось. Необычностью удивило. Тебя даже свои ворюги убить хотели. Потому, не дал им уйти, придержал на Колыме. Они там так и остались, чтобы не испортить тебе семейную жизнь, не сделать твоих дочек сиротами. Это было бы совсем несправедливо и обидно. Не должна жизнь быть сплошным испытанием, а Колыма домом. Живи в своих горах и радуйся всему что имеешь. Ведь у каждой птицы свое гнездо. Не покидай его никогда!

—        Спасибо, Игорь Павлович! Я и не предполагал, что все вот так сложится. Сколько ж я обязан тебе?

—        Это я виноват. Но тоже опаздывал. Особо с родителями. Их убрали в самом моем начале. Тогда во многом не разбирался. Зато тебе сумел помочь. Мне неважно, любишь Колыму или нет, главное, что сумел уйти от нее живым. Такое не каждому удавалось. И уж коли миновал ее когтей, насколько это возможно, будь счастлив. Старайся не бывать здесь слишком часто. Ведь сюда непредсказуемо прилетают твои старые кенты. Их мало, но они злопамятны и мстительны. Тебе не стоит видеться с ними. Я уже стар, могу не усмотреть. А ты береги себя!

—         Бабуля твоя жива? — спросил Бондарев.

—        Жива! Хотя каждый день к своим просится. Изболелась, измучилась, да и старая уже, хотя двоих моих девчонок вырастила. Мы с женой работаем, а она все еще дома управляется. Не сидится ей никак.

—        Тебя ждет?

—        Как всегда! То со мною мучилась, теперь с девчонками. Они хуже мальчишек растут. Все хотят глянуть на Колыму, навестить могилы своих. Я их отговариваю. А они ни в какую. Для них Колыма сказка. Страшная, но реальная. А бабуля даже это слово слышать не может, душу у нее отняла Колыма. Как слышит, так в слезы. Я ей фотографии привозил. Говорил, сколько тут похоронено. Она после моих рассказов долго спать не может и все молится за всех ушедших, ей каждого жаль. А саму Колыму, вместе со Сталиным ненавидит. Считает, что он здесь на земле ад устроил и все клянет за своих детей. Она и в гробу его не простит за пережитое.

Аслан закурил новую сигарету и сказал сипло, откашлявшись:

—         Меня вором сам Сталин сделал. Отняв детство, лишил всего. Потому и я, воруя, прежде всего его наказывал. Это он такую долю подарил мне. Что после того стоят его подачки. Я их за доброе не считал. Сначала человеком надо быть. Без того вождь не получится. Так и на Кавказе все считают.

—        А воровать давно стал?

—         Как только жрать стало нечего. Я долго не думал. Вспомнил, кто у нас все отнял, кто оставил голодными и нищими, к нему и полез, и магазин. Надо честно сказать, удачливым был. Моя бабуля без куска хлеба не сидела. И деньги у нее были и жратва любая. Ей от моей ходки до другой, всегда хватало. Она не бедствовала. Никогда, ни у кого не просила. Не потому что я такой жадный рос. Не хотел, чтоб нужду из-за него терпели.

—                  А я, сколько ни работаю, все не хватает,— сознался Иванов.

—         Не приведи тебе Бог нашей сытости. Каждый кусок хлеба слезами запивали и давились всяким глотком. И на каждом слове того душегуба кляли. Ведь вот когда-то и его мать родина. Но как такой изверг получился. Скольких он на тот свет отправил. Я уж не говорю о старых, эти хоть пожили, но ведь и детей губил, вовсе ни за что. В Колымских зонах и дети наказание отбывали. А спроси за что? Много ли их домой вернулось? Половины не насчитаешь. Кого за горсть колосков, других за неосторожное слово или вопрос. Большинство молчали, а я делом наказывал. Так оно ощутимее. Зато когда Сталин умер, я впервые в жизни по-настоящему радовался. Ведь вот и за моих родителей ответил. Не прошло безнаказанно. И за Колыму спросилось. За все, за всякий грех и обиду, как и должно было быть.

Аслан усмехнулся и продолжил:

—        Ты спрашиваешь, со скольких лет я фартую. Да как только голодуха достала до горла и в доме не стало ни куска хлеба. Бабуля тихо пожаловалась. Нет, она ничего не просила, ни на что не намекнула. Я все понял сам. В семь лет такие вещи доходят быстро. Я мигом все сообразил. Пошел в ближайший магазин. Отвлек внимание продавца и стянул у нее деньги на первый случай. Все получилось отменно. В тот день я навестил три магазина и вскоре принес бабуле денег. Она ни о чем не спросила, все поняла без вопросов. Потом навестил магазины покрупнее. Особо полюбил охотиться в технических хозяйственных магазинах. Там внимание продавцов более рассеянное. Они не могут следить за каждым входящим, я этим воспользовался сполна и брал столько, сколько нужно. Вскоре бабка уже не жаловалась, ей стало хватать. Ну, а я уже промышлял не один. Голодных вокруг всегда было много. Ну, а если одного не поймали, переловить кучу пацанов и вовсе невозможно. Мы были не просто голодные, а еще и злые. Знали, кого наказываем. Все были мечены одной бедой. Но, как там ни было, голод вскоре отступил. Поначалу иных ловили, колотили. Но отучить не смогли. Пацаны — народ настырный и обида была живучей. А магазинов у нас всегда имелось много. Мы грабили их часто. Тащили все. А что? Так жили многие. Более удачливых заметили взрослые авторитеты, расхватали нас «по малинам» и мы зажили на широкую ногу. Доля увеличилась, потому, жить стало легче,— умолк Аслан.

—       А за что твоих забрали на Колыму? Ты хоть об этом узнал?—спросил Игорь.

—        Отец строил дом уже для меня. Он в то время работал начальником стройучастка и стебанул с работы цемент и плитку. А сосед увидел и донес. За воровство госимущества взяли. Объект был важным. Вот и поплатились за дерьмо. Теперь бы на это никто внимания не обратип, а тогда сразу пришили политику. Я так и не понял, а причем она?

—        Ну, как же, воровство с гособъекта сочли вредительством. Даже связь с иностранным государством хотели приклеить. Но не получилось,— фыркнул Игорь Павлович.

—        Не-ет, мы действовали иначе. Грубее и жеще. Война только закончилась. А пацанов, как навозных мух, везде носит. Вот и наша свора наткнулась на склад снарядов. Чьи они были, нас не касалось. Мы хотели попасть в Москву и там применить свою находку. Сразу Сталина взорвать. Ну как иначе, если каждую курицу в деревне налогом обложили. Себе ничего не оставалось. Обидно стало. Но в том была большая беда, где взять деньги на дорогу? Дома всякая копейка на счету. Украдешь, заметят мигом. Решили прорваться «зайцами», втроем. И поперлись на вокзал. Снаряд в сумке тащим. А он тяжеленный. Мы его тряпкой обмотали, чтоб но видно было. Но когда забор стали перелезать, нас милиция взяла за жопу, причем всех сразу. Мигом раскопали снаряд и давай трясти, где взяли, куда везем? Брехали, кто что мог. Ну, велели нам показать, где взяли свой трофей.

Еще нашли. А нам, вместо спасибо, по ушам надавали и выгнали под сраку, чтоб сами снаряды не таскали, а сообщали в милицию, ведь могла случиться беда. Мы того тогда не понимали. И стали обдумывать новый план. Дома каждому натолкали взашей. И решили в другой раз быть осторожнее. Пока мы думали, Сталин умер. И вот тогда нам казалось, что все налоги отменят, жить станет легче. А главное, что в колхозе начнут платить за работу деньги. Зря мечтали. Ничего из нашего не сбылось. А вот тот снаряд нам долго припоминали и следили за каждым в оба глаза. Сколько горя вынесли наши семьи, вспоминать неохота. Нас с детства считали чуть ли не врагами народа и с самого сопливого возраста грозили Колымой всем троим.

—        А как же тебя в институт взяли? А еще в полиграфинститут?

—         Это уже после службы в армии. Посчитали, что исправился. Хрущеву я в дугу пришелся. Назвал меня толковым и посоветовал продвигать. Даже старостой курса выбрали. Но самый большой праздник был у меня, когда Сталина из Мавзолея выкинули. Я ликовал. Сказать честно, не все меня поняли. Не каждый поддерживал Хрущева. А и о Колыме знали немногие, не всем писателям верили. И только тогда прозрели, когда из зон стали выпускать реабилитированных. Уж эти порассказали не по книгам, а чистую правду, от услышанного волосы на коленках дыбом вставали. Что там наш снаряд? Мы узнали, что на Сталина много раз покушались. Но он имел такую охрану, что пройти к нему было нереально. Но мы были детьми...

—         Вот слушаю вас и удивляюсь. Люди и теперь вспоминают порядок при Сталине, жалеют, что его не стало. А вы, как на другой планете жили.

—        Эх, Игорь, легко ты жил. Сразу из деревни, после курсов, попал в прокуроры. Ни жизни, ни людей не знал. А уж об опыте и говорить нечего. Ставил свои автографы под приговорами. Кого ты знал из тех, которых ставил под пули?

Да единицы! Тебя сталинщина не коснулась. Ты не был потерпевшим. Послушный исполнитель чужой воли. И таких, к сожалению, много.

Нет, Саш, я с тобой не согласен. Игорь помогал. Пусть не всем, не всегда, но делал это грамотно, всегда по сути, не ошибаясь. Я помню, как попадали к нему полицаи и старосты. Ни один не был амнистирован. У них никогда не вводились выходные и праздники. Все работали на трассе. Никого не ставил в хозобслугу. И не жалел,— вмешался Аслан.

—        Ты не совсем прав. Были двое, каких щадил. Один и второй — глубокие старики. А и полицаями стали не по своей воле. Свои деревенские люди уговорили, чтоб не присылали чужих и те не выдавали бы своих людей, скрывшихся и партизанах. Они никого не поставили под пулю. Деревни за них просили, чтоб не трогали стариков. Ну, с год их подержали дневальными в бараках, изучили все их дела и отпустили по домам с миром. Не за что таких наказывать, и никто во всей зоне не ругал Бондарева за дедов. Но если бы не Игорь, на двух невинных умерло больше,— уточнил Аслан.

Человек уже согрелся в тепле. Его разморило и поневоле потянуло в сон. Он пытался удержать себя в руках. Но это плохо удавалось. Аслан свернулся на полу в большой клубок и начал дремать.

Бондарев вышел во двор. Приметил, как внезапно изменилась погода. Холодный ветер стих и на его место подул ласковый, теплый ветер.

—        Мужики, к вечеру возможна пурга, сильнейшая и долгая. Надо будет встретить Варю. Баба с пути может сбиться. Одной в потемках

опасно,— выглянул в окно Иванов. Он уговаривал Бондарева вернуться домой. Человек откровенно устал от Колымы. Но Игорь был слаб и не спешил в поселок, где ему снова предстояло тоскливое одиночество. Он оттягивал отъезд, как только мог, но понимал, что бесконечно у Вари жить не сможет, когда-то придется уезжать. Но как не хотелось...

—    Ее не надо встречать, Варя прикатит на попутке, вместе с машиной горячего хлеба,— отмахнулся Иванов. Ему очень не хотелось выходить наружу.

—    Эта не станет ждать.

—   А почему бы не подъехать по пути? Всегда в конце смены загружают машину горячей выпечкой и везут хлеб в поселки. По пути он остынет, можно продавать.

—    Мне помнится, как однажды зимой перевернулась на обледенелом спуске машина с хлебом. Водитель, как назло один, помочь некому. И тогда приехали зэки. Случайное совпадение. Люди с работы возвращались, с трассы, все устали, продрогли, каждому хотелось скорее попасть в барак, в тепло, но тут хлеб. Поверишь, никого не пришлось просить, все сами выскочили из машины и стали помогать водителю хлебовозки. Разгрузили машину, подняли, поставили на колеса и снова загрузили. Никто не попросил и куска хлеба. Хоть все ехали с работы, хотели жрать. Водитель предложил пяток буханок, а зэки не взяли. Знаешь почему? Там, в поселке, хлебовозку ждали дети... А среди зэков было много отцов... Это великая сила суметь удержать себя ради ребенка.

—        Не всем такое дано,— отмахнулся Иванов равнодушно и вспомнил свое:

—        На материке в очереди за хлебом после войны многих детей задавили насмерть.

—        Знаешь, на сто четвертом километре зона была для строгорежимников. Отбывали там наказание и дети. От десяти до четырнадцати лет. Кто-то за горсть колосков, поднятых после комбайна, другие за пирожок, украденный с лотка. Сроки у них были разные. Но в каждой бригаде имелся староста. Он вел подсчет выданной жратв ы и не удержался. Схватил порцию хлеба и проглотил не жуя. Уж очень проголодался пацан и не выдержал ожидания. А повариха заметила. Да как врезала стальной ложкой в лоб. Мальчуган так и повалился возле раздатки без сознания. Я, мужик, онемел от удивления. Баба, а хуже зверя. Готова убить за пайку, стерва. Я ее и ШИЗО на месяц сунул, чтоб на своей шкуре испытала, что такое голод. А и у самого кусок хлеба поперек горла встал, будто кто клин вбил. Я этой бабе помимо ШИЗО, выдавать запретил посылки из дома и ущемлял, как только мог. За мальчонку обидно стало. Ведь чуть не убила, сука! Да разве она женщина! Таких из зоны на волю выпускать нельзя.

—        Оно и без Колымы, без зоны, на воле таких хватает и сегодня. Бабы самые свирепые. За кусок хлеба удавят,— согласился Иванов.

—         Ох, как она меня материла! — вспомнил Бондарев не без смеха. Уж как ни называла уже в ШИЗО. Мужики-охранники краснели. Вот тебе и женщина! Хуже зверюги, сущая волчица. Я ее в той зоне на год дольше продержал за дисциплинарные нарушения. Правда, из поваров тоже

убрал. Другую вместо нее поставил. Эту змею на трассу загнал. Когда видел ее, невольно трясло. Эту змеюку никакой режим не исправит и даже сталинский. Они рождаются для тюрьмы. Им только там место,— вспомнил Бондарев скрипуче.

—    Игорь, она видно выросла в такой среде.

—    Не знаю, откуда такие берутся. Но я после того случая не разрешал ставить баб на раздаче.

—    Оно и мужики всякие случаются.

—    Не примечал таких сволочей!

—    Хм, чего удивляться? Вон у меня в поселке по соседству семья живет. Все нормальные люди. А вот пацан у них, настоящий живодер. Увидит кошку или собаку, обязательно заденет. Усы подпалит, хвост обрежет, лапы выкручивает, птицам крылья выламывает. Я как-то поймал его в коридоре. Так насовал мордой в угол, что до вечера выл. Никто из его семьи не вступился. Только отец спросил, в чем дело? Потом сам ремнем добавил. Так с тех пор этот козел мимо меня бегом проскакивает. Но какою сволочью был, такою и остался. Зачем их на свет пускать?

—    Как знать, может во дворе старшие мальчишки испортили,— заметил Иванов.

—    С ним никто не дружит. А и во дворе девчонки, какие вдвое старше. Но такому гаду только надзирателем в тюрьме работать. Да и то зэки не выдержат.

—    А что? Терпеть будут. Куда деваться?

—         У нас охранник был. Прислали придурка служить. Ну и урод, скажу тебе. Редкий подонок! Чуть что кулаки в ход пускал. По поводу и без причины на всех отрывался кретин.

Ну и достал,— рассмеялся Бондарев, добавив:

—         Мы давно ждали, когда терпение у людей кончится, и решили не вмешиваться. Я как раз с прокурорской проверкой нагрянул, со мною следователь. Ну, а этот охранник загнал в угол парнишку и жучит его изо всех сил. Тот терпел, а потом как сунул в пах коленом, да так, что охранник через макушку перевернулся, взвыл не своим голосом. А тот вламывает не щадя. Не только морду изукрасил, всего достал. Охранник крутится, а никто на помощь не идет. Надоел всем садист. Короче, уделал его тот зэк безнаказанно. Хорошо вкинул. Мы видели. Но не вмешались. Зачем? Он получил, как нарывался, потом таким смирным стал, аж до неузнаваемости.

—        Игорь, а тебя когда-нибудь били? — внезапно перебил Иванов.

—        Случалось пару раз. С паханом барака сцепились. Вкалывать не хотел. Мальчишки работали, а он у них на шее сидел. И попробуй, скажи слово. Он фортовый, хозяин барака, его слово слушали. А тут я запретил кормить ужином. Пахан от ярости озверел. Ну и сцепились на кулаках. Я знал, что уступать нельзя и в эту разборку вложил все свои силы. С час мы с ним дрались. То он меня в угол мордой отправит, то я его на лопатки брошу. Но потом зацепил под подбородок так, что нижняя челюсть вылетела. Орал он до ночи. Но деваться некуда. По закону побежденного утром пошел на работу, а из паханов его ночью вывели. А второй раз со старшим охраны. Тот девку в углу зажал, собаку на нее натравил, а тут меня поднесло. Вломил мудаку, а на другой день выкинули с работы. После того драться не приходилось...

Глава 3. КОЛЫМСКИЕ ОТМОРОЗКИ

Варька шла домой, угнув голову. Начинавшаяся пурга стегала в лицо без жалости.

—    Эх, мужики, не догадаются выпустить Султана. С ним куда быстрее добралась бы домой,— подумала баба.

Ветер быстро набирал силу, сшибал с ног. Он продувал бабу насквозь, и та невольно пожалела, что оставила волчонка дома.

—   Хотела, чтоб лапа зажила,— вспомнила Варвара и вдруг почувствовала, что идти становится невмоготу.

—    Присяду ненадолго. Отдохну и снова в путь. Уже недалеко осталось,— утешала себя женщина и присела в сугроб. Сразу стало тихо и легко.

—    Вот так, наверное, в раю, у мамки под боком. Обо всем забыть, не станет обид, забот, только они вдвоем.

Варя уже стала дремать. Выпала из рук сумка с хлебом.

—   Жаль Султана. Но мужики не дадут пропасть, кто-то возьмет к себе зверушку,— почувствовала, как кто-то царапает снег у лица, кусает нос, губы, щеки:

—   Да что это такое? Дайте отдохнуть,— отталкивала от себя невидимое. Но вот послышался душераздирающий визг.

Это был Султан. Он лизал, кусал, будил хозяйку и все же заставил встать. О! Как трудно было шагнуть из смерти в жизнь. Султан до слез ликовал, удалось разбудить хозяйку, он успел и не опоздал...

Султан носился вокруг Вари, не давая той ни остановиться, ни присесть. Он тянул ее домой из разыгравшейся пурги. Султан видел, что Варя снова начинает уставать и покусывал за руки, прыгал, носился вьюном вокруг, норовя лизнуть нос, глаза и губы. Волчонок будто хотел что-то сказать. Выдавливал из горла, но никак не получалось. Он чуть не плакал от досады. Сколько старания вкладывал, сложил губы в трубку и вдруг из пастюшки зверя донеслось:

—    Мама!

—   Султашка мой! Ты назвал меня мамой. Ради такого стоило выжить! — обняла волчонка, он радостно заскакал вокруг. Вот так они пришли в дом. Варя мигом разулась, сняла куртку, все трое мужиков пристыжено встали.

—   Я же говорил, что он за Варей побежал, а не по нужде. У Султана на хозяйку свое чутье. И баба рассказала, что случилось в пути, как нашел ее Султан и привел домой.

—   А мы думали — ты на попутке приедешь.

—   Попутки ходят только вечером. Утром они развозят хлеб по поселку.

—   Ой, Варя, как Султан просился наружу. Кричал, царапал двери, выл. И только когда начал колотиться в окно, мы поняли, что его не удержать. Он все равно выскочит. Думали, что от костей пробрало, желудок разгулялся. Ведь хотели встретить. А вишь, как коряво могло получиться! — сетовали люди.

Султан успокоился и теперь лежал у открытой топки. Он знал, что его хвалят. Ведь ругать было не за что.

—   Даже мамой назвал впервые. И вылизал с головы до ног, а как переживал, чтоб снова не присела и не замерзла совсем. Вот и волчонок, а догадливее людей оказался.

—    Колымчанин! Знает свое дело! И хотя зверь, любит так, что человеку потянуться.

—    Это правда! Такому другу позавидуешь. А ведь когда-то ты его от смерти спасла. Нельзя вам друг без друга,— сказал Аслан и попросился:

—    Варя, оставь меня у себя. Эту пургу я вряд ли выдержу. Холод и ветер не так просто перенести. На что ты человек закаленный, а и то чуть не случилась беда.

—    Как же вы все поместитесь. Тут одному Аслану этой комнаты мало! — смеялась Варя, мужчины хохотали.

—    Мы боком ляжем. Как-то поместимся. Бондарева к Султану под койку сунем. Свободнее станет.

—    Главное, чтоб на двор не выбросили,— отшучивался Игорь, добавив:

—   Сплю крепко, могу не почувствовать. А меня Султан спасать не станет.

—    Он хоть зверь, а сердце имеет человечье. Любого из беды вытащит, даже не подумает

о   себе. Я по прежним временам помню, что колымские волки не набрасывались на детей даже по голодухе. А вот на людей не всегда можно было положиться,— вспомнила Варя свое.

—    Я впервые узнал, что такое мороз, именно на Колыме. Попали мы сюда всей компанией уже зимой. У нас на Кавказе таких холодов не бывает никогда. В горах не больше пятнадцати градусов доходит и все. Ну, мы сникли вовсе. Думали, конец всем пришел. Да еще еда гнусная. Баланда жидкая, вонючая. А в бараках собачий колотун. К нарам чуть не примерзали. Утром едва вставали. Руки, ноги задубеют, не разогнуть их и не согнуть. Охрана с кулаками подскакивает, давай, скорее вставай. Им плевать, что мы еще дети,— заговорил Аслан.

—        А где вы работали? — спросил Иванов.

—        Везде! Поначалу на трассу пригнали. Но не получилось. Спецухи не было на нас. Где-то через месяц получили, а пока на стройку бросили, барак делали. Хотя в строительстве никто не волок поначалу. Учили на ходу, кулаками и пинками. А что с нас взять, если робы не имели. Хотя вкалывали в морозы. В барак возвращаемся, ни живые, ни мертвые. Сами зэки нас выручили, поделились кто чем мог, хотя и воры, а сдохнуть не дали. Только через месяц спецуху выдали на складе. Если б не фартовые, мы за это время передохли бы. Даже чай давали мужики, чтоб мы не откинулись. Привыкли мы к чифиру. Опять же фартовые обеспечивали. Поначалу колотили нещадно. Но когда огрызаться стали, отцепились от нас, поняли, голиком в руки никому не дадимся. А вот зубы на нас поломают многие. Чаще других заставляли нас дневалить. Мы тому радовались. Привести в порядок барак — это не то, что целый день на морозе вкалывать. А и жалели нас — пацанов,— умолк не-надолго.

—        Помню, присылают мужикам посылки из дома. Они все сладкое нам отдают. И хотя народ жесткий, часто говорили:

—       Хавайте, пацаны! Может, до воли додышите, помянете добрым словом. Бывало, своей пайкой хлеба делились.

—        А как к Сталину относились?

—    Фартовым политика до жопы. Она их не чесала. О ней не базарили. Но Сталина любили все. И если кто начинал брехать на него гнилое, вламывали тому молча. Не давали в обиду. Это точно.

—   А за что так? — удивилась Варя.

—    Их вскоре выпускали. Случалось, напишет вор прошение о помиловании, его выпустят. А политических не щадили. Этих никто не терпел. Вот у нас на зону пацан попал. Ему политику влепили. Он на праздник флаг с дома сорвал. Так его, придурка, каждый день тыздили за безмозглость. Лет семь просидел, покуда Сталин не умер. Его Хрущев освободил. А то бы так и подох на зоне.

—   А тебя по первой ходке долго держали? — спросил Иванов.

—    На третьем году выпустили. Я помилования просил. Отпустили. Когда домой вернулся, бабка сознание потеряла. В газете прочитала, что меня расстреляли. А тут живой и здоровый. Кому верить? Газете иль своим глазам? Бабка меня ощупывала. Ей все не верилось, что я не приснился. Она меня в церкви как мертвого поминала, свечи за упокой ставила. А я объявился, в целости и сохранности, совсем живой.

—   Аслан, а ты там роман ни с одной бабой не закрутил? — прищурился Бондарев.

—    Ну, что ты, Игорь? Как можно без того? Я же на машинах работал, был расконвоированым. Вот так и познакомился с одной. Она мне красавицей показалась после трех лет отсидки. Я уже всерьез к ней прикипел. Как только возможность выпадала, сразу к ней бежал. Но любовь оказалась короткой, изменила она мне.

И что самое обидное, променяла на «козла». Я тогда на ассенизаторской машине работал. Вот и закачал ей в дом четыре машины, короче, по самую форточку. Отплатил бабе. А вскоре меня освободили. Какое счастье, что все вот гак сложилось! Вышел я на волю, огляделся и подумал, что ж в той бабе нашел? Ведь сущая кикимора. Как бы жил с нею? Ну и решил не торопиться. Женился уже после четвертой ходки, когда бабка велела. Она боялась, что меня, если не остановлюсь, убьют в какой-нибудь зоне. Ну, я ее послушался, у нас так положено считаться с советом старшего.

—    А ты ту бабу потом видел? Ну, первую свою любовь? — спросил Иванов.

—    Саму нет, увидеться не пришлось! Да и зачем она мне? Слышал от мужиков, что вышла замуж, уехала с мужем на материк, вроде даже выпивать начала. Ну, чтоб совсем не опустилась на дно, увез ее человек. А уж как дальше у них сложилось, я уже не знаю. Неинтересно мне стало. Радуюсь, что не погорел на ней. Хотя, все бабы ни без гнили. Каждая свой горб носит. Я ни одной не верю,— отмахнулся человек.

—    Вот в этом ты прав,— похвалил Бондарев.

—    Женщине никогда не угодишь. Но самое обидное, что я той первой даже не изменил ни разу. Ох, и зря,— вздохнул Аслан.

—    А я никогда не был верен бабе. Чуть случай подворачивался, всегда им пользовался. Чего это бабе верность хранить? Пользуйся, покуда мужик, потом не наверстаешь. Силой ни одну не брал. Всегда с обоюдного согласия. Это и без слов видно. Чуть баба дала повод, не упускай его,— рассмеялся Евменович.

—   Да, в этом все мы одинаковы. Чуть выгорает возможность, враз лови ее. Иначе, мужиком перестаешь себя считать.

—   У тебя, наверное, бабья море было? — спросил Игоря Александр.

—    Ошибаешься. Мог в десятки раз больше иметь. Но все что-то мешало. То сам стыдился, то что-то стопорило. Закомплексованным был, робел часто в нужный момент, не решался. И, честно говоря, очень боялся накрутить на руль заразу. В моем положении в венеричку не побегаешь. А за аморалку большие неприятности можно было получить. Вот и остерегались побочных связей. Вон как наш следователь. Зацепил на бабе сифилис. Со своею, из прокуратуры. И ведь не призналась. А на третий день с работы выгнали, с семьей развелись. А самому уже за полтинник. От позора уехать пришлось в захудалый городишко. Причем с позором, с оглаской. С семьей так и не помирился. До самой пенсии один жил. Ладно бы молодым был. Польстился на смазливую бабенку. Ее тоже выкинули с работы. Но ей проще, вышла замуж и все прикрыла. Нам сложнее. Колыма хоть и большая, но слухи по ней бегают быстро. А самое главное, память у всех долгая,— признал Игорь.

Мужики, поужинав, ложились спать. За окном свирепствовала пурга. Она гудела в трубе, била по окнам жесткими крыльями, шуршала по окнам, словно просилась в дом погреться.

—    Варя, у меня к тебе огромная просьба! Выручи! Ну, не мотаться мне сюда до самой смерти. Присмотри за могильником. Я тебе за это платить буду. Нынче приехать на Колыму недешево. Времени уходит много и кучу здоровья оставляешь здесь. Возраст уже не тот, чтоб каждый год такие перелеты делать. Силы уже не те. Выручай, голубушка, в долгу не останусь...

—        О чем ты, Аслан? Какие деньги? Мы с торбой не на базаре. Езжай спокойно, догляжу и ваши могилы. Уж как смогу, но не оставлю запущенными. Здесь все одинаковы. Конечно, постараюсь держать в порядке, не обидишься. И не беспокойся. Твои тут не останутся сиротами,— ответила баба тихо.

Варя вслушивалась в голос пурги. Она не лю- |>ила ее воя, плача, рыданий. Знала, зимняя пурга всегда надолго.

—        Я когда в другой раз приеду, привезу тебе отросток грецкого ореха и инжира.

—        Зачем? Они не приживутся, померзнут.

—        А ты их дома, в кадушке посади.

—        Не надо, я не люблю растить цветы в неволе. Пусть хоть они не ругают Колыму. Здесь петом растут яркие цветы. Пусть их немного, но они свои. Красивые и стойкие, как люди. Холодов и дождей не боятся. На всех могилах цве-

тут, без человечьего согласия все погосты украшают. Пусть коротко живут, как невольники, зато таз от них не оторвать. Многие их семена домой увозят, на память. Говорят, что приживаются и цветут.

Аслан ничего не ответил, тяжело вздохнул:

—         В свое время я хотел перевести своих на Кавказ, похоронить в горах, на родине. Но опоздал. Да и бабуля отговорила. Теперь жалею, что послушал ее. Теперь бы не переживал.

—        Знаешь, Аслан, бабуля и я родились далеко отсюда, в тихой русской деревне. Когда-то там жило много людей. Был колхоз. А теперь никого. С десяток стариков. Остальные дома брошены, заколочены, даже смотреть больно. Погост зарос так, что не крестов, не памятников не видно. Но это не значит, что заросла и память. Людей помнят и на Радуницу приезжают и навещают всех. Главное, что в душе каждого живут наши родственники. И никуда нам от них не деться. Ведь мы их корни.

—        Все так. Но каждая птица должна в своем гнезде жить,— отозвался человек.

—        Ты неправ. Вспомни Сталина, где он похоронен? Многие ли теперь его вспоминают?

—        Что мне он? Моей семье он принес горе...

—        А только ли твоей? Нет в мире кладбища больше, чем Колыма. Сколько здесь полегло, ни счесть. Хотя в каждой смерти его вина. Но они здесь, а он в Москве...

—         Какой страшный здесь ветер и голос у пурги. То воет, то плачет, как человек стонет,— сказал Аслан.

—         Покойники злятся. Люди говорят, что это забытые мертвецы кричат, кого давно не навещают и забыли. Не знаю, правда ли, но зимою здесь тяжело. У колымской пурги свой голос. Так похожий на живой. Веришь, в пургу сюда даже волки не приходят. Будто боятся. Я голову под подушку прячу. Но и там достают голоса, хватают за самую душу,— отозвалась Варя.

—        Я был тут и летом. Поверь, ветры такие же, тоже со слезами. Ночью спать невозможно.

—        А ты представь свои горы...

—        Они здесь не снятся.

—        Тогда о своих думай. О дочках, о бабуле.

—        Я и в этот раз приехал бы летом, но не получается. А и убили моих зимой.

—        Откуда знаешь? — удивилась Варя.

—        Последняя запись в отцовской записной книжке — зимняя. Да и чекисты признали, глянули документы и не стали скрывать. К чему, столько лет прошло. Даже Игорь не умолчал. Вот и получилось, что приехал на круглую дату. Она всегда горькая,— признал Аслан.

—        Зима или лето унесли жизнь, вспоминать всегда больно. Они ушли, а мы все плачем и не можем забыть каждый своего. И только своя смерть успокоит. Потому что снова встретимся с родными.

—        Ты в это веришь? — удивился Аслан.

—        А как же, иное исключено! — подтвердила Варя.

И вдруг забеспокоился Султан. Он подскочил к двери, зарычал, оглянулся на Варю. В двери послышался стук, потом кто-то забарабанил в окно, кто-то что-то кричал, но из-за воя пурги ни одного слова не понять.

—         Кого черти принесли на ночь глядя? — недовольно буркнула хозяйка и пошла открывать дверь.

—        Варюха, выручай! Дай нам на двоих с Настей буханку хлеба. Машина не приехала. Может, водила кувыркнулся, а может и вовсе не поехал. Не захотел по пурге рисковать. А у нас с нею, ну, ни корки. К Феде ходили, так ни сухарика нет. Тоже на машину понадеялся. И все в дураках остались,— просила баба.

—        Ты проходи, не студи избу. Мне дрова с неба не валятся!

—        Ой, да у тебя полно гостей, а тут меня черти принесли.

—         Возьми вот буханку! Ешьте на здоровье!

—        А как ты обойдёшься?

—        Ничего! Хватит и нам!

—        Это же трое мужиков! Батюшки, чем их теперь кормить?

—        На одном хлебе не держу людей. Они все на могилы приехали.

—        А к нам иначе не появляются.

—        Едино мимо пойдешь, передай хлеба и Феде! Спасибо ему от меня. Он знает за что!

—        Варюха, если тесно, давай одного иль двоих мужиков ко мне. Свободнее будет.

—        Забрала бы ты их всех,— подумала Варя, а вслух ответила:

—        Если хотят, пусть идут. Я не гоню и не держу никого. Конечно, им тесно и на полу холодно.

—        Во! А у меня койки, все в перинах, подушках. Пошли, соколики. Оно и дойти легше и ночевать удобнее,— уговаривала баба.

—        Вы, мужики, как хотите, а я пойду. Все бока от досок болят. Не могу спать на полу. Не привык. Да еще после болезни всего разламывает. Лежу, как зэк, по команде смирно. Аж язык занемел,— одевался спешно Игорь Павлович.

—       Оно и верно, зачем себя удобств лишать. Переночуй-по человечески,— советовала Варя Бондареву.

Тот уже вскочил в брюки, накинул рубашку, предвкушая уютную постель, торопился.

—        Евменович, пошли вместе,— позвал Игорь.

—        Нет, я не хочу. Вылезать на пургу неохота!— отозвался Иванов. Аслан даже не повернулся в сторону бабы.

Бондарев юркнул вперед и, подхватив бабу под руку, тут же исчез в темноте.

Александр Евменович едко хихикнул вслед Игорю и вскоре забыл о нем, буркнув вслед:

—        Эта баба тебе мозги прочистит.

Поговорив немного, все трое вскоре уснули.

А утром, чуть свет, выглянула в окно Варя. Пурга уже заметно ослабла. Она увидела бульдозер, расчищавший дорогу, и следом за ним на тросе хлебовозку. Водитель машины отчаянно сигналил, звал людей за хлебом.

Варя сунула ноги в валенки, прихватила мешок и санки, накинула шубейку. Следом за нею выскочил Аслан, за ним Султан.

—        Моя помощь нужна? — спросил Иванов.

—        Спи, мы с Варей без тебя обойдемся!

Евменыч блаженно потянулся и вскоре уснул безмятежно. Проснулся от того, что кто-то хлопнул дверью. Был уверен, что это Варя с Асланом. Это и впрямь оказались они. Принесли целый мешок хлеба и мешок костей от Федора. Султан от запаха дурел. Он ждал, когда получит свое лакомство. Варя хлюпала носом. Рассказала, что в эту ночь разбились две машины в пути. Их понесло с обледенелой горы. Обе перевернулись. Водители выбрались чудом. Хорошо, что машины не загорелись. Но шоферы еле дожили до прихода третьей хлебовозки. Теперь оба в больнице с переломами рук и ног, с обморожениями, еле живые. Состояние у водителей критическое. К ним даже родню не пускают пока. Но врачи обещают, что оба выживут. Для этого они сделают все.

—       Да, Варя, тяжело тут дается хлебушек. Каждая крошка ценой крови отливается. Впрочем, оно всегда здесь так было. Где-то самолеты, поезда ходят. А тут умирают в дороге за хлеб. И никогда не знаешь, вернешься ли из рейса живым. Ничего не изменилось здесь к лучшему. Колыма всегда остается Колымой и проверяет всех на жизнь и смерть,— сказал Аслан.

—        Смотри, снова Анастасия к тебе идет. Что это она зачастила? Или свободного времени у нее много появилось? Чего дома не сидится?— удивился Аслан, глянув в окно.

—        Хлеб несет, видишь, буханка в руках.

—        Да это лишь повод,— отмахнулся Аслан, добавив резкое:

—        Любопытная, назойливая женщина.

—         Нет, она не из таких,— открыла Варя двери, впустив бабу. Та, положив хлеб на стол, сказала скупо:

—        Спасибо, Варя, выручила нас.

—        О чем ты лопочешь? — отмахнулась хозяйка и спросила:

—        Чего ревешь? Что у тебя стряслось?

—        Дуська умерла. Я пришла позвать ее за хлебом. А она уже готова. До утра не дотянула. Видно, ночью плохо стало, а рядом никого. Глотка воды подать некому. А у нее сердце слабое. Все последнее время жаловалась. Я врачу говорила, да что толку? К нам медиков и дубиной не загнать. Считают, что о старухах заботиться не стоит. Вот и вымираем, как мухи. И что за врачи, чаще нас болеют. Все приезжие. Ночью их не добудиться и не дозваться. Ни за что не пойдут. То ли дело раньше врачи были. Сами приходили, без вызовов и просьб. Теперь сто раз поклонись прежде.

—        Дуся жаловалась на сердце?

—         Все последние годы. А что толку? На обследование не свозили, все только таблетки пихала человеку. Та послушно их пила, но без толку.

—        Надо родню предупредить.

—         Какой теперь толк, разве что похоронить.

—        Она одна была?

—        Конечно.

—         Пока они приедут, дня три пройдет. Что ж, Анастасия, все время Дуся будет лежать в доме?

—        А что делать? Не хоронить же без родни, обидятся насмерть,— сетовала Варвара.

—        Ладно, подождем.

—         Еще милицию, прокуратуру надо вызвать. Ты ее не трогала, не ворочала?

—         Нет, оставила, как была. Она так и держалась за сердце. Умерла от приступа. Это сразу видно.

—        А черт их возьми всех! Вот тебе и дети! Время пришло, глотка воды подать некому. Вырастила гадов! — чертыхалась баба зло.

—         Ни одна она вот так померла. Наши дети как уедут в город, так и забывают о нас.

—        Что делать, жить как-то надо. Без заработка не останешься. А на бабкиной пенсии всем не выжить. Это и дураку понятно,— хмурилась Варвара.

Аслан, не выдержав тягостной обстановки, ушел из дома, решил навести порядок в могильнике и вернулся уже вечером, когда на улице стало совсем темно.

В доме Вари битком людей набилось. Все тихо говорили о покойной. Евменыч молча слушал. Бондарев неприметно сидел на кухне, отвернувшись к окну.

—        Жаль бабу. Всю жизнь старалась заработать побольше, чтобы вам помочь. Себя не жалела. Вот и скопытилась раньше времени. Хотя сердце у нее давно болело.

—        Да как убережешься? Сама знаешь, ведь на трассе работала все годы. Никогда не отдыхала,— обронил кто-то.

—        А когда было отдыхать? Трое детей, их растить надо, в одни руки легко ли? — вздыхали соседи.

—         Оно и понятно. Мужика на глазах убила охрана. Помните, он упал. Сразу не смог встать. На человека орать начали. Подумали, что симулирует. А он вовсе не сачковал. Ноги сдали, поморозил их. Не смог встать. Охрана подскочила и забила насмерть. Мужик звал на помощь. А кто свою шею подставит? Так и не дали встать. Закопали тут же, как собаку. А семья живи, как хочешь.

—        Да разве одного его так-то вот угробили? Без счету погибло. А у бабы после того и сдало сердце. Все боялась, что не успеет детвору на ноги поставить. Коли помрет, кому они нужны будут? Своих бед не обобраться.

—        Ну, вырастила всех, а толку? Умерла одна. Никто ей ни в чем не помог. Одной таблетки не принесли. Иль не так? Чем больше детей, тем несчастнее старики,— говорила Варя.

—         Ей сколько раз предлагали выйти замуж, все отказывалась, всех гнала, никого слушать не хотела, у ней на уме одни дети были. А кто о ней вспомнил?

—         Не стони, не знаешь, что саму ждет Дусе такое не понравилось бы. Помирать когда-нибудь всем придется. И коли суждено уйти вот так, никто не поможет. Скажи, многим с нас дети помогли?

—         Никому. Уж так коряво складывалось. А Дусе особо не везло.

—         Ну, как-то она держалась, не унывала и на жизнь не жаловалась.

—        Она и нам не разрешала сопливиться,— вставил старший сын Дуси.

—        Сколько раз я предлагала ей деньги, но мама не брала. Не велела высылать. Грозила обратно вернуть,— сказала дочь.

—        А зачем они нам здесь? Куда их потратишь? На харчи как-то пенсии хватало. Правда, пот лекарства дорогие. Не все, что надо, покупаем.

—        Любка, а ты чего замуж не выходишь? — спросили младшую дочь Дуси.

—        Иль в городе мужики перевелись?

—        Да клеился один. Я его отшила.

—        А чего так? — удивилась Варвара.

—        Куда ему жениться? Он лет на пять моложе отца. Весь лысый, старый. Мамка его увидела и сказала:

—         Куда за такого выходить? Через пару лет откинется, а ты мучайся! Кому такой мухомор сдался? Лучше подожди, не мотай хомут на шею, не спеши. И не выходи за алкаша. Лучше одна живи. Твое время покуда не ушло. Замужество, оно не всегда в радость случается. Вон хоть я, сколько раз могла мужика в дом принять, а не решилась. Потому как выбор жидкий. Или забулдыга, или хворый. Кому такое счастье нужно? Бабьи силы не бесконечные, вместо того, чтоб помочь детей поднять, от семьи сосать станет последнюю копейку. Так и не захотела рисковать. А уж предлагались стадами. Так у меня вас трое, да годов немало. Тебе-то куда спешить, кто в шею гонит? Живи спокойно сама.

—    Мать права была,— тихо согласилась Варя.

—    А я думаю, что и медлить нельзя! — подал голос Игорь Павлович.

—    С чего взял? — изумилась Анастасия.

—    Да то, что здесь Колыма! Все ж мужик в доме всегда помощник. Воды принести, иль дров нарубить, дом в порядке держать, мужчине всегда проще. Даже за хлебом в пургу сходить, кому легче? Или я неправ? А главное, сбегут с зоны зэки, как бабе самой отбиться от них? Другое дело, когда мужик имеется. И жену, и себя защитит без проблем...

—    Ой, да не смеши, Игорь. Нет теперь таких. Это раньше защищали семью, нынешние враз к бабе под юбку прячутся. Только пить да жрать умеют. Вон Шурка со сто восьмого километра в мужья приняла придурка. Так он, когда беглые зэки в хату вошли, из избы в окно выскочил. Хоть бы кого на помощь крикнул, ведь Федя рядом живет. О бабе и не вспомнил. Рысью по дороге поскакал. А зэки пришли хлеба попросить. Даже не думали колотить или грабить хозяев. Им бы выжить. А тут сам хозяин сбежал, как паршивый пес. Они удивились. Понятное дело, даже слова поперек сказать испугались. Вот тебе и муж. Дала им Шурка буханку хлеба, они и ушли счастливые. Ни одного плохого слова бабе не сказали, наоборот. Только попросили их не выдавать.

—   А тот ее мужик воротился?

—    Конечно, но она его выкинула. Все его тряпки в кучу собрала и на пороге бросила, чтоб

пороги не марал идиот. Ну, кому такое говно нужно? Стыда не обобраться.

—         Не поймали их? — спросила Люба.

—         Не слышала про то. Говорили, будто собаки кого-то гоняли. Но может с волками сцепились. Их там как блох у барбоса. Охрана из зоны выходить боится.

—         Во, если тот мужик на зверье напорется!

—        А что? Запросто!

—        Федя говорил, что пошел проверять капканы и нарвался на обглоданный скелет. Кто это был, никто не узнал. Зэк, а может, из охраны кого припутали. Волкам, особо стае, все равно кого сожрать.

—        У охраны оружие! — встрял Бондарев.

—         На стаю не хватит, не успеет всех перещелкать, волки кучей нападают. От них одному не отмахнуться, кишка тонка.

—         Говорят, скоро в наших местах поселок будут строить,— сказала Варя.

—        Для кого?

—        Золото снова будут добывать.

—        Ой, когда это будет? Лет десять пройдет.

—        А может старый рудник оживят...

—         Вряд ли! Там кровля людей еще тогда засыпала. И даже случалось насмерть.

—        То давно было. Теперь крепить умеют.

—         А не болтай, Игорь! Оно и тогда, и нынче гибнут люди на рудниках. И ничего с тем не поделаешь. Наша Колыма за свое золото едино душу отнимет.

—         Помните, как начальника рудника загробила, словно ждала, когда вниз спустится. И накрыла пластом, да таким, что и не нашли. Зато жильное золото увидел. Это не часто случается.

Кто-то вынес наверх и сказал про широкий пласт внизу.

—   Да! Начальник вниз на жопе съехал. Про все на свете забыл. Коленом крепление вышиб. Ну и попух тут же!

—   Жадный был мужик. Помните, как после всякой смены велел людей обыскивать. Никому не верил.

—    Зато и нажрался по самые уши! — рассмеялась Варя.

—   А мы и без золота живем...

—    Я ни разу на руднике не была.

—    И нечего тебе там делать. Работай на своей пекарне без мороки,— посоветовали Варе.

—    Эй, люди! Дусю привезли. Уже готовую к похоронам,— засуетились все.

А на следующий день женщину похоронили.

—    И ты не ушла от Колымы. Так и осталась здесь вместе со всеми своими...

—    Эх-х, мамка! Только мы знаем, как тебя будет не хватать.

—    Никакой жизни не видела. Умерла в мученицах. И жила без радости,— текли слезы по лицу Любы.

Когда Дусю похоронили, все заметили, как внезапно раздвинулись тучи и яркий луч солнца осветил могилу Дуси.

Хоронившие остановились молча.

—   А мамку к себе сам Бог взял,— сказал сын и взял в карман горсть земли с могилы.

Люба остановилась и не спешила уходить с погоста.

—   А ведь мамку похоронили рядом с Ольгой. Они при жизни много лет дружили, и теперь рядом лежат. Их и земля не разлучила,— сказал сын.

—         Ох, детки! Вся ее жизнь в вас была,— обронила Анастасия грустно.

—         Вот так мы все здесь окажемся. Кто-то раньше, другие поздней, но опять вместе, как в жизни. Одна пурга всех отпоет. Одна Колыма приютит. И никуда нам от нее не деться.

—         А куда подадимся. Здесь, считай, вся жизнь прошла. Вон Дуся, совсем молоденькой приехала. Помнишь, какие у нее были косы! Ничего, кроме седины, не осталось. Даже глаза из синих стали серыми.

—         Это в день смерти Павла, мужика ее. Пришла утром, вся голова белая. И глаза, как чужие. Легко ли такое пережить.

—         А и пригнали за что? Вспомнить больно,— дрогнули плечи Анастасии.

—        За что ж посадили? — спросил Аслан.

—         На Первое мая всем велели дома подготовить к празднику. И она портрет Сталина прибила к крыше дома. Тут ветер поднялся сумасшедший. Сорвал тот портрет и мордой прямо в лужу шваркнул. Никто враз и не приметил. Когда увидели, уже было поздно. Чекисты опередили и взяли всю семью как за надругательство над портретом вождя.

—         Хоть бы детей не трогали. Их у нее было кому подрастить. Хотя, восемь лет немало. Но Хрущев через пять лет отпустил. А толку? Время не вернешь. Да и куда вернешься. Мы уже знали, что нас никого не ждут. Никто не верил в реабилитацию. Так и считали врагами народа. Каждому не докажешь, если даже мой брат испугался пустить нас в дом и сказал:

—         Зачем мне лишние неприятности? Своих бед полная пазуха.

—    А только ли нам вот так отпели? Своя родня хуже чужих стала. На работу не взяли. Ну, как было жить? К Хрущеву наши жалобы не попали. Самих и тем более не пустили. Там у него охрана в тыщу человек. И куда ни подашься, отовсюду гонят, как прокаженных. Никто не был нужен. Вот так и вернулись в старатели. Больше мы ни шагу с Колымы, не нашлось на земле другого места. А сколько горя вынесли, голодали, мокли, мерзли. Много лет прошло, пока наши дети хоть как-то устроились. Сами до сих пор никуда не лезем. Прошлое и теперь помнится. Не хочется опять головой в те беды лезть. Они так и остались в памяти. Конечно, нынче времена поменялись, но нынче и силы всех покинули. Да и чем лучше на материке. Здесь мы у себя,— говорила Анастасия хрипло.

—    Нас долго звали уголовниками, бандитами, врагами народа,— вспомнила Варя, добавив:

—    Много раз за это морды била. Но разве тем убедишь. Люди не знают многого. Да, меньше стало зон, но горя не убавилось. И по-прежнему присылают сюда невинных, и работают зоны. Рукам зэков всегда сыщется работа. Мужик иль баба, если он колымчанин, на нем клеймо до самой смерти горит, его ничем не вытравишь. Наши люди скорее зверя пожалеют, но не нас — с Колымы. А посели сюда любого, никто не выживет. Измельчали, испортились люди. А ведь после войны другими были. Знали, почем она эта жизнь!

—    Все так и не так! До того дошло, что нам — колымчанам, материковский климат не подходит Я не брешу. Старшего сына послали учиться в Московский институт. Он поступил, а учиться не смог. Аллергия замучила, бронхи сдали, сердце подсело. Врачи проверили и велели срочно возвращаться к себе, если хочет жить. Какой смысл мертвому в дипломе? Вот так и решили, пусть учится у себя, на Крайнем Севере! Не пошла нам их наука впрок. Как наша мамка сказала, пусть будет неграмотным, но живым. И права она. Скоро москвичи будут приезжать к нам лечиться. А уж мы без них выжили и теперь проживем,— сказал сын Дарьи, рассмеявшись хрипло.

Варвара уже убирала со стола остатки с поминального стола, когда Александр Евменович включил радио. Захотел человек услышать сводку погоды. Ведь вот-вот надо собираться в обратный путь. Все понимали, что дорога будет нелегкой и к ней нужно подготовиться заранее. Знали, что от Колымы, как от капризной женщины, нельзя ожидать ничего определенного. И вдруг по радио прозвучало тревожное:

—    Дорогие наши слушатели! Прослушайте срочную сводку МВД области!—дрогнул голос диктора:

—    Сегодня ночью из зоны строгого режима сбежали из-под стражи четверо заключенных. Все осуждены на большие сроки за убийства и изнасилования. У каждого на счету по несколько судимостей. Прежде отбывали наказания за грабеж и бандитизм. Просим жителей области не выходить в темное время суток на улицу, особо поодиночке. Не отпускайте без присмотра детей и не открывайте дома незнакомым людям. Большая просьба к каждому. Кто заметит в поселке или в городе незнакомых людей — срочно позвонить дежурному милиции. Помните, все четверо беглецов вооружены.

Сообщение повторили. Люди вернулись к столу. Подобных сообщений не передавали давно. Все сразу сникли. Ведь за окнами дома уже резко потемнело и никому не хотелось стать случайной жертвой беглецов. К тому же, чтобы не произошло, не помочь, не защитить некому. Да и оружия не имелось ни у кого.

—    Вот так дела! Как же теперь быть?

—    На замках сидеть, другого выхода нет,— прошептала Анастасия.

—   Да... Ситуация хуже некуда. Зона, о какой сказано, находится не так далеко. Конечно, идти по темноте плохо, но другого выхода у зэков нет, местность они знают и на север не попрутся. Это точно.

—    Пойдут на первый же огонек в пути. А люди, голосующие на трассе, самая легкая добыча. Тем более, что средь вас всего один мужчина,— сказал Бондарев.

—    Ну, а ты чем страшнее? У тебя ничего помимо ручки нет. У меня тоже. Если кто-то из них узнает тебя, разорвут на куски, и я не сумею убежать. Короче, спасайтесь все, кто как может,— невесело усмехался Иванов.

—    И чего оскаляешься? Я хоть бегать умею, у тебя и этого не получится.

—    А куда бежать, Игорь? Ты глянь за окно. Там темно и холодно. Кстати, нельзя же оставлять женщин одних в такой момент. Мало человек, но ты еще и мужчина. Что скажешь самому себе? — возмутился Александр Евменович.

—    Почему думаете, будто сюда пойдут?

—   А больше некуда.

—    Мужики, этой ночью никто никуда не двинется. Это действительно опасно. Из зоны на волю другой дороги нет. Я знаю, что говорю,— сказал Аслан решительно.

—   Женщины, как вы? — спросил Бондарев.

—    Страшно даже домой идти! Но ведь не спать же здесь всем вповалку,— ответила Анастасия. И предложила:

—    Игорь и Саша, пошли ко мне. На троих, я так думаю, не рискнут напасть. А в доме на все засовы закроемся. Мои двери и танком не пробить.

—   И верно. Ночь они будут идти тихо, чтоб не вывести на свой след погоню. А утром их поймают. Поднимутся вертолеты. Теперь на снегу всякая букашка приметна. Куда им деться?

—   Спрятаться в доме,— хохотнул Игорь.

—   Ладно тебе! Или всю ночь вот так сидеть будем? — спросил Сашка и стал одеваться.

Вскоре все трое вышли в дверь и Аслан с облегчением вздохнул:

—   Трусоватый мужик этот Бондарев.

Прошло минут пять и в окно постучали.

Варя невольно дрогнула, представив четверых беглецов, пожалела, что отпустила Игоря и Сашку. Подошла к двери, спросила:

—    Кого черти принесли?

—   Да это я, Федор! Открой, Варя!

Он пришел с карабином на плече:

—   Так и знал, что встретишь зло. Как это у тебя в руках нет топора. После того сообщения мои волки ножи в зубы возьмут!

И глянув на детей Дуси, предложил:

—    Пошли ко мне! Как вижу, двоих мужиков забрали. Одного джигита надо оставить Варе.

Кто-то и ее защитить должен в случае чего. А вы трое — со мной. Здесь тесно. А у меня и просторнее и волчат побольше. Если кто вздумает прийти, пусть на себя обижается. Я их сейчас спущу с цепей, пусть побегают вольно. Ну, а вам, если что, карабин до утра оставлю. Дома еще есть,— Федор увел своих гостей, а Варя и Аслан снова остались вдвоем.

—    Варя, а почему эти люди не пошли в дом матери? Ведь они там жили, это их гнездо.

—    Аслан, у нас свое поверье и раньше сорока дней не стоит в дом Дуси приходить. Тем более, там одна кровать и женщина на ней умерла. Кто решится лечь в ту постель? Тебе может и смешно, но мы придерживаемся своих обычаев. Пусть хозяйка еще поживет в доме. А уж потом сама уйдет из него. А сейчас очень рано. Всякое может случиться. Дети хоть и родные, но мать уже в мире ином. Мы все о том знаем и обязаны считаться с покойной. Потому пришел за ними Федя. А Дуся теперь наказать может детей за земные грехи. Мы не знаем их жизни. Ведь вот оставили ее одну здесь, сами далеко жили, она болела. Может обиду на них за это держала. С мертвого не спросишь,— вздохнула Варя, добавив:

—    Когда мамка умерла, я тоже сорок дней в доме не ночевала. Боялась, сама не знаю чего. Хотя кажется, вины у меня перед нею не было. И не только я вот так. Все мы покойников боимся, хоть и свои. То с самого детства так повелось, сколько себя помню.

—    А я в могильнике ночевал. Куда было деваться. Хотя на кладбище, честно говоря, холодно и жутковато,— признался человек.

—        Я не из робких, но на погосте спать не смогу.

—         Но вот беглецы спят. Им вовсе некуда деваться.

—         Не спят они. Торопятся уйти подальше от зоны. Времени у них мало. Спешить станут. Им по избам бегать некогда. Они все заранее приготовили. Это по своему прошлому опыту знаю. Никто не пускается в бега, не подготовившись.

—        Раз на раз не приходится,— не согласилась баба.

—        Скажи, Аслан, ты шел в бега из зоны к семье?— спросила Варя.

—        Я тогда еще не был женат. Убегал домой. Бабку очень любил. Скучал по ней. Она у меня мудрая и добрая женщина. Любила всю жизнь, сам не знаю за что.

—        А жену любил?

—         Бабуля посоветовала на ней жениться. Я, конечно, послушался и выполнил ее волю. У нас иначе нельзя. Вскоре привел в дом. Но, полюбить жену не получилось. Не повезло. Разные мы с нею. С самого начала семья не состоялась. Ничего общего меж нами не было,— поскучнел человек.

—        А почему?

—        Глупая она.

—        Вы с нею живете?

—         Нет. Давно разведены. Как только дочки подросли, я решил не тянуть время. С этим нельзя затягивать. Не стоило обманывать ни ее, ни себя. Вот так и сказал честно, что никогда не любил ее и жить с нею не смогу. Терпения больше не хватило.

—    Плохая хозяйка была? — спросила Варя.

—   Даже не знаю, какая хозяйка. А вот как человек полная никчемность. Глупа до безобразия. Мы никогда не понимали друг друга, а потому живем врозь.

—   А дети?

—   Дочки приезжают ко мне. Они обе учатся в Москве. Там у них квартира. Вместе с матерью тусуются в своей трехкомнатной. Я в своем доме. Он у меня двухэтажный, нам с бабкой хватает. На тесноту не жалуемся. Бабуля поначалу ругала меня, потом поняла и смирилась, теперь согласилась и не обижается. Но обещает, что семейные советы больше давать не будет. Хотя внучек очень любит. Они взрослые девушки, а бабка все считает их малышками,— умолк Аслан.

—   А жена к вам приезжает?

—   Только летом, когда я разрешаю в сезон фруктов. Живем с нею на разных этажах, и я с нею не общаюсь.

—    Она изменила?

—    Нет. Если б изменила до развода, не имела бы ничего. Теперь, конечно, ее дело. Пусть живет, с кем хочет, мне она чужая.

—   А помириться не получается?

—    О том и разговора нет.

—    Причина серьезная?

—   Даже слишком! — привстал на локте, закурил. Обмотался одеялом и заговорил:

—    Я работаю в типографии цинкографом. Получаю неплохо. Но тогда я только устроился, проработал года три, и бывшая жена вздумала получать за меня зарплату. Можешь представить, чтоб за кавказского человека деньги на работе получала баба. Я не был пьяницей, все и порядке и вдруг такой фортель. Где это видано? Уже большего оскорбления не придумать. И не стал затягивать, купил им квартиру и развелся.

—        Она работает?

—        Не знаю. Это меня не интересует. Я помогаю дочкам. Когда им нужны деньги, они звонят. А с тою мы не общаемся.

—        Как же обходишься без хозяйки?

—        У меня в доме командует бабулька и у нас с нею полное согласие и порядок. Если ты имеешь в виду женщин, то с этим проблем нет. Я не кривой и не горбатый, спрос имеется хороший, я не жалуюсь. Бабья хватает, было бы желание,— улыбался Аслан.

—        Значит, живешь вольной птицей?

—         Ну да! Как и положено кавказскому человеку. Никто ни в чем не указывает и не ограничивает.

—        Аслан, а не скучно тебе без семьи?

—        Я в любой момент могу завести новую семью, но нет желания. После первой ошибки не хочу снова связывать себя браком. Это неразумно,— отмахнулся человек и спросил:

—        А почему у тебя нет мужа?

—         Не хочу связывать себя ни с кем! Я не создана для семьи. Честно говоря, даже очень довольна своей жизнью. Живу сама себе хозяйкой. И никому ни в чем не отчитываюсь, ни от кого не завишу.

—         Но ты женщина! Куда денешься от своей природы?

—         Это меня не беспокоит. Зато и вслед никто не скажет дурного слова.

—    А ты так и хочешь жить на Колыме? Никуда не собираешься переехать?

—    Даже мысли не держу о переезде отсюда. Меня здесь все устраивает Сколько предложений отвергла! Не случайно! Я никого не полюблю! Прошло мое время. А выходить замуж, чтобы избавиться от одиночества, считаю глупостью, недостойной себя. Да и к чему в моем возрасте что-то менять в жизни?

—    Варя, а сколько тебе лет?

—    Много! Уже за сорок!

—    Выходит, ты моложе меня.

—    Аслан, не приценивайся. Все мужики с этого начинают. Я не ищу пару и никого для себя не жду. Мы можем расстаться знакомыми, друзьями, но не любовниками.

—    Варя, а чем я тебя не устраиваю?

—    Ты не входишь в мои планы. И вообще, ни в моем вкусе. Я слишком самостоятельна, чтобы на меня кто-то давил. Не хочу зависимости ни от кого. И не задавай смешных и пустых вопросов. Они не ко мне,— ответила резко.

—    Честно говоря, ты первая, кто мне отказал.

—    Зато ты далеко не первый, кого я отвергла! И забудь эту тему со мною! Не обижай! У каждого из нас своя жизнь!

—    Извини, больше не повторюсь!

Они долго лежали молча, думая каждый о своем.

—    Варь, а ты любишь кого-нибудь?

—    Нет. И не любила. И никого не признаю.

—    Выходит, мы одинаковы. Я после первого брака ни на кого не хочу смотреть.

—    Значит, должен и меня понять.

—    Выходит, кого-то любила?

—    Какая разница! В душе, как в пустой кадушке, не обид, не радостей, сплошной сквозняк. И только годы идут.

—   Жаль, что впустую,— вздохнул Аслан.

—   Давай спать, мне завтра с утра на работу. Надо рано встать.

—   Значит, мне утром уходить?

—   Зачем? Спи, сколько хочешь. Ключи от дома на подоконнике. Если будешь выходить, положишь их под порог.

—   Хорошо,— ответил тихо.

Они уже стали дремать. Тихо посапывала Варя, похрапывал Аслан. Время шло к рассвету, когда в окно послышался тихий стук.

—    Варя, кто-то пришел,— проснулся человек.

—   Тебе показалось. Спи. Ко мне никто не придет. Это исключено.

Но стук повторился.

—   Пойди, глянь. Кто-то заблудился,— сказала хозяйка. Аслан открыл дверь. Двое мужиков стояли на пороге, переминаясь с ноги на ногу.

—   Что надо? — спросил Аслан строго.

—   Не бухти, дружбан. Дай хлеба. И помоги чем можешь.

—   Я тут не хозяин. Ничем не распоряжаюсь.

—    Мы из зоны, братан! Слышишь, за дочь нас припутали. За мою. Ее изнасиловал военный. Подполковник. Девчонке всего десять лет. Она повесилась, мы не уследили, не успели. Но военного нашли. Я его замокрил. А нас припутали. Дали за гада десять лет. О дочери и слушать не стали. Высмеяли всю семью, а Ирку назвали путаной. Пообещали на зоне сгноить. Пойми, дружбан, за что? Покойную осквернили, еще и обозвали ни за что! Ты ж сам мужик, помоги уйти от погони, век тебя буду помнить.

Аслан, попросив подождать, вернулся в дом, коротко сказал Варе о разговоре на крыльце:

—    Дай буханку хлеба. Немного денег, куртку и валенки передай. Дай Бог ему уйти от погони. Покажи ему овраг. Там можно проскочить незаметно.

—    Они с вертолетов все увидят.

—   Аслан, в этом овраге много волков.

—   Тем более, зэков разнесут в клочья.

—    Там шалаш Федора. Зверье к нему не подходит, а погоня не знает. Он весь в снегу. Его не видно.

—    Хорошо, передам,— пообещал Аслан и вышел к мужику.

—    Нас четверо. Один ранен. Он не может идти. Его придется оставить, спрятать где-то. Иначе попухнем все. Выручай, братан.

—    Куда ж его дену? — растерялся Аслан.

—    В домах не спрячешь, его выдадут. В доме Дуси все как на ладони. Только если в могильник унести человека,— посоветовала Варя, немного подумав. И добавила:

—    Там его искать не станут. С вертолета не увидят.

—    Собаки найдут,— сказал Аслан.

—   Туда их не пустят. Много волков.

—   А если мужика зверье разнесет?

—    Днем не придут, а ночью что-то придумаешь.

—    Хорошо, Варь, если успеем, все сделаем,— набросил куртку на плечи и вышел из дома.

Вернулся Аслан уже утром, когда баба ушла на работу.

Троих зэков он посадил в грузовую попутку, заплатил водителю и тот помчал на скорости, зная, что до рассвета будет уже далеко от этих мест И никакой вертолет их не догонит.

И только с четвертым мужиком поломал голову человек. Он не стал заносить зэка в могильник родителей, а, переодев в старое Варькино тряпье, принес в дом, долго устраивал «маскарад», соображая из мужика бабу. Зэк, глянув на себя в зеркало, даже рассмеялся, сам себя он не узнал.

—       Лежи тихо. Прикинься больною. Скажи, что зовут Клавдей. Скажешь, мол, приехала к своей родне на погост, да вот в пути натрясло, теперь кровями заливаешься. А документы у родни в городе. У Вари остановилась потому, что знала ее мать.

Охрана зоны, едва глянув на Кпавдю, вышла из комнаты, бурча под нос, что принесло бабу на Колыму не ко времени.

Погоня немного потопталась возле дома и заторопилась к оврагу, за погост. Аслан облегченно вздохнул. Беглец, согревшись под одеялом, поел, попил чаю и уснул. Лишь после обеда встал с постели и назвал свое имя — Анатолий.

—        Я в этой ситуации вообще ни при чем. Только помог нашмонать того вояку. Но не тыздил и не мокрил его. Это сделали другие. Но суд решил по-своему и мужику не поверили.

Его били в милиции. Не щадил следователь. В зоне его кидали по углам, злясь, что не хочет «колоться», что нет у него ни денег, ни наркоты, ни одного «авторитета», какой вступился бы за него. Те трое мужиков бросили его и сказали, если он их засветит, не жить ему на этом свете и они достанут Толика всюду.

—         Короче, перевели козлы все стрелки на меня, сами отмазались и слиняли с глаз. Он их почти не знает. Но насчет дочери мужики сказали правду.

—         Жаль, что не уберегли девчонку. Не углядели. С чего она в десять лет вздернулась? Небось дома вкинули, запилили, она и не выдержала. Ей брат обещал скрутить башку Девчонка, зная его характер, поверила.

—         Знаешь, у меня тоже дочка, всего на год старше той, какая повесилась. Но я никак не врублюсь, за что он свою девку колотил. Ведь ее насиловал жеребец. Просто счастье, что выжила. Но можно было сделать тихо, без шухера. Конечно, зря его дочь допоздна шлялась по улице. Тот фраер был бухой и посеял мозги. Если бы трезвым оказался, то и не глянул в ее сторону. Зачем? Путанок полно. Это бабы, куда ни глянь. А эта — блоха. Такую силовать, как хрен в игольное ухо запихивать. Придурок! Той чмо еще зреть надо было бы лет пять, а тот бугай испортил. Я бы на его месте тоже размазал бы придурка. Глаза надо иметь, чтоб видеть, на кого лезешь. Но, самое обидное, что тому козлу за такое ничего не было. Он, конечно, отмазался, отслюнил за шкоду. А жизни не стало. Вот и уровняли шансы. Пусть его семья тоже повоет. Нам хоть и не стало легче от того, но все же не будет больше козел детей гробить.

—         Толян, кто-нибудь из вас был раньше судим?

—         Нет, никто. У всех первая ходка.

—   А по радио вас назвали рецидивистами.

—   Что делать? На зоне тыздили, а уж в следственном изоляторе «с гвоздя» не снимали. Теперь не знаю, когда на лапы встану. Все кости перебили. А ведь мне никто из них никем не приходится. Влез, как в говно. А как выскочу, сам не знаю,— сетовал мужик.

—   Те трое фортовые?

—    Говорили, что фортуют. Я точно не знаю. В дело с ними не ходил. Дышал отдельно. Мне доля не перепадала. Кинули, как придурка. Теперь бы смыться домой и завяжу со всеми блатными. С бабой помирюсь. Ну, а пока к мамке в деревню смоюсь. Долго оттуда не вылезу.

—   Тебя в той деревне долго шмонать будут. Пока не стоит там светиться. Накроют, не выпустят.

—   Так думаешь?

—    Уверен! — подтвердил Аслан.

—    Что же мне делать? Мослы не держат, ходить не могу. Куда сунуться, чтоб хоть немного отваляться? Никому ненужным стал! Во, влип дурак! — сетовал человек.

—    С чего связался с теми троими?

—    Они вступились, не дали замокрить на зоне. А на воле я у них пару раз стоял на шухере. Они по мелочам работали. А я клюнул на обещание. Но зря. Эти слова не держат, не стоит с такими кентоваться.

—    Знаешь что, Толян, сведу я тебя с людьми. Они на ноги поднимут. А дальше сам увидишь, что надо делать. Захочешь, у них останешься. Коли домой решишься, то держать не станут. Ночью тебя увезут попуткой. Здесь тебе оставаться опасно. Люди на погосте долго не бывают. Задержишься на неделю, под подозрение попадешь. Врубился?

Вечером, когда совсем стемнело, Аслан отправил беглеца с машиной в город. Но Толяну не повезло. Водитель поверил, что везет натуральную бабу и полез к ней под юбку. Толик отмахивался изо всех сил. И тогда на подъезде к городу сбросил его шофер с моста в реку вниз головой. Человек упал на крепкий лед. Не помог платок. Толик сразу разбился насмерть. Водитель даже не оглянулся.

А по городу с утра поползли слухи, что нашли на льду реки странный труп. Сам мужик, а одет в бабье. Никаких документов при нем не оказалось. Кто сбросил с моста или сам упал, не удержавшись на льду, никто не понял. Ни крови, ни синяков на теле человека не обнаружили. Он был и не был...

По телевидению три дня показывали фото мужика, но его не опознали зрители, никто не назвал не знакомым, не родственником.

Так и похоронили человека в самом начале Колымской трассы, где погребали всех случайных и безымянных. Его никто не пожалел вслед. Ушел загадкой, как уходили здесь многие, чуть дальше тех, кого называли колымчанами...

Аслан уже собрался в дорогу, домой. Он ожидал только Варю для последнего разговора. Как считал, этот разговор нужен обоим. И с нетерпением ждал утра. Едва оно наступило, человек приготовил завтрак, тщательно побрился, умылся, сел у окна. А вскоре появилась и сама хозяйка.

—    Ты уже отделался от гостей?

—   Да, распихал кого куда. По-моему у них все благополучно. Все устроены, и я могу спокойно уезжать. Пора! А то я зажился у тебя, чувствую, что изрядно надоел.

Варвара ничего не ответила, позвала Султана, дала ему свежего хлеба, села к столу.

—    Варь, хочу поговорить с тобой напоследок.

—    О чем? — глянула пронзительно.

—    Мы с тобой оба взрослые, самостоятельные люди. Оба битые жизнью, немало пережившие и одинокие. А впереди у нас старость. Не знаю, как ты, я с тревогой жду ее. Старость— не подарок, для одинокого и вовсе испытание возрастом. Начнутся всякие болезни. Вдвоем их легче одолеть. Как думаешь? К тому же климат, в каком живешь, хуже любого наказания. О нем даже вспомнить жутко. Скажи, разве я неправ?

—    Ну, это кому как. Я не сетую.

—    Как собираешься жить дальше?

—    Меня все устраивает,— ответила спокойно.

—    Это пока нет выбора.

—    Ошибаешься, он был всегда.

—    Какой?

—    Перечислять долго.

—    А ты что предпочла?

—    Колыму!

—    Варя, это не место для жизни, короткая экзотика и не более. Я предлагаю конкретное.

—    Что именно?

—    Стать моею и уехать навсегда на Кавказ.

—    Я тебе еще вчера все сказала. Зачем повторяться. Мнение не изменила. В такие годы нельзя менять не судьбу, не климат. Нам по-

здно играть в семью. С этим ничего не получится.

—        А если ошибаешься?

—        И в этом случае никто не в проигрыше.

—        Да, но хочу знать, чем тебя не устраиваю?

—        Мы слишком разные!

—        Только такие уживаются!

—        Я не хочу экспериментов.

—        Думаю, мы оба пожалеем об этом дне и очень скоро.

—        Вряд ли. Во всяком случае, не я.

—        У тебя кто-то есть?

—        Нет, и не будет!

—        Варь, я предлагаю тебе официальное замужество. Или я противен, скажи честно.

—        Я равнодушна ко всем.

—        А если дам тебе время подумать?

—        Нет смысла! Ответ будет прежним.

—         Наверное, все же летом приеду сюда снова.

—        Дело твое.

—        Ты хуже Колымы!

—        А есть ли что лучше ее?

—        Смеешься?

—        Ты похвалил меня, как никто другой.

—        Варька, ты ненормальная!

—         Может быть. Но я счастлива здесь и никуда не хочу уезжать.

—        А если, вернувшись, я останусь у тебя навсегда, ты меня примешь?

—        Нет. Ни за что. И никого другого.

—        Но я полюбил тебя!

—        Хватит! Я не терплю этой темы.

—        Я не вру!

—        Не хочу слушать. Давай останемся друзьями или знакомыми, но не надо лишних слов. Поезжай таким, каким приехал сюда. И пусть твою душу не мутят дорожные романы. Они не про меня.

—        Это не увлечение. Это всерьез!

—        Аслан, еще не доехав до дома, забудешь мое имя.

—         Неправда!

—        Да какая мне разница? Ты, не моя сказка. Во всяком случае, тосковать по тебе не стану.

—         И даже не вспомнишь?

—         Нет.

—         Ни разу,— усмехнулась коротко.

—        Жесткая женщина.

—        Уж какая есть. Меняться поздно и ни

к чему.

—        Хотя, чему удивляюсь. Ты колымчанка. Тем все сказано.

—         Аслан, люди все разные. Я навсегда останусь сама собой. Даже, если пожалею о нынешнем отказе, ты о том никогда не узнаешь. Я не красуюсь, живу, как могу, и ни с кем не хочу делить свои заботы и радости. Они мои, как смех и слезы.

—         Может, ты в чем-то права. Но если надумаешь и решишься, дай телеграмму с одним словом: «Приезжай!» — вот по этому адресу.

—        Я тут же примчусь и прилечу. А пока жду, когда отогреется моя Снегурочка!

Глава 4. РАССТАВАНИЕ С КОЛЫМОЙ

Аслан медленно встал, тяжелыми шагами прошел к двери, взял чемодан, сумки. Оглянулся на Варвару, сказал глухо:

—    Ну, все! Поехал я. Может, навсегда! Не знаю, как дальше сложится у меня, что ждет в дне завтрашнем. Увидимся ли когда-нибудь, или эта встреча станет последней. Ты не обижайся, если что не так. Обидеть не хотел. Но и на колени перед тобой не встану. Я много пережил в этой жизни. Передышу и это. Жив останусь. Прости за беспокойство. И прощай. Я не навязываюсь. Не хочу быть назойливым. Уж так сложилось, что всегда сам уходил от Колымы, а теперь меня выгоняют. Значит, пора уходить...

—    Тебя не гоню. Но я устала от гостей. Хочу жить как прежде, сама. Уж так устроена.

Аслан тяжело вздохнул:

—    Прощай! — бросил через плечо:

—    Колыму не отогреть. Мне это не дано. Говорят, для обоюдности тепло нужно, а его нет. Коли так, не стоит тратить силы попусту,— шагнул через порог, пересек двор и заспешил к дороге. Он знал, скоро пойдут попутки.

Человек недолго постоял на трассе. Завидев возвращавшуюся из поселка машину, поднял руку, водитель затормозил.

Расположившись в кабине, человек долго ехал молча.

—    На могилу приезжал? — спросил шофер.

—   Да, к родителям.

—   У меня здесь тоже отец похоронен. Давно умер. Все хочу памятник ему поставить, да не получается. Места мало. Придется ставить крест. Что поделать? Слишком много могил.

—   Для жизни места не осталось,— отозвался Аслан скупо.

—   У самих в запасе тоже немного. Я месяц назад мать похоронил. Уже на городском погосте, рядом с отцом места не нашлось, все занято оказалось, вот до чего дожили,— качнул человек головой. И добавил грустно:

—    Не жить, не помереть негде. Все занято.

Аслана передернуло от этих слов. У него

в горах места совсем немного. Но люди на тесноту не жаловались, на все хватало. А на большой Колыме его оказалось мало.

В горах Кавказа всем хватает тепла и солнца. На Колыме этого почти не бывает.

—    Все хотим с женой перебраться на материк, где есть сады, цветы, но не везет. Жилье дорогое, никак не можем на него подсобрать. Вот и мучаемся в своих снегах и в холоде.

—   Ох, браток, замерзнуть можно и на жаре,— вспомнил Варю.

—   Случается всякое,— поддержал шофер, поняв сказанное по-своему.

Он подвез Аслана в аэропорт и, попрощавшись, уехал. А человек, купив билет, заторопился оформить багаж. До вылета самолета оставалось меньше часа.

Аслан уже ждал, когда его позовут на посадку в самолет и вдруг увидел милицейскую машину. Она спешно развернулась у пункта милиции, и Аслан увидел, как из дверей вывели троих беглецов из зоны. Все были в наручниках.

Каждого охраняла милиция, следила за всяким движением.

—         Попались. Не смогли уйти. Бросили Толяна, а самих вернут на зону, да еще добавят сроки. Вот так судьба наказала за подлость. Колыма везде достанет свою жертву,— смотрел, как спотыкаясь, идут беглецы к милицейской машине.

—         Еще немного и улетели бы!—сказал сопровождающий милиции работнику аэропорта. Беглецы получили секундную передышку, огляделись, увидели Аслана. Кто-то едва приметно махнул головой.

Ох, и недолгой была их воля. Теперь уж нескоро выйдут из зоны. Не повезло им.

Аслан поспешил к трапу самолета и уже из иллюминатора глянул вниз:

—        Прощай, Колыма! Теперь не знаю, когда встретимся и увидимся ли вообще!

Самолет вырулил на взлетную полосу, вскоре взмыл в небо. Внизу остались холод, снег и Колыма. А еще Варя, единственная из женщин, не признавшая его.

Она хотела отдохнуть после смены. Но день не удался и вскоре пришел Евменыч.

—        Все Варя! Уезжаю домой! Как это говорят:

—        Дорогие гости, не надоели ль вам хозяева? Пора и честь знать. Совсем у вас зажились. Домашние мои в розыск чуть не подали, требуют вернуться поскорее. Они, конечно, правы. Сколько можно по гостям мотаться? А кстати, где Аслан?

—        Уехал домой!

—        Даже не попрощавшись?

—        Ну, это ваши дела. У него свои заботы и человек спешил. Наверное, ему не до этикета. Не мог вас больше ждать.

—       А я покуда один уезжаю. Игорь Павлович еще задержится здесь на пару или тройку дней. Говорит, что нужно ему. Выходит, тоже свои дела придержали,— усмехнулся загадочно.

—        Свои дела появились у человека. Наверное, важные,— пожала плечами Варя.

—        Мне кажется, поздновато он спохватился. В такие годы налаживать жизнь заново уже неразумно. Слишком мало времени осталось в запасе. Я бы на его месте не решился. Да и Анастасия не та баба, какая ему нужна. Его нужно суметь удержать в руках. Иначе ничего не получится.

—        А что за проблемы у него?

—        Выпивает человек. Не может себя контролировать, не знает норму. А это плохо. Опять же, где будет работать? Ведь на пенсию не проживет. Как и все начнет искать приработок. Ведь ни одна женщина не возьмет мужика на свою шею.

—        Время не то. Хотя, кто их знает, может как-то договорятся. Лет обоим немало,— ответила Варя тихо.

—        Знаешь, к семье нельзя относиться безмозгло. Все надо взвешивать. Ведь мужчина не должен жить иждивенцем. Такое не прощают,— собирался Иванов, аккуратно складывал свои вещи, просматривал какие-то записи в тетради.

—        Ничего, покуролесит и вернется.

—        А я не люблю вот таких, ненадежных. Как увидит новую юбку, так и сеет мозги. В его возрасте нужно быть серьезнее. Все ж и возраст к тому обязывает. Не понимаю, как он в прокуратуре работал без стопоров! — удивлялся Евменыч.

—        Наверное, в свое время не добрал.

Иванов, громко рассмеявшись, спросил:

—         Варь, а у тебя с Асланом ничего не состоялось?

—        Нет.

—        А почему?

—        У него своя жизнь, у меня своя. Мы очень разные.

—        Но ведь люди!

—         Потому, не захотела калечить ни его, ни свою жизнь.

—        А я-то думал! Все не хотел помешать вам.

—        Нечему было мешать!

—         Ого! Вы же молодые! Наш Бондарев в его возрасте и то Анастасию на чердак звал. Видимо, припекало. Я даже курить выходил во двор, чтоб они успели пообщаться по душам. Но тоже что-то мешало. Возвращаюсь, а у него на морде след от пощечины горит маковым цветом. Знать, за наглость схлопотал, поторопился. Вы же бабы обхождение цените, с наскоку не признаете. Ему о том помнить надо.

—         Ну, Аслан не нахал. Лишнего болтать не буду. Уважал в себе человека и меня не унизил. Понимал, что выгоню.

—        Варь, ну я и вовсе не из них. Но скажи, почему одна дышишь. Ведь мужиков тут, хоть штанами лови.

—        А мне не надо!

—        Как так? Ты ж живой человек.

—         Вот именно! Уважение к себе не потеряла.

—        Ну, ты отмочила! А разве клево, когда тебя мужики стороной обходят? Я б на твоем месте такого не выдержал.

—       У меня это в прошлом. Повторять не хочу ни с кем! Все козлы!

—        Вот это ни хрена себе! А причем другие, если ты нарвалась на придурка?

—        И другие не лучше.

—        Ну, тут ты загнула! Мне тоже с первой не повезло. Выходит, должен был на всех баб забить? Ну, с годок холостяком побегал, нашел другую и все на том, опять семейным стал. А как иначе, я же мужик, себя уважать не разучился.

—        А с первой чего не склеилось?

—        Застал с другим. Он ее больше устроил как мужик. Ну, а мне отставка вышла. Конечно, могла бы честно сказать, но и на такое не все способны.

—        Видать, у нее большой выбор был,— рассмеялась Варя.

—        Сравнения познать захотела.

—        Она живет с ним?

—        Нет, он не дурак. Понял, изменив мне, она и дальше таскаться будет. Такова природа бабья. Ну и я враз поумнел. Ни слова ей не сказал. Молча слинял, собрал тряпки, документы и прощай навсегда.

—        Долго жили?

—        Чуть больше года, привыкнуть не успел. А потому, не тосковал, не скучал.

—        А она?

—        Не знаю. Пошла по рукам, о том слышал. Ну, это закономерно. У баб, как у сучек, течка скоро не заканчивается. Я не стал ждать раз-

вязку. Ушел, пока болото не затянуло. Да и позориться не захотел. Разбежались и забыли друг друга навсегда. Встретились через много лет, и то случайно. Едва узнали, поздоровались. Она спросила:

—        Счастлив ли я теперь?

—         Ответил, что живу не хуже других и на жизнь не жалуюсь. Она сказала, что у нее уже двое внуков. Но с мужем не повезло. Пьет, таскается, иногда колотит. В общем, то же, как у всех. Я и ответил, мол, все не случайно, это наказание за прошлое. Она мне предложила встретиться по старой памяти, я ответил ей, что силы не те, на одну жену едва хватает. Ну, тут она рубанула, что всегда слабаком был, потому она меня заменила. Не стал с нею спорить. Ответил, мол, каждый находит счастье в своем.

—         Это верно. Радость не в постели. Это слишком короткое увлечение, вскоре надоедает.

—        Зато со второю повезло. Не скандалит, не ревнует и не таскается.

—        А я теперь ничего не хочу. Мужчин вокруг не вижу. Сплошные отморозки и забулдыги. Никому нельзя верить. Нет надежных, все только на ночь. А потому, не стоит мараться.

—         Варя, это ты сейчас так думаешь. Но ведь годочки катятся. Придет старость, оглянешься, вокруг никого. Только Колыма с ее снегом и холодом. А впереди ничего, кроме погоста.

—         Советуешь найти хоть кого-то? Но зачем мне покойник под боком, какого ни уважать, ни любить не за что. Я так не хочу.

—        Ну, хотя бы словом перекинуться.

—        О чем?

—        Я не знаю. Но одиночество бьет сильнее всего. И ты это скоро поймешь.

—         Евменыч, хуже когда, живя с человеком, остаешься в одиночестве. Тебе такое не приходилось испытать? А я на своей шкуре прочувствовала. Спасибо, больше не хочу.

—         Прости, Варюха, я больше не лезу в твою жизнь со своими советами. Каждый справляется с проблемами как может,— улыбался Иванов и, присев на дорожку, сказал:

—        А как хочется, чтобы ты была по-настоящему счастливой, по-человечески и по-бабьи. Ведь жизнь — короткая штука. Не успеешь оглянуться, а она уже ушла. Ведь вот твоя мать так прожила. Но у нее была ты. У тебя никого. И лет, эдак через десяток, взвоешь, бабонька, об упущенном, да не наверстать. Все будет потеряно. Колыма наказывает за такие упущения.

—        Ой, да не пугайте! Мне покуда не семьдесят. Как сложится, так и проживу.

—         Варь, ты хоть изредка пригляди за могилами моих отца и брата. Я не смогу соврать тебе, что стану наведывать, приезжать, не знаю, сколько сам проживу. И кто присмотрит за моей могилой. Теперь живые друг друга не замечают. А уж мертвых и подавно не помнят. Ты прости, что навязываю свою заботу. Но куда деваться? Я тут впервые и вряд ли появлюсь здесь еще.

—        Не беспокойся. Пока сама жива, досмотрю.

—         Вот на том спасибо! — поцеловал в щеку и тихо вышел в дверь.

Варя убирала в доме после гостей, что-то тихо напевала, когда в дом постучали.

—         Кого принесло? — удивилась женщина.

В дверь вошел Бондарев. Он глухо поздоровался, попросил разрешения войти.

—   А что? Кроме меня все уехали? — спросил растеряно, оглядевшись по сторонам.

—    Остались только мы с Султаном. Другие подались по домам. Всех позвали свои дела и заботы. Всем некогда. А может устали от Колымы. Выгнала людей своим холодом. Куда деваться, негостеприимная, суровая, всех испытывает, каждого гонит.

—    Она всегда была такою. Иного от нее не жди. Я, когда приехал в Магадан, тоже думал, что не выдержу ее климат. Тогда здесь еще холоднее было. А ветры не прекращались, сшибали с ног. Ни единого погожего дня не видел. Солнце не проглядывало. В снегу чуть ли не по горло ходили. Короче, сплошное наказание, не жизнь. Ни жена, ни сын не свыклись с климатом. Так и считали проклятием.

—   А сам как воспринял наши места?

—    Я из кабинета старался пореже выходить. Знаешь, как случалось? Выйдешь на улицу, на тебя с крыши целый сугроб снега. Попробуй, выгребись из него! Ни ногой, ни рукой не пошевелить. Дышать и то нечем. А сверху бульдозер идет, улицу расчищает. Она тогда здесь единственной была и та Колымская. В каждом доме— бывшие зэки. Зайди к такому обогреться, он так согреет, что навсегда забудешь, как самого когда-то звали. Страшно было открыть двери. Ветром как шибанет, дверь в лоб как даст, самого с катушек. Потом докажи, где получил шишку на лоб. Жена каталкой влепила или какой зэк сердечно поздоровался. Вот так один наш следователь до вечера провалялся без со знания. Сколько мимо людей прошло, никто не помог человеку. Не только самих, форму ненавидели. Да и что спросить с недавнего зэка...

—   А что заслужили, то и получали! —усмехнулась Варя едко.

—    И ты такая же жестокая. Вот уж не ожидал.

—   Была б такою, не пустила б в дом, а то вон сколько дней всех терпела,— обиделась баба.

—   Пошли бы к Анастасии. Мир не без добрых людей. Эта не выкинула и не прогнала бы. Человек, истинно переживший в жизни беду, обязательно посочувствует и поможет другому.

—   Чего ж моей мамке никто не помог. Да и только ли ей? Гляди, вся Колыма — сплошная могила. Иль только убивать умели?

—   Варя! Я никого не убил! И мои руки чисты от крови!

—    Помолчал бы! — сморщилась презрительно.

—    Посмотрел бы на тебя на моем месте, когда было сказано в лицо:

—   У тебя семья с тобою? Откажешься делать, что велят, останешься один. Но ненадолго, самому тоже найдем место. Колыма большая!

По щекам бабы побежали тихие слезы.

Игорь Павлович сидел, обхватив руками голову. Плечи его опустились, вздрагивали мелкомелко:

—   Ладно бы я сам, черт со мной, ответил бы за все одним махом и ладно. Но причем мои. Сын был совсем ребенком. За что его лишать жизни. За меня, за чью-то прихоть? Ведь я просился на фронт, как все мужики. Так не пустили.

Показали по локоть и ответили, мол, сами знаем, кого куда послать. Мы тебе передовую и без войны устроим, любой фронтовик позавидует. Не рыпайся, пока сам живой и дышишь.

—    Но почему я? Ведь полно других. Там от меня больше пользы. Сюда возьмете грамотного, с опытом. Ведь я только курсы закончил. Вы возьмете с образованием.

—    Тебе много ума иметь не надо. Лишь бы умел расписываться и не лез бы не в свои дела. Есть люди поумнее. Они все решат и за тебя.

—   Я боюсь, а вдруг не справлюсь?

—    Не ссы, деревня! Там даже придурку бояться нечего. Валяй отсюда, не отнимай так много времени! — ответили мне в госбезопасности. Нигде меня не хотели слушать и первое время следили в оба глаза. Бывало, сраный сержант НКВД совал мне в морду свои грязные кулаки за малейший промах и называл так, что в глазах темнело. Я молчал, Варя, боясь за сына. У этих варваров жалости не было. И не приведись сказать ему хоть слово. Что было бы в следующий миг с моим сыном, я уже не знаю. Вот так и жил. Лучше бы я не додышал до того времени.

—   А как-нибудь уехать, скрыться от них, разве было нельзя? — спросила Варвара.

—    Я готов был даже в могилу закопаться. Но они и там достали бы меня. Ведь я никогда не был карьеристом, не стремился к высоким должностям. Я стыдился сообщать своим, где и кем работаю, как будто у меня на лбу горело клеймо проклятия. Поверишь, я выпивал, часто прикидывался пьяным, но и это не помогло. Знаешь, как однажды пригрозили:

—    Еще раз ужрешься, изуродуем так, что вся родня от тебя откажется, и сляпаем из тебя идиота. До конца жизни будешь канать в психушке на потеху всем. Я уже знал, что выполнить это им ничего не стоит.

—    Будь послушным, с тебя больше ничего не требуется. Все так просто. Но когда приезжал с проверкой на зону, я потом долго не мог уснуть и вскоре понял, почему именно меня впихнули на эту должность. Считали, что ослепленный званием разучусь думать и окончательно потеряю совесть.

—    Игорь, а почему теперь мне все говорите? Зачем? — спросила баба.

—    Варя, это называется раскаянием, или запоздалой исповедью. Пришло мое время, мне скоро уходить на тот свет. Кто-то должен знать обо мне хоть малую толику правды. Знай, было очень нелегко и непросто.

—    Игорь! Но я и сегодня ничем не могу тебе помочь.

—    А чем поможешь. Я и не прошу о том. Все прошло. Но живет в душе и в памяти. И я неволен над собою ни в одном дне. Я зову смерть, но и она не щадит, все медлит.

—    Отвлекись, Игорь. Заставь себя не думать о Колыме. Найди себе женщину, какие-то заботы и забудь все, что связано с Магаданом.

—    Я пытался.

—    И что?

—    Бабы слушать меня не хотят. Им плевать, кем я был. Им главное, какую пенсию получаю. И еще, есть ли у меня в каком-нибудь городе приличное жилье. Другое им до мандолины. И так все. Сам по себе я никому не нужен. Как человек ничего не стою. Так было еще в прокурорстве. Я как тот мусор, в каком можно поковыряться, сожрать все съедобное и обоссав напоследок, банально сбежать.

Варя грустно усмехнулась:

—    Невысоко себя ценишь.

—    Нынче я и этого не стою.

—    Э-э, нет, раз переживаешь до сих пор, сохранилась человеческая гордость и достоинство. Не кидай себя в грязь.

—    О чем ты?

—   Жизнь сыграла с тобой злую шутку, но не отняла совесть и имя. У тебя не потеряно то, за что зовут человеком.

—   Ты так думаешь?

—    Я в том уверена.

—    Но ведь даже Анастасия сказала мне, что прокурор с вшивой пенсией для нее не выше дворника. Она ценит звание, но приложение к нему стоит дороже.

—   Потому она одна. Слишком многого хочет и забывает, кто она сама...

—   А что у нее в прошлом не заладилось? —  спросил Бондарев бабу.

—   Хватало за нею всякого! Колотили ее за то, что разбивала семьи, уводила мужиков от жен. Сколько раз ей били окна, пытались поджечь дом. Сама на улицу боялась выйти. Бабы с вилами встречали, забрасывали камнями. Короче, деревенская сучонка она. И пусть не выставляется. Ей бы радоваться, что хоть на старости человек нашелся. И не ковыряйся, какой он! Ей ли свое диктовать. На нее алкаши не оглядывались. А теперь в порядочные бабы хочет вылезти. Куда? Иль не помним недавнее? Да о ней без смеха не говорили. Давно ли остепенилась. Каждый водила на трассе знает ее насквозь...

—    Только такой мне не хватало! Вот смех! Лучше одному жить! — сморщился Игорь Павлович.

—    Тебе ли ее судить? Небось, сам не лучше! Сколько баб поимел, пока в прокуратуре работал. А она может не столько баловала, сколько брехали о ней. Где эти бабы нынче? Все на погосте. А она живет. Анастасия, какая бы ни была, всю жизнь работала и ни к кому не ходила побираться. Сама себя кормила. И замужем жила много лет. А мужику опозорить бабу ничего не стоит. Оно и тогда так было. Не дала на сто граммов, с головы до ног обсерут. Будто хуже ее во всем свете нет. Коли так, чего живешь с нею? Значит, устраивает? Зачем лишнее лопочешь?

—    Ты только что говорила другое! — удивился Бондарев.

—    Это со слов мужика!

—    Оно и мужикам, и бабам верить надо с оглядкой. Да и чего корить человека молодостью, какая давно ушла. В ней у каждого грехов хватало. Оно и Анастасия —живой человек. Может и вправду, поимела одного любовника, а ей десяток приписали,— рассуждал человек.

—    Женщина и впрямь веселая. Языком набрешет столько, что весь поселок в карманах не унесет. Причем, сама о себе. Ей, понятно, верят. Бабе хотелось, чтоб ей завидовали, а не жалели. Вот и получался конфуз. Она, как бы тяжко не приходилось, сопли не распускала. Не жаловалась на судьбу. Никого не осудила. Тяжко ей, а она хохочет. Может и тут вот так приключилось, гонор свой хотела показать. Мол, враз на шею не повисну, повыделываюсь, цену подниму. А что? Не имеет права? Женщина не жива без своих заскоков. Почти все бабы с придурью и у всякой они свои,— рассмеялась Варя, вспомнив:

—    Вот у нас была такая Мотя. Ну, ее привели чуть ли не первой на трассу. Сучкорубом поставили в мужицкую бригаду, чтобы воодушевляла всех на работе,— смеялась Варя.

—    Ну и баба, скажу тебе! Всех заводила с самого утра. Бывало, обрубает сучья, а сама задницей крутит, да так, что в глазах рябит. А ногами как сучила, сиськами крутила, пела, шутила так, что мужики хохотали до упаду. Охрана на нее никогда не орала. Мотя была особой. Бывало, придет на трассу, самого ленивого расшевелит:

—    Эй, Иваныч! Давай шустрее дергайся, а то поморозишь свои колокольчики, что ночью с тобой делать стану. Мне в постели живой мужик нужен, а не гнилой сучок!

—    Мужики хохочут, подначивают, Иваныч краснеет, а Мотя, знай свое:

—    Иваныч! Застегни ширинку, оттуда пар валит. Слышь, оставь тепло для меня, ночь большая. Не теряй запал. Пусть до утра хватит!

—    Иль самого молодого зацепит:

—    Никитка, дай руки у тебя погрею!

—    Где? Вот чудак, где бабы это делают?

—    А сама спала в холодном бараке, у самой двери. И ни с кем не крутила шашни. Но побрехать любила. Прижмет к сиське какого-нибудь зэка, тот слюни до коленок распустит, а Мотька спихнет и кричит:

—    Гля на него, придурка, сам кайфует, а меня до самой мандолины заморозил!

—    И о ней базарили всякое. Только мы знали, что баба чистая, ни с кем не грешная. А вот как померла и от чего, никто не понял. Не вернулась она в барак вечером после работы. Ну, бабы подумали, что заклеила она кого-то. Что гут такого? Девка молодая, красивая. Вполне возможно, что кто-то ее всерьез полюбил. Ждали Мотю до самого утра. Но она не пришла даже переодеться. И на работу не появилась. А нашли ее возле болота, в кустах, мертвую, всю в синяках. Она была задушена. Кто на нее лапы наложил, так и не узнали. Мужики плакали, когда ее хоронили. Но искать виновного начальство зоны не стало. Не захотели раздувать историю и давать хреновый показатель в сводку. Мол, подумаешь, зэчки не стало. Великая беда! Завтра десяток таких Мотек пригонят. Давайте забудем. Была и не стало ее. Никому от того нет ущерба.

—    Ну, вот так-то и закопали девку. Помянули, как могли, пожалели, поплакали по ней, ее любили бабы барака и долго вспоминали, жалели о Моте. Даже мужики грустили. Все хотели найти виновного и сорвать ему башку с плеч. Но вот его так и не удалось сыскать. А тут странное произошло. Где-то на сороковой день после похорон, приснилась Мотя какой-то бабе из барака и указала на начальника нашей спец- части. Потом взяла его за горло и выбросила с третьего этажа, где тот работал. Тот мужик разбился насмерть, даже не дернулся. А на следующий день этот человек и вправду упал из окна, хоть в кабинете был один. Кто знает, от чего это с ним случилось. Мужик тот был старым и паскудным, может потому о нем никто не пожалел. Его похоронили на городском кладбище. И, как мы часто слышали, крест на его могиле не держался, все время падал. Может от того, что коммунистом был. О нем никто не жалел и не сказал вслед доброго слова. Все радовались, что не стало козла. А вот Мотя больше никому не снилась.

—    Знаю я о том случае,— выдохнул Игорь.

—   Тот самый мужик угробил Мотю.

—    Откуда знаешь?

—    Свое расследование провели. Без огласки. Он к ней давно домогался. С полгода за Мотей ходил. Она и не смотрела на него. Ну, мало того что страшный, еще старый барбос, злой, как сатана. Уж как заманил на болото, так и не признался. Все пытался овладеть ею хотя бы силой. И, как-то у него получилось. Мотя пригрозила пожаловаться начальнику зоны. Ну, этот испугался, знал, что выкинут с работы и влетит под уголовку. Вздумал прикончить Мотю, утопить ее в болоте. Ну и удушил. Бросил в трясину, где засасывало мигом. Там много умерло. А Мотя к утру оказалась возле болота. Трясина не взяла, а словно выплюнула ее. Мужик, увидев, чуть не рехнулся. Даже глаза у нее были открыты. С воем ужаса в кабинет вернулся и вскоре раскололся по самую задницу. Его выкинули с работы. Зачем начальству лишний геморрой. Ладно бы холостой, а тут жена имелась. Чего так припекло?

—    А из окна кто его вышвырнул? — перебила Варя любопытно.

—   Он документы к передаче готовил. Пришел пораньше, чтоб к вечеру успеть. В спецчасти никого, кроме дежурного, не было. Да и тот внизу. Вдруг услышал, как у Лазарева окно открылось, шумно, с треском. И оттуда вылетел комом начальник спецотдела. Нет, он не сам прыгнул. Его выкинули, или вытолкнули из окна. Но женщина так не сумеет. Нужна сила, чтоб вышибить того бугая. Он летел камнем. Внизу куча кирпича лежала для какого-то строительства. Лазарев на нее так и угодил. Уцелеть варианта не было. Всмятку разбился весь. Вот так и закончилась эта история. Но... Странные дела творились на могиле. Так и не поняли, что происходило. Крест на ней все время падал и разбивался вдребезги. Ограда и та валилась. В конце концов, положили плиту прямо на могилу. Так и ее собаки и коты отделывали. Ну, хоть плачь. Вот тогда пригласили батюшку. Он освятил могилу и с того времени она стоит чистая. Теперь наши мужики боятся к зэчкам лезть. Все о том случае наслышаны.

—    Кстати, Моте тоже крест поставили, родня Лазарева это сделала не так давно. Все просили, чтоб простила их придурка.

—    Где найдут дурнее себя? — усмехнулась Варя.

—    Ну, это не нам с тобой решать. Им на том свете виднее. Но с чего мы Мотю вспомнили?

—    О ней тоже всякие сплетни ходили. Уж как ни обзывали. А она до последнего дня девушкой была, чистой и честной. А те, кто о ней сплетничал, сами сучки распоследние. Мотя чище их всех жила.

—   Так оно всегда бывает.

—    И ведь вот спроси, чего ей завидовали?

—    Красивая была, молодая!

—    А ты ее видел?

—    Конечно. Но подходить стыдился.

—    Чего так?

—    Она роза против меня, я хуже репейника, да и староват. Куда мне? — невесело хмыкнул Бондарев.

—   А нашим бабам ты нравился!

—    Смеешься?

—   Ничуть. Правду сказала. Зачем брехать. Многих из тех баб давно уже нет в живых.

—   Ты мне могилы их покажи.

—    Зачем? — удивилась Варя.

—    Поклониться за доброту хочу.

—    Полдня будешь кланяться.

—    Это классно, что не считали уродом.

—    Многие были не прочь завлечь тебя.

—    Я был робким.

—    А они боялись.

—    Я боялся заразы.

—   А они насмешек и отказа.

—   Как жаль, что не вернуть то время. Теперь бы был иным.

—    Поздно спохватился...

—   Мне многие нравились. Но я опасался их насмешек,— признался Бондарев. И спросил:

—    А ты тот угол погоста помнишь, какой у самой трассы. Он будто отдельно от всех. И хотя редко кто туда приходит, весною на каждой могиле полно цветов, букетами растут. Хотя никто их не сеет. Их сам Бог украшает. Выделяет особо, будто метит каждую своею рукой. И никого кроме детей там не хоронят. Детская зона там была. Мое самое больное место. Ребятишки от десяти до четырнадцати лет отбывали в ней сроки. Сказать, за что их осудили, просто дико. Один — в колхозном саду яблок нарвал пару карманов. Получил пять лет Колымы. Другой во время демонстрации опоздал на десяток минут. Третий, не уступил бабе место в автобусе и назвал ее дурой, а она на работу ехала, где-то в профсоюзе числилась. Еще девчонка, выходя из кинотеатра, назвала глупым кинофильм «Чапаев». Другие, того не лучше, за украденный пирожок, за сдернутую афишу, за газету, украденную из почтового ящика. Разве это преступления? Они стоили наказания Колымой? Сколько их осталось здесь навсегда, трудно сосчитать. А ведь это жизни..,— вздохнул Бондарев.

—    Где они работали?

—    Везде. Даже на трассе и умирали, и погибали, как взрослые. Далеко не все вернулись домой. А кто воротился, стали моральными калеками, потому что прошли ад на земле. Для них смерть, избавление от мук и постоянных унижений. Они голодали, мерзли и мокли, постоянно болели. О них никто не заботился и не обращал на детвору внимания. Они жили как сорняк в глухой крапиве, их била охрана и начальство. Над ними глумилась спецчасть. Даже письма из дома не отдавали. Когда их отпускали домой, с них брали подписку о неразглашении сведений о содержании и условиях жизни в зоне. Мол, если просочатся сведения на воле, их снова вернут в зону, но уже с большими сроками и в места более трудные, невыносимые. Конечно, ребятня молчала, боясь обещанной кары. Этих до конца жизни не вылечить.

—    Господи! Хорошо, что я этого минула,— сжалась в комок Варя.

—    Им никогда не крутили фильмы, не давали книг и газет. У них не было праздников. Их всегда загружали работой, по самое горло. У них не было времени на общение. Даже к скоту люди были добрее и внимательнее. Им не давали свидания с родными. Их так же, как взрослых,кидали в ШИЗО. И голодала детвора нещадно.

—    За что же их бросали в штрафной изолятор?— округлились глаза Вари.

—    За сущую мелочь и даже без повода. Съел кусок яблока, какое нарезал в компот. Или крошки хлеба кинул себе в рот. В бане украл обмылок. На работе не шустрил, как того требовал взрослый бригадир. А потому умирали пачками, молча, боясь охраны и начальства даже в последние минуты жизни. У них никогда не было теплой одежды, а спецовку на их размеры не шили. Та, какую привозили, не подходила им,— умолк человек и закурил, отвернувшись к окну.

Варя сидела, словно оглушенная.

—    Я даже не слышала о таком.

—    Откуда могла знать. Им было запрещено общаться с кем бы то ни было. Их избивали за попытку завязать разговор или что-то попросить. Я сам узнал о том через годы. Тогда уже к власти пришел Никита Хрущев и первым делом упразднил и позакрывал все детские зоны. Но ведь они были. И до сих пор на Колыме стоят на могильных плитах надписи, а на них имена и возраст покойного. Это ли не позор! Как Колыма такое терпит на своих плечах? Может от того подолгу не тает снег на ее голове, а земля не прогревается. Почему здесь такой холодный дождь, а лето короткое, как детский сон! Туда, |де упала детская слеза, жизни уже не будет, никогда не зазвенит смех. Ну, а виноватые в детской смерти обязательно понесут наказание от Бога. Это однозначно.

—   А знал ли Сталин о том, как думаешь?

—    Само собою,— отмахнулся Бондарев.

—    Выходит, он был гораздо хуже, чем мы думали о нем...

—    Что ж ты, колымчанка, ни разу не побывала на той стороне погоста? Сама бы все увидела. Не может быть, чтоб не сталкивалась с детьми. Ведь они были всюду. Почему не поинтересовалась, ведь они жили рядом.

—    Детей не видела. Я родилась, когда их всех уже увезли отсюда. А где и как они отбывали, никто ничего не говорил, потому как сами ничего не знали. Рассказывали, мол, были ребятишки, но на том и все. О них не знали многие.

—    Но могилы не молчат. Они говорят и за живых, и за мертвых. И страшно то, что о тех детях не знает никто. Словно их никогда не было,— захлопал глазами человек и курил...

—    Игорь! Кончай рвать душу на мелкие куски. Теперь уж не поможем ничем. Я не знала, потому что ходила только к матери и на могилы знакомых. К тем детям я не бегала. Была слишком маленькой, а иных уже увезли. Ну, а ты-то как терпел все и ничем не помог.

—     Все, что было в моих силах, я сделал. Через мои руки выходили на волю ребята. Опротестовывал приговоры, детвора уезжала по домам, я за тем исполнением следил зорко. Больше двухсот детей ушли с моею помощью  с Колымы. Знаю, что это капля в море, но больше не получилось. Дети тоже случались разными. И меня дважды выдали сами пацаны. Вот где было обидно. Я долго был в опале.

—   А за что выдавали вас?

—    За то, что других из зоны вытащил. Это банальная человеческая зависть. Она хуже наследственной болезни. От нее до самой смерти не избавиться. Но самое плохое, когда завистью страдает ребенок. Считай, что это у него до самой смерти. Они все вышли и уже давно стали взрослыми. Но тех двоих я и теперь бы узнал. Они предали меня и своих ребят. Вот из них ничего хорошего не получится. Они с детства не умели радоваться за других и мстили, когда были сами обойдены радостью. Им легче своими руками выкопать могилу, чем открыть друзьям ворота на волю. И вся беда в том, что такие гаденыши оказывались живучее хороших ребятишек.

—    А почему так? — удивилась Варя неподдельно.

—    Закон подлости. Он действует во всем. Вот так со мною случилось, причем там, где никак не ожидал,— усмехнулся Бондарев и рассказал:

—    Приехал я в командировку по заданию редакции газеты. После Магадана прошло уже много лет. Был уверен, что в этом захолустном рыбацком поселке Камчатки меня никто не знает. Да и откуда! Там свои зоны, какие ничем и никогда не были связаны с Колымой. Транспортное сообщение между этими местностями слабое. Народ приезжий. Нет прочной связи. Да и командировка планировалась ненадолго. Дня на три, не больше. А тут мне стукнуло в голову бегло осмотреть поселок, глянуть его достопримечательности. И по пути увидел столовую, магазин. Вот вздумал зайти, глянуть, как снабжаются, чем торгуют, как живут люди, это уже от журналистского любопытства. Сама знаешь, что в маленьких поселках, как в деревнях, люди хорошо знают друг друга. Я не ожидал встретить тут никого из знакомых, тем более, что в тот поселок приехал впервые. Наткнувшись на столовку, вздумал зайти поесть. И тут смотрю, стоит какой-то худосочный, длинный мужик в спецовке грузчика и внимательно меня оглядывает. Потом вдруг осклабился, поздоровался, проследил, что я вошел в столовую и куда-то исчез. Что-то знакомое мелькнуло в его лице. Но я его не узнал. Оно и неудивительно, столько лет прошло. Это Ленька. Тот самый, какой строчил на меня доносы еще в зоне. Его злило, что ни его приговор я опротестовал. И он на год дольше других пацанов провел в зоне. Он и там работал на кухне и, конечно, не голодал и не мерз, как другие. А мне хотелось помочь тем, кому приходилось тяжко. В конце концов, Ленька мог спокойно ждать освобождения. Но тут в поселке не узнал его. Много лет прошло. Я уже корреспондент, а не прокурор, но встреча со стукачом меня бы не порадовала. Она оказалась случайной. Но крови мне попортил тот Ленька немало еще на Колыме. Подлый, брехливый был пацан. Узнай я его, честное слово, постарался бы скорее пройти мимо, как кучу говна. Он многим пакостил и, причем, из куража, без причины. Вот такая натура у него. С ним свои пацаны-зэки не общались. Ну, а я на свою беду не узнал его. В столовой глянул меню, заказал себе поесть и сел у окна, из какого видел каждого, кто проходил мимо,— почесал человек затылок и сказал:

—    Зря сел на самом виду.

—    Так это же столовая, что в том особого? — удивилась Варя.

—    Я только вышел оттуда, как меня облепили четверо парней. Примерно таких, как Ленька. Попросили закурить, внаглую затащили за угол. Ни слова не говоря, без повода и причины стали мне вламывать. Леньки рядом не было. Я отмахивался изо всех сил. Но их все же четверо. Все молодые, здоровые, нахальные. Их много, а я один,— вздохнул Бондарев.

—   А что, мимо никто не проходил? — спросила Варя.

—    Никого. Да и меня загнали в угол не случайно. Знали, там им никто не помешает. Другое дело, что я не знал за что мне вламывают? Ведь никого из них не знал. Ввалили они классно. Так отмудохали, что я и встать не мог. Обшарили все карманы, выгребли деньги, даже мелочь, и смылись. Я остался валяться в грязной луже. Только к вечеру меня подобрала милиция. А прохожие и не оглядывались, сочли пьяным,— охрип голос.

—    В милиции проверили на алкоголь, взяли объяснение, когда узнали, кто я, потеплели, захотели помочь. И, знаешь, сразу назвали грузчиков и Леньку. Я, когда услышал фамилию, сразу вспомнил и рассказал все. Ну, мужики решили не медлить и вскоре всех пятерых доставили в милицию. Они улыбались, увидев меня в таком виде. Еще и высмеивали, обзывали.

Но тут дежурный предложил написать мне на них заявление и пообещал завести на всех уголовное дело.

—    Круто. Но поделом! — согласилась Варя.

—   Я тоже так решил. Но Ленька, вот наглец, сказал, что я еще на Колыме приставал к нему как педофил и он потребует для меня наказания. Тут уж меня взбесило. И я рассказал, что этот тип все годы на зоне был стукачом. Такого даже побрезговал бы трогать. В отношении Леньки никто ни одного доброго слова не скажет. Он воровал у своих ребят, особо из посылок, даже зарплаты отнимал у младших. Я это знал, но Ленька заручился поддержкой спецчасти и там его покрывали, не давали в обиду. Он был недосягаем.

—    Во, хитрожопый змей! — взорвалась Варя.

—    Понимаешь, как назло, к этому времени в Магаданской прокуратуре сменился весь штат. Да и на зоне никого из прежних. Детская зона давно закрылась. Так что вступиться за меня было некому. Надо защищаться самому. А против наглости, сама понимаешь, оружия нет. Но, нашли ребята из милиции кое-кого из прежних работников спецчасти зоны. Ну, когда им стукач уже не нужен, они засветили его целиком, не стали прикрывать, сказали о нем все и над Леней вместе с той четверкой реально повисло уголовное дело. Ох, и завертелись мужички. Покоя не давали. И уговаривали меня забрать заявление из милиции, и грозили урыть. Чего ж только не наслушался. Даже домой пытались прийти. Но не пустил никого. Начали посылать родню, знакомых, предлагали деньги. Ничего у них не получилось. Ни на какие уступки не пошел. Не стал жалеть подонка. Короче, с месяц длилось следствие, а потом дело передали в суд. Ох, как извинялись эти козлы за свою подлянку, но наказания не миновали. Те четверо получили по три года, а Леня, как организатор и клеветник — пять лет усиленного режима. Вот так и расстались с ним. А недавно он вышел из заключения. Виделись с ним. Такой тихий стал. Будто переродился, как напуганный, старается подальше от всех держаться. Меня увидел, на другую сторону улицы перескочил. Говорят, что семьей обзавелся, ребенок есть. Но подлец в нем жив. Этого ни одна Колыма, никакая зона не выправит. Он таким родился. И, к сожалению, не единственный. Вот такие выживают за счет других ребят. Ведь посылки отнимал у слабых, младших, они поумирали. Леня еще не одну Колыму переживет и ни черта ему не сделается. Еще и наплодит себе подобных паразитов.

—   А как те четверо?

—    Они не вернулись в поселок, ушли на суда, в рыбаки. На берегу почти не бывают и с Леней отношения порвали. Наверное, разобрались в человеке.

—    После зоны поумнели! — вставила Варя.

—    Наверное,— усмехнулся Бондарев и продолжил:

—    А вот в Магадане, когда с Ивановым приехали, совсем смешно получилось. Тоже в кафе зашли пообедать. А тут еще такой холод, насквозь колотун продрал. Вздумали чаем согреться. Я, пока минута выдалась, к стойке подошел и спросил бармена про сигареты, какие есть? Но моей марки не оказалось. Я поплелся к нашему столику, сижу один, жду Евменыча. Никак не могу согреться. Колочусь так, что зубы стучат, как у волка. А чай никак не несут. Вдруг подходит бармен, положил передо мною блок сигарет и говорит:

—    Здравствуйте, Игорь Павлович.

—    Я ответил, а сам думаю, хоть бы здесь в морду не получить. А парень спрашивает:

—    Не узнали меня?

—    Ответил честно, что не узнал. И вообще мне пачки сигарет достаточно. Блок — это много. А парень рассмеялся и ответил:

—    Примите от меня, как сувенир. Станете курить, может, вспомните. Я—Женька Гольцов. Вы меня из зоны выпустили на целых пять лет раньше срока. Опротестовали приговор и меня вывели из зоны. Как сказку подарили. Я тот день каждый год отмечаю как праздник и вас вспоминаю, за ваше здоровье пью. Жизнь мне спасли. И не только мне. Я никогда вас не забуду. Спасибо вам!

—    Рассказал Женя о себе, что имеет двоих детей, хорошую жену. У них просторная трехкомнатная квартира, машина. Все в жизни наладилось. И только во сне все еще снится зона. А дети спрашивают:

—    Пап, почему ты во сне плачешь?

—    Что им отвечу? Стыдно, ведь я мужчина. Но во сне обычный человек, все тот же мальчишка, голодный и избитый. Я первое время кусочки хлеба держал под подушкой и все проверял, не украли ль? Тогда ребята, заметив такое, положили передо мной буханку хлеба. Нет, они не высмеивали, жалко меня было. Я им немного рассказал о зоне. А детям смолчал, так жена их просветила. Теперь просят свозить и показать. Но я не смогу. Слишком тяжела та память,— курил Игорь.

—    Знаешь, он не взял с нас деньги и просил заходить к нему. Дал номер домашнего телефона, звал в гости. Мне было стыдно признаться, что и в гости к нему мне пойти не в чем, сослался на дела и занятость. Женя ушел за стойку, но прежде подал руку, сказав от души:

—    Спасибо, что вы были и есть, что вернули нам жизнь. Я всегда вас буду помнить. Ведь если б не было вас, не было б меня! Дай Бог вам здоровья, удач, счастья. Пусть только добрые люди встречаются на пути.

—    Не все же сволочи! — вставила Варя.

—    Понятное дело! Хороших всегда больше. Женя проводил до дверей, напомнил свой домашний адрес. Сказал, что будет очень ждать меня, и просил, когда-нибудь летом съездить с ним на место детской зоны.

—    Я боюсь, что не выдержу и расплачусь при детях. А не хотелось бы. Ведь уже мужчина. Зачем ребятне моей видеть, как болит отнятое, изувеченное детство! Ведь его все равно не вернуть. Вот только до сих пор обидно, что не было его у меня...

Бондарев смотрел на Варю:

—    Я не жалуюсь ни на что. Бывают разные встречи. От них и время не спасет. Меня, несмотря на возраст, все тут же узнают, как будто не изменился. Хотя время безжалостно ко всем. И те мальчишки давно стали взрослыми мужчинами. Но в каждом осталось что-то от детства, узнаваемое, пусть и далекое.

—   А я многих забыла,— призналась Варя.

—    Маленькой была,— отмахнулся человек.

—    Я тоже не всех помню. Вон и Женьку едва узнал. Так бы и прошел мимо, если б он не назвал себя. Его я больше всех оберегал. Почему-то именно его чаще других обижали. И по ночам он часто вскакивал.

—    Нервы слабые...

—   А вот на рынке меня испугали сразу две женщины. С двух сторон подошли. Сначала просили угадать, глаза руками закрыли. Да как узнать? Они тогда небольшими были. А тут целые тетки. Обе рослые, грузные. Конечно, растерялся. Я с такими никогда дел не имел. Сконфузился, как пацан. Легко ли в таких вот бабах девчонок узнать. Ну, они напомнили о себе. Тут мне неловко стало. Когда-то обоих из кучи пацанов вырвал. Разогнал свору, пригрозил, успокоил. Били девчонок за два кусочка сахара, какой на кухне стащили. Ну, уж очень хотелось сладкого. Его негде взять, а родители не навещали. Дорог и долог был путь на Колыму, а посылки не попадали в руки девчонок. А когда вышли из зоны, конфет купили по два кило. Зато потом золотуха одолела. Подсказать некому, выживали сами как могли.

—    Да что дети. Я вон уже в возрасте, а к конфетам тянет, как маленькую. Это от того, что в детстве не добрала. И не только я. У нас старухи и то этим страдали. Угостят какую-нибудь как на смех леденцом, она затолкает в беззубый рот и сосет до ночи. С ним чашек пять чаю выпьет. И радуется, хоть немного сладости, перепало.

—    Когда в прокуратуру пришел работать, все никак не мог понять, зачем люди воруют. Ведь за это жестоко наказывали. А потом узнал, как голодают, особо на зоне. И труднее всех приходилось детям. Много их умерло от голода уже на зоне. Не дожили до воли. От истощения погибали. На них, на мертвых, смотреть было страшно.

—    Мне мамка рассказывала о взрослых. Они за кусок хлеба на многое шли. Теперь о том вспоминать не хочется. Как унижали людей, глумились над бабьем. Мать говорила, как старый начальник охраны за кусок хлеба издевался над женщинами, насиловал молодых девчат. И они молчали. Хотя он по возрасту им в деды годился. Сами охранники не лучше были.

—    А начальник зоны что вытворял! Мне о том рассказывали, когда все уже уходили из зоны навсегда. Был у нас следователь — Семен Терехин, вот он много знал. Так и ляпнул:

—    Если нам нужно опасаться толпы, то почему о руководстве зоны не вспомнят. Вот кому достанется, если дело до серьезной разборки дойдет. Им вспомнят всех и живых, и мертвых. Ведь все не скроешь, что-то просочится и тогда конец всему. Стоит потянуть клубок, дальше сам покатится.

—    Игорь, а теперь тебе страшно?

—    Нет, Варя, я отбоялся и за жизнь уже не держусь. А потому, страх прошел.

—   А что стало с руководством зоны?

—    Большинство отправили на пенсию. Посоветовав пожить года два в глуши. Других рассовали по неприметным должностям, отправили в другие города. Многие даже фамилии поменяли. Боялись родителям писать. Это у кого много всякой грязи на руках, кто много горя принес зэкам.

—    А было, что люди ловили кого-то из прежних работников зоны?

—    Случалось всякое...

—    На зоне кого только не ловили. Охрану в первую очередь. Вламывали не жалея. Как и они. Караулили начальника зоны и спецчасть. Но те хитрыми оказались. Особо начальник зоны. Тот в медика переоделся и выехал за ворота сквозь толпу родственников. Спецчасть ночью сбежала. В воронке уехали под охраной и с оружием наготове. Но в два часа ночи никого не было, и выехали свободно.

—    Повезло им,— хохотнула Варя.

—    Но подловили зама начальника зоны. На толпу напоролся.

—    И что ему сделали?

—    В клочья разнесли.

—    А куда сам начальник зоны спрятался?

—    Этот сразу в Москву смылся.

—    Ого!

—    У него там квартира имелась на всякий поганый случай. По-моему, он и теперь в ней живет. Говорят, уже вылезать из нее стал понемногу. Даже в театры с женой ходит. Но и с охраной. Одному пока страшно. Все же приловить могут ненароком.

—    А он работает где-нибудь?

—    Зачем? Он себя давно и надолго обеспечил. Сталин за всеми не углядел бы, да и умер давно. Ну, а начальство воспользовалось. За все воздержание с лихвой взяло.

—    А ты чего терялся? — удивилась Варя.

—    Я-то где возьму, и главное, у кого? Душу бы спасти, о другом не думал, радовался, что успел расчет получить и уйти живым.

—    А кому больше всех досталось.

—    Всем понемногу.

—    А больше других?

—    Говорят, что чекистам и милиции. Последние вообще ни при чем.

—    Выходит, что больше всех повезло начальнику зоны? — спросила Варвара.

—   Так уж ему повезло. Но это пока. Расплата может настичь внезапно и через годы. Заранее никто ничего не знает.

—    Игорь Павлович, а вам неприятности грозят?

—   От них никто не застрахован. Но есть и такое, что самому до конца жизни не забыть,— погрустнел человек.

—   А исправить можно?

—    Нет, Варенька! Поздно. Слишком много лет прошло. Да и что выправишь, когда жизнь, считай, уже прошла. И во всем я сам виноват,— вздохнул человек трудно.

—    А что случилось? — пристала назойливо.

—    Вина на мне висит, грязным пятном. И во всем виноват только я. Понимаешь, была женщина. Нет, не на зоне, она из вольных. Во всем городе второй такой не имелось. Красивая, умная, очень порядочная, чиста, как алмаз. И никто о ней ни одного плохого слова не сказал. Повода не было. Многие обращали на нее внимание, многим она нравилась. Неудивительно, мимо нее равнодушным никто не проходил. Но ей нравился один человек. Он работал в нашей системе. Я его хорошо знал, хотя никаких отношений с ним не поддерживал. Ни в друзьях, ни в приятелях не состояли. Просто слегка знакомы и все на том. Я знал, что он не безразличен той женщине и втай завидовал ему. А он тоже времени не терял даром. Начал ухаживать за той женщиной. И, как стали поговаривать, решил жениться на ней.

—   А что тут такого? Ну, нашел бы себе другую.

—    Само собой, я особо не страдал. Меня даже на свадьбу заранее пригласили, я принял то приглашение, пообещал прийти. Но незадолго до этого у него случилась неприятность по работе. Человека оклеветали, облили грязью не за что. Я, честно говоря, даже не интересовался, что там случилось. А слушок полз. Мужчина работал в прокуратуре с десяток лет и ему доверяли, понятно, что не случайно. А тут вдруг обвинение в вымогательстве. Кто-то поверил в этот бред, другие отмахнулись, как от бреда. Но, знаешь, как считают все, что дыма без огня не бывает. А слухи назойливо шли о нем. Дело дошло до начальства. И тут разговоры, домыслы, предположения забили через край. На того мужика уже всерьез коситься начали. Руководство стало его вызывать. Так всегда случалось, когда вопрос касался чести мундира. Нависла серьезная неприятность.

—    А ты мог ему помочь отбиться от доноса?

—    Но он не обращался. Я и подумал, что он сам справится, человек грамотный, опытный, в работе не новичок. Но доносчик тоже, не пальцем деланный. Мотал нервы классно и не оставлял в покое. Какую гадость лил на голову мужику, это просто кошмар. Как он выдерживал и не свихнулся? — качал головой Игорь.

—    Ну, взял бы и помог!

—    Я знал, что стукач тут же переведет стрелки на меня, а кому нужен лишний геморрой, вот и не лез в дерьмо. Но тут подвалила она, та самая, что собралась за него замуж.

—   А чего она не вмешалась.

—    Ее возможности были слабые. Никто слушать не стал бы. Должность низкая, связей нет, а и на каких основаниях влезла. Не расписаны, работают в разных отделах. Ей просто указали бы на дверь, она это понимала и подошла ко мне. Попросила вмешаться, помочь. Я выслушал, и, понимая, что меня самого ждет, поставил перед нею условие. Предложил за эту услугу провести со мною ночь.

—    И она согласилась?

—    А куда ей деваться? Другого выхода не было. Ну, повел ее в гостиницу, взяли номер. И... Я эту ночь до смерти не забуду. Она мне на всю жизнь осталась в памяти. Сказочный миг. У меня такого не было никогда. Мне казалось, что я помолодел лет на двадцать. Но та женщина предупредила, что второго свидания не будет. Утром мы разошлись в разные стороны. Перед расставанием напомнила, чтобы я вмешался в дело поскорее. Я пообещал и свое выполнил. Встретился со стукачом, тот знал, что у меня на него есть компромат. Я не пускал его в ход, а тут предупредил, если не оставит в покое того человека, придать огласке все, что имею на руках. Тот понял и дал слово оставить в покое того мужика, вправду забрал все свои кляузы и навсегда умолк о том человеке. Кстати, сам позвонил ему и предупредил, что уходит с его пути и навсегда оставляет в покое.

—    Здорово! — похвалила Варя Бондарева.

—   Тот от радости позвал меня в ресторан. Предложил обмыть удачу.

—    Правильно! Это по-мужски!

—   Я тоже так подумал и пошел с ним.

—   А что тут плохого? — изумилась Варя.

—    Не в этом беда! Сели мы с ним за столик, на душе легко. Оба расслабились. Прошло напряжение. Он о своей предстоящей свадьбе вспомнил, повторил приглашение. А я как назло, уже нагрузился крепко и ляпнул ему, что его будущую жену поимел в гостинице, что ночь была сказочной и баба у него классная, я надолго отвел душу и очень доволен. Ну, тот человек выслушал меня молча. Ничего не сказал. А я перья распустил. Куда там, победитель-сердцеед. Ведь никто кроме не мог тем похвалиться. Ну да сказалось выпитое. Потерял чувство меры. А человек, выслушав, вдруг свернул нашу встречу и куда-то неожиданно заспешил. Я даже значения тому не придал. Вышел из ресторана и потопал домой. Я и забыл, что наговорил в ресторане. А через пару дней та женщина нашла меня после работы. Позвала для разговора в тихое место и сказала:

—   Я не думала что ты подлец! Считала порядочным, умным человеком, а ты дерьмо!

—    В чем дело? — спросил ее.

—    И ты еще спрашиваешь? Разрушил семью, какую мечтала создать, опозорил на всю жизнь, поставил печать шлюхи! Зачем ты рассказал ему о нашей встрече в гостинице. Все подробности выложил. Кто тебя просил о том. Ты сломал всю мою жизнь! Лучше бы не лез со своею помощью! Навредил куда как больше! Я из-за тебя потеряла любимого человека! Лысый ты крокодил! Пусть и у тебя никогда не будет семьи!

—    Эх-х, Игорь! Как лажанулся!

—    Я извинялся, оправдывался, обещал все уладить, она слушать не захотела:

—    Он назвал меня проституткой. Я этого ему никогда не прощу,— плакала навзрыд.

—    Я не знал, что делать. Ситуация, как понимаешь, адская. Не желая того, нагадил бабе и сломал ей жизнь.

—    Себе в жены взял бы!

—    Варя, да кто после всего о чем-то серьезном говорить станет, кто поверит? Она засыпала меня проклятиями и упреками. Будь у нее на тот момент оружие, даю слово, применила бы без раздумий. Она, как разъяренный зверь, смотрела на меня ненавидяще. И я понял, что никогда не вымолю у нее прощения. Конечно, всему виной — невоздержанность. Я круто перебрал. И распустил язык, что непростительно для мужика.

—   Давно ли это было?

—    Много лет прошло.

—   Так пора забыть.

—    Она уехала из Магадана вскоре и, казалось, что навсегда. Я с тех пор никогда не перебираю свою норму и слежу за каждым словом, чтоб не ляпнуть лишнее и не попасть впросак.

—    Это нужно,— согласилась Варя.

—    Но главное, уже никогда и никому не рассказываю о связях с женщинами. Чтобы меня с ними не связывало, молчу, как улитка. Мне до сих пор стыдно,— пожаловался Бондарев, покраснев вместе с лысиной.

—   Да уже и забыть пора.

—    Не получается,— опустил голову.

—    А ты за эти годы виделся с нею?

—    Года три назад поехал в командировку и на рыбокомбинате столкнулся с нею лицом к лицу. Никто из нас той встречи не ждал. Да и не знал, что она там работает. Судьба в очередной раз пошутила. Мы отошли от производственной линии, ненадолго уединились. Ведь я сразу узнал и хотел попросить у нее прощения. Знаешь, она отмахнулась и сказала равнодушно:

—    Не вороши старое. Я давно замужем. У меня двое взрослых детей и двое внуков. Жизнь идет своим чередом. Я уехала из Магадана, простившись и забыв все, приказала себе замолчать навсегда. Нелегко это далось. Ведь я до сих пор люблю его. И хотя с мужем живем спокойно, во всем ладим, его я просто уважаю, есть за что. А вот его хоть и видела, не разговариваем и не здороваемся. Он как-то пытался поговорить, но я отказала. Не остановилась. Сделала вид, что не узнала. Я уже слышала от знакомых, что у него есть семья и двое дочек. Обе учатся и он, конечно, счастлив. Вряд ли помнит меня. А если и помнит, прежнее чувство давно прошло и погасло навсегда. К чему напоминать друг другу о давнем прошлом. Мы расстались навсегда и в том немалая твоя вина.

—    Я извинялся, как мог. Она лишь отмахнулась, глянула с сочувствием и ответила:

—    Разве можно простить человека, разбившего счастье? Ты бы такое забыл? Нет! Ну, вот и я не могу. Твоя минута бахвальства стоила целой разбитой судьбы. Потому и тебе не везет. Не дается счастье в руки. И ты одинок, как забытая могила. Так оно и должно быть. Отнявший долю у ближнего, свое проживет сиротой. На лучшее рассчитывать не приходится. Таков закон жизни. Судьба всегда восстановит свою справедливость... Это я тебе пожелала: одиночества до конца дней и на другое не надейся...

—    Мне, Варя, очень горько, но я знаю, что от жизни ничего хорошего не получу. Сетовать не стоит, сам виноват. Вот и получил...

—    Но ведь за что-то мстил доносчик, значит, не все в порядке у того человека!

—    Зачем мне копаться в чужом дерьме? Я сам в нем по уши,— ответил сипло.

—    А я вовсе не хочу иметь отношения с мужиками. Нету средь вас порядочных, а те, какие были, повымирали. Те, какие остались, давно заняты. Так-то вот и я, никому зла не сделала, а тоже одна живу, без любви и надежды на нее. Да и куда уж в моем возрасте о таком думать. Я в себе глушу подобные мысли, чтоб не так горько было жить.

—    У тебя еще хороший возраст и семью можно завести, было бы желание, все другое приложится.

—    Эх-х, Игорь Павлович! Моя мать красивей и умнее меня была. А замуж во второй раз не вышла не случайно. Дело не только во мне, что не захотела отчима приводить, боялась она, как бы на негодяя не нарваться. Сюда всякие попадают. Попробуй, разберись, кто есть кто? Вон одна из наших человека нашла. Стали с ним жить. А он к ее дочке начал присматриваться. Да Бог не дал в обиду девчонку. Прокуратура разыскала козла. Аж через пять лет. Он старостой оказался помимо всего. Взяли его под микитки и повезли судить куда-то на Орловщину. И что думаешь? Милиция, где он содержался, была деревянной. Мужики, какие в то время детьми были, устали ждать суда и подпалили ментовку со всех четырех сторон. Пока пожарники приехали, спасать стало некого, этот змей заживо сгорел. Не успели или не захотели спасти, кто знает. Только ничего кроме обгорелого скелета не осталось. А женщина, какая по незнанию здесь его приняла, навсегда зареклась с мужиками связываться. Сама бедует, а на порог не пускает никого.

—    Варя, случаются молодые люди, не нюхавшие войны, хуже полицаев. И такие здесь отбывали сроки. Да еще какие! Ты же, наверное, знаешь, скольких отправили мы на Диксон и в Анадырь. Там условия хуже Колымских. Сама понимаешь, что не случайно. Там о помиловании или амнистии думать не приходится. Так что выбирать в мужья из здешних — бывших зэков, небезопасно. Каждого сначала проверить надо, что собой представляет. А уж потом выводы делать. Хотя с первого взгляда, когда увидишь, не верится. Ну, что может дряхлый дедок. У него уже давно все в штаны валится. А поди ж ты, на такие подлянки способен мухомор, что волосы на коленках дыбом встают,— сказал Бондарев.

—    Это кто же такой?

—    Уже на последнем году в прокуратуре дело подбросили. Вместе с дедочком. Аж целых десять лет ему впаяли. Не поскупились.

—    А самому сколько? — перебила Варя.

—    На девятый десяток поперло!

—    Ого! Такого дешевле расстрелять!

—    Не случайно ему срок дали. Я понял, когда дело изучил. У меня сердце заклинило, а он во все инстанции обращался с просьбой о помиловании. Да таких на костре жечь!

—    Что же он отчебучил?

—    Двухлетнего правнука своего убил. Схватил за ноги и с десятого этажа вниз головенкой сбросил. Конечно, сразу насмерть. За что, спрашиваешь? Дитенок достал у него из-под подушки деньги и бабке показал. Та взяла их, а когда дед проснулся, похвалилась, что уже не впервой ребенок выручает и дает деньги на хлеб. Старик глянул под подушку, там опять пусто. Понял, кто его грабит. И взъярился. Сначала на бабку с кулаками полез, тут мальчонка крик поднял, начал за старуху заступаться. Дед оттолкнул его ногой, тот в ногу зубами. Старик от злости последние мозги потерял. Схватил дитя и швырнул с балкона, следом бабку. Тут сын пришел, он и на него с топором, хотя мужик и рот открыть не успел. Хорошо, что соседи милицию вызвали, скорая приехала. Сына кое-как  успели спасти, но калекой все ж остался. А вот бабку с ребенком в одном гробу хоронили. Когда в зале суда кто-то назвал зверем, старик вякнул в ответ, мол, жаль, что раньше этого не сделал.

—   А как же он до того все годы жил в семье?

—    Запил старый придурок. У него мозги зашкалило. Все жаловался, что его домашние грабят, деньги отнимают. Его проверили на вменяемость. Оказался вполне здоровый алкоголик. Хотел прохвост похмелиться, да ребенок помешал, по-своему деньгами распорядился.

—    И вы его на Диксон?

—    Ну, да! Пусть остынет и лишний жир на баланде сгонит.

—   Так ведь не протянет десять лет.

—   Жалеть не буду. Хотя уже помер или освободился. Времени много ушло.

—   А знаете, у нас раньше зона к зоне стояли. Теперь мало осталось. Какие сами развалились, другие разобрали на дрова жители. Короче, без применения не остались. Но и новую зону построили. Вот только не поняла, для кого. Слово не нашенское. Раньше политических вот так заковыристо называли, чтоб люди не поняли. Наверное, и эти так-то.

—   Уж не мошенниками назвали? — спросил Бондарев.

—    Нет, это слово знаем! А то не нашенское. Но зэки свойские и брешут по-нашему.

—    Игорь Павлович, скажи, а зачем в этот раз сюда приехал?

—    Сашке помочь найти могилы своих. И, видишь, удалось. Сыскали. Но теперь его сюда на цепи не затащишь.

—    Почему?

—    Напереживался, а сердце слабое. Куда такому на Колыму? Еле живой уехал.

—   Аслан тоже поспешил уехать.

—    То — другой человек. Я его знал раньше этой встречи. Сам подписывал ему приговор. Но он избежал расстрела. И видишь, человеком стал. Значит, надо было ему выжить. Это неспроста случилось. Может еще приедет сюда! — глянул на Варю загадочно.

—    Мне все равно,— покраснела баба.

Бондарев улыбнулся, подумав молча:

—    Не ври, бабонька! Я ли не знаю вашу природу. Задел джигит твою душу, только вот даже самой себе признаться боишься. А вслух ответил тихо:

—    Много народа тут перебывало. Плохие и хорошие, молодые и старые. Одних помним, других забыли. Но каждый оставил здесь о себе какую-то память. Иных и после нас с тобой станет помнить Колыма. Не всех по-доброму. Но много песен поет пурга о каждом. О тех, кто уехал и об оставшихся навсегда. Она помнит каждого. Бережет и наказывает, она тоже относится к каждому по-своему. Но никого не выдает. Вот я сюда приехал в последний раз. Больше не навещу, много лет здесь прожито. И спасибо Колыме, что уберегла, значит, считала за человека и уважала. Иначе, отняла бы жизнь. Спасибо ей, что была ко мне добра и справедлива.

Бондарев уже давно спал, когда Варвара, разделавшись с домашними делами и прогуляв на ночь Султана, расстелила постель и уже готовилась лечь в нее, когда в окошко постучали, и голоса с крыльца закричали вразнобой:

—    Варюха, отворись, это мы!

—    Скорей впусти! Продрогли до самых мандолин!

—    Варька! Открывай, слышь?

Баба едва сняла засов, в дом влетело целое стадо баб. Они тут же заполнили всю прихожую и кухню. Кто-то спешно разувался, другие раздевались, затаскивали сумки, корзины.

Варя их сразу узнала. Все ее подруги, зэчки, отбывавшие в зонах Колымы немалые сроки. Они каждый год приезжали сюда навестить могилы, всегда останавливались у Вари, никогда заранее не предупреждали о своем приезде, влетали ветром в дом и, расположившись как у себя дома, наполняли Колымскую тишину шумными голосами, смехом и песнями. Их не смущала близость могил. Ведь сами не раз могли умереть, а потому к погосту относились по-своему, по-простецки и дружески:

—    Варька! Пока «голосовали» на дороге, все сиськи поотморозили. А от хварьи ни у кого ничего не осталось. Все вымерзло, как у динозавров!

—    Не веришь, у нас меж ног свистки и колокольчики, живого ни хрена нет!

—   Девки, тихо! У меня мужик ночует!

—    У тебя? Откуда он вывалился? Ты с ним

спишь?

—    Нет! Он из приезжих. На могилы заявился!

—   Давай его сюда! Мы ему живых баб покажем.

—   А если натуральный чмо, мы и согреем его! — вытащили сонного Бондарева из спальни.

—   Эй, ты, чмо! Открой зенки, бабье нагрянуло!

—    Не хрен дрыхнуть! Спать будем вместе!

—   Дядь, а ты откуда такой лысый хорек? Да проснись! Вот оживший памятник!

—    Ты его за куди подергай, живей проснется!

—          Девки, не орите! Этого дяденьку все знаете,— предупредила Варя.

—    Если так, чего он не радуется нашему приезду и не пляшет на жопе гопака?

—    Постарел!

—    Мы ему напомним молодость! — сунула руку меж ног Игоря Тонька, что-то нашарила, сдавила, Бондарев недовольно отскочил, завопив:

—    Вот нахалки! Совсем дикие, а еще бабами себя называют. Сущая свора бандиток!

—    Дядька, кончай вонять. С тобой пошутили. Уж если всерьез навалимся, взвоешь. А убежать не дадим! Врубился?

—   Дошло, козлик престарелый?

—   Девки, это же Бондарев! Бывший прокурор! Совесть знайте, угомонитесь!

—    Ладно тебе мозги сушить! Ну и что, если он Бондарев? Нам он нынче до мандолины! Мы свободные бабы, все при семьях и при детях. А этот хмырило только при мундире. А под мундиром ничего путнего, один окурок и тот прошлогодний.

—   Да отстаньте вы от него! — вступилась Варя.

—    Чего над ним квохчешь? Мы приехали!

—    Я пошел бы к Анастасии, но неловко. Поздно, что делать.

—    Дядя! Ни писий в трусишки! Все поместимся! Давай похаваем, что есть, и дрыхнуть завалимся.

Но спать все легли уже утром.

Когда Игорь Павлович оделся, его узнали и перестали вольничать. Шутки стихли:

—    Я подумала — ты брешешь. Подобрала на свалке бомжа и выдает его за мужика. А этот натуральный Бондарев! Чтоб его черти взяли!

—    И не говори, приперся козел не вовремя! — возмущались бабы.

—    Да что я вам плохого утворил? За все годы ни одного плохого слова не сказал. Вступался за каждую, охрану сдерживал, начальство зоны за вас жучил. И получил на орехи. А за что? — возмущался Игорь Павлович.

—    Заступник выискался, ети его мать в старого пердуна! А почему ты, облезлый хорек, выпустил нас из зоны позднее всех? Почему давал в обиду начальнику зоны и охране? Не вставил фитиль спецчасти, когда нам не отдавали посылки и письма из дома? Ведь мы говорили, жаловались тебе на то! Все мимо ушей пролетало. Хотя обязан был вступиться, да хрен там. Не твоя жопа болела!

—    А помнишь, как зимой гоняли нас на работу, наруже в то время под пятьдесят градусов зашкаливало. Чего ж не вступился и не запретил. В то время волки не трахались, из логова не вылезали, а нас на трассу посылали. Скажи, это по-человечьи? Вас бы, старых мудаков, протрясти по холодку! Тогда иначе взвыли бы! Или не знаешь, почему у нас ноги и руки поморожены. А мы все твои подлянки помним! Как тухлой баландой давились. За каждое слово в ШИЗо кидали! А как охрана приставала к нам, ты о том знаешь, вонючий барбос!

—    Каждый день жили, как на войне! Вспомни, подлый лешак, что устроили нам, когда двух километров трассы до плана не дотянула бригада, враз на жратве ужали! И это в лютую зиму! В резиновых сапогах на работу гоняли. Зверюги такое не выдержали б! Тебя самого нужно было заставить пропердеться по холодку! Глядишь, живее дошло бы!

—    Девчата! О чем вы? Я же в Магадане работал. Не мог каждый день к вам приезжать. Надо было от начальника зоны добиваться улучшения условий. Это по адресу. Мое дело законность, ее соблюдение!

—    Ой, не ссы на мозги! О какой законности говорить в зоне. Там о ней не слышали никогда!

—    Ты хоть знаешь, что половину получки у нас забирало начальство? И попробуй хоть слово брехни, устроили бы такое, что никаких денег не захотели бы!

—    Это точно! — подтвердили все.

—    А почему мне не сказали, когда в зоне были? Чего тогда молчали? — возмутился Бондарев.

—    И ты с той кормушки хавал! Делились с тобой.

—    Ничего подобного! Я и не знал и не слышал о том беспределе. Даю слово, не знал!

—    Во, недоделок! Они всех трясли на «бабки». И нас, и мужиков! А откуда у них квартиры, машины, дачи, охрана? Кто для них купил? С получки на такие расходы не хватит, как ни старайся,— лютовали бабы.

—    Своими руками разделался б, знай я о том! — возмущался Бондарев.

—    Ну, что ты им сделал бы! Чуть копнул бы, они тебя размазали б прямо на зоне. И докажи, что такой был когда-то!

—    Вон мы его в Москве встретили. Он там окопался наш Семенов. По театрам шляется, по концертам и хрен ему не брат. Нас увидел, ошалел и спрашивает:

—   А что вам в Москве надо?

—    Вроде, мы не такие же люди и нас дальше Колымы выпускать нельзя.

—    Ну, мы Семенова взяли в оборот. Все ему высказали. Обложили матом средь улицы. А что еще сделаешь, столько лет прошло. Он стоит, ухмыляется и уговаривает:

—   Девчонки, успокойтесь, не кипите, все давно прошло!

—   А у нас кулаки горят. Врубить бы гаду. Но нам за хулиганство могли влепить, а кому охота? Ну, погавкали на него и ушли. А что толку? Душу отвели. Зато Семенов улыбался. Мол, брешите сколько угодно, а деньги у него.

—    Баба его вступилась, мол, девчата, разве вам не стыдно так выражаться среди улицы?

—   Ох, и взяли мы их в оборот обоих! Баба взвыла!

—   Степушка, давай их в милицию сдадим. За что они нас, порядочных людей, так позорят?

—    Ну, нас и разобрало! Попади они нам в метро, на куски порвали б обоих!

—   Девчатки, а вы на воле! — прервал поток брани Бондарев.

—    А за что отбывали сроки? Вспомнить смешно. Мороженое стыздила! Один стаканчик, за него пять лет схлопотала,— взгрустнула Ритка.

—   А я? За пачку леденцов! Тоже ущерб государству нанесла великий. О нем вслух сказать стыдно!

—   Ладно, девчата, мы живы и уехали с Колымы.

—    Варька, ты помнишь, какой завтра день? Годовщина наших девчат. Двадцать лет прошло. Теперь бы совсем взрослыми были. Наверно все замуж повыходили, нарожали б деток. А они лежат в земле, совсем дети. Нет у них ничего: ни детства, ни радости, ни смеха. Только Колыма воет, да волки бегают по могилам!

—    И мы могли оказаться на их месте.

—   Девчатки, а что с ними случилось?

—    Обычное. В пургу бульдозер трассу чистил. Снег такой валил, что ниже пояса себя не увидишь. А девчонки расчищали трассу от снега и веток. Из-за пурги не увидели и не услышали бульдозер. Их тоже не разглядел тракторист. И попер прямо на девчонок. Все восемь под нож попали. Ни одна не выскочила. Нельзя было понять, кто где? Кровавый снег закопали. От самих ни хрена. Вспомнить страшно. Были, и не стало, в один миг погибли. Без умысла, но так досадно, словно от сердца кусок оторвали, и оно истекает кровью по сей день,— всхлипнула Ритка.

—    А помнишь, Верка кукол любила. Из рваных чулков шила их. Набьет травой и играет до полуночи, разговаривала, как с живыми. Все были ее сестрами, братьями. У нее своя семья имелась, многодетная. Тосковала Верка по ней и мечтала, когда вырастет, ни меньше десятка детей родит. Но не повезло. Даже сама не выросла, ребенком умерла, в десять лет,— хлюпнула Татьяна.

—    А Надюшка! Помните, какой атаманшей была. И тоже не стало. Мечтала хлеба поесть вдоволь. С халвой или повидлом. Так и говорила, когда выйдет на волю, целую буханку хлеба с банкой повидла сожрет. Я ей на помин привезла, пусть душу согреет и поест, о чем меч- тала.

—    Я Ольге яблок привезла. Тоже хотела целое ведро сгрызть. А не привелось...

—   Давайте выпьем за наших девчонок. Пусть им на небе будет хорошо.

—    Бог не оставит их милостью, воздаст за отнятое. Мученицами ушли.

—    Варя, ты ходишь к ним на могилу?

—    Ну, а как же, незабудки посадила, прижились, цветут все лето. Синие, как глаза. И мне все они, будто живые видятся. Говорю с ними. И они слышат меня.

—    Как слышат?

—    Принесу хлеба им, смотрю, а кусок шевелится и это притом, что вокруг ни ветерка. А еще и такой звук идет, будто кто-то поет песни. То веселую или грустную. И мелодии знакомые. А когда хлеб оставляю, прихожу через пару дней, его уже нет.

—    Птицы склевали, кто еще возьмет!

—    А банку повидла? Она куда делась? Крышкой закрытую оставила. На всем погосте никого не было. Я стою и слышу смех. Над могилой даже мухи нет. Вот и думай, кто смеялся?

—    Тебе, наверное, показалось,— встрял Бондарев.

—    Иди в задницу! Я не бухаю! С чего покажется. Я все слышу и вижу, не считай дурой,— возмутилась Варя.

—   Девчонки всегда шкодили. Наверное, такими и остались.

—    Рядом с их могилой ключ забил внезапно. Вода в нем чистая, холодная, как слеза,— вспомнила Варвара.

—   А зимой он замерзает?

—    Снегом его занесло. Не видно. Но весной опять проснется, оживет и зажурчит.

Девчата еще долго вспоминали погибших подруг. Когда стало светать, легли на часок отдохнуть. Бондарев уже спал. Они расположились вокруг, не стали его будить.

Узнав, что у Вари следующий день выходной, вовсе обрадовались, значит, на могилу можно сходить всем вместе.

Едва лучи солнца заглянули в окна дома, девчата встали, заторопились:

—    Варя! Хлеб в доме есть? — спросили хозяйку.

—    Ну, а как же? — обиделась та.

—    Не забудь взять.

—    Игорь Павлович, вы с нами пойдете?

—    Если не помешаю!

—   Тогда не мешал, теперь что может? Сколько помню, покойницы никогда Бондарева не ругали.

—    Но и не хвалили,— вспомнил кто-то.

На кладбище было холодно, и вереница девчат торопилась. Мороз пробирал до костей.

—    Варь, свечку взяла?

—    А то как же?

—   Девчата, гляньте, сколько снегирей на могиле наших! Навестить прилетели! — заметил кто-то.

—   У них все время кто-то живет. То белка или синички кружат. Даже зайчата бегали,— говорила Варя, остановившись у могилы.

Девчата поклонились могиле, поставили свечи, вытащили из сумки поминальное.

—    Ну, что? Помянем по маленькой,— налили и Бондареву. Тот, перекрестившись, выпил вместе со всеми.

—    Простите, девочки, меня! За все вольные и невольные грехи! Я уже скоро буду с вами. Не обижайтесь и не гоните меня. Примите без упрека,— склонил человек голову.

Все приехавшие стояли перед могилой на коленях, молча молились, глядя на небо.

—    Как жаль, что они так рано ушли! — вырвалось у Варвары.

—    Может тем они счастливее нас. Бог не стал продлять их муки и забрал к себе.

—    Все там будем! Рано или поздно на том свете встретимся,— обронил Игорь Павлович.

—   Ой, не гунди. Ты на земле ни хрена доброго не сделал. А еще в загробье набиваешься. Вас всех надо отдельно хоронить, чтоб глаза никого не видели,— возмутилась Галька.

—    Хоть на погосте перестаньте брехаться. Это же грех!

—   Девчонки, посмотрите, сойка гроздь рябины принесла на могилу.

—    Это тут часто случается,— задумалась Варя.

—    Может у них и впрямь есть своя жизнь, и девчонки сами накажут своих обидчиков?

—    Они уже наказаны. Разве это жизнь, дышать под охраной в своем доме и бояться выйти на улицу, потому что любой зэк может набить рыло. А уж коли совсем насолил, еще и башку скрутят. Память не заглушить.

Девчата заметили, как стайка синичек и снегирей вплотную обсела буханку хлеба, клевала торопливо.

—    На здоровье вам! Помяните и вы души наших подружек!

—   Девчата, давайте еще по одной, я вконец продрогла! — предложила Ритка, и потянулась с бутылкой к рюмкам.

—    Мне хватит. Я больше не могу,— перевернул рюмку кверху дном Игорь Павлович.

Варя молча похвалила человека.

—   Не хочешь и не надо. Нам больше достанется,— ответили ему усмехаясь.

На могиле заалели яблоки, разноцветье конфет, печенье и пряники, и, непременная банка повидла стали в ряд на могиле.

—    Ешьте, девочки! При жизни не повезло вам, хоть теперь угощайтесь. Горько в детстве жить без сладкого. Куда деваться. Обошла судьба малой радостью,— хныкнула Галька и придвинула яблоки поближе друг к другу.

—   Эй, козлик облезлый, съешь хоть что-нибудь за помин девчонок. Так надо по обычаю и если умеешь, помолись за них! — попросили Бондарева. Тот громко рассказал «Отче наш» и первым, поклонившись в пояс, отошел от могилы.

—    Слушай, а мне тепло стало. Хотя солнце не появилось. Может это опять к пурге. В этот день после обеда всегда пурга поднимается. Как тогда, много лет назад.

—    Будто девчонок оплакивает...

—   А кто нас вспомнит, когда уйдем в землю?

—   О чем ты завелась, Ритка! Чего тебе не хватает. Дите сначала вырасти и поставь на ноги!

—    Это уж как получится. Все от судьбы.,.

Варя знала о своих подругах все до мелочи.

Каждая, едва покинув зону, уехала в город. Но не в Магадан. Приглядели Смоленск. Тут же устроились на работу, а вскоре вышли замуж за своих ребят, какие тоже прошли Колыму. Все получили квартиры, купили дачи. Обзавелись детьми. Поселились все в одной многоэтажке. Двое устроились работать на кондитерской фабрике. Были среди них швеи и парикмахер, юрист и бухгалтер. Умели все, ни к кому не обращались за помощью. Мужья помогали во всем. И тоже умели все. Никакой работой не гнушались. Их никто не видел пьяными. Держались всегда вместе и во всем помогали друг другу. Женщины не просто уважали, они дорожили друг дружкой так, как ни всем родным удавалось. Никогда не ссорились, делились, считались с мнением, и хотя характеры были разными, меж собою и в семьях прекрасно ладили. Их дети ходили в один детсад и вместе играли во дворе.

Неважно, что отношения с родней не сложились. Ни к одной девчонке не приезжала родня на свидания, не присылала посылок, а потому выживали сами, не надеясь ни на кого, считая друг дружку самой близкой родней. Они закончили школы и институты. Вместе шли по жизни, одолевая невзгоды и трудности.

Они понимали друг друга со взгляда, с одного слова. Никогда не обзывали и не обижали одна другую.

Варя по светлому завидовала им, ведь они жили вместе, не страдая от одиночества. У них и заботы были общими, им было на кого надеяться и положиться.

Игорь Павлович, понаблюдав за ними, не раз порадовался в душе. Девчата жили, словно  одним дыханием. Вот и теперь, отошли от могилы, вполголоса заговорили о чем-то своем. И вдруг, оглянувшись, заметили его, рассмеялись:

—    Эй, Игорь, чего плетешься хвостом телячьим. Иль взгрустнул ненароком? С чего бы эдак? Давай к нам ближе. А то замерзнешь и свалишься на ходу. Как дотянем тебя до дома! Ты хоть и тощий, но костистый, тяжелый змей. Такого от соседки не утащишь. Давай живее копытами греби. Все ж вместе веселее. Ведь не ты, а мы в зоне отбывали ни за хрен собачий. А когда на волю отпустили, только и дождались:

—    Извините! Ошибка вышла. Осудили ни за что. Вы уж не поминайте лихом...

—    Слышь, Павлович! Мы тогда были глупыми. Нет бы за моральный ущерб дернуть с них, о том и не подумали. Пятки в зубы и скорее с Колымы, пока начальство не передумало. Какие там деньги? Как взмыленные кони неслись, аж пена из задниц клочьями летела. Уже Урал минули, а мы все оглядываемся, не скачет ли за нами охрана.

—    Сколько лет прошло, а они все снятся нам. И вроде поймать, вернуть нас хотят на трассу. А уж сами седыми становимся.

—   Да что-то ни одной сединки не приметил!

—    Лопоухий! Мы же бабы, красимся в парикмахерских. Я с зоны пришла наполовину седая. А Галька и вовсе белая, как лунь. А все зона. Это она в десять лет седыми нас поделала со всех сторон. А уж изнутри и вовсе молчу. Одни синяки и шишки. Чуть что, сердце с копыт валит

—    Вякни, Павлович, правду, а у тебя в натуре сердце есть? Чего? Как я думаю? По-моему, нет его у тебя, и никогда не было.

—    Почему? А ты сам на себя честно глянь! Но не путай сердце с серицей. Ну, о чем лопочешь, если не выволок с зоны малышню. У нас вся душа кровью обливалась. А у тебя, знай морда толстела. Небось с баланды.

—    Ты б видел, как нас харчили. Только что говно через пипетку не сосали из параши. Остальное, все шло в ход. Если б сам так хавал, сына сделать бы не смог, клянусь ногой моей бабки, сам себя до уборной не доволок бы!

—    А тебе чего худо жилось?

—   Ах, его унижали, оскорбляли, грозили! Нас тыздили всякий день, кому не лень. Кто кулаком, другой ногами. А третий, падла, из куража пса натравит. Тот как ухватит в пасть всю жопу, вот и покрутись на его клыках.

—    Что? Не веришь в это? У нас следы до сих пор сохранились. Вот сейчас придем и покажем. И твою сраку глянем, есть ли на ней хоть один песий клык?

—    Нам после зоны уже сам черт брат родной. Сколько натерпелись и пережили, тебе в кошмарном сне не снилось. И мы молчали. Но теперь ваш черед терпеть. Мы свое передышали. Хлебните и вы из нашей чаши.

—    Ой, Томка, охота тебе с ним базарить. О чем он трандит. Если б имел каплю совести и жалости, не работал бы с извергами. Или помогал таким, как мы, поскорее слинять с зоны.

—    Что? Помог? Ну, тогда прости. Зря задела! Но одно все равно плохо. Очень много детей умерло. За каждого из них с виноватого спросится. Ведь и вас на белый свет родили матери. А мы понять не можем, зачем они это сделали?

Глава 5. УГРОЗЫ И РАСПЛАТА

—    Причем тут матери? — сипло отозвался Игорь, понурив голову:

—    Никто в моей семье никогда не думал, что я уеду из своей деревни, да еще стану прокурором Колымы. Все думали, что буду каким-нибудь заштатным бухгалтером, серым и неприметным. Да я и сам не рассчитывал на большее. Ведь по натуре был очень робким и нерешительным человеком. Даже говорить громко не решался и не умел,— усмехнулся Бондарев давним воспоминаниям.

—    Никто во всей деревне не поверил бы в такую карьеру. Должность действительно была очень громкой. Но сама работа, не приведись никому. Сплошной ад. Ответственности гора!

А возможностей мало. Ведь руки были постоянно связаны по самые плечи. За мною постоянно следили, контролировали, требовали, указывали, зато помочь или посоветовать никто не хотел. Вот «вставить фитиль» или обругать, это всегда пожалуйста. И просить не надо, желающих находилась тьма.

—    Хм, такое завсегда! Оно и нынче так! — согласились девчата.

—    Так и у меня с самого начала приключилось. Приехал в зону с первой проверкой. Там неприятность. Грузовая машина перевернулась,  а везла харчи. Там и хлеб, и макароны, лук  и крупа, короче, все для кухни. Естественно, послали зэков поднимать грузовик. А его для начала разгрузить надо. Ну, мужики не растеря- лись и стыздили пять буханок хлеба. Тут же и слопали. А чему удивляться, кормили плохо, вот и воспользовались случаем. Ну, я скажу, что они еще поскромничали. Другие на их месте десяток буханок сожрали.

—    Ну а когда на зоне пересчитали и взвесили, скандал поднялся. Да еще какой! Водителя чуть не за кадык взяли, готовы из него выдавить те пять буханок. А он что мог? Помешать, запретить мужикам? Да он глазом сморгнуть не успел, как хлеба не стало. А его колотят, по морде бьют и матом поливают. Но ведь такое надо было предвидеть заранее, списать на естественные убытки. К счастью, все остальное довез в сохранности.

—    Порядочный мужик! — встряла Варя.

—    Короче, я возник в самый разгар мордобоя. И начал, как юнец,— откашлялся Игорь:

—    Как вы смеете человека бить? Или вам не стыдно?

—    Семенов глянул, и, не зная, кто я, что мне нужно, послал матом, да так забористо, еще и на дверь указал. Пообещал вломить как придурку, за помеху. Вот тут я впервые в жизни рассвирепел. Как грохнул кулаком по столу, что чернильница упала и разбилась вдребезги. Ну, а я ору:

—    Сам вылетишь с работы, недоносок! Ты посмел на меня пасть отворить! А кто есть? Да я тебя нынче в порошок сотру, кретина безмозглого! Меня, прокурора края, матом крыть вздумал. А ну, вон из кабинета! В ШИЗо будешь дожидаться решения твоей участи! Чего развесил губищи? Что велено? Живо шурши с глаз, подонок!

—    Семенов будто онемел. Смотрит на меня, не веря в услышанное. Но вскоре пришел в себя, когда в мои документы глянул.

—    Он там не усрался часом? — захохотали девчата громко.

—    Почти что!

—    Это на него похоже!

—    Сразу изменился, извиняться стал. Потом вспомнил о зэке-водителе и велел ему убираться. Мол, позже с тобой разберусь. Но я потребовал рассказать, что случилось.

—    Пока Степан мямлил, водитель все рассказал просто и доходчиво. Я отпустил его. А Семенову высказал все. Отвел, что называется душу. И пригрозил довести до сведения всего руководства, поставить вопрос о его увольнении в связи с несоответствием. О-о, что тут было! Он на коленях ползал, просил простить, обещал никогда не повторить случившееся. В натуре, сопли распустил. Ну, я и пожалел, а не стоило!

—    Надо было его выкинуть!

—    Нужно было самому вломить!

—    Небось, ты за дверь, а он снова за свое!

—    А что он с водилой сделал? Не поверю, чтоб отстал от него!

—    Водилу он не наказал. Боялся, что тот всей зоне вякнет о моем разговоре с начальником и обо всем, что видел. Потому попросил молчать. От себя пообещал замять случай с хлебом. Ну, шофер и тому рад. Никому ничего не рассказал. Ну, а Семенов положил мне в сумку отборные продукты и дает в руки. Я его по всем падежам пустил. Вытряхнул все на стол ему. Тут Степа и вовсе растерялся. Он привык вот так работать. Иначе не умел. Здесь сбой получился. Он стал раскорячась и не поймет, что делать?

—   А чего коньяк не предложил?

—    Точно! Это по-мужски!

—    Не решился. Там окно было открыто. И по мне понял, что ничего не получится.

—   Жаль, что на тормозах ему все спустил. Не стоило так много прощать,— сказала Варя.

—    Короче, тот хлебушек водитель надолго запомнил. В других зонах такой шухер не поднимали. Списывали молча, начальство и не знало о подробностях рейсов. Хотя, конечно, недоработки, промахи имелись. Но уже другие. Бывали и покруче, чем у вас. Там в штрафном изоляторе нередко умирали от побоев, голода и холода. И не только в ШИЗо, в бараках и на работе. Всякое было. Даже по пути в зону падали замертво люди.

—    Это мы знаем,— согласилась Ритка.

—    А скольких охрана угробила.

—    И не только сама, а и овчарки им помогли.

—    Да что им наши жизни? За людей не считали. Убивали нас из куража, развлекаясь. Вот рожа не понравилась, уберут из жизни, найдут повод, придумают его!

—    Какой там повод? Он им и не нужен был,— встрял кто-то из девчат.

—    В том и беда, что сами зэки сказать правду боялись. Опасались расправы. Ее в случае чего никто не избежал.

—    А знаешь, какие наказания применяли к нам? — спросила Галка.

—    Конечно, наслышан. ШИЗо, мордобой, урезание жратвы, придержание корреспонденции, отказ в свиданиях.

—    А еще баню запрещали на целый месяц. Как женщине без нее? Это пытка! Ну, случались бунты. Хотя ни разу ничего не добились. Загоняли в барак и тыздили нас, как скот, случалось, и до смерти забивали. А потом вывозили за зону, там сбрасывали. Если зимой — волкам оставляли, а летом сжигали, как мусор. Обольют бензином, подожгут, а через пару часов закопают, чтоб не воняло. Вот и все похороны.

—   Девчата, всех так дубасили? Или кого-то щадили и не трогали? — спросил Бондарев.

—    Всех колотили.

—    Одних каждый день, других пореже.

—    Даже старухам вламывали. Стариков до бессознания валтузили. Всем доставалось. Особо от охраны. Эти хуже зверей были. Иную старуху, если устанет и упадет, так уделают, что уже и не встанет на ноги. Сколько такого случалось, ни счесть.

—    Ну, а почему молчали хотя бы мне?

—    А что бы сделал? Мы скажем, на завтра самих отправят следом за бабкой. Ей на замену завтра машину новых зэчек привезут. И повторится снова то же самое.

—    Мы имена не успевали запоминать.

—    Каждый день кого-то выбрасывали из зоны. Даже дети, поначалу жалели, плакали, потом привыкли, перестали реветь.

—    В зоне особых не было. Перед свирепостью все были равны.

—    Да что трепаться. Никто не был уверен в завтрашнем дне, доживет ли до ночи, или закончит день на волчьих клыках? А перед тем так измордуют, что смерть подарком покажется.

—    Никого не обошли зверством. У каждого шкура трещала и не успевала заживать.

—   Да что там, рубцы на теле и теперь живы.

—   Хм, рубцы? Когда мы приходили рожать в больницу, а прошло года два-три, как вышли на волю, врачи поражались, увидев наши тела. На них живого места не было! И часто спрашивали, за что и кем так жестоко избиты были. Неужели мужья — садисты. Ну, приходилось признавать, мол, отбыли срок на Колыме. А она не подарок. Зона она и есть зона.

—    Медсестры не выдерживали и плакали.

—    А мой сынишка увидел раздетую и показал на рубцы, спросил, что это? Когда узнал, расхотел гулять во дворе. Дня три сидел дома скучный. Смотрел на меня и плакал. Потом пообещал вырасти и сильно побить охрану. Ну, я думаю, что всех их давно свои беды достали и получили они за все сполна.

—    А я на дачу приехала, там рядом деревуха стоит. Молоко у одной старухи берем. Так-то вечером прихожу, глядь, у нее чужая баба на завалинке сидит. Присмотрелась, а это бывшая охранница. Я бабку спросила, кем эта змеюка ей доводится? Она ответила, что невестка, в отпуск приехала. Рассказала старухе о ее родне. Опозорила ту невестку, рожу расквасила вдрызг. Ну, она отсиделась в хате с неделю, а потом на море смоталась. С месяц отдыхала стерва. Вернулась еще толще, загорелая, довольная. И, знаете, что ляпнула, будто ее в новую зону направили работать, уговаривали, просили. Так что на службе ее все уважают, она везде нужна и необходима. У нее даже награды за работу имеются. А у меня, кроме языка, не хрена нет. И, что обидно, ей верили. В той деревне она каждый вечер мужиков меняла и пила самогонку. Бабка боялась сыну сказать правду о невестке. Зато я не смолчала и рассказала ему все.

—    Ну и что с того толку получилось?

—    А получилось! Выбросил лярву! Вкинул он ей за все разом! Особо за блядство, велел выметаться, покуда башку не скрутил и не вставил меж ног. Ох, и кляла меня, когда уезжала. Нажелала всех пакостей. Но мне плевать, я и теперь не жалею, что облом той суке устроила. Пусть знает лярва, никогда ее не простим.

—    Свекруха как отъезд восприняла?

—    До самой осени молоко бесплатно давала. Встречает меня, как родную дочку!

—    Охранница к ним не приезжала?

—    Куда? Ее всей деревней гнали. Даже сами мужики за кнуты и плети взялись. Попробуй заявиться— уроют насмерть.

—    А я тоже одну встретила. Она, как увидела, узнала и бегом на другую сторону улицы. Все оглядывалась на меня. А потом нырнула в проходной двор и скрылась, не увидела, куда спряталась курва. Не догнала, потому что маленький сын был на руках. Иначе досталось бы ей...

—    Девчата, вы же на воле. И Колыма от вас далеко. Не стоит трепать нервы и будоражить память. Жизнь каждому свое воздаст. Это закон! Никто не минет наказания. Каждого достанет своя судьба! — встрял Игорь Павлович.

—    Все разумом понимаем. Но когда сталкиваемся лицом к лицу, о разуме забываем, а память такое подкинет, что дышать нечем. Попробуй, сдержи себя, когда до сих пор болят рубцы и шрамы. Тут уж одно желание вспыхивает — отомстить за себя, за все пережитое на зоне.

—    Одного мордобоя маловато.

—   Сама понимаю. Но за убийство осудят. Л у меня ребенок. О том всегда помню...

—    Знаете, девчонки, у меня свой случай был. Поехал я в Москву по делам, надо было оформить документы. В нашей системе все делается через центр. Ну, а с момента увольнения времени прошло немало. И как назло, ну в той Москве замучили меня всякими справками, загоняли по инстанциям. А у меня полнейшая проруха. Денег в обрез, на работу не могу устроиться, никуда не берут. Глянут, где и кем работал, враз глаза становятся большими и круглыми и кончено, отказывали. Как будто я удав, а они кролики. Мне от того одно горе. Оставались уже жалкие гроши, когда я случайно в коридоре натолкнулся на Семенова Степана. Тот сам меня приостановил, спросил, что за дела в Москве, я рассказал вкратце. Он, как-то снисходительно улыбнулся и сказал:

—    Ничему тебя Колыма не научила.

—    Я уже хотел обидеться. Он же уточнил:

—    Не о работе говорю. О том, что мудрости не хватает, житейской хватки. Ну, да что с тебя взять теперь? Но, Игорь, это смешно, что прокурор Колымы остался без гроша! В такое, как в анекдот, никто не поверит. И только я, зная тебя, уверен, что сказал ты правду. Ну, да ладно, все поправимо. Пошли со мной. В благодарность за твое, выручу тебя,— закурил человек и продолжил:

—    Поволок он меня по кабинетам. Говорил с какими-то людьми. Потом, весь вечер в ресторане просидели с какими-то рожами. Я никого не запомнил. Ел, покуда оборвалась возможность. А на завтра, как в сказке, у меня приняли все бумаги, документацию, отчеты, отдали мою трудовую, выдали полный расчет и отпустили на все четыре стороны, назвав несколько адресов, куда меня возьмут на работу хоть сегодня. Я ушам не верил. Стал искать Степку, чтоб отблагодарить за помощь. Мне дали телефон. Я поговорил с Семеновым, сказал ему «спасибо». А он ответил, что если бы я был умнее на Колыме, жил бы теперь припеваючи и другие куда как лучше устроились бы. Но я связывал руки и мешал.

—    Вот сволочь! Ему мешали! А сколько сам нервы мотал! — встряла Варька.

—    Я все понял, сказанное и невысказанное. Он мне на многое открыл глаза. Ведь мы с ним встретились на даче, и Степан предложил поддерживать с ним связь, мол, мало ли где жизнь может столкнуть еще раз, хоть будет к кому обратиться в случае чего.

—   Значит, и ты козел! — не выдержала Галька.

—    Слушай, я уже три дня не ел, когда увидел Степана. Никаких просветов и надежд не было. Я со своей должностью, стажем и убеждениями оказался в глубокой жопе. А разве не обидно? За что вот так со мною обошлись? — побледнел человек.

—    Чего ж в деревню к своим не вернулся?

—    Кому я там нужен? Опозоренный, изгнанный отовсюду — в семье лишний человек. Мною никто не поинтересовался, хотя писал письма, обо всем сообщил. В ответ не получил ни слова. На том погасло все, что когда-то теплилось.

Я опять оказался в глупых мечтателях. Моя деревня проявилась, как расчетливая баба, без души и сердца. На зоне зэки добрее и теплее.

—    Это и нам знакомо,— поддержали девчата.

—    Вы не поверите, что после Колымы я не приехал к ним. Даже короткий отпуск не стал тратить, понял, что не нужен им и перестал писать. Так вот и живу один, как шиш в кармане.

—    А разве у нас иначе. Мы только друг у друга есть. Родные так и засохли где-то в стороне. Порвались все связи. Собственно, мы отвыкли от них. Нас бросили в самую лихую минуту и это не забыть. В последнем письме мать упрекнула за отчужденность, но почему о себе забыла? Я не стала отвечать. Теперь уже все порвано.

—    А меня и вовсе из памяти вышвырнули. Даже сын ни одного письма не прислал, хотя уже совсем взрослый. А ума, как не было, так и не стало,— посетовал Игорь Павлович горестно.

—    Выходит, у всех свои беды и каждый в этой жизни за свои грехи ответ держит. Помнится, я одного дедульку от охраны спрятала в кучу хвороста, чтоб насмерть не забили, не затравили собаками. Он очень устал и плохо себя чувствовал. Ну, вот так и уложили его на теплую золу, укутали всем, что было. А вечером, когда работу закончили и вернулись, разгребли дедуньку из хвороста, а он мертвый. Не дождался нас, отошел тихо, даже никого не позвал, не попросил помощи. Умер с улыбкой на лице, словно радовался, что смерть наконец-то и

о нем вспомнила, пришла за ним. А мне его так жалко стало, оплакала, как родного. Жаль, что он на самом деле родным не был. Я бы очень любила его. А он ушел, погас, как звезда. А я его забыть не могу. Так и остался он жить в моем сердце с улыбкой.

—    Этот дед, как понимаю, был очень мудрым человеком и верно воспринимал жизнь, потому, смерти не боялся. Вот мы все, и вы, и я, что бы ни говорили, как бы ни жаловались на подлое житие, держимся за него зубами и боимся помереть. А вот дед считал жизнь лишь временным пребыванием на земле, какое когда-то едино закончится. Коли так сложилось, он и не держался за этот дар, положившись на волю Божью. Если Господь дал, он и возьмет, когда надо.

—     Вот придурок! Хорошо, если Господь возьмет эту душу вместе со шкурой. Это не обидно. А когда к жизням тянули свои лапы все кому ни лень, разве не возьмет досада? А если каждый начнет отнимать жизнь у другого. по-твоему это верно? Нет, козлик, я не согласна. Пусть жизнь — не мед, но она моя и даром ее не отдам, — запротестовала Ритка.

—    Ты меня не поняла. Мы говорим о разных вещах. Я всегда был против насильственной смерти. А от естественной никому не уйти.

—    Это и ежу понятно.

—    Игорь, тебе твоя нынешняя жизнь нужна? Ты дорожишь ею?

—    Сам себе я давно безразличен. Жизнь не прожил, а проканителил. В ней не было радостей. А горя навидался слишком много. Может, потому не держусь за свою шкуру. Ничего цен-

ного и никого дорогого на всей земле нет. Ни обо мне, ни я ни о ком не пожалею, когда умру. Нет в душе ни слез, ни смеха. Я все годы прожил одиноким, даже когда была семья. Что ж, не повезло мне. Видно лучшего не достоин. Я когда умру, не стану себя оплакивать или смеяться от радости. Одного попрошу, похоронить среди людей, избавить от одиночества.

—    Выходит, круто тебе доставалось, коли вот так просишь. Знать, не сладко приходилось. А мы думали, что ты живешь легко, катаешься, как сыр в масле, без забот и мороки, ни о чем не переживая,— сказала Ритка тихо, впервые посочувствовав человеку

—    Столько лет один маешься. Нет бы бабу какую завел. Неужели возможности не было?

—    Не в том проблема. Женщина не спасет от одиночества. А забот и проблем прибавит. Иная неприятностей подкинет, да столько, что и забудешь, зачем они нужны. Недаром нынче бабам не верят. На какие подлости способны даже не поверите. Мужик до такого не додумается. А бабы на что хочешь пойдут,— умолк человек.

—    А нам казалось, что на Колыме одни несчастные сидят и все отбывают сроки без вины.

—     Как бы не так. На Колыме невиновных горсть. А остальные с такими хвостами прибыли, что ужас брал. И средь баб были негодяйки большие, чем у мужиков. Ведь вот откуда охранницы брались? Из сволочей! Нормальная баба на такую работу не пойдет, совесть не позволит, а и уважать себя не разучилась, чтоб с собакой в одной должности состоять, хлеб у нее отнимать. А только ли охранницы такие. Уж сколько их повидал за время работы в прокуратуре, счету нет. А как прикидываться умеют. Глянешь на иную, ну, королева, кукла, ангел! Думаешь, за что такую красавицу осудили? От нее глаз не отвести. Украшение любого дома! Настоящая женщина! Мечта любого мужика! Да еще слезы распустит. Говорит тонюсеньким голосочком, как будто птичка поет. И все жалуется, что ее оговорили, оклеветали из зависти, а на самом деле она ни в чем не виновата, жила тихо и скромно, как синичка в клетке. А как заглянешь в ее уголовное дело, волосы дыбом становятся, не верится, что все это баба утворила,— качал головою Бондарев.

—    А что отмочила? — встряла Галя.

—    Ну, вот так одна из них особо запомнилась. Все пробивалась ко мне на прием, просила изучить ее дело и опротестовать решение суда. Его она назвала предвзятым. Я и глянул! Мама родная! Волосы на всех местах дыбом встали! Эта Нонка вышла замуж из выгоды, не по любви. Попала в очень приличную семью. А до этого замужества имела кучу мужиков. Но что-то не клеилось и вздумала охмурить того врача-стоматолога. Его мать работала в ювелирном магазине оценщицей и считалась лучшим специалистом в своем деле. Но, вся беда в том, что она Нонку с первого взгляда не признала и запрещала своему единственному сыну жениться на ней. А он не послушался. Ослепила птичка человека красотой своей. И неудивительно. Он пошел наперекор матери, сделал предложение, расписался и привел в дом. Нонка осмотрелась. Гнездышко понравилось, баба вздумала прижиться здесь и со временем прибрать все к своим рукам. Сама пришла в семью голиком и босиком, ничего не имея. Конечно, Нонку тут же одели и обули, как королеву. Она век не видела ничего подобного, не имела нижнего белья, а тут посыпалось, как из рога изобилия.

—    А зачем поспешили? Пусть бы пожила сначала!

—    Оно, может, стоило подождать. Но, к ним приходили друзья и знакомые. К ним было неловко выпускать оборванку. Чтоб не судили, не унижали, пришлось пойти на траты.

—    Во, хитрожопая! Достоинство семьи зацепила!

—    Но тот парень, став мужем Нонки, сказал ей, что пропишет ее в доме, когда та родит ему ребенка. И не раньше! А Нонка не спешила. Она видела, как зорко, в оба глаза, следит за нею свекровь. Даже домработницу подключила к слежке. Та и в ванную заходила, когда невестка мылась, находила повод и этим злила бабу.

—     Вот так прошел год. Нонке предлагали устроиться на работу, заняться учебой, но та находила отговорки. Целыми днями брехала с подружками, каких ей запретили водить в дом. Ну, еще красилась. Пока муж со свекровью работали, случалось у нее полгорода друзей перебывает. Она всех угощала, привечала. Сама банально бездельничала. Снабжала продуктами свою многочисленную родню, моталась по городу на машине. А когда свекровь сделала замечание, что не хочет кормить ее прежнюю семью, баба обиделась и нагрубила, да так дерзко, что женщина решилась поговорить с сыном,

чтобы тот избавился от бездельницы, ставшей постельной принадлежностью. И сказала:

—    Послушай, она в наглую обдирает нас, вовсе не думает о семье, ни в чем не помогает, живет в свое удовольствие, таскает в дом всякий сброд, кормит, поит, а мы вкалываем. Я только вчера загрузила холодильник продуктами, сегодня он совсем пустой. Сколько это будет продолжаться. Приведи ее в чувство. Так дальше жить нельзя. Одаривать ее родню и кодлу, с какой она тусуется, я не намерена. Если иначе не может, пускай вернется к своим. Невестка из нее не состоялась. Ждать больше нечего. Мы разные.

—    Нонке сделали замечание и запретили пользоваться машиной. Закрыли гараж, забрали ключи от машины и доверенность. Вот это был последний демарш. У Нонки к тому времени появился любовник, к какому ездила в самый конец города, он жил на окраине. Добираться к нему на общественном транспорте долго и неудобно, вот и приспособилась птичка справлять похоть с комфортом.

—    Муж предупредил, если увидит ее с сумкой продуктов, выставит из дома тут же. Запретил брать деньги из бюджета семьи. И снова Нонка закатила истерику.

—    Ну, пусть бы сама шла работать, никто бы ее не зажимал!

—   А сколько лет было стоматологу?

—    На три года старше Нонки.

—    Зачем же ей любовник потребовался?

—    Перемена ощущений!

—   Дура, что ли? А если б подзалетела от него?

—    Он тоже подвязался в медицине, но был неудачником. Клиентов было мало. И люди не жаловали его вниманием, или не доверяли. Он был гинекологом и частенько делал аборты на дому. За счет этого как-то сводил концы с концами. Но авторитета в городе не имел. Зато Нонка моталась к нему почти каждый день. Уж и не знаю, чем прельстил ее абортмахер. Только вот она без него не дышала. А тут машину забрали.

—    Могла бы такси заказать. Не проблема...

—    Эту семью знали многие. Быстро бы дошло, еще и адресок подкинули б!

—    Вот стерва! Чего ей не хватало?

—    Пиздюлей! — уточнила Галка смеясь.

—    И что она отмочила?

—    Ну, так-то с месяц все крутилось. А тут свекруху на работе сердце прихватило. Сотрудницы отправили женщину домой. Та только подъехала и в подъезде морда к морде столкнулась с невесткой. Та уже собралась уходить, стояла с сумками наготове, ее у самых дверей ожидал водитель-частник.

—    Нашла выход! — рассмеялись девчата.

—    А тут свекровь возникла нежданно-негаданно и попросила Нонку вернуться вместе с сумками. Она не знала, что свекруха еще с работы позвонила сыну, попросила приехать домой и сказала, что очень худо себя чувствует.

—    Нонка вернулась разъяренная. Бросила сумки, и спрашивает:

—    Что тебе от меня нужно?

—    Ну, та попросила помочь, накапать корвалола и добраться до постели.

—    Ага! Она накапала! Свекруха сразу задыхаться стала, а через пятнадцать минут дуба врезала. А тут сын приехал. Увидел, что с матерью, свалился с приступом. Нонка и ему накапала, сразу двойную дозу Потом забрала все деньги, ценности, ключи от машины и гаража, смоталась к гинекологу. О домработнице она не забыла специально. А та вернулась с базара, увидела мертвых хозяев и тут же позвонила в милицию. Нонку разыскивали по всему городу, целых два дня. Она всю вину за смерть мужа и свекрови свалила на домработницу. Да так все преподнесла, что ей поверили. Рыдала белугой, билась головой у ног покойных, настоящую комедию разыграла.

—   А отпечатки пальцев?

—    Чего криминалисты ушами хлопали?

—    Она успела убрать все улики. Консультировал ее любовник, как-никак врач и в чем-то разбирался. К тому и алиби придумали. Вот и взяли домработницу, а вот за блядство у нас не судят. Другое Нонке вменить было невозможно. Она всех обставила. Но попалась, поручили это дело очень грамотному криминалисту. Он и раскрутил всю ситуацию, вывел стерву на чистую воду и доказал, что и мужа, и свекровь убила Нонка. Обоих одним махом. Как потом выяснилось, устала от их придирок и угроз. Надоели они ей, вот и избавилась. А поскольку была расписана со стоматологом, хотела стать наследницей всего. Но не повезло. Ну, потом и гинеколог раскололся. Признался, что давал не только советы, но и яд. Нонка просила, но не сразу применила. Ей все что-то мешало.

—    И сколько она получила?

—    Пятнадцать лет. По тем временам это было «на полную катушку». Но даже в суде сомневались, увидев Нонку. Умела разыграть комедию, прикинуться невинной. Говорила, что признательные показания давала под давлением следователя, какой грозил и бил ее на каждом допросе. Вот так, девчонки, обманчива внешность, ей нельзя доверять. И я эту бабу выставил из кабинета, а охране не велел выпускать стерву из зоны до самого окончания действия приговора.

—    И правда, сука! Зачем на чистую голову помои лить и валить на домработницу всю грязь? Прикрыться ею хотела. Да не обломилось. Но нервы та Нонка потрепала всем изрядно,— говорил Бондарев.

—    Это ладно. Случалось и похлеще. Пацана на зоне увидел. Ему всего тринадцать лет. А срок под самую завязку. Столько даже мужикам давали редко. Если бы был совершеннолетним, получил бы расстрел!

—    Ребенок?! — ахнули девчата.

—    Ага! Совсем дитя! На его счету только доказанных десяток убийств. А сколько нераскрытых, только он знает. Я пока дело изучал корвалола пару пузырей выжрал. Думал, что не выдержу. Не зря к нему амнистии не применяли, о помиловании не говорили. На зоне взрослые мужики опасались его. И не случайно. Он даже родную бабку своими руками в девять лет прикончил и утопил в колодце. Соседа-мужика зарезал только за то, что тот ему уши надрал. А что вытворял на зоне. Охранницу убил.

—    Ну, этих стоит!

—    Правильно сделал!

—    Их не жаль, всех стоило поубивать!

—    Ну, а повариху? У нее пятеро детей, ее вольнонаемную, так изрезал ножом, что женщину едва спасли. А спроси за что? Она ему мяса не дала и в дополнительной пайке хлеба отказала, сказав, что и другие жрать хотят. Так он, тот засранец, чуть ее детей не осиротил. Вот где зверек, да еще какой лютый. Дома дед частенько его ремнем доставал. Снимал шкуру с жопы. Так этот выкидыш все грозил расправой. И добрался бы. Но отец помешал. Увидел, как малое говно к старику со спины с топором крадется. Взял его за уши, поднял, да как тряхнул об угол башкой, тот долго в себя не приходил. А когда встал, отец его из дома пинком вышиб и запретил к калитке подходить. Пообещал своими руками прикончить гада. Ну, тот клоп в город убежал. Там к шпане прилип, такой как сам и пошло дело. Кто бы мог подумать, что эта гнида способна взрослого мужика завалить и обчистить до копейки. На его след никак не могли выйти. Ловили, как матерого бандита. А поймали, глазам не поверили.

—   А его не выпустили вместе со всеми детьми?

—    Да Боже упаси! За ним охранники в оба глаза следили как за прокаженным. Как дубасили, аж в глазах темнело. Понятно, что не без причины. Но этого недоноска хоть убей, такого ничто не исправит. Он родился садистом. Его только в волчью стаю на воспитание отдать, так эта зараза и зверей бы перещеголяла в лютости. Никакого предела не знал. Ему слова поперек не скажи. Глаза сразу кровью наливались. И уж тогда держись, кто бы перед ним не сидел, зубами в горло вцепится.

—    Может он больной?

—    Десятки раз врачи обследовали. И сам убедился, что здоров пацан. Но натура бешеная, дурная. Такого с пеленок стоило пороть или сразу убить. Жалеть некого. Ни с детьми, ни со стариками не считался,— дрожали руки Бондарева от воспоминаний.

—    Он живым вышел на волю?

—    Нет, не повезло паскуде. Его дерево раздавило насмерть. Мужики валили, а угол падения не рассчитали. Хотели убрать с дороги помеху. Ну и убрали вместе с придурком. Он за одним мужиком охотился, все с ножом за ним ходил. И тут за его спиной встал. Момент свой караулил. Но не обломилось. Самого смерть прижучила. Сучья насквозь пропороли. А не хрен чью-то жизнь отнимать. Мужики хоронить не захотели, выбросили волкам. Те мигом справились. Мы с ним сколько мучились. Звери за десяток минут с ним справились без всяких сложностей. Только нож на снегу остался. Зато как облегченно вздохнули все. Спокойно спать стали...

—    Сколько лет ему было, когда умер?

—    Двенадцать. Но нервы больше взрослых измотал. Такому на свет появляться не стоило,— откашлялся Бондарев и продолжил глухо:

—    А на сто четвертом километре еще один хмырь появился. Тот и вовсе глумной. Мало было изнасиловать падчерицу, до своей родной дочки добрался. Семилетнюю испортил. Потом их подружку, соседскую девчонку тоже приловил. В девять лет подмял. Та родителям пожаловалась. Поймала милиция педофила. Ох, и вломили ему за детей. Это ж надо придумать, что дети сами просили его об осквернении. Ну, понятно, десятку схлопотал, а потом на зоне самого запетушили.

—   А таких не жалко,— отмахнулась Ритка.

—    Я бы их отстреливала! Зачем их на белом свете держать? Нет жалости к детям, уходи в землю,— добавила Варя.

—    Говно и там не нужно. Добрые люди не за что страдали. А уж этих надо сразу уничтожать.

—    Ну и грязная у вас работа, Игорь Павлович! С каким говном приходилось видеться и разбираться,— посочувствовала Галина.

—    Да я вам самые легкие случаи рассказал, пощадил нервы. А если всерьез говорить, то на Колыме не так уж много было тех, кто не за что отбывал наказание. Не стоит всех под одну гребенку чесать и жалеть каждого отбывающего срок на Колыме. Там, как и везде на зонах, хватало негодяев всякого пошиба. И я не намерен их защищать и выгораживать, жалеть только за то, что сидел на Колыме. Иных оттуда и выпускать не стоило. Случались такие, что против них волки — люди,— кивнул головой в подтверждение и добавил:

—    Своих детей, матерей убивали, проигрывали в карты. Даже на зоне находясь, предлагали срезаться в рамса на свои семьи.

—    Вот это ни хрена себе! —схватилась Ритка за голову в ужасе и спросила:

—    И что если проиграет жену или детей?

—    Отдавать придется или деньги находить, чтобы выкупить обратно. Случается, не доживает до воли кто-нибудь из выигравших. Всякое случается. Ну, а когда оба на воле окажутся, как-то договорятся. От скуки всяк по-своему бесится, без прав и правил... Лишь бы день прошел весело.

—    Девчатки, да это все мелочи! Зэки проигрывали не только семьи, самих себя, друг друг a , делали «шестерок», обязанников из своих друзей. Но это ежедневка, случалось гораздо худшее, я многого не знал, пока сам вплотную не столкнулся с зоной и жизнью в бараках. Там столкнешься с таким, что диву даешься.

—    Но это у мужиков. Бабы на зоне в карты не играют.

—    Мы такого никогда не видели,— подтвердила Ритка.

—   У женщин свои развлечения были, не менее дикие и жесткие, вы о том знаете не хуже меня и сталкивались не раз,— ухмыльнулся Игорь Павлович ехидно.

—    Вон, старуху оставили дневалить в бараке. Она шконки прибрала, полы помыла, воды в бачок принесла, а «парашу» не вынесла, не одолела старая вытащить одна четыре ведра дерьма, а помочь было некому. Так знаете, как наказали бабку? Заставили всю неделю спать возле «параши», чуть ли не в обнимку с нею, на нары не пустили. Старая задыхалась от вони, но не пощадили. Или вы скажете, что не знали о таком? Да бросьте вы! Сплошь и рядом это наказание применялось.

Девчата молчали, угнув головы.

—    А чего ты нас отчитываешь? Не мы придумали это и менять то правило не могли. Свои законы надо выполнять всем и любой дневальный башкой отвечал за порядок. Мы не праздновали, вкалывали и должны прийти в чистый барак, неважно кто дежурил в тот день, старуха иль баба. Прибрать в бараке — это не вламывать на трассе. То и сам знаешь, с работы все еле живыми приползали. А дежурство в бараке— это отдых в сравнении. И не мусоль нам мозги, козел! — огрызнулась Ритка зло.

—    Это тебе старухи жаловались? — спросила Верка хрипло и добавила:

—    Любая из нас дежурство по бараку считала за награду. Это целый день в тепле и в сухости, чаю можно было попить в любой момент, даже с сухарями, «на парашу» присесть, не подморозив мандолину и геморрой. Дежурством мы жалели бабок. Что могло быть легче? Ведь даже на кухне тяжелее приходилось. А ну, повыноси целый день помои, помой котлы и сковородки, горы мисок и ложек, отдери полы, столы и лавки от грязи, да не как-нибудь, а с веником, перестирай все тряпки! К концу дня ни ноги, ни руки не потянешь. Спина колом стоит. И хотя на кухне работаешь, остаешься голодным, как собака, потому что присесть некогда, вся спина в поту и мыле. Почему бабки туда никогда не просились! Знали, как там достанется за день. Она потом день от ночи не отличит. Идет, держась за стенки. Пока до барака доползет, отдыхает несколько раз.

—   А разве спать «у параши» сладко? — не унимался Бондарев.

—    Как мы справлялись, девчонки! Все делали и ни у кого не просили помощи! Знали, что кроме подзатыльника ничего не получим. А старух мы жалели. Свои леденцы и сухари им отдавали. И те же «параши» выносили. Только самых вредных не выручали. Какие печенки каждой порвали. Тоже имелись всякие бабки. Иная стерва, одна хуже десятка баб. Ее жалеть не стоило, пинком бы из барака выкинуть, да все жалели и терпели, а они наглели.

—    Это точно! Иную спроси, за что на Колыме оказалась, волосы зашевелятся на всех местах. Многие боялись рассказывать, знали, жалеть перестанем. Зато тебе сопли о рукава вытирали бесстыжие! Вот так и пожалей змею на свою голову! — негодовали девки.

—    Да я знаю, кто гундел! Не иначе как бабка Поля. Она всегда и всеми недовольной оставалась. А спроси, что сама сделала доброго в своей жизни, так и не припомнит. Двоих внуков загробила! И не кается. Мальчишки вовсе малышами были. Ей надоело с ними возиться. Уставала от них. Ну, нет бы сказать их родителям честно, устроили бы в садик. Так перекрыла ребятне кислород старая сука! Задавила обоих. А говорит, что приспала по нечаянности. Устала и заснула крепко в постели с ними. Это разве бабка! Да такую повесить мало! — кипели женщины, суча кулаками.

—    Она не жаловалась, я сам увидел,— вступился за старуху Игорь Павлович.

—    Не лезь в адвокаты, придурок! Мы не глумней тебя. Ту старуху все зэки презирали за ребятишек. Ее жизнь их говна не стоила. Они, может хорошими людьми выросли! А эта кикимора зачем живет? И не куда-нибудь, к себе домой поехала после зоны. Ей всего пять лет дали за убийство по неосторожности, да ее возраст учли. Еще амнистию применили. Так она, уходя из барака, ляпнула:

—    Меня уж давно ослобонить пора было!

—    Мы от ярости чуть не задохнулись. Хотели вломить напоследок, да бабы удержали. Мол, не стоит в говне руки пачкать! — вспомнили прошлое.

—    Ладно, Полина! С нею хоть как-то справлялись, глушили змею, а вот Ксенья изводила всех. Доводила до воя. Все хворала, хныкала. Раньше всех уставала, падала на работе. Зато в столовую впереди всех бежала. Мы, молодые, не могли ее догнать. Куда что девалось у бабки и про болячки забывала карга. Да и хавала больше нас. А как храпела, что конь. Бывало, просишь ее помочь оттащить дерево с трассы на обочину, она возьмется и обязательно уронит на ногу. Ты хоть лопни, все назло делала. Или сядет рядом чай пить, да так набздит, все из-за стола вывалятся, а она тем временем сухари и леденцы в карманы и в пасть распихает и кайфует на шконке как последняя свинота. А что сделаешь, ведь она все леденцы обсосала. Не будешь же после нее грызть. Оно и в карманах такое, что отворотясь не нарыгаешься. Всякие грязные бинты, кусочки гнойной ваты, не старуха, гнилой фурункул. С нею рядом остановиться было нельзя. И помните, о чем она всегда мечтала? — рассмеялась Галька и заговорила скрипуче голосом Ксеньи:

—           Мне б, девоньки, какого-нибудь мужчину тут найтить, чтоб хозяйство вел. Ну, неможно в деревне без мужука. Дрова порубить, сено наготовить, картоху выбрать и переносить, это ж  мужское дело, самой не справиться нынче нипочем. И не досадно будет, что Колыму отбыла.  А то наша деревня на мужуков оскуднела.  Мне ж край как помощник нужон. Пропаду одна.  А коли с голубем ворочусь, все наши бабки на Колыму запросятся, бегом сюда прискочут.

—           Во, облезлая овца! Кому что, а ей мужика подайте! — хохотала Ритка.

—    И ведь хватало ее на такие думки!

—   А что? Она только сучья с дороги уносила. Не надорвалась. За другое не взялась ни разу. У этой грыжа не вывалилась на пятки. Ксенья, бабка умная! Вышла из зоны, как ни в чем не бывало.

—    Куда ж своего старика дела? — спросил Игорь.

—    Похоронила. Повесился он. За него бабку посадили и привезли на Колыму. Суд обвинил ее в доведении до самоубийства. Понятно, что сама она своей вины не признала. Но однажды проговорилась:

—    Кто-то из наших спросил ее, что станет делать, если мужик ленивый или пьющий попадется? Она и ответила:

—    Я его схомутаю так, что ничему не порадуется. Как шваркну горячим утюгом по загривку, не то в петлю сиганет, в колодец кинется. У мине про лень и пьянку живо запамятует. Даром хлеб жрать не дам!

—    Вот тебе и бабки! Наши старухи молодух шутя обскачут даже после Колымы! — смеялась Галина звонко.

—    Эта Ксенья все время жалобы строчила, несчастной прикидывалась. Говорила, что всю войну партизанам помогала. Нашла и свидетелей полдеревни. Вступились за нее. Потому и половины срока не отсидела, выпустили бабку домой. Велели ей больше не воевать нигде! — вспомнил Игорь.

—   Хитрые они были — наши старухи. Но не все. Была такая баба Таня. Всю войну в рыбачках мантулила. В бабьей бригаде вкалывала. По два и по три плана выполняли. И это на Камчатке, лосось ловили. А баба Таня бригадиром была. Но беда случилась. Вышли они в море на лов, а тут внезапно шторм поднялся. Уйти на берег не успели. Потащило их дору, лодку так называли, на скалы. Да как трахнуло об утес со всего размаху. Лодку вдребезги и две бабы потонули. Плавать не могли. А и, попробуй, вытащи их в штормягу! Ну, бабу Таню под суд отдали за вредительство. Врагом народа назвали, контрой и упекли на Колыму на целых двадцать пять лет. Поначалу даже расстрелять хотели, но она Сталину написала. Он расстрел сроком заменил. Но таким, что попробуй его пережить на Колыме! А баба хорошая, трудяга и умница. Никогда ни на что не жаловалась, не просила послаблений, ей все годы с ее артели рыбу присылали. Какие хорошие, теплые письма писали ей. И тоже не сидели, сложа руки, жаловались во все концы, просили за свою бригадиршу, требовали отпустить на волю. Ее хоть и не выпустили, а срок срезали. Сначала до пятнадцати, там и до десяти лет. А когда Сталина не стало, вовсе с зоны выпустили. Она в свою артель так и уехала.

—   А к чему о ней вспомнила?

—   Да потому, что таких забывать нельзя. Она сколько всем помогала. Советом, добрым словом, шуткой согревала. Больным отдавала свои пайки. Ни с кем никогда не грызлась и никого не обидела. За многих вступалась. А для себя ничего не просила, зато всем скрашивала жизни. Светлый, теплый человек, о ней никто плохого слова не скажет. Но в жизни самой круто не повезло. В первые дни войны погиб ее парень. Война их разлучила накануне свадьбы. Так наша Татьяна все годы не верила в смерть своего любимого и ждала, как живого. Я так хочу, чтобы ей повезло. Нельзя бедам сыпаться дождем на голову хорошего человека. Ведь когда-то все неприятности должны закончиться, а черная полоса уйти из ее жизни навсегда. Пусть Бог увидит ту женщину и поможет во всем,— пожелала Ритка.

—   Да! Баба Таня и впрямь была особой,— поддержали девчата тихо.

—    Мало таких было в зоне,— оборвал добрые воспоминания Игорь Павлович:

—    Я больше сталкивался с другими. Вот и эта женщина, имя подзабыл. Кажется, Женькой была. А фамилия—Лаптева. Ну, она нахально пробилась ко мне на прием. Все убеждала, что осудили несправедливо. Дескать, работала она честно на своем складе, никогда ничего не воровала, а вот комиссия придралась, потому что председатель проверяющих домогался ее и приставал среди белого дня прямо на складе. А там у нее кроме овса и комбикорма ничего не было.

—    Я даже кур не держала у себя. Уж не говоря о корове и свиньях. Некогда было заниматься хозяйством. Все время отнимала работа. Ей всю себя отдала без остатка. Ну, а куда денешься, коль из себя видная. Пышная и сочная, молодая и приятная, это никакая работа не отнимет. Ты хоть как в халаты рядись, мужики роями кружились вокруг склада. Глаз с меня не сводили и все облизывались. То обнять норовят, то погладить, ущипнуть. Другие тоже со своими намеками. Ну, куда от них бежать, хоть склад закрывай, одолели. Мне уже домой уходить пора, а они вертятся. Я минуты одна не была. Всегда кто-нибудь рядом вертелся. Да все нахальные. Ну, что поделаешь, воспитание такое — деревенское, культурного обхождения не знали,— жаловалась баба.

—    Зачем вы мне все это рассказываете,— перебил ее тогда.

—   Женька приподняла свои груди на руках и спрашивает меня:

—    Неужели сам не видишь? Да на мою задницу вся деревня оглядывалась и завидовала. Второй такой ни у кого не было! — встала и показывает свои прелести мне:

—    Ну, что правду сказала? И у вас другой, как я, уже не сыщете! Неужели вся эта красота должна пропадать на Колыме? И за что? Ну, может мыши сожрали те три мешка овса и комбикорма. Я же это не ем. То и дураку понятно. За что ж меня терзать невиноватую женщину? Глянь, лучше, чем я, во всей деревне бабы нет. Это все наши мужики говорят. А разве не правда? Ты ж погляди!—трясет сиськами,— хохотал Бондарев громко.

—    Ну, ответил ей, что ни ее задницу, ни грудь, к протесту не пришьешь. Нужны веские доказательства невиновности. А у нее аргументы слабые, неубедительные:

—    Ох, как она тут зашлась. Мои слова поняла по-своему, и раскричалась:

—    Да я любого хмыря укатаю, хошь в постели или на складе. Благодарностью не обойду. Любой довольным останется и ты тоже!

—    Этого мне не надо!

—   А ты подумай! Вся деревня довольна мной. Иль наши глупее? Зря так считаешь!

—   Но куда фураж делся? Иль ему твои прелести не понравились?—спрашиваю ее.

—    Ну, им закусывать не станешь, на обед иль ужин тоже не годится. Я такое не ем! И никого этим не угощаю. Вот приди ко мне на склад, сам увидишь, как мешки лежат. Ну, иной под задницу сунешь, не будешь целый день на ногах стоять. Сам посуди! А иной мужик как сядет на мешок, у него из-под сраки полмешка комбикорма высыпется. Или скотники приезжают на телеге под погрузку. Тут тоже естественных потерь куча. Я после них еле успеваю подметать полы! А мешки досыпать надо. Вот и думай, откуда ту прибавку брать? У меня самая адская работа. Сама прихожу вся в комбикорме. С час отряхиваюсь. Так что теперь меня в кормозапарник совать надо, чтоб не было убытка? А ведь корма привозят в дырявых мешках. По пути сколько теряется?

—    Комиссии надо было сказать, почему им не объяснила ситуацию? — спросил бабу.

—   А кто там на мешки смотрел. Они только на меня глядели. А ихний главный так и сказал:

—    Смачная ты баба! Но фураж верни. Бери, где хочешь, иначе саму за жопу возьмем, и не выкрутишься. Недостача серьезная. Так что натурой не рассчитаешься. Придется тобой всерьез заняться, правда, мужики? Ну те, конечно, загалдели, согласились враз. А я так не могу. С такой оравой, попробуй, натурой рассчитайся, жопа треснет. Ну, там с одним или двумя, куда ни шло бы! К примеру с тобой! Запросто управлюсь, если протест нарисуешь. И на долгое время дружить будем. Я — баба благодарная. Про это все знают.

—    Ну, я ответил, что она не по адресу обратилась, и таких благодарностей ни от кого не беру.

—    Ох, и удивилась, наверное, эта баба?

—    Возмутилась! Вот так вернее. Видимо, никто не отказывался. Женщина и впрямь оригинальная. Но обиделась до слез. Когда я предложил ей покинуть кабинет, она своим ушам не поверила. А уж обзывала всеми гадостями. Назвала холощеным козлом, свинячьим геморроем, дальше вспоминать не хочу. Сказала, что второго такого дурака во всем свете не видала. Вот и пусти на прием эдакую красотку, потом с месяц плеваться будешь, если живым останешься.

—    Игорь, так ты радуйся, что она авансом тебя не изнасиловала,— рассмеялась Варя.

—    Ради воли бабы на все пойдут. А что она могла предложить, если больше ничего нет. Вот и навязывала то, что всегда под рукой. Другие не отказывались, здесь осечка вышла. Но такие как она долго не задерживаются в зонах. Если на воле дружки остались, выручат бабу.

— А она вскоре вышла. Ее помиловали. Эта Женька человек тертый. Знает, как судьбу за хобот брать. И я ее не сужу. Женщина должна защищать себя всеми доступными средствами, чтобы выжить. Она не станет валяться в ногах, любого сама уложит и выживет, поднимется, отряхнется и снова зацветет. Они легко перешагивают беды. И в каждом дне находят свои радости, дорожат жизнью и правильно делают. Она вчера на нарах, а завтра будет на Канарах. Но зато никогда не попросит у жизни смерти для себя.

—             Мы еще в детстве звали смерть. Она казалась единственной избавительницей от всех

мучений. Но она не приходила. И мы терпели, сцепив зубы. Иного выхода не видели. А вокруг нас гибли и умирали люди, мы, словно назло себе оставались жить,— вспомнила Ритка сквозь слезы.

—   Да все дело в том, что себя не ценили, не чувствовали своей нужности, не умели постоять за себя. То есть болели комплексом неполноценности. Это и приводит к плохим последствиям. Но этой болезнью, к сожалению, страдают многие. А избавиться от нее очень тяжело,— задумчиво сказал Бондарев.

—    Нам казалось, что мы появились на свет по ошибке, по какой-то глупой случайности, вот и не везет во всем.

—    Всегда чувствовали себя лишними среди людей. Даже в семье, с малолетства не решались попросить кусок хлеба. И хотя так хотелось есть, терпели изо всех сил, потому что в семье видели нужду, когда подсчитывалась каждая копейка, а наши просьбы встречались в штыки.

—    Да о каких конфетах говорить, если с самой весны и до глубокой осени ходили босиком и голиком, а если что-то перепадало, то только обноски от старших. На новое и не рассчитывали. А уж что такое пирожное, мороженое, и не слыхали. Печеная картошка была лакомством. А уж когда перепадал по праздникам кусок пирога, считали самым большим везением. Зато работали с той поры, когда начинали ходить.

—    Ну да! Сразу в руки давали веник, тряпки, велели наводить порядок в доме, в сарае, во дворе. Чуть подрастали, ставили к корыту, к печке, брали в огород.

—    В кино не пускали. Там надо платить за билет. Это неважно, что стоил он дешево. В деревне всякая копейка — состояние. Трудодни оплачивались тоже копейками. Вот и тянулись, чтоб вылезти из нужды. А она не отпускала.

—    Оно и в городе легче не было. Уж где только ни вкалывали, чтоб помочь родителям. Те вовсе выбивались из сил.

—    У меня мать устроилась дворничихой, так я ей с шести лет помогала мести улицы. А чуть подросла, стала мыть подъезды домов. Но лучше жить не удавалось. Случалось, кто-то из горожан выкинет старую одежду или обувь, дворники чуть не в драку за обноски. Большой удачей считали, если что-то доставалось. Новое из магазина не просили, стоило дорого, непосильно для нас. Сколько помню, мать все время перешивала чужие тряпки, подгоняла под мой размер. Ей хотелось, чтоб я выглядела нарядной,— горько усмехнулась Ритка.

—    Я тоже первый раз трусы надел, когда пошел в школу. Отец свои старые отдал. По-моему он в них женился. Эти трусы сползали на колени. Но я гордился, ведь мог их подтянуть и жопа уже не голая,— поддакнул Игорь Павлович. И продолжил:

—    Как-то учительница спросила, почему у меня рубашка почти до пола, мол, мне брюки и не нужны. Я и ответил:

—    Зато я ее до конца школы смогу носить и не надо перешивать. Правда, над моей практичностью весь класс смеялся. Но не мог им сказать, что та рубаха перешла в наследство o т умершего деда,— покраснел Игорь Павлович. И вспомнил:

—    У нас в классе учился Васька Федотов. Из богатой семьи пацан. Он одевался «с иголочки». Все у него было новое, только по размеру, ому не брали на вырост. Ходил такой, словно с выставки сбежал. Ну да, единственный сын свинарей, он сало салом заедал. Нам и не снилось жить так, как он. Вася с пятого класса девчонок в кино водил и угощал их мороженым. Потому, мужиком рано стал. Родители ему ни в чем не отказывали,— хмыкнул Бондарев и продолжил:

—    Я с собою в школу на обед брал кусок хлеба, пару вареных картох и соленый огурец. А Федотов, бутерброды с беконом. Каждый свое уминал. Годы шли, мы росли. Но с Василием не дружили. Он пренебрегал голытьбой, потому друг друга мы быстро забыли. А тут я уже на Колыме, прокурором работал. И вдруг в зоне меня окликнули по имени. Оглянулся. Это был Федотов. Я спросил его, почему он в зоне оказался, или бекона переел? Васю от напоминания аж скрутило в спираль. Оказалось, пришел в ресторан, и там завязалась пьяная драка. Конечно с поножовщиной. Вася так набухался, что и не помнил, как пырнул ножом своего соседа по столику. Тот, как потом вспомнил, хотел у него бабу увести, и Вася обиделся. Он посчитал себя оскорбленным и пустил в ход нож. Много ранений нанес. Но и даже мертвого не переставал кромсать, пока милиция с ног не сшибла и надела наручники. Но и в машине дергался, обзывал милиционеров, грозил их уделать и разделать, как кабанов. Вот и получил за все в один заход. Конечно, в камере досталось ему круто. А по прибытии на зону до охраны кое-что дошло. Вламывали Васе каждый день, да так, что мало не казалось. Конечно, заставляли вкалывать, как негра в джунглях. Федотов к такому не привык и стал строчить жалобы на охрану, на администрацию, начал просить помилования, но ничего не получалось. Ему стали чаще вламывать, совать в ШИЗо, оттуда он выползал на четвереньках, а его заставляли работать на трассе. Но о чем говорить, когда ноги не держат. И вот тогда Вася обратился ко мне. Ну, а я чем мог помочь? Осужден за преступление, причем тяжкое, не раскаялся, в зоне держался высокомерно, всем хамил, грубил. Короче вел себя, как паршивая свинья. Когда я сам узнал от зэков барака всю подноготную, конечно, в помощи отказал, да и права не имел на это. Вот тогда Федотов написал в Москву прошение о помиловании. Но и там отказали. Он написал девчонке, с какою встречался. У нее отец работал на высокой должности в милиции. Тот не захотел вмешиваться и запретил дочери переписку с Васей. Так и сказал, мол, убил человека ни за что! А выйдет из тюрьмы чего от него ждать? Не хочу такого зятя, какой не работал и не учился, сидел на шее у родителей. Не говори мне больше о нем...

—    И тогда Вася написал матери. Мол, спасай, иначе наложу на себя руки!

—    Вот это козел!

—    Нашел на ком оторваться!

—   Бедная баба! Во, падлу высрала! — посочувствовали девки свинарке-матери.

—   А мать Васи была Героем соцтруда и долго не думая, маханула в Москву. Там ее выслушали, дали адвоката, очень опытного человека. Тот вскоре добился своего, Васю помиловали. Конечно неспроста. За полтора года на Колыме у Федотова появилось много серьезных болячек, какие на зоне не вылечить ни за что. Федотова вернули домой, когда уже никто не верил, что Вася доедет в деревню живым. Но мать позаботилась и подняла сына на ноги. Затаскала по курортам и санаториям.

—   А чего ж она до Колымы допустила? Почему сразу не помогла?

—    Родственники убитого мужика пригрозили, если Васю отпустят из суда на волю, тут же самим с ним разобраться. А там три брата! Вот и испугалась вмешаться сразу.

—    К чему ты нам про Васю лопотал? — спросила Варя удивленно.

—    Да к тому, что нет на свете силы сильнее бабьей. Она все одолеет, любые стены прошибет, а своего добьется. Она пустит в ход все, не посчитавшись ни с чем. Лично я, никогда не поверил бы, что Федотова отпустят раньше времени, да еще с Колымы! Но, вот видите, мать добилась. И мало того, вылечила своего придурка, женила, устроила в жизни так, как никому не снилось. Вот вам простая свинарка, а хватило ума! Тому Васе жизни оставалось на один бздех, она его из могилы вытащила. Он теперь в Москве, в каком-то министерстве работает Хотя, между нами говоря, дурак дремучий, как непроходимое болото. Но, пока жива мать, Вася ходит в гениях, в преуспевающих, нормальных мужиках. Так, слава Богу, что есть такие матери, как у Федотова. Легко сделать хорошего человека из толкового мужика! Попробуй что-то слепить из бездаря. На такое способны только матери! Дай Бог им здоровья и терпения!— пожелал Игорь Павлович.

—    Кому-то повезло. Пусть он и дурак, но счастливый человек. Ему при такой матери ни о чем думать и заботиться не надо. Родился под счастливой звездой. Не то, что мы! — вздохнула Галя и загрустила, вспомнив свое.

—    Девчонки, теперь чего сетовать? Ведь жизнь наладилась, все устроилось. Есть семьи, работа, квартиры и дома, машины и дачи. Чего теперь не достает, чего не хватает? Что смущает ваши души? — спросил Бондарев.

—    Все вроде так, все верно. Дом — полная чаша, но почему-то душа не радуется. Мужик мой, Володька, женщину на стороне завел. Вроде не сказывается на нашей семье его побочная связь, но обидно предательство.

—    Заведи и ты себе хмыря. Когда уравняетесь, обида пройдет!

—    Ты по морде надавай своему Вовке! Не позволяй таскаться и сама не смей. Детей постыдись,— одернула Варя подругу.

—    А мой выпивать начал. С работы частенько бухим приходит.

—    Ты денег не давай!

—    Он прямо на работе колымит. Все же автослесарь, эти без денег не сидят. И, как ни проси, все бесполезно. Пообещает завязать, а на завтра опять «косой». И все причины находятся. То день рождения отметили, то поминки или у кого-то ребенок родился, то диплом обмыть нужно, то новую машину.

—    А мой и того хуже, связался с жульем, какие недвижимостью торгуют. От такого добра не жди.

—    Девчата, повзрослеют и ваши мужья, остепенятся. Покуда они еще мальчишки. Не стоит вам собачиться с ними. Этого им в судьбе хватило и без вас. Останьтесь подружками, какими вы были все годы. Добрыми и заботливыми, ласковыми, какими они полюбили вас еще на зоне. Не растрачивайте, не теряйте это самое дорогое. Станьте сильнее, какими были на зоне. Не опускайтесь. Будьте мудрее, станьте над бабьей глупостью и сберегите семьи. Присмотритесь, где вы сами упустили. Вы разберетесь и наладите в своих семьях все, стоит только захотеть. Главное, не потерять друг дружку, не разомкнуть руки.

—    Да, моя сестра, та, что в деревне, старшая, разошлась с мужем. Уже третий год сама живет с детьми. Их у нее пятеро.

—    Круто! Как же она с такой бандой справляется?

—    А молча! Кому подзатыльника даст, другого в угол сунет, сама на работу бежит. Ну что хорошего в таком воспитании? Домой возвращается, там жуть что творится. Зато ее разбойники довольны. Спят, где попало, среди игрушек и подушек, опять бросались ими. Но все счастливые и довольные.

—    Муж ей помогает деньгами?

—    Нет! Он не собирается возвращаться в семью.

—    Но дети-то его!

—    Кого это чешет? Дети еще и ее.

—    А мои в деревне запили. Дерутся чуть ли не каждый день. Старуху свою к брату выпихнули. Совсем озверели.

—   Тебя чего это беспокоит? Пусть бесятся, как хотят. Когда ты на Колыму попала, кто из них вспомнил, что ты еще жива и помочь бы не мешало.

—   Теперь они от меня помощи ждут!

—    Во им всем! По самое плечо! — отозвались девчата дружно.

—   Хватит на твоей шее ездить!

—Не дадим и не позволим! Пусть не надеются.

—   Тебе сына в школу надо собирать,— напомнили хором.

—    А мебель сменить хотела! Или снова отложишь из-за них? Не дадим из тебя лепить дуру! — накинулись на Гальку, та умолкла.

—    Девчонки, в своей семье каждая разберется сама. Чего вы ее клюете. Пусть обдумает! — встрял Бондарев.

—    А ты не лезь, старый козлик, в чужую сраку со своим носом. Мы лучше знаем, о чем базар. Ее сестра живет, как сыр в масле катается. Когда мать умерла, она весь ее вклад сгребла

и Галке ни хрена не обломилось. Мы все в то время на Колыме мордовались. Ни у кого даже нижнего белья не было. Думаешь, та стерва помогла купить. Хрен в зубы, и не подумала.  Мы вскладчину выживали. А когда отдышались  после зоны, родня ощипать вздумала. Совсем стыд потеряли!

—   Так всегда бывает,— вздохнул Бондарев.

—           Игорь Павлович, мы сейчас уже спать ложиться будем. Ты выйди на кухню на минуту.

Л когда позовем, вернешься. Место тебе оставим посередине, чтобы не замерз,— смеялась Ритка.

—    Только ты нам расскажи что-нибудь на ночь, да и на прощание. Мы завтра уезжаем, сразу с утра. Больше пообщаться не получится. А жалко! Но надо домой. Там дети, семьи, заботы, увидимся ли когда-нибудь еще,— тихо сказала Надежда.

—    Земля круглая. Может, встретимся. Я тоже завтра поеду на Север, к полюсу, туда, где кончается трасса.

—    Зачем так далеко?

—   Там последние могилы зэков. Хочу со всеми проститься, у всех попросить прощения, потом легче будет уходить самому, если хоть кто-то из них простит меня,— сказал Бондарев тихо.

—   Да кому мешаешь? Живи...

—    Когда жизнь не в радость, от нее быстро устаешь. Хочется определенности, уверенности, и, хоть немножко тепла,— опустил человек голову и вышел во двор.

Яркая, лупастая луна светила над домом. Похожая на большой огненный шар, она с удивлением оглядывала Колыму, поражалась ее величию и одиночеству.

Только снега вокруг. Ни голоса, ни смеха, ни капли тепла. Пустота и молчание. Будто вокруг нет никого живого, как похожа она в этот миг на вымершую, покинутую всеми планету.

Как она величава и страшна в своем одиночестве, как суров и холоден ее сон, скованный морозом. Кажется, она никогда не проснется и не оживет.

Больше тысячи километров тянется трасса. Убегает прямо к Диксону. Дальше Ледовитый океан. Трасса подходит к каждому поселку, какие стоят на пути, где живут люди. А по обе стороны ее — могилы, захоронения. Самый громадный на земле погост. Сколько людей тут похоронено, не счесть. Среди них основная часть — зэки. Им уже не увидеть родные места, они навсегда остались узниками холода, снега и молчания.

Колыма... Она стала общей могилой, одним проклятием и стоном. Она глушила все живое и умерла сама, укрывшись белым саваном, навсегда отказалась от жизни.

Колыма... Она вселяла ужас и страх в души. Ее боялись и дрожали перед встречей с нею. Она не любила выпускать из своих цепких когтей хрупкие жизни. И радовалась тишине на своей громадной бездушной груди.

Игорь Павлович знает, что предстоящий путь не только долог, а и труден. Но он последний. Как дорога через целую жизнь к самой смерти. А ее нужно выдержать достойно мужчины, без жалоб и сожалений, восприняв, как финиш, к какому обязательно нужно дойти и не упасть посередине.

А и кому пожалуешься на предстоящее? Он ехал сюда осознано, предполагая любой исход. Бондарев знал, смерти на смерть не пожалуешься. И убедил себя проехать всю трассу в последний раз.

—    Игорь Павлович! Идите спать! — позвала Варя, узнав, что и Бондарев ночует у нее сегодня в последний раз. А значит, и ему нужно хорошенько выспаться перед дорогой. Кто знает, что ждет человека в пути.

Бондарев лег на место, оставленное для него. Разве мог он, будучи прокурором, предположить такой ночлег? Усмехается человек и слышит:

—    Игорек, расскажи нам что-нибудь из твоего прошлого. Только не страшное, как сказку на ночь, а то обоссым с перепугу,— предупредила Ритка человека.

—    Сам знаешь, всем путевым детям рассказывают на ночь сказки, чтоб скорее заснули и видели хорошие, красивые сны. Нам не рассказывали. Мы не слышали добрых сказок, не засыпали под них. Так хоть ты стань нам одним на всех кудесником или волшебником и подари возвращение в детство. Пусть ненадолго, но за все годы...

—    Мы долго будем помнить эту ночь. Верни нам доброе детство.

—    Девчонки, да я не знаю сказок,— покраснел человек.

—    А ты вспомни или придумай. Для себя и для нас, — просили женщины, тесно прижавшись к человеку, словно и впрямь лежали на теплой лежанке русской печки и, раскрыв рты, как малые дети, ждали сказку. Девки обняли Бондарева. Он довольно разулыбался.

Девчата затаили дыхания.

—    Так вот оно и случилось. Жила в поселке девчонка. Обычная, как все. Ничего особого в ней не было. Приехала из города работать на пекарню в кондитерский цех. Делала торты, пирожные, всякие слойки, рогалики, конечно, ее продукция пользовалась особым спросом у детворы. С утра там очередь стояла. А рядом в цехе старухи ковырялись. Делали баранки, пряники. Их было трое. Но бабки были тяжелыми людьми. Между собой частенько грызлись и даже к той девчонке прикапывались. То им оформление тортов не нравилось, то вкус не тот. Мало промочки положила, коньяка недостаточно, в сиропе мало сахара или варенья, недостаточно аромата. И так все время. Девчушку звали Катей. Ну, а бабки неспроста ее изводили. Средь них работала мать парня, с каким Екатерина встречалась. Они любили друг друга, но мать того парня мешала им постоянно. Все не хотела, чтобы Катя невесткой стала. Уж какие слухи и сплетни распускала о девчонке, слушать было гадко. Катя все знала, но терпела молча. Все ждала, когда бабка образумится, успокоится и никогда, не единого грубого слова той не сказала. А та придиралась к каждой мелочи.

—    Зря ей девка по соплям не вмазала.

—    Заткнула бы бабке пасть, чтоб не давать повадку язык распускать. Она еще женою не стала, а эта уже на голову садится,— ворчали девчата недовольно.

—    Вот так каждый день доводила Катьку до белого каления. Нервы трепала изрядно

—    А что ж тот парень молчал, не мог защитить свою невесту. Какой прок от него дальше, если с самого начала толку не было.

—    Катя ему ничего не говорила и не жаловалась. Молча терпела сама.

—    Ну и дура. Мужиков и свекровей надо сразу в руки брать,— встряла Ритка.

—    Девчонка была скромной, нерешительной. У нее даже подруг не имелось. Пожаловаться или поделиться стало некому. Единственное живое существо, какое Катя любила, была крыса. Обычная, серая, она давно привязалась к девке и считала то ли своим крысенком, то ли матерью. Она хорошо понимала каждое слово, знала все команды, на всем свете признавала только Катю. Они даже спали в одной постели.

—   Фу, пакость! Уж лучше бы кошку завела, чем эту мерзость! — передернула плечами Галина.

—   Ну, тут не прикажешь, кому кого любить,— улыбнулся Игорь Павлович и продолжил:

—   А та бабка, мать парня, до визга и истерики боялась мышей и крыс. Случалось, увидит в подъезде кого-то из них, крик на весь дом поднимет. Категорически не терпела даже их вида. Катя долго о том не знала, и не поняла бы старуху. Ведь свою крысу считала подружкой, очень умной, сообразительной и чистоплотной, наверное, было за что. А тут бабка достала девку до самой печенки. До слез довела. Назвала бездарной и безрукой, глупой и никчемной. Что тут делать? Как отучить старуху от скандальности? Все передумала и решилась взять с собою на работу Лариску. Так она звала свою крысу.

—   Молодчина девка, доперла! — похвалила Варя сообразительность Кати.

—    Ну, просто сил больше не стало, совсем заклевала бабка девку. Ну, Катя в долгу не осталась. Принесла крысу, выпустила в цехе, та и пошла гулять всюду. Крысы — они любопытные, озорные. Такая и Лариска. Ей все надо понюхать, попробовать везде залезть, со всеми познакомиться. Ей плевать, любят ли ее, признают ли, главное узнать, кто и что стоит у нее на пути. А раз хозяйка принесла, значит тут все можно. Лариска любила знакомиться с новыми местами, с людьми. Она быстро оббегала весь цех Кати, выскочила в коридор, и попала в бараночный цех к той самой старухе. Та ничего не увидела и не услышала крысу, была занята формовкой и крыса побежала по цеху знакомиться с новой территорией. Ей все было интересно. Но, крысы любят запах гнилости, затхлости. И Лариска тоже. Она уже оббежала весь цех, обнюхала, попробовала муку и сахар. А тут уловила вонь от гнили и побежала на запах. Это у той бабки от ног воняло гнилью. Меж пальцев запах шел, и крыса сразу взялась за дело. Решила выгрызть эту вонь и вцепилась в ногу бабке. Старая почувствовала боль, глянула на ногу, не поверила глазам, да как заорала со страха. Ведь не просто крысу увидела, та ее ногу грызла меж пальцев. Бабке померещилось ужасное,— хохотал Игорь Павлович.

—    Конечно, испугаешься! Крыса ногу грызет да еще у живого человека!

—    Но вонючего! Решила порядок навести!

—    Она со страху в трусы наделала. И все орала, чтоб ей помогли, спасли. Но другие, не видя ее ноги, не поняли, в чем помочь, от кого спасать, чего корчится старая, почему вопит не своим голосом. Лишь тогда поняли, когда бабка на ноги показала. Тогда остальные увидели крысу. И стали думать, как ее прогнать? А что если она вот так на глазах у них всю бабку сожрет, а потом и до самих доберется? Вон как старуха воет. Со страху на середину цеха выкатилась. Ногами дергает, а крыса не отпускает. Мертвой хваткой держится.

—    Бабка со всех сторон взмокла. От страха только воет, слова сказать не может от ужаса, а крыса встать мешает И тут вбежала Катя, шум услышала. Ну, старухи хором к ней. Помоги, выгони зверюгу! Иначе всех без соли сожрет!

—    Катя, недолго думая, подставила руку, позвала Лариску, та мигом оставила бабку, забралась по руке на плечо девчонке и сидит спокойно. Старухи поняли, что эта крыса Катькина. И пригрозили, что будут жаловаться на девку за безобразие, какое та учинила на работе. Грозили добиться увольнения девки. И та снова отпустила Лариску на пол. Крыса поперла на старух буром. Она не любила, когда обижали ее хозяйку и, ощерив зубы, шипя, уже приготовилась броситься на любую. Но тут пришел мастер. Спросил о переполохе. Успокоил бабок. Взял Лариску на руки, дал кусочек булки и сказал:

—    Крыса — не зверь. Она в доме полезная. Всякую нечисть выживет, за нею грязи нет. Она не любит скандальных и нечистоплотных. Нечего на нее кричать. Она с пекарни всех мышей выгонит. Сама хозяйкой станет, и будет поддерживать порядок везде. Научит вас мыть ноги, чаще стирать носки. Если бы мужики спрашивали крыс, на какой бабе им жениться, та ответила бы безошибочно, указала бы тут же. Вон как грязнулю бабку наказала.

—   Старухи покраснели. А мастер спросил Лариску:

—   Скажи, кто здесь лучшая, кто аккуратнее и чище всех? Кого в жены можно брать спокойно?

—    Крыса тут же перебралась на руки к Кате. И человек благодарно улыбнулся. Он долго гладил Лариску, а вечером увел к себе домой обоих. Ох, и долго жалела та бабка, что упустила хорошую невестку. Не разглядела, не оценила и навсегда обидела сына.

—    Вот так оно и случается часто, пока человек рядом, его не замечают, ругают все кому не лень. А как его не станет рядом, все мечтают, как вернуть. Но зачастую из той затеи уже ничего не получается. Ведь в жизни не только люди, а и животные имеют память на доброе и злое, и никогда не признают бессердечного, крикливого человека, не помогут ему, обойдут стороной. А ведь все на свете связано меж собой кровными узами, и без них никому не прожить на свете.

—    Ну, ты, козлик, сказал! Что ж это мы без крыс не проживем? — удивилась Ритка.

—    А ты, девонька, понаблюдай! Перед сильным землетрясением или наводнением, кто первый покидает норы, показывая человеку, что надо скорее уходить. Приглядись, когда отходит от берега судно, не покидают ли его крысы? Если убегают, этот пароход к берегу не вернется. Коли крыса не ест какой-то продукт, человек тоже его не тронь, опасный он, отравиться можно.

—    И таких примет много. Грызется крыса в дом, знай, это к покойнику. Укусила человека, значит тот очень серьезно болен. А коль тихо, мирно свила себе гнездо в доме, будет благополучно и спокойно жить семья. Крыса всегда считалась особым созданием. С плохим человеком она не дружит и не живет. Только благополучие признает. Потому, в моем доме крыс никогда не водилось,— вздохнул Бондарев.

—   А мыши? Они тоже к добру?

—    Ничего подобного! То совсем другие твари. Они к смерти, или к переезду, или к пожару. Заметили эту мерзость, враз кошку или ежа несите. Чтоб отловили до единой. Мало кучу харчей, одежды испортят, но и позаразят всякой гадостью. Плодятся они быстро. И жрут все подряд, как саранча. От них бабки заговорами избавлялись. Но кто их теперь помнит? Человеку надо знать много, но что удержишь в одной маленькой голове. Дай Бог главное: не растерять нам тепло из души и сердца, без них не прожить, а с мышами как-то сами справимся...

Глава 6. ПУТИ-ДОРОГИ ДАЛЬНИЕ

Утром гости Варвары позавтракали наспех. Все думали о предстоящей дороге, но не о еде. Еще находясь на Колыме, каждый душою уже был дома. Не терпелось сесть в транспорт и ехать как можно скорее, не оглядываясь назад.

Все вышли от Варвары дружно. Простились еще в доме с подругой. Бондарев на прощание обнял и расцеловал каждую. Им предстояло разъехаться в разные стороны надолго, а может навсегда. Все смотрели в разные стороны дороги. Откуда скорее появится попутка, тот раньше уедет.

Девчонки вскоре заметили автобус, направлявшийся в Магадан. Они вскочили в него яркой стайкой и, помахав руками из-за стекла, заспешили занять места. Бондарев с Варей недолго оставались на дороге, и вскоре Игоря Павловича подобрала попутка.

Шофер лихо затормозил и, открыв дверцу, спросил человека:

—    Тебе, отец, куда?

—   До самого полюса, если сил хватит!

—   А что так легко оделся? Не боишься простыть. Ведь путь неблизкий. А к ночи колотун обещают аж до минус полста!

—    Мы ж в машине, живы будем,— отозвался человек весело и сев рядом с водителем, плотно захлопнул дверцу. Машина рванула с места резвой лошадкой. Игорь едва успел махнуть рукою Варе, та уже свернула с трассы на свою тропинку, шла, понурив голову. За прошедшие дни она привыкла к людям. Они сидели, лежали, о чем-то говорили, делились заботами и радостями. Варя научилась жить их проблемами. А теперь вот снова осталась вдвоем с Султаном. Но с ним не поговоришь.

—    Варя! Варюха! — слышит голос за спиной. Водитель почтовой машины спешит ей навстречу, размахивая конвертом:

—    Вот и тебя нашли! Глянь, из самого Кавказа письмо прислали. Когда успела и там знакомыми обрасти?

—    Какие знакомые? Они все на погост приезжают. Так и познакомились. Куда людям деваться в такой колотун, бегут ко мне. Не выгонишь ночевать в сугроб,— взяла конверт.

—   Варь, а это не тот кавказец, что дольше всех у тебя задержался?

—   Я не за кем дни не считаю,— обрубила резко. Хотела уйти, но водитель придержал:

—    Погоди! Тут тебе и посылка. Тяжелая! Дотащишь ли сама? Может помочь? — предложил шофер.

—   Своя ноша не тянет,— взяла Варя посылку на плечо и заторопилась домой без оглядки.

В посылке чего только не было. Сушеные корольки и персики с орехами, суджух — орехи в сливах, сушеный виноград — изюм, национальное печенье, вино и коньяк, даже сушеный инжир, все это аккуратно завернуто, обложено, чтоб не разбилось и не испортилось.

—    Вот и отнесу к твоим на могильник. Пусть угощаются своим, домашним. Это для них неожиданные гостинцы, как привет из дома, с родной стороны. А если кто мимо пойдет, пусть тоже поест и помянет твоих родителей добрым словом,— думала женщина, складывая в сумку содержимое посылки.

—    Раза на три навестить могилы хватит. За один раз отнести, конечно, много. Пусть побольше людей помянут твою родню,— решила женщина. И торопливо вскрыла конверт.

Что скрывать от себя. Она поневоле часто вспоминала Аслана, его взгляды на нее, все разговоры, предложения уехать к нему на Кавказ, стать его женой.

—    Но ведь отказала не случайно. Чужой он человек. Как кот в мешке. Кто знает, что ждать от такого. Он где только не мотался, всякое повидал, испытал,— побежали глаза по строчкам:

—    Здравствуй, Варенька! Как живется тебе на твоей Колыме? Наверное, морды волчьи? А ты сидишь в своей избушке, ни жива и ни мертва от холода и одиночества. Мне до бесконечности жаль тебя. Ведь сама себя гробишь. А зачем и ради чего? Ведь я предлагал тебе руку. Причем заметь, вместе с сердцем, росписью и домом. А у меня неплохо. Даю слово, тебе понравилось бы. У меня под окнами целый сад, с виноградом, инжиром, персиками, грецким орехом и черешней. Весною соловьи заливаются на платанах. А сколько цветов растет под окнами, не счесть. Лето у нас солнечное, теплое. Я свозил бы тебя на Голубые озера. Там вода, как небо. Глаз не оторвать от красоты. Зимою мороз не опускается ниже минус пятнадцати. И я никогда не ношу шапку. И ты забыла бы о тепляке. У меня в доме всегда жара. Холодно не бывает. Но очень не хватает тебя.

—    Я тоже думал, что забуду, не стану писать и все оборвется само собою. Был уверен, что время заглушит память о тебе, но, не тут-то было. Ты приходишь во снах и смеешься надо мной, зовешь к себе на Колыму и говоришь, что рано нам слушать соловьев с завалинки, что мы вовсе не старые и надо пожить полной грудью, пока ничего не упущено.

—    Варя! Милая моя девочка! Я в своей жизни вдоволь наглотался холода, знаю Колыму вдоль и поперек. За себя не боюсь. Но хочется сына! Ему я не дам родиться и жить в этом Колымском аду Ребенок не должен знать муки и расти в волчьем комфорте. По-моему ни одна мать не пожелает своему ребенку такое! Разве впустую нами пережито это горе? Лишь для того, чтобы оно не коснулось наших детей. А тебе пришло время подумать всерьез о семье, детях и вспомнить обо мне. Тебя не просто не хватает, а нету жизни, мало солнца, тускло цветут цветы, не радуют глаз горы, и даже друзья кажутся скучными. Без тебя и сердце перестало смеяться и радоваться, петь и каждую ночь снова ждать счастья молодого рассвета, как твоей улыбки. Я не могу жить без тебя! Я жду, когда ты меня вспомнишь! Я так хочу, чтоб ты позвала!

—   Я приеду за тобою тут же, примчу на крыльях и не оставлю ни на секунду в твоем белом безмолвии. Ведь должен человек жить на полную отдачу, а не замерзать в сосульку, теряя здоровье и душу. Ведь ты прекрасный человек, не хорони себя заранее. Ты нужна мне, как никто другой. Я хочу быть вместе с тобою каждую секунду, любоваться и радовать тебя. Не лишай меня этой возможности. Ведь ты моя мечта и жизнь, мое счастье. Я не мыслю своего будущего без тебя. Решайся, девочка моя. Тряхни крыльями и прилетай ко мне навсегда. Я не просто тоскую, я умираю без тебя.

—    Кстати, попробуй сама все, что прислал тебе. Для могильника много не надо. Оставь себе, ведь собрано тебе самое лучшее то, что я и сам люблю. Совпадут ли вкусы? Я очень хочу, чтобы тебе все понравилось. Ведь в посылке все домашнее. Нет ничего покупного. Я собирал тебе, как любимому человеку, и очень старался. Ешь на здоровье. Пусть тебе станет теплее, пусть оставит одиночество и тоска. Сообщи, что надумаешь, когда я смогу приехать за тобой и забрать с Колымы навсегда. Я жду твой ответ, твое решение. Я очень жду встречу с тобой!

Варя читала письмо, а руки неудержимо дрожали. Оно, конечно, не впервые ей сделано предложение. Можно было бы привыкнуть, ведь вон скольким отказала баба. И ни разу о том не пожалела. Сама себя загнала в угол одиночества, отказалась от семьи и счастья. Все дело в недоверии. А еще она просто никого не любила.

Она морщилась, подумав, что выйдя замуж, будет вынуждена ухаживать за чужим человеком, выполнять все его желания и капризы, ладить с ним, не говорить грубых слов, стараться угодить во всем. А если он не будет стоить того, а вдруг вскоре надоест и окажется совсем не тем, за кого себя выдал. Это значит, что нужно расстаться и снова уезжать на Колыму? Но к чему ей эти мороки? Жизнь и так коротка, чтоб подвергать себя всяким испытаниям, не зная, выдержишь ли их?

—    Сколько девок выходили замуж, многие ли порадовались перемене в судьбе. Счастливых почти не видела. В большинстве сожалели о своем решении. Вон даже девчонки плачут, хотя вышли замуж за своих ребят. А что толку? Один запил, другой загулял. Но приходится терпеть молча, потому что появились дети. Сменить мужа? Где гарантия, что другой не станет еще хуже. Да и ребенку чужой дядька никогда не заменит родного отца. Вот и мучайся до конца жизни, терпи, сцепив зубы. Кому это надо? — думает Варвара, подсев к окну. И увидела тень, проскочившую двор. В дом вошел Федя.

Глухо поздоровавшись, поставил на стол банку молока:

—    Пей пока парное,— посоветовал тихо и отстегнул от пояса трех недавно убитых зайцев.

—    Потуши их с картошкой. Моя вкусно их делает. А завтра тебе рыбы принесу, все же какое-то разнообразие. В прошлый раз целое ведро карпов наловил. А ты на работе была. Пришлось домой уносить. Жена на всю неделю нажарила. Думал у всех плавники повырастут.

—   Ты вот угощайся, мне с Кавказа посылку прислали. Не пропадать же ей. Лопай, да мальчишкам возьми, одной этого много.

Федя грыз инжир и спросил, будто ненароком:

—   Что пишет? Когда обещает приехать снова?

—    К себе на юг зовет. Там, мол, тепло, много солнца, фруктов, а у меня сплошные снега и холод. Он срок здесь отбывал. А там живет. Видишь, про цветы и платаны, про Голубые озера пишет. А у нас сплошные болота и тучи комаров. Говорит, у него двухэтажный дом и машина. У меня ничего, кроме моей избы и Султана. Слишком неравный брак предлагает,— отмахнулась Варя.

—    Зато у тебя целая Колыма за плечами. А у него? Коли не понравится, всегда вернешься. Зато мир, землю посмотришь, какая она такая есть, развеешься, отдохнешь от холодов, посмотришь, каким бывает солнце на юге, позагораешь, тамошних людей посмотришь. И главное— отдохнешь. Ведь ты, по-моему, с Колымы никуда не выезжала. Не видела ни поездов, ни самолетов. Совсем дикая!

—    Ездила! Но только давно, еще в детстве, вместе с мамкой в самой Москве была. Но так давно, что все забыла. Тогда интересно было, а теперь никуда не хочется,— сказала баба вяло.

—    А я на одном месте не могу. Устаю от сидячки. Чуть чего, вскочил на лыжи и вперед. Домой без добычи не прихожу.

—    Хорошо, что ты такой, подвижный. А я с работы вернусь, уже не до чего. Устаю, как последняя сволочь.

—    Мужика тебе надо, Варя! Он тебя живо расшевелит. Ну, что это? Полтинник не исполнился, а ты уже в старухи лезешь. Мыслимо ли такое. Я в твои годы оленей пешком догонял.

—    А этот пишет, что любит меня! — похвалилась Варя.

—    Он еще не знает тебя! А когда раскусит, сто раз пожалеет, что женился.

—    Почему? — округлились глаза Вари.

—    Ну, а что хорошего? Характер дрянь, настырная, упрямая, скандальная и злая. И все не по тебе. С рожи тоже ничего особого, кости да кожа. Не ущипнуть, не ухватиться не за что. Тебя одетую за бабу не принять. Сущий мужик, хоть спереди иль сзади. От того на тебя в темноте не нападают. У нас даже старух лезли силовать, тебя никогда. Боятся, что на мужика напорятся и получат в рыло, да так, что все зубы из жопы доставать будут.

—    И хорошо!—улыбалась Варя.

—    Чего тут доброго! Хватай того, кто предложился! Руками и зубами держись за него. Больше никого не будет. А годы уходят. Так и останешься бабой-ягой девственницей. Кащеев нынче нету...

—    Как это? А ты сидишь! Кто сам есть?

—    Ну, нет. Я может и не красавец, но занятой. При семье и детях состою. Из дома никто не гонит. Всех кормлю. За что с дома прогонять? Я в семье, как-никак, хозяин.

—    Слушай, Федь, а вот если б тебе предложили переехать на юг в дом, с садом, огородом, с постоянным солнцем и теплом, а и в доме все удобства. Ты уехал бы насовсем? — спросила Варвара.

—    Не знаю. Лет пять назад мы всей семьей ездили к брату в Ялту. Да, тепло, полно солнца. Море под боком, всякие фрукты, а душа взвыла и запросилась обратно на Колыму. И все мне не так. Ну, хоть волком вой. Ни есть, ни спать не хочу, словно кто-то сглазил. Две недели промучился вот так и уехал домой. Все мне там чужим показалось. Вода затхлая, дожди постоянные, жратва никчемная, воздух сырой, все вокруг серое. Не живет и не дохнет. Я ноги в руки и на самолет. Меня спрашивали, чего улетаю раньше времени? Я ответил, что еще жить хочу. С тех пор меня на юга под автоматом с Колымы не вышибить. Нет для меня другой земли для жизни. Я там на третий день задыхаться начал. И сердце вместе с ногами в отруб пошло. Короче, не по мне тот климат. А коли так, ничего не надо. Всякая птица в своем гнезде живет, его любит, так и я свою Колыму ни на что не променяю. Я тутошний, здешний, как сугроб. Хорошо иль плохо, дышу и радуюсь. Чужие красоты не по мне. А ты, сама решай. Женщина место для жизни выбирает иначе!

—    Как? — удивилась Варя.

—   Туда, где сердце придержит, там останется.

—    Но юг все хвалят...

—    Ну, вот видишь, а я корявый! — рассмеялся человек громко.

Они еще долго разговаривали о море, о солнце, о цветах и людях. Находили свои плюсы и минусы. Казалось, их спорам не будет конца.

...В это время Бондарев уже проехал два поселка. Минуя их, снимал облезлую шапку, крестился, что-то шептал, оглядывался на обе стороны дороги, что-то примечал, сокрушенно качал головой и тяжело вздыхал.

—    Совсем могилки не означены, не понять, кто где похоронен. Вовсе людей позабыли и закинули, совсем не навещают их. Так-то вот и живут в одиночестве, неприкаянно. Обидно так вот остаться. Многие в безвестье поумирали. Знать, совсем никого из родни не осталось,— сокрушался человек. Но, вот увидел памятник, занесенный снегом по плечи. Лицо от морщин разгладилось, улыбка скользнула по лицу:

—    Не все забыты. Кого-то помнят еще. Но как мало таких...

—    О чем ты печалишься? В такую пору кто поедет ставить памятник? Сам покойником тут останешься. Погоди, придет весна, все изменится, оживет,— утешал водитель пассажира, а тот оглядывал кресты и плиты, называл имена похороненных:

—    Вон там Яна Танич лежит. Четыре года Колыме отдала. Простыла насмерть. Всего двадцать лет было. Красивая девушка была. Но Колыма все отняла и саму сгубила...

—    А вон там, возле дерева, Юрка Хохлов лежит. С голода умер. Здоровый был парень, как лось. И красивый, а голод одолел. Свалил его, как старика, иссушил и обескровил. Такому бы жить долго, родить детей, а он и полюбить не успел.

—    Там Ольга прикорнула в уголке. Сердце сдало. По матери переживала сильно. А она и теперь живет, вся в слезах. Легко ли ей единственной дочки лишиться. Ее уже не поднять. Все кончилось. И для Оли, и матери нет больше жизни. Вон на снегу цветы алеют. Выходит, недавно была. Да толк какой. Только саму себя гробит. Колыма, что отняла, то уже не вернет.

—    А у меня вон там, неподалеку, мать лежит. Охрана забила,— глянул водитель на Игоря Павловича и добавил:

—    Вот тут по центру четыре барака стояли. Людей тьма была. Забузили из-за жратвы и подняли кипеж. На работу не вышли. Администрация долго не думала. Послали пару бульдозеров навстречу друг другу. Люди в середине оказались. Всех всмятку сгребли. Одни кости и кровь. Закопали всех в общей яме. Ничем не означили. А человек триста не стало. В общей могиле лежат. Без крестов и имен. Попробуй, отличи, где кто? Зато бунт погасили быстро, другим в науку, чтоб не бузили. И сколько такого зверства терпели в те годы, не счесть,— выдохнул человек тяжко.

—     Выжившие теперь вспоминать не хотят. Слишком дорого дается та память. А виновные до сих пор не наказаны за массовое убийство. Живут себе спокойно по городам и селам. Не одна блоха их не грызет и не точит. Вот только дома дети до сих пор ждут, все надеются на ошибку. А в сиротстве, ох и не сладко дышать. Судьба навсегда искалечена. А начальник этой зоны в Одессе живет. В пароходстве работал, уважаемым человеком считали козла. А ведь это он дал команду бульдозерам. И те выполнили ее молча, даже не подумали, что там их отцы и братья! Так кого виним, если сами сволочи! — скрипнул зубами водитель.

—    Давно из зоны вышел? — спросил его Игорь Павлович тихо.

—    Давно. Мы свой барак подожгли, от него остальные загорелись. Спасать нечем и некого.

Те, кто в живых остались, разбежались в разные стороны. Попробуй всех перелови. Вот и списали на пожар. Правда, в огне тоже погибли люди. Но бульдозеры смяли куда больше. Это им не простится.

—   А что теперь сделаете?

—    В Одессе и накрыли. Караулили до вечера, до самой темноты. Потом на набережную вызвали из ресторана. В хорошем настроении мужик был, все что-то напевал. Когда напомнили, кто мы есть, словами подавился, дышать стало нечем,— умолк водитель.

—    Что ему сделали, как загасили?

—    «Разлукой» по башке и в воду. Списали на несчастный случай, мол, нырнул неудачно. Да хрен с ним. Уже больше десятка лет прошло. А у меня по соседству трое пацанов живут, дети того, какого бульдозерами смяли. Уже взрослые. А у меня до сих пор язык не поворачивается сказать им правду. Так даже со скотом не обходятся,— и, увидев деда на обочине трассы, притормозил машину, позвал:

—    Трофимыч! Возьми свои харчи. Мешок на мешок меняю. Давай сюда! — протянул руку за мешком и, повернувшись к Бондареву, сказал сипло:

—    Один из выживших. Чудом выскочил из- под бульдозера. За ним гнались, чтоб оставить под гусеницей. Но не получилось. Сбежал, молодым был, жить хотел.

—   А чего теперь с Колымы не уехал?

—    Некуда стало и не к кому. Так вот и присох наш Трофимыч. Психоватым стал. Ему с людьми нельзя долго находиться. Начинает бросаться на всех, нервы сдают. Вот и живет один. Другой бы вконец свихнулся. Этот как-то держится. Временами находит на него бешенство. Тогда все разбегаются. С семьей ему жить нельзя, передавит, перережет всех. О том все по трассе знают. У нас много всяких чудаков, но уже старые, жить им осталось совсем немного. Но надо, чтоб жили и умерли своей смертью, а не насильственной, по чьей-то прихоти. Всем миром помогали им выжить, назло гадам.

—   Досадно, что человека искалечили,— буркнул Бондарев.

—    А только ли его!

—     Есть сумасбродные буйные и тихие, паралитики, есть ползающие, ходить не могут, отказали ноги. Есть слепые. Мы всем помогаем, знаем, на материке их лечить не будут. Дорого, много возни. Нет сочувствия и тепла. А где взять, коль сам не пережил Колыму, не прочувствовал на своей шкуре ее руку. Вот и досматриваем дедов, как можем. Не даем помереть, держим в этой жизни. Чтоб знали, не все умерли. Живы мы покуда. И уж своих отцов сумеем прокормить и удержать от смерти. Ты не смотри, что они старые. Иным аж по девяноста лет. А они не хотят помирать. Живут и радуются, сынами нас зовут. Не для словца, наверное, за дело. Верно, говорю? Вот я тебя к Воробью отвезу! Классный старик. Много чего расскажет. Он — сама история Колымы. Чуть ли ни первый зэк, появившийся в этих местах. А жив, слава Богу! Мы его бережем, государство о нем не помнит, давно списали в покойники, а он хоть бы что! Самый веселый и озорной. И пошутить умеет и даже выпить. Все помнит. И всех, каждого узнает в лицо. Ни на что не жалуется. На одно в обиде, что родился в стране, где человека не ценят и не берегут, как алмаз в короне. Он очень любит людей, потому самого берегут.

Бондарев, оглянувшись, увидел человека. Серый, маленький, он несуразно бежал к машине, размахивал руками, ногами, всем, что у него имелось, что-то кричал, подпрыгивал, всячески привлекал к себе внимание. И действительно, был похож на подстреленного воробья.

Писклявым бабьим голосом просил подождать его и семенил ногами изо всех сил.

—   Дед! Не торопись, я жду и без тебя не поеду! Не беги так шустро. Успеешь!—достал водитель из кузова полный мешок харчей.

—    Во, хорошо, что приехал вовремя! А то ни хрена жратвы не осталось. Все поклевал. Ты, как знал, что мне подкинуть надобно. Вовсе извел продукты. Давай мешок и бери деньги.

—    Ты еще раз приди. Тут еще картошку, лук и чеснок тебе подкинули с нового завоза. Теперь надолго хватит. Да еще вот этого человека дня на три прихвати. Он газетчик. Про тебя писать будет, как про местную знаменитость! Слышь, дед?

—   А жратвы он взял на себя? — спросил старик.

—    Взял! На твоей шее сидеть не станет! — пообещал шофер и, подав сумку Бондарева, пообещал приехать за ним через три дня.

Игорь Павлович пошел следом за стариком, еле успевая.

Дед сбросил харчи с плеча уже в доме и спросил прищурясь:

—    Ты, чейный будешь? Московский иль свойский? Откудова свалился? Прослышал про меня иль как ко мне тебя задуло?

—   Слух, батенька, по земле комом катит. Куда-то да приведет, если следом идти.

—    Ну, располагайся, ежли так. Уюта тут мало, но уж как есть. Я один сколь годов бедую,— развел руками.

—    Поместимся. Мне тут не век вековать,— отмахнулся Бондарев, решивший удивить Ивана.

Дед торопливо разгружал мешок, рассовывая продукты по ящикам и полкам. Управившись с харчами, поставил чайник на печку, загремел кружками, достал сахар.

—    Ну, давай согреемся! — предложил запросто.

—    Я энту машину сдалеку вижу. Она мне сдавна харчи подбрасывает. Мне без ей неможно. Все как положено доставляют. И хлеб, и соль, и крупу, ни в чем отказу нет. Только ешь, сколько влезет, без отказу в себя пихай. То раней, когда на зоне бедовал, все урезали. Хлеба давали, как насмех. Чай — один кипяток и то без сахару. А жратва? Смотреть тошно. В горло не лезла. Я ее в глотку, она наружу выскакивает. Спали кто где. Одни на нарах, на железных шконках, другие на полу. Хорошо, если близко к буржуйке пристроишься. Но чаще не обламывалось, отпихивали и прогоняли под нары. Большие мужики туда не помещались, а маломерков пихали всюду.

—    Одна беда была. Принесут хамовку, всем раздадут, а меня не видят. Я кричу из-под нар, не слышат. Вот и приходилось голодным на работу бежать. Маленький, не увидели. Это опосля привыкли ко мне, когда базар поднял да начальству пожалился.

—    А сколько раз свои забижали? Сижу на параше, дела справляю, вдруг бах, прямо на голову мне кто-то жопой уселся. Не приметил и обгадил всего, разве не обидно...

—    Уж сколько раз я дрался за такое осквернение. Я ж тоже человек и мужик, на что меня позорить? Начальство и вовсе не замечало, Но работу требовало как с нормального мужука. А где мне справиться с ними вровень. Вот так и мучился все время.

—    А за это вас и прозвали Воробьем? — спросил Игорь Павлович.

—    Не-е-е, это не кликуха. Моя родная фамилия. Появился на Колыме в единственном числе. Так-то и живу, никуда не улетая. Всего лишили. Дом мой от молнии сгорел в деревне. Построить заново некому. Дети разъехались по другим городам. Баба к моему брату на житье пошла, да так там и осталася. У него аккурат жена померла раком. А как схоронили, моя и приспособилась. Чего время тянуть? Так вот и остался одиноким. Никто не пишет, не зовет, все позабыли и, поди, считают упокойником. А я навовсе живой. Меня болезни догнать не поспевают. Я шустрый. Вон, много годов взад зэков покосила «испанка». Простуда такая. От ней за ночь почти по десятку мужиков помирали. И никакие таблетки не помогали. За три дня в бараке так свободно стало, хоть пляши. А меня не затронуло. В других бараках и того хуже приключилось. Хвороба почистила зону так, что до охраны и администрации добралась. Насмерть забирала. А я жив остался. Зачем и сам не пойму.

—    А за что вы попали на Колыму? — спросил Игорь Павлович старика.

—    За форточки! — ответил не раздумывая.

—    Какие форточки? — не понял Бондарев.

—    Во, чудак! Я ж лихим был. В «малине» состоял. В форточниках. В любую мог залезть по своим размерам. Заскочу, все ценное вниз кентам скину и сам обратно возникаю без загвоздки. Навар приносил кучерявый, никто не серчал. С пацанов тем промышлял, не зная горя. В любую дыру пролезал без мыла. Да только однажды погорел. Собака припутала. Я о ней ни черта не знал. Уже влез, сиганул на пол тихо, как кошка, стал шмонать по шкатулкам и коробкам украшения, ну, как всегда, и вдруг в задницу будто раскаленное шило вогнали и крутят им. Я хвать! И напоролся на собачьи зубы. Они вмиг в руку вцепились. Я по морде, давай нос псу затыкать, за уши хотел поднять, пытался наступить ногой на ту гниду. Ни черта не получается. Крутится пружиной, не дается в руки, рычит, бросается на меня, никак не пускает к полкам, к шкафчику. Всего изорвал, искусал, вымотал, разбудил хозяев. Те, включили свет, увидели, поймали и сдали ментам в каталажку. Так тот засранец, пес, на прощание все ботинки мне обоссал. Хотя сам в ладонь весь поместился. Его собакой назвать грешно, а вот, поди ты, впихнул меня в зону. Если б не он, гулял бы на воле. И горя бы не знал. Так вот прицепился как репейник к заднице, у меня после него жопа целый год гноилась. Зубы подлец не чистил.

—    Я от него, чем только мог, отмахивался. Ногами и руками брыкался, отбрасывал от себя. Даже укусил за морду. Ну и что? Он и не почувствовал. А зубы у него, что иголки у ежа, спасения от них нету никакого. Повис на моей заднице, ничем не оторвать. Хоть волком вой. Хозяева потешались и требовали, чтоб я выложил все, что украл. Пришлось вернуть. Иначе барбос шкуру целиком бы сорвал. Так-то вызвали ментов и спровадили в клетку. Барбос до самой двери меня проводил и на прощание тоже обоссал. Мол, сидеть тебе здесь до самой смерти.

—    Того он дурак не понимал, что дома дети, они жрать хотят. Им про собаку не расскажешь, Но, делать нечего, попух глупее барбоса. А ещё досадно стало, когда на Колыму отправили. Это ж далеко и холодно. Но с охраной не поспоришь, у них собаки ростом с громадного мужика. Меня, не жуя, проглотят. Так и не поймут, что им на зуб попало, человек или комар. Вот так-то и попал на Колыму. Короче говоря, ни за что. Ведь украденное вернул все. Поплатился лишь своей жопой. Ее мне не лечили, даже не глянули. Выживай, как хочешь. Все смеялись надо мной, чуешь? А зэков почти не было. Ну и меня на кухню послали работать, миски, ложки мыть, в стопки их складывать, помои выносить, полы мыть, полотенца и тряпки стирать, окна мыть, столы и скамейки. Работы всегда невпроворот. Про жратву забывал. Хорошо, что повар добрый был, тот всех помнил. И меня никогда не забывал. Поймает в коридоре, сунет кулек за пазуху и скажет:

—    Это тебе на ужин. Под подушкой ешь. А в кульке чего только нет! И котлеты, и блинчики, и сырники. Слопаю, такой довольный сплю, лучше, чем другие на отдельных шконках. И хорошо так сработались, дружно, никогда не брехались. Понимали друг друга по глазам. Никто ни на кого не обижался. Понятно, что все уставали. А как еще, если с самых потемок и до ночи вкалывали. Но потом прислали к нам другую повариху, у прежнего сердце стало сдавать. Вот тогда я понял, каким небо бывает с овчинку. Меня колотили каждый день. За дело и без дела. Взял лишний кусок сахару, получай по морде. Посмел мяска кроху проглотить, врежут в ухо. А если хлеб маслом намазал, закапывайся в землю живьем. Ну, я стал проситься с кухни. Согласился на трассу, только не с этой поварихой. А начальство, ничего не проверив, решило понаблюдать.

—    Заходят на кухню, а меня повариха лупит поварешкой. В нее полведра влезало. Как огрела, я зубами в потолок вцепился. Она меня снять хочет, но не достает. Матюкается, грозит, а без толку. Ну, охранника позвали, тот сдернул меня, повариху на беседу вытащил. Так и порешили, ее на трассу вместо кобылы, меня на кухне оставить. Так я, голубчик, много лет на ей маялся. Все наскрозь изучил. Все знаю.

—    Могу панский обед сготовить и холопский умею. Смотря, какие харчи под рукой. Я после себя пятерых девок в повара отправил в женские зоны. Всех выучил. Каждой свое передал от щедрого сердца, без утайки.

—    А чем же ты знаменит в этой зоне, что о тебе говорят как о герое?

—     Случайность вышла. Я сготовил чай на всю администрацию. Уже столы накрыл, стаканы надраил до хрусталя, подал чай и слышу, как меня матюкают во все корки. Потом начальник спецчасти меня в котел с чаем кинул, прямо в галошах. У меня аж яйцы загудели, вариться стали. Оказалось, не ту заварку засыпал. Вместо цейлонского, грузинский сыпанул, какой только на чифир годится. Ох, и влупили мне, век не забуду. Думал сдохну. Но нет, сжалились, вытащили уже заваренного по самые плечи. С тех пор поумнел. Чай тот вылили, заварили другой! А я как вылетел из того чана, весь коричневосерый, дымящийся и скулящий, с тех пор прозвали вареным воробьем. Едино чего боится начальство зоны, что ихнюю подноготную наскрозь знаю. Даже все шуры-муры, я ж ихние разговоры доподлинно слыхал. Знаю, чего надумывали и часто зэков упреждал. Жалко людей становилось. Вот и прятали меня, чтоб не передавал людям. А зэки меня любили.

—    Чего ж в Россию со всеми не поехал?

—    А этих, оставшихся козлов, кто кормить станет. Вон наш один только в Хабаровск поехал по делам, а его чуть в куски не разнесли. Навалились кучей, всего избили за прежнее. А ить оно прошло. Нынче по одному уже не ездят. Все кучкой. Так и веселее и безопаснее. Даже женщин из спецчасти брали. С ними вовсе спокойно. Мадамов зэки не бьют. А все я им подсказал. Вот и работают. Глядишь, до пенсии доскрипят. А то уж и вовсе хотели всех поувольнять, лишить заработка. А как жить без него?

—   Ты-то кем теперь работаешь? — спросил Игорь Павлович.

—    Нынче я кладовщик. Дело мое не пыльное, неспешное. Внимания требует. Но один раз тоже конфуз вышел. Пришла наша Анна. Она у зэков зарядку ведет. Как она появилась, все мужики зарядкой заниматься начали, ни одну не пропускают. Вот так Анне форма потребовалась. И всем другим. Пришли за нею, стали примерять. Мама моя родная, что тут приключилося. Зэки чуть ни на уши встали, чтоб поближе к Анне пробраться. Сами разделись догола. А зачем? К чему на уроке голышом сигать? Ну, тут из спецчасти кто-то возник. Увидел и испугался. Как крикнул, всем одеться велел и Анне в первую очередь. Сам лично все занятие проследил. Глазом не сморгнул, чтоб что-то не попустить. А Аня, когда занятия закончила, велела всем снять майки и пробежать вкруг барка даже босиком. Поверишь, никто не заболел. А как спали!

—    Вот тебе и баба! А в своем деле разбирается. Я сам, один попробовал этот круг пробежать, ни хрена не получилось. С половины воротился. Замерз и заболел. А они, хоть бы кто чихнул. Знаешь, потому что они все вместе бежали, а я один. Впереди у них баба, у меня стимула не было. Потому, я заболел, а они здоровы!

Игорь Павлович посмеялся над стариковской логикой:

—    Выходит, Анна заводилой у вас стала,— спросил старика.

—    Зачем хохочешь? С нею все лучше получается. Даже наши офицеры уже не торопятся по домам. Раньше, бывало, не удержишь, теперь в шахматы играют, читают книжки, где такое раньше видел.

—    А ты чем занят?

—    Ой, голубь, у меня невпроворот делов. Помогаю хворым немощь одолевать. Раньше нас как кормили: сунут миску баланды, и отваливай, теперь даже сладкий чай дают. А все я со своими жалобами добился.

—    Молодец, папашка! — похвалил Бондарев.

—    Не для всех! Охрана грозит увезти меня подальше от зоны. Чтоб я свою не сумел найти.

И все говорят, что замучил жалобами. То хлеба мало, то сахару надо, и масла подай. А на всех не настачишься. Обещают зарыть в снегу по самые уши.

—    Не выйдет, ты откопаешься, мы тебе лопатку с собой дадим,— смеялся Игорь.

—    Надоел я им, как чирей на заднице. Вот и грозят чем попало. А мне уж ничего не страшно, все пережил, всего отбоялся. Даже смерть, как полюбовницу жду. Ну, чего стращать? Я уже свое отжил, чужой век прихватил. Зачем это мне. Свое бы путем одолеть. И кончиться в своей избе, на русской печке, сред внуков, со сказкой в зубах. Как все путние старики уходят. Чтоб штаны были сухими, и крест на груди имелся, да лампада надо мной горела. И закопали б поглубже, чтоб не достали волки душу мою грешную! Уж так неохота отдавать ее зверью,— посетовал человек.

—    Оно, конечно, мертвому едино. Но все ж досадно еще волчьим говном стать. Ведь человеком на свет родился. Им и помереть хочу.

—    Ты о жизни думай! Зачем о смерти завелся? Умереть всегда успеешь. Чего торопишься. Мы жили, но порадоваться не успели. Теперь время пришло.

—    Ох, Игорек, а на радости уже силов нету- ти. Вот ежли успею добежать за дом, не навалив в штаны, то уже радость.

—   Дед, а нашел бы ты себе бабку!

—    Была любовьюшка, с год, как померла. При ей жизнь звенела. Хотелось дышать, бегать и прыгать, забыв про возраст. А что теперь? Одним горем все стало. Белым саваном покрылось. Никому уже не нужен и скоро назовут как всех одним словом — Колымой...

—    Все мы уйдем когда-то. Рано или поздно, едино ни минуты лишней не задержимся. Но зачем раньше времени себя отпевать. Живи, покуда Бог дает, и радуйся каждому дню, как подарку. На тот свет мы успеем. И тебе, грех жаловаться. Коли ты жив, значит, зачем-то еще нужен. Ни минуты не задержишься, если там тебя затребуют. А покуда живи и не сетуй,— говорил Бондарев убежденно и дед перестал канючить.

—    Ты не серчай, Игорек, верно, все старики такие, им какую жизнь не подай, все сетуют и не довольствуют, все им кажется, что достойны лучшего. Вот возьми у нас Кузьмич жил. Тихий, спокойный человек. А в жизни у него ни единого просвета не имелось. Пойдет, бывало, на свою шконку, выплачется за все разом, потом встанет, перекрестится, и словно ничего не было. Живет по новой. Никому ни на что не жалился.

—    А знаешь, как умер он? Прямо ночью. Даже не застонал, не крикнул. С улыбкой в лице. Думали, спит, а он холодный, даже задубел. Но смерть ему не наказанием, радостью пришла, будто по голове погладила и увела с собою. Редко кто так умирает. Тихо, совсем неслышно, вроде на цыпочках ушел. Вот только двери за собой забыл закрыть. Ему все зэки позавидовали. Оставил нас, ни на кого не оглянулся. Словно не ушел, а улетел прямо на небо. Выходит, светлый человек рядом жил, а мы, по слепоте и бездушию своему, даже этого не увидели,— вздохнул старик и продолжил:

—    За мои годы тут многие померли. Зэки и начальство. Всякие уходили и все по-разному. Вона начальник зоны помер. Полный полковник.

Тучный был человек. И ростом с хорошего медведя. Бывало, захохочет в своем кабинете, все зайцы в лесу дрожат. А ежпи крик поднимет, в десятке зон отзывается его рычание. Крепкий был с виду. Все за троих делал. Уж сядет пожрать, сразу ему таз подавай, обычной дозы мало. И постель была такая, что двоих медведей уложить можно. Один выталкивал машину из снега. И добрым был. Но и его хвороба сыскала. Чего-то внутри не заладилось. Перекос получился. Как он бедный мучился, кричал, а никто ему не помог. В своем кабинете кончился. А как жалко было. Молодой еще, такому бы жить да жить. А он ушел, никого не упредив. Сколько времени прошло, но такого, как он, уже не было,— почесал дед затылок с сожалением.

—    Сколько люду через эти зоны прошло, ни счесть! Кажется, что вся Россия тут отметилась и побывала. А вот запомнилось не так много. Те, кто в душу вошел, тот навсегда в ей остался. Но не только хорошие, случалось, и поганцы появлялись, куда от них денешься? Вон, Пашка, первым водителем был у нас. На лесовозе вкалывал, ну и сатана, не мужик, скольким нервы истрепал. Машина у него через день каждый день ломалась. Все чинили ее, а он прохвост, сидит и курит, никогда не подойдет помочь. Вот такой поганец. Себя чуть ли ни графом считал и черную работу для себя не признавал.

—    А еще был Шамшала. Этот тракторист. Но бздилогон, второго такого нету нигде. Чуть стемнеет, он трактор на прикол ставит и все на том. Не вымолишь его помочь, выдернуть машину, если она даже в соседней луже застрянет. Вот такой идиот. Темноты до икоты боялся. Видать, когда-то наполохали, он до сих пор боится до судорог.

—    Однажды машина с зэками застряла на полпути, возвращались с трассы и на тебе в канаву угодили. Пошли за Пашей, стали его просить выдернуть за задок. Так отказался козел. Послал всех в непотребное, повернулся на другой бок и уснул. Хоть ты его убей, слушать ничего не стал. Ну, что делать? Пурхались мужики из последних сил, до утра вытащили машину, притом все пупки себе порвали. Но с Пашкой перестали разговаривать, бойкот объявили придурку. Ну и что? Он живет, поплевывая в потолок. Чихает на всех. Знает, сам на поклон не пойдет, а к нему еще сто раз приползут. И никуда не денутся.

—    Вломили бы ему, сразу человеком стал! — невольно вылетело у Бондарева.

—    Часто тыздили. Так и не помогло. Он стукач у начальства. С такими лучше не связываться. Себе хлопотней. Как запрут в ШИЗо на месяц, про Пашку забудешь. Ему и сидеть осталось немного. Уедет, очистит воздух Колымы,— готовил дед на стол, аккуратно ставил миски, стаканы, гремел ложками.

—    Нынче гречневую кашу будем есть. С настоящим маслом. Сто лет ее не пробовал. А ведь охота! Придвигайся к столу! Сколько не базарь, а пузо свое просит.

После обеда человек повел Игоря Павловича на погост. Останавливался возле каждой могилы и захоронения:

—    Вот тут Лида с Марусей лежат. Совсем молодые девчонки. Нет, эти не по болезни умерли. Охрана замордовала. Запорола насмерть.

—    За что?

—    Устали и в обед прилегли. Вскоре заснули с устатку. Их будить, они не встают. Так вот и разозлили. Повырезали хлысты и давай девок бить. Те вскочить пытаются, охрана в ярость вошла. Куда там пощадить, сворой звериной терзали. Так вот и засекли намертво. И ничего им не было.

—    А эти на болоте попались.

—    Тех двух деревом раздавило.

—   А вот эти в берлогу угодили. Медведица еще спала. В куски порвала девок. Пока охрана очухалась, спасать стало некого.

—    Не повезло им,— вздохнул Бондарев.

—    Да что пустое брехать. Вот на энтом самом месте дерево ни с чего в куски развалилось. С верхушки разлетелось и мужика, самого бригадира всмятку уделало. Да так, что и не встал. Правду молвить, вредный был человек, злой, как зверюга. Так и кончился по-скотски, без сожаления и слез. Никто доброго слова вслед не обронил. Он очень худо к людям относился. Все начальству старался угодить. А у них таких бригадиров полные карманы. Даже имени не вспомнили. Такая у них благодарность. Засыпали землей и не перекрестились. Ничего доброго не пожелали.

—    А вот тут мой друг схоронен. Яша Пыжиков. Ему до воли всего полгода оставалось. Вот где досадно. Мы с ним вместе много лет бедовали. Мечтали вместе с зоны выйти на волю. Ведь земляки. На одной улице, в одном доме жили. Каждая корка хлеба делилась пополам. Все друг про друга знали. А на тебе, не стало человека вмиг. Рысь сиганула. На самый загривок. Я и понять не успел. Лежит без кровинки. У меня в руках ни ножа, ни палки. А рысь голыми руками не взять. Я к ей, она и на меня шеперится. Того гляди сиганет. Вот тебе и Колыма. Мы даже не видели, как та зверюга подкралась. Прыгнула и все тут. Когда сгубила человека, тут же на дерево забралась. И не видно стало даже следов. Мужики сказали, что это Колыма ему такую смерть приготовила. Быструю и внезапную. Она хороших людей так убивает, кому время пришло уходить. Зажиться на свете не даст. Я вон сколько прошу забрать меня с этого света, так нет, не торопится, не спешит, как на смех жить заставляет. А уж реки человечьей крови прошла Колыма. Нет дня, чтоб кого-то не сгубила...

—    Но кто-то должен хоронить погибших...

—   Только не я! Хреновая эта доля...

—   А здесь кто похоронен? — указал на могилу Бондарев.

—   Девица, на второй день ее не стало. Говорили, змея укусила ее. Я не видел,— прошел мимо, поклонившись могиле в пояс.

—    А тут, вот в этом углу, все особые лежат. Всплошную единые политические. Мы в том не разбирались. Грамотешки и умишка было маловато. Они супротив самого Сталина попёрли. Вот и приволокли на Колыму всяких кулаков, дезертиров, старост, полицаев. Лупили без жали. А потом за руки, за ноги и сюда. Иные, в земле стонали, но подходить к могилам запрещалось. А бывало, послушаешь их голоса, волосы дыбом встают. Как они стонали и кричали бедные, сердце на части рвалось. Их тоже без гробов хоронили. Иных совсем голых, всех в крови,

прямо в наручниках. Мы на такое смотреть не могли. А закапывать нам велели. Попробуй, ослушайся, самого рядом уложат и согласия не спросят.

—    После смерти Сталина уже перестали к вам зэков привозить? — спросил Игорь.

—    Подкидывали. Уже меньше. Но случалось. Але ж и вывозить начали. Поначалу детей, потом фронтовиков целыми машинами. Вот где праздник был. Целые бараки опорожнялись. Ну и наши спецчасть с начальством поутихли, хвосты поджали, уже не мордовали зэков как раньше, не колотили. Чуяли, что самих скоро вышвырнут. А может и на шконки рядом с нами посадят. Вот бы им облом устроили за все сразу. Показали б почем фунт лиха. Сразу вспомнили, как над нами изгалялись.

—    Меня однажды отвалтузили за полотенце, им показалось, что я его плохо постирал.

И по морде колотили, свернув жгутом. Я на ногах еле удержался. А они хохотали во все горло. Мол, будешь знать, как стирать, старый мухомор. Попробовали бы сами его отодрать,  выродки корявые! У меня в тот день кровь не только с носа, из ушей текла. В голове, ровно в котле гудело. Ну, да что делать? Молчал, им попробуй слово поперек вякни. Насмерть забьют ироды. И не докажешь, что в смерти моей они виноватые.

—    А вот тут, гляди сюда, Зинка с Томкой похоронены. Их посиловать хотели. Но не поддались девки. Защитили себя. Их попросту застрелили. Так и ушли невинными. Но дрались хлеще мужиков. Вот так бы все бабы себя защищали, ни к единой не лезли б, побоялись.

—    Здесь снова политические. Все мужики. Они, бедолаги, хуже всех в земь ушли. Ни то без гробов и одежи, даже без шкуры. Все сорвали с них. Смотреть было жутко. А их и пригнали особо. Плетями подгоняли за машиной, чтоб бежали шустрее. Они ж на каждом шагу Сталина ругали. Палачом называли, людоедом. Им советовали помолчать. Но уже не могли. Знали, что их убьют. Потому не было им смысла помирать тихо. Все, зло на него выплеснули. Вот и порвали их в куски. Страшною была их смерть, чудовищной. Все кто видел, в ужас пришли. Зверье у нас добрее. Сначала убивают, потом жрут. Здесь все иначе. Мы таких палачей и не видели. Если к ним применить эту пытку, сами они ее не выдержат ни за что.

Старик ел картошку с рыбой, хлебом, сев прямо у могильной плиты. У Бондарева кусок поперек горла встал.

Какой перекус, если перед глазами стояли растерзанные, убитые люди. Они пытались вырваться из могил, раздирали землю. Но по их рукам и головам шли тяжелые бульдозеры. Они уминали, равняли землю на погосте, не слыша криков, не видя слез.

Земля казалась насквозь пропитанной кровью, а потому здесь много лет не росли цветы. Сюда не светило солнце, не залетали птицы, и только черный туман скрывал могилы от глаз.

—    Говорят, тут ночами белые привидения ходят. Сам не видел. Люди говорили, что эти призраки кого-то ищут, живого на земле. Все всматриваются, вслушиваются, кому-то грозят, ругают, кого-то зовут. От их голосов шкура дыбом становится и хочется бежать, куда глаза глядят.

—    Не поверишь, одна из наших охранниц в дурдом угодила.

—    Чего это так? — удивился Игорь.

—    Шла на работу через погост. А уже темно. Кто-то за плечо схватил ее и не пускает. Она оглянулась, а это покойник из бывших зэков. Баба упала без сознания. Только утром до работы доползла. Больше по погосту не ходит, боится и другим не советует. А раньше ничего не боялась, ни во что не верила. Зато теперь в сумерках и форточку не открывает. Собственной тени пугаться стала. Вот и охранница! Решила место работы поменять, говорит, что нервы не выдерживают. А мы живем и терпим. Живых уродов и призраков. Нам не то за плечо, по голове долбят, мы выживаем и снова идем на работу. Наверно, потому как покойники не трогают, что мы им надоели еще при жизни.

—    А чего ты по темноте по погосту ходишь? — удивлялся Игорь Павлович.

—   Чудак! Я ж давно свободный и редко ночую в зоне. Все чаще дома. Там каждый угол свой. Ну, а с работы вертаюсь впотьмах, когда крест иль памятник от человека не отличишь. Вот тогда многим страшно. Но я хоть и вздрагиваю, но хожу через кладбище. Все ж покуда мужчина. Нельзя мне бояться каждого бздеха. Ить в земле такие же как я лежат.

Старик присел у могилки, гладил ее, разговаривал с нею. Называл тепло и ласково, как родного человека. Невольные слезы катились по щекам:

—    Нина, детка, как тошно без тебя на свете. Ты была светом глаз моих, сердцем и душой. Теперь ничего не осталось. Забери меня к себе, смилуйся, сжалься,— просил человек дрожащим голосом.

Игорь Павлович не стал спрашивать, что за женщина покоится в этой могиле:

—    Подруга моя. В столовой много лет работали вместе. А тут верталась домой, волки напали. Искусали всю как есть. Получила заражение крови. Ничем не смогли помочь. Бедная, как тяжело умирала, кричала, мучилась. И под утро ушла. Все просила меня обходить погост, пожалеть себя. Вот, чудачка! Будь она живой, стоило бы жить. А без нее все померкло.

—    Эх, Нинуля, солнышко мое! Как жаль, что поздно поняли друг друга. Я теперь на руках бы тебя носил. Да ушла, покинула навсегда. Я один маюсь. А разве это легко, голубка моя? Только теряя, все понимаешь. О! Если бы ты могла вернуться, никогда о том не пожалела.

И Игорю Павловичу показалось, что могила вздохнула.

Колыма... Вот седая бестия! Она убирает врагов и забирает любимых. Она отнимает друзей не спросясь и хохочет над могилами ураганными ветрами. Она гладит погосты руками родных и знакомых. Оплакивает каждого холодными слезами, но ей никого не жаль. У нее нет сердца, нет души и тепла. Она не помнит никого из тех, кого спрятала в своей утробе. Взяв в себя, никого не вернула. Все потому что с давних пор зовут ее мачехой, не умевшей рожать, она забирает насовсем, в последний путь. И только волки нашли здесь свое пристанище. Они так похожи на Колыму, родившую и взрастившую их...

Волчьи стаи были ее жизнью и порождением. Единственными живыми существами, населявшими Колыму.

—    Их здесь больше, чем людей. Их никогда не убавляется. А вот когда исчезнут зоны, уйдут и волки. Перебегут в другие места, туда, где будет жратва и охота. Никто на земле не живет без еды. Так и эти. Они идут следом за нами, и пока мы живы, зверье будет жить. Ни в этой, так в другой зоне.

—    Посмотри, они и теперь сторожат нас, не отходят далеко. Ждут, что кто-то из нас упадет, потеряв силы, и тогда наступит их час пиршества. Волки заранее чуют, сколько жить осталось человеку, и знают, долго ли им ждать.

—    Ну, с нами они поторопились. Я не спешу в землю, тебе тоже рано. Ты шустрый, от любого сбежишь,— отмахнулся Игорь.

—    Случается всякое... Вот этот мужик тут похоронен. Здоровяк, весельчак. А дыхание подвело. Упал, рот открыв до ушей. Глотка воздуха не хватило. Стая налетела мигом. От человека костей не оставили. Они не любят и не признают больных. Как и в своей стае, постарел или заболел, не мешай жить молодым. Старым в стае места нет.

—    Знаешь, у нас первый начальник спецчасти был. Молодой и крепкий. На лыжах хорошо бегал, превосходно стрелял, а стая подкараулила, даже ружье не испугало. Со спины налетели, изорвали в клочья. Вот тебе и защита.

—   Дед, а было, что волки не тронули человека?

—    Случалось пару раз. Оба безоружными оказались. Один, мы так думали, весь в мазуте был, бульдозеристом работал. До его шкуры пока доберешься, такого наглотаешься, что побрезговало даже зверье. Второй отпетым мокрушником был. Сам любого руками задавить мог. Этих тоже чуют и не связываются. Волк берет слабого, какого легко одолеть. Сильный враг много силы забирает. Вот посмотри сюда. Обычная могила. Ан не одолели человека. С ножом был. Многих порезал. Так и помер в зверином окружении. Те дохлые и он посередине их мертвый. Не рассчитали.

Дед шел между могил, здороваясь, разговаривая с одними, молча проходя мимо других. Бондарев едва успевал за ним.

—    Куда мы так торопимся? Зачем спешим?

—    Хочу тебе ущелье показать. Там этих зверюг видимо-невидимо, никто нос не сует туда. Там всякие гнездятся. Оттуда им все хорошо видно. Каждая новая партия зэков, как на ладони видна.

—    Ну, а нам это зачем? — вздрогнул Игорь.

—    Будешь знать, где они водятся.

—   Я не хочу. Нас там сожрут. Давай обратно. Зачем рисковать?

—    Вот чудак. Там их дом. Не тронут.

—   Я не хочу! — остановился Игорь упрямо.

—    А жаль. Такое зрелище стоило глянуть. Их там кишмя кишит. Заячьей горой называется. Голодными не сидят. Но ты бы такой цирк увидел, как волки зайцев ловят.

—    Не хочу близко подходить. Рисково. Сам могу зайцем оказаться.

—   Да, и такое бывало. Ладно, повернем назад. Но знай, полностью Колыму ты не увидел.

—    С меня достаточно! — недовольно буркнул Игорь Павлович.

—    Тебе видней!—ответил дед потухшим голосом.

—    А вот в распадке рядом, медведи живут. Они на равнине не селятся. Им дай скрытые места, меж коряг и выступов, в буреломах, куда человек не ступал. Там пестунов растят и сами зимуют без помех. Никто их не тревожит. Это совсем рядом. Волки с медведями уживаются в соседстве и не мешают друг другу. Пошли, посмотрим. У них уже медвежонок должен появиться.

—    Нет, не хочу! Зачем они мне?

—    Ну, ради интереса глянуть,— настаивал дед.

—    Слушай, я еще дружу с головой и терять ее не хочу.

—    Бздилогон ты, а не мужик. Вот в прошлый раз я ходил с газетчиком по нашим местам. Так он со своей кинокамерой чуть в задницу к медведю не залез. Волчью случку заснял, даже как появляется на свет волчонок, все дал. Вот это мужик, ничего не боялся. Драку зэков заснял. И хоть бы что. Все условия наши показал вместе «с парашей». И меня под шконкой. А ты всего боишься. Нет, плохой ты журналист и человек. Уж очень осторожный. У нас таких не любят,— хмыкнул дед.

—   Уж, какой есть, такого прислали.

—    А что ж ты тут увидишь от Колымы? В бараки заходить не хочешь. А мою избу фотографировать, так кому она нужна кривобокая. Ее уже все видели и знают,— приуныл старик.

—    Глянь-ка вот сюда! Первая могила зэка. Тут Прохоров Иван похоронен. Нечаянно под бульдозер попал, когда площадь под погост очищали, ровняли место. Не удержался на подножке и попал под трак. Его враз в лепешку размазало. Ну, собрали в кучку остатки и закопали как есть. Так и стал первым упокойником. Все хотели ему крест поставить, да ни один не устоял, все падали. Так вот и лежит как нехристь. А рядом с ним Илюшка. Тот потонул в речке. Ну, куда девать? Сюда приспособили. Вдвух все ж веселей лежать. Они и при жизни дружили. И нынче вместе озоруют. Случается, приходят к зоне в пургу. Кричат, мужуков зовут. Но никто не выходит. Зябко. А они бесятся, заборы ломают, вышки валят. Даже людей и собак уносят ветром. Никто их опосля не находил. Один раз крышу снесли у барака. Далеко уволокли. Два дня искали. Но потом поставили. А сколько дверей и окон повырывали — ни счесть. Чем больше покойников, тем больше озорства. Скушно им в земле, вот и фулюганят.

—    А в прошлом годе заместителя начальника тюрьмы уволокли. Он в отхожку пошел, в тулупчике, в шапке, так и его сгробастали, как слизали с порогов. Был мужик и не стало. Вместе с тулупчиком и шапкой пропал. Ничего не осталось. Сколько искали, ни хрена не нашли. Да и что брехать, в пургу волки от зоны не отходят. Приловили где-то и будь здоров. Вместе с тулупом сожрали. Они у нас шустрые, не зевают, свою добычу не пропустят.

—    И только возле зоны живут. А вольнонаемных не обижают?

—    Нет. Тут одни зэки. В эту зону другие не пошли работать. Далеко и страшно показалось им. Никто собою рисковать не станет. Жизнь одна и у нас и у них.

—    Мне, конечно, терять особо нечего. Я уже пожил сколько надо. А вот тебе, Игорь, рановато голову в волчью пасть пихать. Поживи. Ты еще многим людям нужен.

Они возвращались узкой тропинкой. Вслед им, не мигая, смотрели сотни волчьих глаз. Они с радостью побежали бы за людьми, но было очень светло и слишком близко от зоны. Звери тоже не хотели рисковать.

—    Слышь, Игорь, а ведь не помчались за нами стаи. Значит, обоим нужно жить. Что-то еще не сделано на земле. И волки почуяли, не стали мешать.

—   Это уже мистика, старик. Не очеловечивай зверя. Они испугались близости зоны. А и у самих полно волчат. Они маленькие. Их подставлять не захотели, вот и вся разгадка. Сам говоришь, волк — зверь осторожный.

—   Ладно, Петрович! Как бы ни было, живыми воротились. С той стороны это редко кому удается,— ускорил шаг Игорь Павлович.

Вскоре они вернулись в избу, грелись чаем, вспоминали подробности прогулки.

—    Завтра я в другую зону поеду. Подальше к северу, у тебя здесь тоскливо, все как в прежних зонах, ничего новенького, необычного. Обо всем, что ты рассказал, я уже слышал раньше, а впустую время тратить неохота.

Старик заметно обиделся, но спорить не стал. Не понравилось у него журналисту. Что делать? Дед и не знал, кто ж был у него на самом деле.

Игорь Павлович грелся возле печурки, набирался тепла на предстоящий день. Он знал, будет трудно и холодно. Но надо выдержать.

—   Ты вот что, Игорек, оденься потеплее, возьми мой тулупчик. Мне он уже не нужен, а тебе сгодится. Да и великоват, мешком мотается как на колу, тебе в самую пору придется. Авось, сгодится не раз, когда-то добрым словом помянешь,— предложил дед свое единственное сокровище и вскоре проводил Игоря к трассе.

—    Вот эта зона обитаемая. И народ веселый тут дышит. Хоть погост вокруг, не унывают, не хандрят, наверно привыкли. И ты с ними не соскучишься. Они часть кладбища расчистили и теперь там в хоккей играют.

—    На погосте? — икнул Бондарев.

—   А что тут такого? Живое для жизни живет,— ответил водитель улыбчиво.

И вправду, в скрытом дворике зоны зэки играли в хоккей. Мужики даже внимания не обратили на чужака. Играли, как озорные мальчишки, выбивали друг у друга шайбу.

—    Эй, мужики, где у вас старший? — спросил их Бондарев.

—    Наверху. Иди по лестнице. Как раз к нему попадешь,— ответили хором.

—    Что? Удивились? Зэки и хоккей? Как это можно увязать? Зато драк, попоек, наркоты, вообще нет. Курильщиков стало меньше. Нарушений режима нет. Работают без замечаний и меж собой не базарят,— ответил начальник зоны.

До вечера проговорил с ним Игорь Павлович. Начальник — человек новый, ничего интересного не знал. Слышал, что прежнее руководство убрали до единого человека.

—    Не за добрые дела! — ответили коротко, но в подробности вдаваться не захотели.

—    Скоро новых пришлют. Вот тогда круто задышим. Может, девок подкинут в спецчасть. Вовсе веселуха наступит. А то прокисаем заживо.

—    Что нового? Что хорошего в службе? — спросил Игорь Павлович у начальника зоны.

—    У нас порядок! Мы свой второй участок добили, можем законно отдыхать. Вот как трассу закончим, товарищеским матчем отметим. Я думаю, мои победят.

—   А я к вам в командировку! — встрял Бондарев.

—    На кой черт? Без тебя дел хватает...

—   Да я ненадолго,— попытался успокоить.

—    Ну чего хочешь? — спросил сморщась.

—    Это что? Перерыв у ваших зэков?

—    Кой черт? Лишних двадцать минут у них выдались. Пусть поиграют, чем в рамса на нарах резаться, да чифир глотать! Авось и для здоровья полезнее. Это ж хозбригада. Вот теперь три машины ждем с харчами, их разгрузить надо. Мешки, ящики путем уложить, дров нарубить, воды принести, полы, столы, скамейки помыть. Все на них ляжет. Остальные трассу утюжат. У них уже все. Нулевая точка. Мы свое закончили. Теперь куда начальство пошлет, туда поедем. Мы раньше других справились. Хотя участок выпал не приведи Бог, одни надолбы и наледи. Ребята до седьмого пота вламывали. Равняли каждую колдобину и ямку. Бульдозером равняли. Рубахи на спинах вставали коробом. А уж от ломов да кирок все ладони в крови. Шкура слезала. Но надо было успеть. Это мои мужики понимали. Справились вовремя. Нам иначе нельзя. И добавил:

—    Нет, чрезвычаек у нас не бывает. Некогда дурью маяться. Без того жизнь короткая. Всякую секунду бережем.

—   А чья это могила? — указал Бондарев на захоронение в стороне

—   Случайность вышла. Наш мужик не рассчитал. Обмишурился. Вышел утром глянуть какой порядок вокруг. Случается всякое. Ну и врезался внизу на тракторе в ледяную глыбу. Все вдребезги разбил, сам весь в мелкие осколки. Пока мы его осмотрели со всех сторон, он уже готов был. Так что первую неудачу имеем. Дай Боже, чтоб она последней стала.

—   А где же остальные ваши ребята

—    Они уже внизу. Площадку под харчи готовят. Без нее нельзя никак. Иначе медведи все утащут. А тут мы охрану поставим. Харчи в палатку сгрузим.

—    Медведю палатка, как паутина.

—   Она на металлическом каркасе, не справится. Как только загремит, пулей угостим. Мы на все случаи жизни приспособлены.

Вечером за чаем ребята рассказывали Игорю, как им приходится жить и работать в невыносимых полярных условиях.

—    Колыма в сравнение, просто цветочек аленький. Вот здесь холода и впрямь адские. На нос хоть валенок надевай. Лицо в три минуты покрывается коркой льда. Наши белые медведи ничего не боятся, если почуяли жратву, достанут хоть из-под земли. Их ничего не остановит. Оружие против них пугалка. Слой жира громадный, непробиваемый. От них ничего не спрячешь. И, главная беда,— всеядны. Им плевать, человек или рыба в лапы попались. Сожрет и не подавится. Он не приручаем и никогда не будет другом человеку. Он сильнее и свирепее всех своих бурых собратьев.

—   А случалось, что нападал на людей?

—    Сколько раз! Уже счет потерян.

—    Я смотрю, могил нет,— удивился Игорь.

—   Это белый медведь. Он выкопает на любой глубине. От него не спрячешь.

—   Да ладно тебе с этим косматым, расскажи лучше, как вам живется здесь? Много ль еще до воли осталось, кем вкалываешь? — спросил Игорь Павлович.

—    Не сыпь так много сразу. Лучше скажи, кто сам будешь? Откуда взялся?

—    Журналист? А зачем ты мне нужен? Одно слово тебе скажи, десять придумаешь! Ну, вламываем, как и все. Готовим лед для рыбы, для рефрижератора, целыми днями с ломом и кайлом. Пупок к концу дня того гляди развяжется. Целыми днями грузим и разгружаем. Шкура на плечах трещит то от мороза, то от жары, то от тяжести. Ну, что тебе еще? Больше сказать нечего. Мы подневольные рабы своих ошибок. Ждем, когда нам откроют ворота на волю. Это вам, свободным, неизвестна ее цена. А мы-то знаем каждый глоток ее, как поет под ногами земля, как кружится от счастья голова, а грудь распирает от счастья и хочется петь во все горло, чтоб каждая букашка на земле знала, что я свободен и уже не сижу «под запреткой». Свобода— это самое лучшее, что есть в жизни. Свобода — это чувствовать себя крылатой птицей, какая может взлететь к самому солнцу. И я доживу до той минуты и крикну облакам и небу:

—    Эй, вы! А ведь и я на воле. Я буду смеяться, как солнце, как ребенок, всех обниму, потому что стану свободным, как птица.

Говорили, он не дожил до воли совсем немного. Скалывал лед с вершины горы, тот разлетался в глыбы, искры, сползал вниз холодными ручьями. Человек, словно играючись, крошил его. И вдруг не удержался на пятке. Она соскользнула, и человек поехал вниз. Вот он упал. Хотел зацепиться за что-то. Но на снегу ничего не росло. Он был совсем голый. Недаром звали эту гору Лысая голова. На ней никто не мог удержаться: ни человек, ни зверь.

С удивлением смотрел белый медведь на мужика, с криком скатывающегося вниз. Он сразу все понял. Да и что там долго соображать?

Громадный медведь мигом просчитал все и подплыл к тому месту, где упал человек в воду. Он даже намокнуть не успел. Зверь мигом оглядел его.

—    Ребята! Спасайте, кто может!

—    Стреляйте гада.

—           Живее! Мы успеем! — кричал кто-то заполошным голосом.

А на льдине, напротив берега, совсем неподалеку, белый медведь с чавканьем поедал человека. Тот совсем недавно смеялся, мечтал о свободе, но проклятый случай подвел. И не стало мужика. Прибавилась на берегу еще одна могила. Над нею распростерлась шкура белого медведя. Она тоже хотела обнять весь мир. Но не получилось, не привелось. Недаром говорят, не глотай больше пуза — подавишься и сам у себя отнимешь жизнь. Жаль, что медведь пословиц не понимает. Бондарев стоял, словно оглушенный.

Игорь Павлович понаблюдал за людьми. Они работали дружно, заготавливали лед для охлаждения рыбы, ни на кого не оглядывались. Лишь изредка смотрели на море, не появится ли там еще один белый медведь.

Когда пришли машины с продуктами, люди без напоминаний пошли к складам. Сгрузили харчи, аккуратно сложив их по полкам. Работали они быстро и молча. На вопросы Игоря Павловича отвечали коротко и неохотно. Было заметно, что они не любят работать под наблюдением.

Люди старались уйти от его вопросов. Делали вид, что не слышат их. Торопились поскорее управиться с работой. И между собою почти не общались. Но работали слажено, дружно.

—   Давно вместе работают? — спросил Бондарев бригадира.

—    Уже порядочно. Да и что тут мудрого. Стоит пару раз вместе повкалывать, дальше, как по накату, само идет. Здесь особые условия. Свои льготы. Все же северный полюс. Каждый день за два идет. Да и на всем отражается. Питание и условия не сравнить с другими. Мы ни в чем не бедствуем,— ответил бригадир, подсчитывая привезенные продукты. Он взвешивал их, распоряжался, куда их положить. Говорил с работягами спокойно, без крика, ни разу не повысив голос.

На обед в будку они пошли гуськом. Их позвал седой, крепкий мужик. Сказав одно слово:

—    Обед! — повторять не пришлось. Игоря позвали кивком головы, пропустили вперед себя и, подвинув ложку, миску, хлеб, сказали:

—   Давай, наворачивай!

Бондарев ел котлеты из убитого медведя. Смотрел, как по льдине бегает, скачет медвежонок. Он еще не понимал, что напрасно зовет мать. Она уже не придет и жить, и расти ему придется самому. Ну, а пока пестун кричал. Ему еще трудно было одному. Ему хотелось к людям. Но он боялся. Мать никогда не подходила к ним близко и медвежонок не решался.

—   Смотри, не давай ему жратвы. Приучишь, горя не оберешься. Белые медведи растут быстро, и справиться с ними тяжко. Так что не балуй, чтоб самим от него не взвыть,— предупредили люди. И Бондарев запомнил первое непреложное правило.

Игорь Павлович говорил о людях с бригадиром. Он ответил на все вопросы. Сами мужики отмалчивались. Но в перерыв разговорились.

Кто-то письмо получил из дома, радовался, что там все в порядке, его ждут и даже скучают. Другой получил посылку с теплыми вещами. Мать сама связала свитер и носки. Написала, что с невесткой и внуком живут дружно, без проблем. Внук хорошо учится и ждет, когда папка вернется домой.

Третий человек молчал, сказал коротко, что жена подала на развод и не собирается его ждать. Человек взгрустнул. Жена сообщила, что уедет домой к своим, на материк, а его квартира будет закрыта. Ключ отдаст соседям. Саму ее пусть не ищет. Она уйдет от него навсегда.

—    Как-нибудь устрою свою жизнь. Но ты меня больше не беспокой,— попросила коротко.

—    А не переживай ты из-за бабы. Я вон троих сменил. И ничего, живу! Надо будет, еще десяток поменяю и не чихну. Не такой уж дефицит. Не понравилось, пусть отваливает. Самому даже проще,— отмахнулся бригадир. О своей семье он промолчал.

Мужики до вечера работали без перекура и отдыха. Все это время по льдине носился медвежонок. Он кричал, звал мать. Он искал ее за скалами, нырял на глубину, выскакивал на берег, искал медведицу среди людей, но тщетно. И только под вечер увидел шкуру. Он закричал, злобно оглядел людей. Все понял. И уйдя на глубину, уже не приходил на берег. Он возненавидел людей. И нырнув в море, запомнил их.

—    Ночью прийти может, набедокурит так, что мало не покажется. Надо продукты хорошо закрепить и палатку. Все перевернуть может. Эти медведи злопамятны. Надо ему какой-то жратвы подкинуть. Авось приучим,— говорил бригадир и положил на берегу рыбу для медвежонка. Бригадир не ошибся. Утром рыбы не оказалось. На следующий день он пришел снова. Съел рыбу и опять исчез. А через несколько дней сам поймал нерпу. Съел ее и уже не приходил к людям.

Правда, он пытался расшатать склад. Но силенок не хватило. И медвежонок покинул берег, отнявший мать.

Он остался сиротой.

Игорь Павлович обходил все могилы на побережье. Их было немного. Они были далеко друг от друга и, казалось, что здесь работало мало людей. Оно и понятно, тут людям помогала техника. Тракторы и бульдозеры срезали наносы, какие не брали ломы и лопаты. Работы тут шли скорее, а и холод подгонял всех. Люди работали бегом.

Здесь изредка появлялись песцы и полярные волки. Мелкие, серые, они пробегали небольшими стаями, держась от людей подальше, поджав хвосты под пузо, не решались подойти ближе. Они хорошо знали, что такое оружие и не хотели на него нарываться.

Все здесь было мелким, убогим. Разве только пурга была страшенной. Она грозила перевернуть будку в море. Но та была надежно закреплена. И вскоре ее занесло снегом по самую крышу.

Работать в такую погоду было невозможно. Машины в пургу не ходили. Можно легко сбиться с пути и водители не рисковали отправляться в этот дальний, опасный рейс, из какого неизвестно, вернешься ли живым.

Мужики тихо переговаривались, понемногу топили буржуйку, чтобы в будке хоть как-то сохранялось тепло.

Над печкой сушились валенки и телогрейки. Мужики пили чай мелкими глотками.

—    Последняя зимовка здесь. Осенью навсегда отсюда смоемся. Домой уедем...

—   Ты сначала доживи. Не мечтай раньше времени,— одернул бригадир, добавив:

—   Двое уже не вернутся. А тоже мечтали, едрена мать. Теперь их нет,— вздохнул тяжко.

—    Ни всем такой облом случается...

А на следующий день медвежонок устроил погром. Перевернул будку и палатку, раскурочил, разорвал все мешки с продуктами, все перемешал и, натворив везде полнейший беспорядок, ушел в море, издалека наблюдал за людьми.

—    Вот отморозок долбанный! Два дня не дождался. Хотели уже менять место. Так вот помог хулиган. Что теперь делать. Всю муку с солью и гречкой перемешал. Как все это есть? — сетовали мужики и грозили медвежонку кулаками. Тот внимательно следил за каждым движением.

—    Ладно, мужики! Придется заказывать харчи по новой! Другого выхода нет. Гляньте, как макароны с рисом перемешал? Вот изверг! — услышали протяжный голос зверя. Он, словно оговаривался с людьми. И было решено оставлять в палатке дежурного. Хорошо, что не до всех мешков добрался. Кое-что не успел тронуть.

Когда бригада уезжала, медвежонок вылез из воды на берег. Он шел следом за трактором, увозившим будку, и постоянно ревел. Ему не хотелось расставаться с людьми, он по-своему привык.

Но как только кончились торосы, и пошла укатанная, ровная дорога, медвежонок в растерянности остановился. Он огляделся по сторонам и медленно развернувшись, поплелся обратно. Он хотел подружиться с людьми, познакомиться с ними поближе, но не получилось. И он остался совсем один.

Он шел, качая головой, как человек, потерявший все — мать и друзей. Ему теперь придется жить один на один с морем, свирепым и холодным.

Бондарев вздумал на этот раз навестить самую известную зону. Здесь уже давно не было зэков. Но хранилась тюрьма, как памятник о прошлом. Она еще стояла на своих ногах. Все было целым, крыша и двери, даже окна ни одно не выбито и не треснуто. Словно люди только вчера ушли отсюда, аккуратно закрыв за собою двери.

Здесь сохранилось все до мелочей. Бабкари, сторожа и уборщица. Не было лишь начальника зоны, спецчасти и собачьей своры. Но в бараках было чисто и свежо, словно отсюда лишь на секунду ушел дневальный.

Даже клеенка на столе протерта. Горят в печке дрова, греется чайник на плите, даже «параша» пустая, выскоблена, вычищена, все лавки помыты, шконки аккуратно заправлены. На окнах и по углам ни пылинки, ни паутинки. Даже в бачке полно свежей воды. Казалось, что тут ждут новое пополнение, какое прибудет с минуты на минуту. Но... В зоне тихо...

—   Эй, кто тут живой? — позвал Бондарев. В ответ его повторило гулкое эхо.

Когда ушел отсюда последний зэк? О том помнил лишь барак, да люди, следившие за порядком в зоне, сохранившие здание с музеем прошлых лет. Бондарев всматривается в следы жилья. Вот здесь на шконке следы от гвоздей. Кто-то из мужиков отмочил в знак протеста гвоздями. Прямо за самую мошонку прибил. Капли крови так и въелись в дерево. Давно человека нет, а след остался.

Вон там на нарах обрывок веревки болтается. То ли повеситься хотел мужик, то ли еще для чего-то приспособил веревку. На скамейках и столе ножки отбиты. Частенько здесь возникали драки. Мужики жили недружно. Часто скандалили. Даже чайник и кружки помяты. Ровных, нормальных мало. Большинство были вспыльчивыми, несдержанными.

—   А вот тут бугор барака спал. Шконка у самой печки, близко к теплу. Вода рядом. С комфортом жил человек. Берег здоровье, заботился о себе. По бараку в калошах ходил, чтоб ноги не пачкать. Вон они под шконкой остались, ненужными стали. Уходил он отсюда первым. Спешил, собираясь, кое-что из вещей забыл. А может, не захотел взять тюремную память,— усмехается Бондарев.

Внезапно в барак вошел старый человек:

—    Чего тебе здесь нужно? — спросил глухо.

—    Смотрю, как жили зэки.

—    Были, да смылись. Всех повыпустили. На воле гуляют нынче. А барак храним, как музей. Так велено. Службу несем. Хотя и не знаем зачем! Никого нет. А мы здесь, как на вечном поселении. Велено беречь историю и государственное имущество. Только ни имущества, ни музея нет. Сплошная развалина. Крыша течет, через щели в стенах ветер дует. Ремонтировать некому. А и для чего? Людей больше не привезут. Так начальство сказало уезжая. Для чего нас оставили, никто не знает. Но мы сторожим, раз велели. Ходим сюда каждый день.

—    Кто-нибудь сюда приезжает?

—    Наведались пару раз люди. Все осмотрели, проверили и уехали. Похвалили, что службу несем хорошо, а зачем возникали, так и промолчали. Думаю, снова зону будут ремонтировать. Зачем же еще? Рядом тюрьма вовсе завалилась. А там народ живет. Наша покрепче и глядится получше. Может, оттуда к нам переведут. Туда волки ночью проскакивают. Не боятся охраны. У нас такого нет. А может и тех вывезут с Колымы. У нас ничего заранее не угадать. Сегодня тут, завтра в другое место пошлют работать. А ты кто будешь? Тоже из проверяющих, от комиссии отстал? У нас скучать некогда, всех принимаем. Раньше зона строгого режима была, теперь, заходи кто хочешь...

—   Я не от комиссии. Смотрю, как люди жили. Прокурором Колымы работал. Может, слышал о Бондареве. Так вот это я и есть!

—    Тьфу, черт. Думал, человек пожаловал, а тут сам дьявол! Напихал народу тьму, сколько их постреляли, а ты живой! Все люди в земле нынче. И дети, и старики. А чем они тебе помешали, изверг ты! Ничего человечьего в тебе нет. Так и уйдешь проклятый живыми и мертвыми. А ведь когда-нибудь достанут они тебя. За все разом отомстят. Неужели не страшно будет. Ведь Бог все видит.

—    Не я, другого назначили б. И делал бы то же самое. Может тяжелее пришлось бы. Я не пытал, не издевался над людьми. Другие никого не щадили. За что меня клянешь? Я свои руки в крови не вымазал. Никого сам не стрелял. Это делали другие. Я подписывал приговоры, но мне велели. Иначе самого поставили бы к стенке.

—   Лучше умереть один раз, чем умирать от стыда каждый день.

—   А разве твои руки не в крови? — спросил Игорь Павлович.

—    Нет! Я не виновен ни в чем. Мне не совестно ходить возле могил. Мне никто не пошлет вслед проклятия и не пожелает адских мук перед смертью. Я никого не обидел,— говорил старик уверенно и, пристально глянув на Бондарева, сказал зло:

—    Сколько людей из-за тебя наложили на себя руки! Не обидно сидеть виноватому. А уж когда без вины под пулю поставили, то вовсе горе. Тебя за это сам Бог проклянет и не отпустит Колыма, пока не выпьет всю кровь до последней капли.

—    Я виноват не больше других. А уж сколько раскаивался, просил прощения у всех и каждого. Да и не жил, мучился и страдал, а за что, сам не знаю.

—    Не жалуйся мне. Ты, моего отца отдал под пули. Кулаком назвал за двух коровенок. А в семье восемнадцать душ было. Всех сослали, кого в Сибирь, других на Колыму. Изо всех я один остался, остальные умерли, кто с голоду, кто от болезней. Только я остался, наверное, чтоб увидеть тебя — проклятого палача. Пока живого. Но недолго осталось маяться. Спросится и с тебя. Там тебе придется держать ответ за все. Знай, за тебя никто не вступится и не защитит. Здесь в бараке нет шконки, где не проклинали тебя. Как жаль, что родился ты на свет на горе моей семье. Ты проклят давно и только Богу решать, как наказать тебя. Иди отсюда! И никогда не приходи сюда. Тут нет угла, воды и хлеба, кто посягнул на чью-то жизнь. Палачам даже в зоне места нет. Ты хуже зверя, а человеком рожден по ошибке. Мы давно поминаем тебя за упокой. Другого ты не достоин... Уходи!— открыл двери настежь...

Глава 7. БЕГЛЕЦЫ

Варя сидела у окна вся зареванная, с опухшим красным лицом, вытирала слезы, невольно катившиеся из глаз.

Еще бы тут не реветь. Ведь от нее ушел Султан. Вывела, как всегда погулять, он привычно помочился на кусты, обнюхал следы вокруг дома, лизнул руку Варе и, глянув вперед, вдруг помчался в сторону стаи.

—    Султан! Вернись, там опасно! Не смей туда бегать! — заорала баба в испуге. Но волчонок словно не слышал. Он бежал все быстрее, не оглядываясь на хозяйку.

—    Ведь разорвут, ты же домашний. Они это сразу поймут. Вернись,— кричала изо всех сил. Но Султан бежал к стае.

Там его словно ждали. Волки с интересом наблюдали за беглецом. Некоторые даже подались вперед, чтоб раньше всех познакомиться с новичком. А тот бежал, вытянувшись в струну.

—    Султан! Вернись!

Но напрасно кричала. Волчонок подскочил к первой матерой волчице, обнюхал ее, лизнул в морду и пошел знакомиться с другими. Его встречали по-разному. Кто-то рычал на новичка, отскакивал в сторону от него, другие обнюхивали осторожно. Третьи звали в бурелом побегать, порезвиться. Султан вскоре смешался со стаей. Его уже не видно.

Напрасно Варя звала. Пришла своя пора. Султан перестал быть волчонком. Его неодолимо потянуло к сородичам, и он убежал с радостью. Он давно хотел уйти, а тут случай выдался, и волчонок не удержался.

—    Султан! Дружок мой! Как же я стану жить совсем одна. Ведь тебя считала другом и братом. Сколько раз ты меня спасал, вытаскивал из пурги, приводил домой. Ты был у меня единственным. Мы даже ели все пополам. Я любила тебя как родного. А ты меня предал, променял на стаю. Они ж сожрут тебя! Их много! Вернись, пока не поздно.

Но Султан не слышал голос Вари. Он окунулся в новую жизнь и возвращаться к хлебу с картошкой никак не хотел.

—    Ладно, напрыгаешься, набегаешься, жрать захочешь, сам вернешься,— решила баба, промерзнув на холоде, и пошла в избу, оглядевшись на волчонка. Тот уже кружил с молодой волчицей, лизал ей морду и совсем не обращал внимания на остальных.

Из рук у бабы все летело. Всякого ожидала она, но никогда не думала, что Султан уйдет от нее.

—    Хотя чего удивительного? Пришло его время. Пора заводить своих волчат, волчицу. Не будет же всю жизнь возле меня коротать. Все ж он волк — дитя природы. От этого никуда не деться. Когда-нибудь все равно он ушел бы. Кровь позвала б его. Так надо.

А тут, словно насмех, перед глазами Аслан встал. Глаза черные, бархатные, улыбчивые.

—    Этот бы нашел слова для утешения, еще и порадовался. Пожелал бы всяческих удач и сказал:

—   Скоро бабкой с дедом станем. Жаль, что волчьими. Эти потомство быстро наваляют.

Аслан улыбается, тянет руки, куда-то зовет, что-то спрашивает, она силится ответить ему, но никак не может.

—    Все вы одинаковые кобели. Человек или волк, разницы почти нет,— думает баба. И вспоминает, что давно уже написала ответ Аслану, а тот ни слова.

—    Может, не о чем писать, а может, женился. Хотя к письму не придраться. Сухое, без всяких намеков, ни единого теплого слова. Сообщила, что в могильнике все в порядке, прихожу туда каждую неделю. Отнесла сухофруктов. Но все лежат, как были, нетронутые. Даже вокруг могильника подмела. Теперь там все чисто и аккуратно. Хоть сам приезжай, проверь, мне стыдно не будет.

—    Да, ну если этот приедет, не отстанет. Опять начнет за собою звать. Хотя, а что тут особого? Он вполне приличный человек. Не рябой, не горбатый, рост хороший. А плечи какие. Залюбуешься. Талия узкая. Все как положено, ничего лишнего. Весь, будто выточен. Наверно за ним на родине бабы гоняются очередями. Посмотреть одни глаза! Красивый мужик. Что еще нужно. И вежливый, и ласковый, обходительный такой, грубого слова никогда не сказал. Все только смотрел на меня в упор. Но как он будет в жизни. Ведь все кавказцы — народ вспыльчивый, чуть что не по нем сразу дружба врозь и я опять на Колыму. Уже опозоренная! Зачем мне это все нужно. Лучше жить одной, как есть.

—    Но как он говорил, что без меня у него нет жизни. Такого я еще никогда не слыхала. Хоть объяснения доводилось слышать часто.

Сколько их называли любимою, но не верилось, не загоралось в ответ сердце, не полыхало костром. А тут, себе не поверь, еле сдержала себя. Хотелось обвить шею руками накрепко. Да боялась, как воспримет. Скажет потом, что на шею брошкой сама повисла. Он мужик, ему поверят.

—   А какие у него большие и теплые руки. Они у него никогда не мерзнут даже на Колыме. Значит, и сердце у него чистое, горячее.

—    Эх-х, прижаться бы к нему. Обнять могучие плечи. Прижаться бы головой, ни о чем не думая, зная, что этот твой друг навсегда, до самого конца жизни, с каким везде будет хорошо: и на севере, и на юге.

Варька вытирает мокрое лицо:

—    Мечтательница! Такою и осталась,— смеется сама над собой. Выглянула в окно. Нет, Султана не порвали. Он, кажется, облюбовал себе новую волчицу и ухаживает за нею словно молодой повеса. Та охотно принимает его знаки внимания, но сама держится настороже. Стая уже перестала обращать внимание на Султана. У каждого волка свои заботы. Надо накормить волчиц. Без того ночь будет холодной и неласковой.

Варя мечется по дому, управляется с какими- то делами. Их много. Но надо успеть. И вдруг слышит стук.

—    Игорь Павлович! А я думала вы уже дома!

—    Машин в мою сторону нет. Совсем задубел, ожидая. Мороз очертенный, ни ветерка, кажется, вот-вот сосулькой станешь. Даже вороны на лету дохнут. Перед самыми ногами упала.

—   Ой, это плохая примета,— поджала губы и спросила:

—   А вы чего решили вернуться?

—    Народ там грубый, злой. Как будто все с цепи сорвались. Даже поговорить не удалось. Случается же невезение.

—    Кого-нибудь из знакомых увидели? — спросила Варя.

—   Увидел, лучше бы не встречал. Он, как с цепи сорвался. Во всех бедах одного меня обвинил. Кучу проклятий насовал во все карманы. С другими говорить не захотелось. У него отца расстреляли. У других семей не стало. Разве я в том виноват? А чтобы он на моем месте сделал бы? Говорит, лучше бы застрелился. И что доказал бы, чудак? На это место всегда хватало желающих.

—    Игорь Павлович, один ругает, другие хвалят, жизнь как радуга, надо спокойнее к ней относиться,— ответила женщина и сказала:

—    Вот от меня Султан сбежал, в стаю, к волкам, в свою среду. Обидно, ведь порвать его могут. А что поделаю? Я привыкла, полюбила его. А он жил мечтой о них. Полное несовпадение. Так и в человеческой жизни случается. Один любит, другой равнодушен.

—   Девчонки нормально доехали? — перебил Бондарев.

—   А что им сделается? Все в порядке. Телеграмму прислали, благодарят за гостеприимство.

—    Хорошие они, необычные.

—   Жизнь у них такая, вся изломанная, изувеченная, вот и приходилось держаться.

—    А у меня таких друзей не было. Помню, пошел после курсов в прокуратуру, никто не отсоветовал, не отговорил. Всем по фигу. А ведь целая судьба прошла мимо. Обидно это. Хотя я с детства особо не дружил с пацанами. Не получалось, не клеилось что-то.

—    Меня часто били кучей. Сам не знаю за что. Я будто притягивал чужие кулаки на себя. И даже стыдно сказать, когда сын просил меня научить драться, я не мог, не умел. А хотя это бывает нужно.

—    Ты раздевайся, садись к столу. В ногах правды все равно нету. Да поешь, что имеется, чувствую, что голодный, как пес.

—    И как все видишь? Меня и не собирались там кормить. Только кулаками, когда узнали фамилию. Но я поспешил уйти. И больше туда не пойду. Там белые медведи людей едят. Но хуже зверей сами люди. Я и задерживаться у них не стал. Грубый, жесткий народ. Хорошо, что попутка быстро нагнала. Как великому подарку был ей рад. Оттуда уехать, как с конца света сбежать. А они там годами...

—    Игорь! Меня тоже никто не держит. Сама живу, не на привязи...

—    То-то оно и удивительно. Волка, понятное дело, стая держала. А тебя? Мамкина могила. Но не будешь ты с ней до гроба бок о бок жить. Пора другую жизнь присматривать.

—   Ладно, я, никчемный, старый мухомор. Ну, а Аслан чем плох?

—    Мало я его знаю.

—    Эх, Варька! Знаю людей, какие годами с девками встречались. Все у них нормально шло, а свадьбы так и не состоялось. Любили друг друга, да за руки плохо держались, вот и раскидало ветром в разные стороны. Как расстались, так и не видятся с тех пор. Смотри, чтоб у тебя такое не получилось.

—   Аслан вспыльчивый!

—   Ты не лучше!

—   У него полно баб!

—   Ты ни с кем не застала.

—    Мы с ним разные.

—    Много общего. Вы только присмотритесь, будто с одной капли воды взяты. И, главное, этот человек знает жизнь. Его есть за что любить. Хватит перебирать, Варя. А то останешься как старая волчица-девственница. Ни себе отрады, ни другому утехи. Иди, покуда берут. Может, этот последний предложился. Уйдет, и останешься бобылкой. Аслан все ж мужик. Хватит тебе на чертовой Колыме маяться. Беги, пока берут.

—    Но ведь он чужой, мусульманин.

—    Он никто. Это ты можешь сделать его христианином. Поезжайте в любой другой город и будете счастливы.

—   А как же мама? Одна останется.

—    Она будет счастлива, когда у тебя будет семья.

—    Игорь, а почему сам не заведешь бабу?

—    Мы теперь с тобой вдвоем. Так вот послушай. Была у меня женщина. Все шло путем, пока не увидела она богатого, перспективного, кудрявого, одетого с иголки и решила с ним попробовать. Так-то и приголубились. А на ту пору меня черт поднес.

—    Ему рано о ней говорить, а мне уже не о чем. Сели и думаем, как с нею поступить. Ни мне, ни ему она уже не нужна. Позвали соседа. Холостяк по счастью. Ему кое-как впихнули и сосватали. Ты не поверишь, они до сих пор живут. Оба счастливые и довольные. Я же с нею три года жил, а счастлив не был. Второй и не думал на ней жениться. Зато с третьим уже десяток лет живут и счастливы. Вот и угадай, как оно в жизни сложится? Все от судьбы. И у тебя так вот получиться может. Не робей, Варюха, все в твоих руках!

—   А вы чего вернулись? Иль не простились с кем?

—   Я припомнил свой должок перед ребятишками. Их навестить нужно завтра с утра. Попрошу прощения у них. Может, отпустят мне грехи. Не хочу проклятий в спину. Тяжело так уходить. Разрешишь ты мне ночь переночевать у тебя?

—    Ночуй, пожалуйста!

—    А в чем ты перед ними виноват?

—    Одного поставил под пулю за то, что деревенскую корову прямо из стада к бабке угнал. За это ему председатель не простил. Подал заявление, расстрел потребовал. Я сроком заменил. Ну, да не повезло. Его грозой убило вместе с коровой, когда перегонял на ферму. Уж так не повезло пацану. Второй — рыбу глушил динамитом. И тоже попался. Тому срок дали на всю катушку. А в доме шесть детей младше его, всем жрать охота. Отец в лесу замерз. Семья вовсе без кормильца осталась. Еле выжили. И только мальчишка подрастать стал, в лесу на кабана напоролся. Тот секач мощным был. Мальчишка с ним не справился. Так и разнес в клочья. Все я их в последние дни во сне вижу. Да так нехорошо. Пора бы мне от своей вины очиститься.

—   А секач сам на пацана бросился? — спросила Варя.

—    Конечно сам. У мальчонки всего-то перочинный нож был. Да и тот лежал в кармане сложенный. С таким на кабанов не ходят.

—    А за что судили, если пацан не виноват.

—    Кого было судить? Он мертвым был. Кабан убил. А за то судили, что на поросят охотился. Запрещена была охота на молодняк в то время. Но он свиньи не увидел. Думал, что убежит, но не получилось. И штраф за того поросенка наложили на всю семью. Они совсем недавно за него рассчитались.

—   Да еще с Дуняшкой прощусь. Эта и вовсе ни при чем. С телеги сноп зерна упал. Она подняла и понесла зерно следом. Телегу не смогла догнать. Зато ее нагнали. На целых десять лет упекли. Дуняшка кровавыми слезами не раз умылась, а ничего никому не сумела доказать. Ей никто не поверил.

—   Ты знаешь, Варь, здесь перед каждой могилой можно прощение просить. Смотришь, и душа кровью обливается. Убит, расстрелян, замучен... Вроде для жизни человечьей нет других слов. А для чего человек родился? Чтоб все терпеть и плакать, ведь смеяться и не приходилось.

—    С детства знали голод и горе. Я сама не знаю, зачем выжила и выросла. Никого вокруг, только я одна, как былинка среди Колымы. Кому нужна и зачем, сама не знаю.

—    Вот потому говорю, обдумай свою жизнь. Зациклилась на своей Колыме, а ведь жизнь бывает и другою, с облаками в небе, с караванами птиц над головой, с цветущими садами, с голубыми водами в реках, зеленой травой под босыми ногами, со стрекозами, с теплым куском хлеба, с объятием любимого, с первым трепетным поцелуем, какой зовется любовью. Ты оглядись, это твое, родное. Хватит слепнуть от снегов, морозящих душу. Не давай себя убить морозам. Ведь ты столько пережила и перенесла, что давно достойна самого большого человеческого счастья. Ты улыбнись ему, раскинь руки, как когда-то навстречу солнцу, и беги за ним днем и ночью. Никому не верь, только своему сердцу. Оно никогда не подведет и не обманет тебя. Ему ты сможешь довериться, как себе, и сказать:

зоз

—   Я люблю тебя, Аслан! Больше своей жизни тебя люблю. Ты — мое единственное счастье!

—    Вот этого я никогда не скажу ему,— заявила Варя уверенно.

—   Женщина никогда не может быть уверена, что скажет она в следующий момент.

—   Я за себя в этом смысле ручаюсь! — ответила Варя жестко.

—    Никогда не ручайся. В свое время я на том погорел. Не хотел предлагать руку, а как видишь, предложил и очень пожалел о том. Не всегда человек командует своими поступками. Случается, что они опережают разумные мысли.

—    Скажи, а ты свою жену не видел?

—   Сына встречал недавно. Как раз перед самым отъездом сюда. В гостинице встретились.

Я бы и не узнал, он сам окликнул. Отозвал в сторону, к окну. Поговорить решил. Я не уклонился, хотя говорить, если честно признаться, было не о чем. Слишком много лет прошло,  и я отвык от них. Оказалось, они неплохо устроились. Живут в хорошей квартире в Магадане. Мать повторно вышла замуж. Сын женат.  У него есть ребенок, так что я дед. Они знают

о моей реабилитации и простили меня. Правда, для этого понадобилось очень много лет. Но зато теперь все в порядке, каждый доволен и никто не жалеет о случившемся. Он даже не посетовал, что рос без отца. Меня, конечно, ни о чем не спросил. Только оглядел пристально и неприлично сморщился. Меня это не задело. Мы слишком разные. Он воспитан в духе матери и обращает внимание на внешние данные. На одежду, обувь, стрижку, короче, мимо чего я прохожу, не заметив. А он мне по ходу сделал несколько замечаний.

—    Смешно, человек спросил, почему я не брит и не спросил, давно ли я ел. А уж предложить такое тем более не догадался.

—    Расстались мы с ним холодно, как чужие, малознакомые люди. Поверишь, даже не обменялись ни адресами, ни телефонами. Увиделись случайно и также расстались.

—    Он преуспевающий щеголь. Все у него в порядке. Но ничего похожего на меня. Вылитая мать. Ее портрет и повторение. Тоже осуждение и презрение в глазах. В каждом слове холод, в голове одни сквозняки. Я так обрадовался, когда мы расстались, словно от нежеланного знакомого избавился. Случается такое. Решил для себя избегать дальнейших встреч с ним.

—   Так если вы не знаете, где он живет и работает, как сможете увидеться? — удивилась Варя.

—    Не забывай, я в прошлом прокурор. И разыскать человека в Магадане мне не сложно. Стоит только захотеть. Но желания не возникло ни у него, ни у меня. Вот тебе и родные люди. Казалось бы, самые близкие. А общего ничего нет. Лучше не иметь таких родственников. Хорошо, что без матери был. Эта на весь свет меня бы осудила.

—    Как же женился на ней?

—    По глупости!

—    Сослепу, наверное.

—    Молодой был. Опыта не было.

—    Сын так ничего и не спросил?

—    Ну, о реабилитации осведомлен. Дальнейшее ему неинтересно. Я, понятное дело, не стал навязывать свои темы. Поговорили обо всем и ни о чем. Даже смешно. Ну, да Бог с ним, этого еще клюнет в задницу жареный петух. Самостоятельно он не стоит на ногах.

—    А вам его не жаль?

—    Пока нет к тому повода.

—    Знаешь, в его возрасте я был самостоятельнее. Конечно, допускал ошибки по молодости, но и спасал людей. Целые семьи, жизни отпускал, снимал с них наказание, рисковал своею головой и жизнью.

—    Игорь, я о том наслышана от наших, даже от своих девчат. А уж эти не сбрешут, не приукрасят. Это же надо решиться сразу на восемь человек, на их приговоры протесты написать. Четыре сразу были удовлетворены. И вышли люди на волю. Этот день им никогда не забыть. А только ли они! Ребятишек пачками из зоны освобождал. Они и теперь это помнят. Может, если б не ты, не дожили до воли. Практически ты им вторую жизнь подарил.

—    Не заходись, Варь. Это моя обычная работа. Времени было мало. Вот в чем беда. На всех не разорваться. Я знал, что много невинных отбывают сроки. Но как помочь всем, на это не хватало ни сил, ни времени.

—   А жаль! Сколько людей дожили бы до этого дня,— вздохнула Варя с сожалением.

—    Случалось, освобождали иных из зоны, а он через пол года снова туда попадает. Вот где обидно было. Так вот мужика освободили. Он жену, председателя сельсовета, все время колошматил. Но, видно, не без дела дубасил. А вернулся домой, застал с каким-то чмо и обоих урыл одним заходом. Месяца не прошло, снова в зону вернули.

—   Так стоило его выпускать? Он теперь так и умрет в тюрьме. Не выйдет на волю.

—    А у нас бабка была. Жила в бараке. Хромая, кособокая, с одним глазом. Увечий куча. Ох, и скандальная карга. Она своего деда все время колотила чем попало. То стиральной доской, утюгом, каталкой. Сама ему по пояс. А доставала всюду. Ну, старик терпел, сколько мог. Весь в шишках и синяках ходил. Совестно на человека смотреть было. За всякую мелочь придиралась к нему. Ну, вот так и ляпнул:

—    Уйду я от тебя, старая образина! Надоела так, хоть последние годы поживу человеком. Сил больше нет с тобой в одной избе дышать.

—    Она враз замолкла, а ночью убила топором. Враз по горлу секанула, и не стало человека.

—    Во, змея подколодная. С чего ей взбрело такое. И не каялась. Убила, как курчонка. Ну, что за баба! Ей дали десять лет. Она отсидела их и как только на волю вышла, по новой ее замуж взяли. Только этот мужик не дал на себя руки распускать. Чуть начинается заводиться, он ее в сарай и на бычью цепь сажал. За три захода отучил хулиганить. И баба стала путевой. Правда, вся окривела, сгорбатилась, на человека не стала похожей, зато дома справлялась отменно. А она и ему топором грозила. Натура у ней такая паскудная.

—    Это что баба. Нервы взвинчены, сбой давали. У нас мужики за это сидели. Этим уже терять было нечего. Стоит один раз человека убить, дальше идет как по накатанной. Даже дети не останавливают. Злоба разум перекрывает.

—   А я против драк в семье. Уж если до того доходит, лучше сразу разбежаться и не тянуть время. Оно ведь сразу видно, кто на что способен.

—   А ты слышала про Любаву? Эта история всю Колыму облетела. Обросла всякими сказками, небылицами, но живуча и передается каждому.

—    Про многое слыхал, но не про Любаву. Не попадалось ее дело на пересмотр. И имени такого не встречал,— признался Игорь Павлович.

—   А история эта случилась давно.

—   Да она и не могла проходить у вас по делу.

—    Почему? — удивился Бондарев.

—   Никто не жаловался. Хотя все знали о том случае.

—    Прислали в эту зону парня. С виду обычный, только тихий такой. Ни с кем особо не общался, все эдакий задумчивый, немногословный, ни с кем не ругался. Все знали одно, есть у него невеста. Любавой звали. Сказывали, что очень красивой была. Настоящая лебедушка. И любил ее тот парень больше жизни своей. Не могли они жить друг без друга. Тосковали. А и разлучили их накануне свадьбы завистливые люди.

—   Так часто бывает,— подтвердил Игорь Павлович, тяжело вздохнув.

—    Вот эта Любава не выдержала и приехала к милому на свидание. Прямо в зону. Хотела взглянуть, жизни без него не стало. Ну, а тут увидели ее, и обалдел от красы девичьей начальник зоны. Решил во что бы то ни стало овладеть девицей и позвал ее в кабинет. Долго расспрашивал к кому и зачем приехала. Вызвался даже помочь встрече. Обещал устроить свидание на несколько дней. Любава была простой девушкой и поверила. Ведь начальник зоны по годам в отцы ей годился. Что можно было заподозрить? Он же предложил ей прилечь и отдохнуть с дороги. Любава так и сделала, тем более, что встречу ей обещали на вечер. Вскоре она заснула. Путь и правда были не из легких. А начальник зоны свое задумал. Только заснула, скрутил девицу и овладел ею. Та, когда поняла, выскочила в окно в чем была. Но не вниз, ни на землю упала с третьего этажа, а поплыла по небу, по облакам, гонимая ветром. Нашла на трассе Ванечку, все рассказала ему сердешная и заливалась горючими слезами, что невинность у нее забрали обманом и силой. Что больше не может она на свете жить опозоренной. И самое обидное, что останется негодяй ненаказанным. Ваня кулаки сжимает, не говорит, что надумал. А девушка, ничего не говоря, поймала злодея за шиворот и на виду всей зоны уволокла его в волчий овраг. Сбросила его сверху в самое волчье скопище. Сама поднялась высоко в небо и крикнула:

—    Ванюшка! Нет у тебя больше обидчика. Сожрали его волки до последней кости. Но и меня больше нет. Закопай в землю мой прах и не поминай лихом. Знай, я и мертвая буду тебя любить и никогда не забуду.

—    Вскоре он нашел тело Любушки. Сделал все, как она просила. И как только сделал ее могилу, на ней белая лилия распустилась. И по сей год она цветет в один и тот же день.

—   А вот с начальником зоны и вовсе странное получилось. Его кишки даже волки есть не стали, образовалось из них вонючее болото. Сколько его не засыпают, оно наружу лезет и воняет жутко. Вот тебе и история. Судить вроде некого, но все начальники зон боятся того случая. Все знают могилу Любушки. На ней и теперь большой лебедь в небо взлететь собирается. Смотрит вверх, а из глаз живые слезы бегут.

—   А с парнем что? Уехал, наверное?

—    Никуда он не делся. Повесился над тою могилой, где могила Любашина выкопана. Теперь они навсегда вместе и никакая Колыма их уже не разлучит. Да и нельзя разорвать любовь, если она настоящая,— взгрустнула Варя. И добавила:

—    Она кричала как лебедка перед смертью. А эти птицы, коль одна погибает, вторая не живет. То мы все знаем. И каждую весну даже теперь любуюсь на Любавины цветы. Никто их не сеет, сами растут. Они так похожи на белых лебедей, спустившихся с неба. Это всем урок: и живым, и мертвым. Есть любовь, но не каждому она подарена. Только тем, кто умеет беречь и хранить...

Они долго молчали, каждый думал о своем. Игорь Павлович спросил Варю:

—   А ты мне покажешь ту лебяжью могилу?

—    Конечно. Лебедь как живой, его в любую погоду погладить можно. И весною кричит, говорят, зовет своего Ваню. Ждет, когда тот оживет. Но на Колыме чудес не бывает. Тот, кто здесь умер, ушел насовсем. Это я еще с детства знаю.

—    И неправда твоя. Колыма тоже отдает, когда раздобрится. Вот у нас человека принесли.

Уже мертвого. Током его убило. Насовсем. Напряжение было высоким. Короче, отбросило его на землю прямо в яму. Кто-то еще несколько лопат земли на него кинул, чтоб покойника не видеть. Ну и пошли все на обед. Конечно, кроме покойного. Ну, пока поели, не спешили, я с ребятами о деле говорю. Ищу зацепу, с какой протест писать можно. Вперед не смотрю, только под ноги. Тут слышу, мужик вскрикнул. Глядь, покойник своими ногами топает в столовку, проголодался, едри его мать. Из него весь заряд в землю ушел. Спина и ноги болеть перестали. Вот такие чудеса иногда случаются. И теперь живет этот хмырь всем на диво. Ему, как говорит, никакое напряжение не страшно. Все переживет. Так что и Колыма, случается, бывает доброй.

—   Это не Колыма! На талую землю попал мужик. Повезло ему. Ушел из него заряд, вот и остался жив. Ничего необычного в том нет.

—   Ладно, грамотейка выискалась. А вот как скажи, мертвец у патологоанатома со стола сбежал. Где его только не искали. И под столами, и на столах, и на складе, нигде его нет, а на завтра на два часа похороны назначены.

—   В могилу пошел примеряться.

—   Да не было на погосте!

—   Значит, к бабе на свиданку смылся.

—   Она на работе.

—   Выходит, в баре «керосинил».

—   Все на перерыве, это точно.

—   Но куда-то он делся?

—   Делся. Но куда черти унесли. Мы все на свете обыскали. Словно провалился полудурок. Его одевать пора, а он голышом слинял.

—    Значит, у любовницы!—догадалась Варя.

—    И там его не было. Возвращаемся в морг, злые, как черти. А этот урод-покойничек в гробу лежит. И ноги грязные. Мы его отмывать, руки, ноги связывать, чтоб больше не бегал по болотам. Потом, глядь, у него нож в руке зажат. Весь в крови. А вскоре принесли и второго мертвеца, на какого подозревали, что он убил первого. И главное, рядом никого не было, кто бы мог подтвердить или опровергнуть. Не стало двоих мужиков, а как и кем убиты уже не докажешь. Сами меж собой счеты свели. Если бы своими глазами не видел, никогда бы не поверил.

—    В моей практике всякое случалось. Бывало, выезжаешь на происшествие с поножовщиной, а там труп в десятке километров и его волки сгрызли. Или вместо повешенника утопленника находим. Я уже отвык многому удивляться. И говорю, что жизнь полна сюрпризов и неожиданностей

—    Скажи, Игорь, а на тебя покушались?

—    Сколько раз. Со счету сбился.

—    Расскажи! — попросила Варя.

—    Чифир зэки попросили привезти. Ну, дело банальное, ко многим с этим пристают. Я понятно, всегда отказывался. Но, то были обычные зэки, а этот — пахан — глава целого барака. Но и я, не кто-то, вздумал отказать. Но так, чтоб о том слышали и знали все, что ко мне с этими вопросами не суйся. Ну, отказал я, а по глазам пахана понял, не даст мне жизни. И правда. Чего тут только не устраивали. Бузили всякий день, разборки и поножовщины измучили, то повесят, запетушат, в карты проиграют, короче, всего не перечислишь. И вот однажды подходит тот пахан ко мне и вякает:

—    Сам слиняешь, гнида, или помочь тебе?

—   А вскоре устроил поджог в бараке. И это средь зимы. Вломила тому пахану вся охрана. Заставили вкалывать день и ночь до того, что с ног валились. Но барак за месяц построили. Заметь, с его участием. Но о чифире не вспоминали больше ни он, ни я. Я запретил им держать меня за панибрата. А потом и другое прикрыл. Так вот этот пахан решил урыть ножом «летящее лезвие». Трижды бросал и все мимо. Были и другие случаи. Мне повезло. Фартовня удивлялась. Набрасывались кучей. Ведь проиграть фраеру — дело позорное. Но куда деваться, становясь прокурором, проходишь такую подготовку, что им даже во сне не снилась. И все они вместе взятые, и теперь, в мои годы, шушера против меня, никчемность и козлы. Нас готовили, чтоб уберечь от всего, сберечь для себя и не даваться в руки никакой перхоти,— рассмеялся Игорь.

За окном внезапно послышался истерический визг, кто-то забарабанил лапами по стеклу. Варвара выглянула, спешно выскочила во двор, втащила Султана. У того из прокушенного уха текла кровь. Волк орал от боли и страха. Варя присыпала ухо теплой золой, перевязала его, положила на подушку, сказав строго:

—    Нечего кричать. Я тебя домой звала. А тебя куда понесло? Приключений захотел, вот и получил. Теперь молчи, дурачок. Сам виноват.

Султан обиделся, его не пожалели, даже отругали и, отвернувшись ко всем спиной, пытался уснуть. Но не удавалось, мешала боль, и волчонок подошел к хозяйке, сунул голову под ладонь, прося погладить, пожалеть.

Всем хочется тепла и понимания. Султан не был исключением. Ему много хотелось рассказать, как бесстрашно он защищался, как прокусил лапу вожаку, как его выгнали из стаи. И даже она, какой вылизал все бока и морду, пыталась цапнуть за шею. Это уже было первое женское предательство, и Султан отвернулся от волчицы. Перестал оказывать ей знаки внимания. Он побежал домой, пока не поздно, и теперь вздыхал от боли и обиды.

А вскоре пришел Федор:

—   Твой пес дома? А то я такого же видел в стае.

—   Вернулся, видно прогнали. Мал еще бегать по свадьбам,— рассмеялась хозяйка.

—   Я нынче в поселке был. Заходил на почту. Там просили тебе письмо передать. На вот, читай. Чего людям машину зря гонять. Тут прямо с доставкой на дом. И все с Кавказа.

—   Затужил мужик вконец. Пора ему к нам на Колыму перебираться. Человек крепкий, такой не пропадет. Как думаешь, Варь? — спросил улыбаясь.

—    Этого не только он, но и я должна захотеть.

—    Ну, тебе выбирать уже поздно. Мужиков здесь немного, а и те, какие есть, неподходящие тебе. Ты человек особый, с характером. С тобой ужиться надо суметь. Вон мамка твоя сколько лет одна жила. А замуж так и не пошла. Это неспроста. Претензий было много. Не хотела уступать, другие вон живут. А вы поодиночке. Оно и самой труднее. Все ж по хозяйству вдвоем легче справиться. Оно у всех характер не подарок, но как-то уживаются,— скажи, Федя.

—    Ой, Игорь! Конечно характер у бабы корявый. Случается, прикрикнешь, ногой топнешь. А куда деваться? Не все гладко и у нас в семье. Так ведь все норовит по-своему сделать. И пацаны в нее удались. Что мамка велит, то сделают без споров. Я велю, сто раз подумают. Приходится подзатыльника дать для ускорения. Недавно в брюках у старшего сигареты нашел. А ведь возраст еще малый. Чего не хватает. Дал по жопе, мать вступилась. Вот и поспорь с обоими. А вчера бельчонка приволок. Пока клетку делал, тот в хате набедокурил. До ночи убирать пришлось. И все дети. Нету их — плохо, есть они—тяжко. Мой младший приноровился сам капканы и петли проверять. Уходит в обед, вертается уже вечером. У меня до того времени голова кругом идет. Все ж малое дитя покуда. Где его черти носят. Прошу, чтоб пораньше приходил. Так неслуха не докличешься. Ворочается в потемках, когда вся душа изноется. А он ни черта не понимает. Ему свое дай — на лыжах побегать, хлебом не корми, дозволь удовольствие справить. Так вот и мучаемся,— жаловался Федор.

—   А что с охоты принес? — спросила Варя.

—    Да жаловаться грех. Горностаев с пяток, три норки, одну огневку, да пару зайцев. Это неплохо для одного захода. Ну, а души сколько вывернул. И слова не скажи, оговаривается пострел.

—    Мужик растет. Куда денешься?

—    Надысь видел мужиков с Пионерского. Тоже промысловики. Раньше золотишко мыли, теперь на пушняк перешли. Оно выгодней. Зимой золото не намоешь. Зато от холода сдохнуть можно. Так они говорят, что летом опять на золото пойдут, целый пласт «рыжухи» нашли. Повезло же людям. Вроде рудник открыть хотят.

—    На золоте ни столько получишь, сколько потеряешь. Радикулит замучит, да подагра,— отозвалась Варя.

—    Однако без золотишка не сидишь!

—    Тебе-то что за дело? Иль хочешь базарить, что сам босиком и голиком. Так я тебе и поверила. Мы с матерью всю жизнь «рыжуху» мыли. Грешно без нее остаться. Тут вот недавние успели карманы набить. Нам с тобой и вовсе грех голиком остаться.

Бондарев слушал внимательно. Глаза его забегали по мышиному быстро. Ведь разговор коснулся золота. Но, как начался тот разговор, так и погас. Люди не стали его продолжать. И замяли на самой середине. Игорь Павлович путем так ничего и не понял.

—    Мой младший на сухом ручье был. Говорит, стоит туда весной наведаться.

—   А что там? Золото? — вспыхнули глаза Бондарева.

—    Откуда оно там возьмется? Норка перекочевала. На капканы можно хорошо взять,— усмехнулся Федор одними губами.

—    А я слышал, Селиванов россыпи самородков нашел, да все крупные. Сдал, уехал на материк, теперь живет там, в потолок поплевывая.

—    Много чего говорят. Мы эту Колыму вдоль и поперек исходили. Кроме могил, да костей, ни хрена здесь нет. И я не верю о байках про золото. Откуда оно здесь? Ерунда! — скривился Федя.

—    А я от старателей слышал, кто сами золото добывали, что его тут видимо-невидимо. Вон стали могилу Юрке Липецкому копать, всего на два штыка, а дальше жильное золото. Сделали заявку, как дураки, и все золото пошло государству. Эх-х, лопухи! Я живо нашел бы, как его к рукам прибрать.

—    И куда б его дел? У нас был один такой умник. Тоже золото прижопить хотел. Десятку получил, сразу успокоился,— хохотнул Бондарев.

—    Ну, это безмозглый. Надо все с умом делать.

—   Тот тоже не без головы. А попался за самую жопу. Еще и теперь парится за жадность,— говорил Игорь Павлович.

—    А у нас тут мадама приезжала. Думала у нас, у местных, золотишко по дешевке скупить. Ну, мы ей хрен во все карманы напихали. У нас по госприемке дороже берут. Да и кто золото зимой добывает. Нет таких полудурков. Послали ее дружно, и пошли по домам. Ишь, выискалась краля. Захотела озолотиться по дешевке.

—    А сколько к нам бабы пристают. Даже к старухам. Гоним от себя сраной метлой, так все равно липнут, как мухи.

—    Федь! Ты помнишь, кто первый самородок нашел? — спросила Варя.

—    Юрка Платонов! Кто еще. Его враз на волю отпустили. Хороший самородок был. Почти полкилограмма.

—    Дорого за свободу заплатил,— качнул головой Бондарев.

—   Дурак! За свободу ничего не жаль.

—    Сколько лет за этот кусочек жили?

—    Если б жили! А если укоротили б? Вот то- то и оно. Что чем обернется, никогда не знаешь.

—    Все это так! Вот я слышал тут и алмазы находят, и серебро, и платину. А в руки редко кому дается. Капризные находки. Сами себе хозяев выбирают. Не идут в руки к первому встречному.

—    Знают себе цену,— усмехалась Варя и оглянулась на стук в окно.

Анастасия, протиснувшись в дверь, разулыбалась, увидев Игоря:

—    Что же не заходишь, голубочек? А я целыми вечерами тебя жду.

—   Я в отъезде был.

—    Вон оно как? Ну, заходи!

Игорь повернулся боком, словно чего-то не решаясь.

—    Настя! А я нынче в подвале зайца поймала. И не видела, как заскочил, морковку ел.

—    Это хорошо. Моя мать говорила, что это к здоровью,— ответила баба.

—    Вот только его и нет.

—   Анастасия, чего так долго не заходила?

—    Мешать не хотела.

—    Кому?

—    Ну, думала у тебя все состоялось с тем человеком, а ты все одна бедуешь.

—    Давно уехал тот человек. Надо вот письмо прочесть, второе прислал. Может, что путнее черкнул,— побежали глаза по строчкам:

—    Варя! Так ты что-нибудь придумала? Ведь скоро весна и я теряю терпение. К чему мне готовиться? К тебе или оставаться мне дома. Что посоветуешь, скажи честно. Я уже и сам на распутье. Ехать незваным гостем — неприлично. Набиваться в очередные ухажеры и того постыднее. К какому берегу мне причалить? Позовешь или прогонишь? От тебя, что хочешь жди. А так хочется быть вместе с тобой и никогда не разлучаться. Да и возраст у нас солидный, пора о семье подумать. Я устал один. Кажется, самое страшное наказание в жизни — это одиночество. Давай избавим от него друг друга и заживем совсем иначе. Как когда-то мечталось.

—    Пусть поют птицы, звенят ручьи, пусть смеются глаза и поют, радуясь, души. Мы прожили нелегкую жизнь, пусть ее остаток будет светлым и чистым, как улыбка солнца.

—    К тебе на Колыму скоро тоже придет весна. Пусть она внушит тебе хорошие мысли и мечты, пусть очистит душу от холодов и напомнит обо мне. Я постоянно думаю о тебе, вижу тебя, радуюсь каждому воспоминанию. Неужели ты совсем забыла меня. Такого не может быть. Мы с тобою обязательно должны быть вместе и жить счастливо. Я никогда не выпущу твою руку из своей. Ты — моя судьба и мое счастье. Напиши, черкни хоть пару строк на что мне рассчитывать, чего ждать.

—    Если надо, полечу за тобою на край света! Только не откажись и не отвернись. Я всегда буду с тобою — твой Аслан.

—    Опять зовет? — спросил Игорь.

—   Да!

—   Так чего медлишь? Собирайся!

—    Нельзя так мучить человека!

—   Дайте самой решить!

—    А чего решать? Твои девчонки все замужем. Детей, даже внуков имеют. Теперь тебе пора.

—   А мама?

—    И за нею присмотрим,— не выдержал Федя.

—    Поезжай. Хоть посмотри. Нельзя же вот так жить на Колыме безвыездно. Это с ума можно сойти.

—   А как я там без Колымы проживу?

—    Как все. Поверь, через год забудешь.

—    Нет, этого не может быть...

Варька долго колебалась. Ехать или нет, собрала весь багаж. Она аккуратно сложила одежду. Проверила косметичку. Все ли на месте. Стоит ли вызывать Аслана. Он, конечно, прилетит, удивленный и растерянный. Он поднимет ее на руки, заглянет в глаза:

—    Варька, решилась?

—    Как видишь! Ты задолбал!

—   А сама не хотела ехать?

—   Только из любопытства.

—    Варя! А я примчался, потому что люблю.

—    Все вы так говорите поначалу.

—   А потом?

—    Потом все меркнет!

—    Неправда! Даже земля нас не разлучит.

—    Кстати, а где мы будем жить? У тебя или на Колыме?

—    Колыму мы знаем оба. И ты, и я, каждый угол ее знаком. Поехали ко мне.

—   А если невмоготу станет в твоем раю?

—   Что ты хочешь сказать? — нахмурился Аслан.

—   Ты отпустишь меня на Колыму?

—    Почему? Если мне станет плохо у тебя.

—    Насильно держать не стану, даю слово. Только я уверен, роза цветет среди роз, в снегах ей не место.

—    Варя, ты все равно уезжаешь. Навсегда или на время, но покидаешь свой дом. Можно ли я поживу здесь во время твоего отсутствия. Я постараюсь понять Колыму и полюбить как ты. За порядок не беспокойся. Я буду поддерживать его, как хорошая хозяйка. И с Султаном сдружусь. Даю слово, не подведу тебя ни в чем.

—   А почему не хочешь возвращаться в свою газету?

—    Я давно уволился из нее. Евменович оказался злопамятнее, чем я, и не простил мне деда. Ну, а я просить не умею. Буду жить на свою пенсию. Авось хватит одному.

—   Да привыкнешь ли здесь? — удивилась Варя необычному предложению Бондарева.

—    Ничего, как-то приживусь. Ведь сумела ты стать колымчанкой. Чем же я хуже?

—   Это трудно, Игорь. Все красиво на словах. На деле сложнее.

—    Ничего! Я попробую. Может, получится.

Всю ночь писала Варя письмо Аслану. Ей не

хотелось свалиться на голову человеку внезапно или короткой телеграммой. А потому решила написать письмо.

—   Аслан! Я решилась и еду к тебе, как только получу телеграмму, что ждешь меня. Я не промедлю ни минуты. Главное, чтоб у нас с тобой все получилось.

—    Свой дом я оставляю на Игоря Павловича. Он будет жить, пока я не вернусь, а может все время. Тут как покажет жизнь. Я понимаю, что делаю глупость и кидаюсь к тебе как головой в омут. Но я тоже человек и очень устала от одиночества. Хочу быть с тобой — твоя Варя.

Через три дня, рано утром в дверь коротко и гулко стукнуло. Аслан стоял на пороге, не зная чего ему ждать.

—   Варя! Варюха! — подался вперед. Женщина, краснея, подошла, обняла за шею.

—   Варенька! Это все! Ты моя! — поднял как былинку на руки.

—   Твоя, Аслан! Остались только мелочи. Их сегодня уладим. Ты не беспокойся. Я сама. Это передача дома и увольнение с работы. Ты же подождешь два дня. Мы ждали дольше. А это мелочь...

—    Конечно, ты не верила, что я приеду.

—   Я не верила! Я ждала,— перебила Варя.

Сутулый, лысый Игорь Павлович проводил

за калитку Варю и Аслана. Они бежали к трассе. Скоро отойдет рейсовый автобус и тогда им снова придется ждать на холоде целый час. И хотя ветер уже не столь пронзительный и хлесткий, все ж до весны еще далеко. Даже Султан не хочет стоять во дворе, сбежал в дом. Он знал, что на улице может случиться всякое, а потому от всех соблазнов лучше спрятаться в теплом углу возле печки.

Вон и хозяева уходят. Куда это они. Надолго ли? Но ничего, они скоро вернутся. А пара людей спешно заскочила в автобус, помахала руками Бондареву и помчалась вперед к дальнему, неизвестному, к завтрашнему... Им верилось, что оно будет светлее и счастливее ушедшего вчерашнего дня.

День вчерашний... Каждый ли рад ему? Чаще случается наоборот. Люди почти всегда недовольны днем ушедшим и всегда думают, как сделать его лучше.

Вот так и Александр Евменович Иванов, просматривая свежий номер газеты, недовольно ворчал. Все ему не нравилось. Клише получилось тусклым, макет самой газеты невыразительным. И ко всему вдобавок две грубейшие ошибки на первой полосе.

—   Ну, что это за газета?! — негодовал редактор и швырял полосу по разным концам стола.

—   Глаза бы не смотрели на этот «блин». Морда у девки на клише получилась опухшая, кривая, как с глубокого будуна. И кто поверит, что она лучшая работница цеха. Она сама себя не узнает. А покажи ей спросония, заикой останется. Нет, надо с цинкографом всерьез поговорить, что это он сует в газету такие снимки. Их только и давать под рубрику «Их разыскивает милиция».

Все бы можно было стерпеть, но когда позвонили из сектора печати и прошлись по газете, не щадя редакторского самолюбия, Александр Евменович вышел из себя.

Там придрались ко всему. К клише и к тексту, к макету и к ошибкам. Вышло так, что хуже стенгазеты районную газету выпустил.

Позорили Иванова долго. Сказали, что в повторном случае Евменыча отстранят от должности редактора, что он перестал справляться со своими обязанностями.

А тут еще как назло старшего корректора поднесло. Та и ляпнула, как сдуру:

—    Поспешили вы Игоря Павловича уволить из газеты. Ну, и что с того, что выпивал иногда. Дело свое знал, ляпов не допускал.

Это переполнило чашу терпения, и Евменыч, отбросив строкомер и гранки, выскочил во двор покурить, чтобы не послать корректора куда подальше. Ведь она первая зудела на Бондарева, если тот выпьет, и требовала увольнения. Она у всех находила недостатки и ни с кем не общалась спокойно.

А тут Бондарев! О каком вся редакция гудела ульем. И чего к нему прикипелись? Дня не проходило, чтоб не склоняли человека. То он не побрит, не пострижен, то неопрятно одет, то от него идет нехороший запах.

Евменыч взял его работать, нюхают пусть другие,— курит человек, а руки дрожат. Ведь вот уже убрал, уволил мужика, расстались, даже не подав руки, так теперь найди его и верни обратно. Что за люди? Им сам черт не угодит. Извели, всю душу издергали. За кого считают мужиков? Ведь ясно и конкретно все было сказано. Как возвращаться к исчерпанной теме?

А тут еще ответственный секретарь мчится. Этому что надо? Ах, передовицу сократить надо. Ну, и сократи сам. Не должен же Евменыч каждую дырку своим носом затыкать. Пусть сами поймут хоть немного, как приходится редактору.

Только до обеда с десятком жалоб обратились. И все друг на друга. Как же они сами тут работали, эти взрослые люди.

Человек вернулся в редакцию выпить стакан чаю. И тут же набился полный кабинет сотрудников.

—   Уходите! Дайте побыть самому! — не выдержал человек и вскоре понял, как хорошо посидеть в тишине, когда никто не виснет на уши.

—   А с чего я так сегодня завелся с самого утра? Что передернуло, испортило настроение, что всего перевернуло,— начинает вспоминать человек. И вспомнил:

—   Конечно, Мишка! Дай ему велосипед, хоть лопни, именно сейчас, такой, какой он хочет. И чтобы с багажником, с фарой, со всеми современными причиндалами. Такая игрушка стоит прилично.

—   Нет! Это вовсе не велосипед,— это слова Игоря, сказанные на прощание. Он, будто знал и напророчил:

—   Сегодня ты меня гонишь. Не устраиваю тебя, выпиваю. Но, погоди, Сашка, недолог тот день, когда искать меня будешь. Но не найдешь. А если и сыщешь, не вернешь. Я тоже имею свое имя и достоинство. Я перед тобою на колени не встану. И знай, сам ты с газетой не справишься. Тебе ее поручили, как мне прокуратуру, а душа к ней не лежит. Нет ничего хуже заниматься не своим, нелюбимым делом. Скоро ты это поймешь. Я был маленьким винтиком в твоем большом колесе. Но без меня развалится все.

И повалилось... При Бондареве никогда не было ошибок в газете. Макеты не были столь неудачными, а клише откровенно безобразным. Никто не брал номер в руки с таким отвращением. И сам Иванов понимал, что лучшей газеты он не сделает.

В этот вечер он пропыхтел над номером до полуночи. Но и он получился корявым.

—   Почему-то первополосная информация вышла на второй полосе, клише оказалось перевернутым кверху ногами, а подпись редактора вообще отсутствовала.

—   Да что за черт! — выругался Сашка злобно.

И третий номер готовил целиком сам.

Нет, ошибок не было. Но газета смотрелась жалкой, вымученной. Не было здесь юмора.

А такую, переполненную официальщиной, кто читать будет.

Но Евменыч доволен, ни одного замечания не поступило. Может, и не понравился номер, но промолчали. Не к чему было придраться.

—    Эдак если каждый раз до утра стану просиживать над нею, надолго ли меня хватит? — посетовал Александр Евменыч, сунув очередной номер в папку.

А тут машинистка пришла, домой отпрашивается, жалуется на простуду. Из носа и глаз льет. Но кто будет материалы печатать. Евменыч накричал на нее, отправил работать, та со слезами вышла из кабинета. Сам за корвалол схватился. Нет, не прет работа, хоть лопни. Сколько сил в нее не вкладывай, все в пустую. Нужно найти Игоря.

—    Но что я ему скажу? Не справился, не получилось? Засмеет черт лысый. Так и скажет:

—   Я тебя предупреждал.

—    И что ему отвечу? Ведь ехать за ним придется на Колыму. Это не ближний свет. А что если дать телеграмму, чтобы срочно позвонил в редакцию. Он поймет, в чем дело, и конечно позвонит.

Утром Игорь Павлович и впрямь позвонил Иванову. Узнав в чем дело, хрипло рассмеялся.

—   Да кто тебя знает, сегодня зовешь, а завтра опять увольнение предложишь?

—    Игорь! Приезжай без торга, все будет нормально. Кто старое вспомнит, тому глаз вон. Короче, говори, когда тебя ждать?

Бондарев не промедлил. Он прилетел на третий день и сразу с пожитками пришел в редакцию.

Корректоры и типография, увидев человека, сразу обрадовались, как подарку. Только сам Игорь Павлович не выглядел довольным. Он как- то осунулся, похудел. В этот день у них с Ивановым состоялся в редакции свой мужской разговор:

—   Игорь, вызвал тебя из-за производственной необходимости. В газете ты разбираешься лучше других. Но пьешь без меры. Так не пойдет. Выбери что-то одно.

—   А ты мне условий не ставь. Ни я тебя, а ты меня звал. Так что кончай диктовать. Мы теперь с тобой в равном положении. Мне есть куда уехать без возврата. Я прибыл выручить тебя, а не выслушивать твою ерунду. А потому заглохни, давай вместе исправлять твою срань,— ответил заносчиво.

Целых два месяца работали мужики без сбоев. Выпустили не один десяток газет, мотались в командировки, уставали, ночевали прямо на подшивках газет. А утром, глотнув по стакану чаю, снова мчались в путь или садились за материалы. О поездке на Колыму никто не вспоминал. Случай не выдавался. Мужчины работали сутками. В эту газету никто не хотел ехать работать, все знали, что оклады здесь самые низкие, условия самые дрянные. Коллектив неподъемный, одни старики. Их в командировку силой не выгонишь.

Вот и тянулись эти двое за всех разом. Писали с утра и до ночи. Сами печатали, вычитывали, макетировали, а далеко за полночь шли домой, угадывая улицу по домам.

—   Слушай, Сашка, здесь все как на Колыме. Одного не хватает — волков. Да еще магазинов нет, где в позднее время можно купить кусок хлеба. Вот жизнь дурацки устроена. Когда хлеб есть, жрать неохота, и наоборот.

—    Слушай, Игорь, пошли ко мне домой. Пусть не ахти что сыщем в такое время, но по стакану чаю выпьем, хоть согреемся малость. Раскладушку тебе дома найдем,— впервые пригласил Иванов Бондарева домой. Тот категорически отказался, сославшись на то, что сильно храпит ночами и никому не даст уснуть.

Иванов для виду посетовал, но про себя обрадовался отказу. Решив, что беспокоить домашних в такое время не стоит.

Оба разошлись по своим домам. Евменыч уже через полчаса спал крепким сном, а Бондарев снова писал материал для газеты. Уснул он, когда стало светать.

Игорь Павлович молчал Евменовичу, что все это время он переписывается с Варей и Асланом. Он предупредил их, что съехал с их дома, ключи и Султана отдал Федору, попросил не обижать волчонка и даже дал денег ему на кости.

Варя в ответ написала, что очень скучает по Колыме. И хотя новое место действительно прекрасно и живописно, все ж оно для нее чужое и не ложится теплом на душу.

—   Аслан очень заботится обо мне. Но и его раздражает моя постоянная хандра. Все мне здесь не то и не так. Все тут есть, всякие фрукты и овощи, но нет нашего, северного. Нет наших просторов, чистого с морозом воздуха, студеной ключевой воды, нашего неба и моей избы, где все знакомо до мелочей. А самое главное, не хватает могилы моей матери. Мне не с кем поговорить, поделиться и посоветоваться. Я словно девчонка заблудилась в большом, дремучем лесу, где все люди говорят на разных языках, и мы совсем не понимаем друг друга.

—    Игорь Павлович! Живя среди людей, я продолжаю оставаться одинокой. Я никогда не была такою сиротой на Колыме. Как это ужасно. Такое наказание не по мне. Чувствую, что я такое долго не выдержу Что делать? Каждая птица живет в своем гнезде и не меняет на другое. Я первая совершила глупость и теперь раскаиваюсь. Я понимаю, что мне надо уезжать, пока жива. Со мною происходит что-то непонятное. Мне не хватает того, что не понимают другие. Я схожу с ума по Колыме. А она так недосягаема и далека. Как объяснить все Аслану? Он, конечно, не поймет и назовет сдвинутой. Я попала в золотую клетку, какая жжет, но не греет душу. Я хочу быть счастливой и не могу. Не хватает главного, то, без чего человек перестает быть человеком.

—    Может, вы поймете меня, но я-то поняла, когда вы сказали, что среди людей можно остаться очень одиноким. Это я испытала на себе и никому такого не пожелаю. А у нас на Колыме теперь цветет весна. И даже погост весь в разноцветье. А меня там нет. Хотя так хочется попасть туда и никуда не уезжать. Я слишком мало ценила то, что имела. Мое одиночество было радостью. А я послушала чужой щебет и улетела. Как это глупо. Но я вернусь к себе домой. И никогда не сменю свою Колыму, ее горы, реки, леса на любые красоты мира. Красот на земле много, а Колыма одна.

—    Вы сами прожили там много лет и как никто другой поймете меня. Да, я хочу домой и вернусь, во что бы то ни стало.

—    Ну, пройдет у тебя эта ностальгия, девочка. Если ты забеременеешь от Аслана, ты поймешь, что ребенка лучше растить на юге, в теплом климате, на свежих овощах и фруктах, а все остальное придет со временем. Твой ребенок не должен нуждаться ни в чем. А когда увидишь его улыбку, забудешь все.

Эти письма Игорь Павлович прятал очень далеко, чтобы никто даже ненароком не коснулся их и не прочел. Он ждал, как будут развиваться события дальше.

Евменыч и не подозревал об этой переписке. Он был уверен, что у Вари с Асланом все здорово и хорошо сложилось.

Варя уже несколько раз побыла в гостях у девчонок. Всех навестила, с каждой пообщалась, поделилась. Все ей советовали одно, держаться семьи. Ведь нынче приличного человека найти не так легко. К тому же и претензий к Аслану нет.

—    Соскучилась по Колыме? Это бывает. Но со временем пройдет. Главное — родить ребенка. Тогда все встанет на свои ноги и получится семья.

—   Дети —основа!

—   Роди и поймешь, что никуда не уедешь от Аслана. Он родным станет.

—   Чего ей, дуре, не хватает. Забыла, как мантулила на той же Колыме? Как издевались над матерью, как чудом выживали. Любить свою могилу, она просто психопатка. Надо любить жизнь! — обрывала Ирина.

Но во сне снова и снова видится Колыма. Ослепляет сверкающим снегом, смотрит любопытными, лупастыми звездами, пронизывает весенним ветром. Как хороша она весенней ночью, наполненная запахами цветов, подсвеченная луной, она кажется взятой из сказки. Ведь нигде больше нет такого простора и тишины. Только у Колымы, она забрала себе все: и величавость, и широту, и торжественность. И тихую, едва слышную мелодию трав и цветов. Она одна такая, потому не отпускает от себя человеческие сердца и души.

Не каждый поймет ее и полюбит. Не всякому раскроет Колыма сказочные красоты свои, не всем покажет очарование своих ночей. Она знает, кому дарить даже самую малую каплю своей красоты.

Игорь Павлович и сам скрывал и тщательно прятал от себя это несносное чувство тоски по Колыме. Он ли не знал ее! Именно потому, частенько среди ночи он уезжал в зоны на срочные вызовы, хотя мог до утра отсидеться дома, выспаться как человек в мягкой, чистой постели. Но нет... Он снова забирался в жесткий, неуютный УАЗ и мчался наперегонки с ветром и снегом в какую-то отдаленную зону, где зэки снова устроили бунт и его надо было срочно погасить. Да все потому, что не хотелось лишний раз прибегать к грубой солдатской силе спецназа. Он знал, зэки его послушают, бунт прекратится, и чьи-то жизни уцелеют. Чьи-то матери дождутся своих сыновей, и Колыма не запестрит свежими могилами. Он ехал наперекор ночи, пурге и снегу, чтоб снова кого-то спасти, удержать в этой жизни, чтобы и они увидели по весне цветы и траву, чтоб, дожив до воли, оглянувшись на Колыму, не проклинали, а вспоминали с благодарностью. Ведь пройти пешком через смерть столько километров, дано не каждому. И оглянувшись, сказать:

—   Спасибо, что сберегла...

У Игоря Павловича с утра было хорошее настроение. Он вдруг почувствовал бодрость во всем теле, размялся и, замурлыкав себе под нос «Шотландскую застольную», решил отдохнуть сегодняшний день, не выходя никуда из квартиры. Он, как всегда, вспомнил Варюхин дом на Колыме, порадовался, что живет на Камчатке, где морозы слабее и снегу поменьше, вдобавок здесь уже начиналась весна. Таял снег и на деревьях появились первые почки. А значит, скоро будет тепло.

Бондарев полез в почтовый ящик и там нашарил конверт. Он так давно не получал писем от Вари, что несказанно удивился.

—   Игорь Павлович! Извините, что так долго задержала с ответом. На то были свои обстоятельства. Мне просто не верится в чудо, какое со мною случилось! Я наконец-то забеременела. Проверилась у всех врачей города, диагноз подтвердили все. Представляете, какое это счастье для меня. Честно говоря, я уже не верила, что способна на такое. У меня будет малыш!

—   Аслан от радости на уши встал. Он, конечно, хочет сына. А я—дочку. И уже имечко ей придумала — Снежана. Это в память о Колыме. Врачи не советуют везти ребенка на Колыму. Говорят, что перемена климата может плохо отразиться на здоровье, и рисковать еще совсем хрупким ребенком крайне опасно. Я и не собираюсь это делать. Все ж ребенка хотела много лет. Вот когда вырастет до взрослого, тогда поговорим.

—   Аслан ни о какой Колыме слушать не хочет. Он таскает домой всякие соки и фрукты, заставляет их поедать ведрами, возит меня в горы и на озера, чтоб дышала чистым воздухом. Он стал таким заботливым, как будто забеременел он, а не я. Уже заранее покупает приданое, всякие коляски и койки, даже игрушки. Я не узнаю его. Но с другой стороны это очень приятно. Он даже пинеток купил целую сумку. Короче, готовлюсь стать мамкой. Это так здорово.

—    Врачи не советовали рожать. Говорили, что в таком возрасте родить крайне опасно, может появиться дитя с болезнью Дауна, а это мука на всю жизнь. Но Аслан никого не стал слушать и запретил даже думать об аборте. Велел рожать такого, какой получится, и я с ним согласилась. Уже прошла половина срока. Ребенок зашевелился. Аслан всякий день слушает его и зовет скорее появиться на свет. А вчера принес трехколесный велосипед и ванну для купания. Игрушек приволок целый угол. Каких только нет. И все мало. Мне кажется, он будет очень заботливым отцом. Аслан уже теперь не дает поднять ведра воды, буханку хлеба, даже готовит сам или приносит из ресторана. Я никогда не думала, что мужчины могут быть такими.

—    Когда я заговорила о Колыме, что ребенка надо растить в здоровых, северных условиях, он чуть с ума не сошел. Даже слышать ничего не захотел и велел закрыть эту тему навсегда.

—    Игорь Павлович, даже на время привезти ребенка на Колыму он мне не даст. Это я и сегодня понимаю. Аслан трясется над ним неродившимся, что будет, когда он появится. Он каждый вечер водит меня гулять и дышать свежим воздухом. Заставляет тепло одеваться, чтобы не простыла. Не дает пить холодную воду и соки. Короче, следит за мной, как привередливая бабка. Мне с ним и легко и трудно. Никакой самостоятельности, все под его контролем, а он случается жестким. Ну, да ладно, как-нибудь дотерплю оставшееся время.

—    Игорь Павлович, вы написали мне, что Султана отдали Федору, и он сдружился с его волчатами. Они вместе едят, играют, их вместе выгуливают, и Федор собирается вскоре всех троих выпустить на природу, жить в стае. Но не рано ли Султану. Он трусоват, вряд ли выдержит такую резкую перемену Он слишком домашний и в стае Султана могут сгрызть. Он не умеет драться и постоять за себя. Не зря ли Федор торопится с Султаном?

—    Его волчата более подготовлены. Выросшие вдвоем, они всегда станут защищать друг друга. А кто защитит моего? Мне будет бесконечно жаль, если его разорвет стая. Он еще мал и слаб. Я прошу вас, позаботьтесь о нем. Пусть у него не останется плохой памяти о людях. Он очень неприхотлив в еде. Выгуливать его надо только два раза, утром и вечером — на ночь перед сном. Все остальное время сидит в доме, без скандала и крика. Думаю, через год мы приедем все втроем и тогда решим, как поступить с Султаном. Если он достаточно вырастет, можно попробовать отпустить его в стаю. Но пока это рано делать.

—   Игорь Павлович, извините, что я навязываю свои заботы. Но вы как никто понимаете, что Султан для меня не простой волчонок, а и мой друг, потому, конечно, беспокоюсь о нем.

—   Хотелось бы знать, как ваше здоровье, как клеится работа? Получается ли с Ивановым. Знаю, были у вас свои трения. Может теперь они сгладились. Вы человек мудрый, сдержанный, сумеете взять в руки любого. Было бы желание.

—   Если с Евменычем не сладится, уезжайте на Колыму. В моем доме вам будет тихо и спокойно. Никто не зависнет над головой. Пишите, какие новости у вас. Передавайте приветы всем нашим знакомым. Я вас всех люблю и помню. Варя.

—    Ну, вот видишь, кто-то и меня любит, нежные письма шлет. Не ругается, не гонит, не называет лысой задницей. О радости своей мне первому сообщила. А это здорово! Ребенка ждут. Хотя обоим за сорок, а не боятся рожать. Главное, думают о продолжении жизни. Правильно, Варя! Никаких абортов! Рожай и точка на всем. Мальчонку или девчонку родишь, какая разница. Это ваш ребенок. Каким вырастите, таким будет, лишь бы вырос хорошим человеком.

...— Хороший человек... Вспомнился Игорю совсем юный Аслан. Сколько же ему тогда было? А ведь привезли на расстрел. Ему, Бондареву, оставалось поставить подпись на приговоре и отдать в спецчасть. Но что-то удержало. Смутил уж очень юный возраст парня. Решил сам съездить в зону, поговорить с глазу на глаз. Нелегкое это дело — вытащить на общение человека, какой разуверился во всех. Понял, где прячется корень зла. И стало по-человечески жаль. В таком возрасте жизнь еще не начата, а тут уже и заканчивать.

Он словно проговорился, что машина во дворе загружается тряпьем и едет в Магадан. Дал возможность нырнуть в кузов. Не воспрепятствовал, когда грузовик прошел «запретку». Он все знал, но не помешал. А вскоре Аслан снова появился перед Бондаревым и снова с пометкой: расстрелять.

На этот раз он убежал. Их пытались поймать, но не получилось. Ночью поднялась пурга и замела все следы и тропинки.

Куда делись беглецы из зоны, охрана недоумевала. Они, словно испарились. Следы были тщательно засыпаны махоркой, и собаки не смогли взять след, остановились беспомощно. Из глаз слезы ручьем.

—   Лучших поисковиков испортили козлы,— ругала беглецов погоня. Те сбежали из Хабаровска и вынырнули в Прибалтике.

Пять лет прожили там спокойно. Никто их не тревожил и не дергал. Но подошли к концу деньги, и снова надо было идти на промысел.

И снова Колыма. И снова приговор: к расстрелу. Даже в газете дали, что приговор приведен в исполнение.

Плакала старая бабка всю ночь. А под утро Аслан приснился и спросил:

—   Ну, чего живого хоронишь? Вот он я! Но пока к тебе прийти не могу. Обстоятельства мешают. При первом случае свидимся. Не реви за упокой, молись за здоровье.

И, правда, живой остался. Был и последний, четвертый случай. В этот раз по амнистии вышел и решил завязать с фартом. Ушел в откол, устроился на работу. Даже женился, завел детей — двух дочек. Но не повезло. Семья не состоялась.

Как изменился человек с тех лет. Возмужал, поседел, раздался в плечах, но в глазах все горел тот же неукротимый огонь.

Сколько бы лет ни прошло, Аслан мало менялся и оставался узнаваем. Бондарев, зная о нем все, ничего не стал говорить Варе о человеке, зная, что этот не скроет, расскажет о себе сам.

Прямо в могильнике своих родителей усадил Варю на скамейку рядом и сказал:

—   Хочу рассказать тебе кое-что о себе. Соврать или приукрасить хоть что-то не даст прах моих самых дорогих людей. Может, поймешь. А если нет, расстанемся навсегда.

Он долго рассказывал Варе, как навсегда забрали из дома его родителей, оставив со старой бабкой без хлеба, без копейки денег. Как пришлось выживать, мучаясь от голода и холода, как отчаявшись, связался со шпаной, бывал на Колыме, приговаривался к расстрелу, как бежал и попадался вновь.

—   Теперь я свободен. Не ходит по моим следам милиция и прокуратура. Я работаю и получаю неплохо. На жизнь хватает. Неувязка получилась в другом. Не повезло с семьей. Я давно завязал с выпивкой и наркотой. Построил дом. Купил квартиру дочкам. Они учатся в институте, живут с матерью. С женой мы разведены. Она ко мне не приезжает.

—   Но женщин ты имеешь?

—   Они есть. Но их может не стать. Смотря, как сложится жизнь в дальнейшем. Я не связан и не привязан ни к одной. Никому ничем не обязан,— взял ее руку в свою.

—    Решайся! — предложил человек тихо.

Тогда Варя ничего ему не сказала. Она не ожидала столь необычного и поспешного решения. А Аслан становился все настойчивее.

Игорь Павлович, да и Евменыч, видели изменившиеся отношения Вари и Аслана. И хотя те пытались скрывать, пожилые люди умеют многое видеть по глазам, улыбкам, нечаянным жестам. Так случилось и здесь, оба не случайно ушли ночевать к соседке.

Но напрасно. Варя с Асланом не спешили. Они часами могли говорить о всякой чепухе. Но завести разговор о главном не решались.

Только однажды Аслан спросил:

—    Варя! Ты любишь?

—    Зачем это тебе?

—   У тебя есть мужчина?

—    Нет никого.

—   А у тебя? Ведь ты женат?

—    Был женат, но разведен.

—   Ты любил ее?

—    Видишь ли, по нашему обычаю женятся на том, на кого указал старший. Я поступил как все. И женился. Но впервые моя умная, мудрая бабка ошиблась и сама это признала. Такое для нее настоящее горе. Хотя особого ничего не случилось. Дочки учатся. Я не привел им малолетним мачеху, дал вырасти, стать взрослыми, самостоятельными, теперь пора подумать о своей семье.

—   А жена? Как она отнесется к нашему браку?

—   У нее развязаны руки. Я не запрещал ей завести вторую семью. А может, она давно ее имеет, мы не общаемся очень давно.

Войдя в квартиру Аслана, Варя сразу поняла, что тут нет хозяйки. На мебели, на коврах — слой пыли. Аслан, приметив беспорядок в доме, густо покраснел. Взял тряпку, начал протирать пыль. Варя взяла у него тряпку, Аслан пошел накрывать на стол. Пока женщина убрала в комнатах, хозяин накрыл на стол, пригласил присесть.

Чего ж тут только не было. У Вари разбежались глаза:

—   А ты хороший хозяин,— похвалила человека.

—   Так и гостья особая,— отозвался гордо.

—   Варя! Я всеядный, но поесть люблю вкусно.

—   Я мало, что умею. Сам знаешь, жила на Колыме, там почти ничего не растет.

—   Было бы желание, научишься.

—   У нас все просто, набрал консервных банок, открыл их, выложил на тарелки, тут тебе и обед и ужин, все что хочешь,— рассмеялась женщина.

—   Неправда! Я у тебя грибы ел, очень понравились. А какие котлеты! Во рту тают!

—    Это не проблема. Короче говоря, стол мы с тобой сообразить сумеем, краснеть не придется.

—   У меня дочки хорошо готовят. Захочешь, всему научат. Через год кабардинкой станешь.

Аслан долго рассказывал, как его учила готовить бабка и всегда говорила:

—    Помни, внук, ни в чем не будь зависим от бабы. Особо в еде. Это дело капризное. Всегда уважай в себе мужчину. Что захотел, то сделал, что захочется, то и поел. Так всегда должно быть в семье.

Аслан теперь не задерживался с работы. Едва заканчивался день, он торопился домой, где его ждала Варя. Человек всегда интересовался ее самочувствием, спрашивал, в чем нужна его помощь, спешил в магазин за продуктами, выносил ведра в контейнер, делал все неотложные дела и только после этого садился за стол ужинать.

Уж так получилось, что мужчины, побывав вместе на Колыме, сдружились и нередко перезванивались. Вот и в этот раз, едва Аслан взялся за ложку, зазвонил телефон. Федор попросил к телефону Варю и сказал:

—    Ну, что? Поздравляю тебя, Варюха, бабкой стала. Аж шесть внуков подарил тебе Султан. Все как одна капля в него. Вот тебе и тихий пострел. Волчица каждый день за жратвой приходит и не боится. Из рук жрет и еще просит. А куда деваться, сосут. Один очень смышленый растет. Его кинолог для себя наметил. Говорит, что толк получится. Знаешь, он на махорку не реагирует. Прет напролом как танк. Хорошие деньги за него дают И уже мясом подкармливают. Но он пока только меня слушается. Разрешаю— берет, запрещаю — отходит. Ну, а другие в охоту ударились, лис, зайцев, горностаев берут. Этих охотники уже присматривают. Одно плохо, что поймают, то сожрут вместе со шкурой. Но это ничего, израстутся, пройдет жор.

—   Дома у меня был? Все ли там в порядке?— спросила Варя.

—    Не беспокойся. Там время от времени убирает Елизавета, поддерживает порядок. Султан хотел всю свою ораву там поселить, да баба не пустила. Рычали на нее хором. Маленькие, а уже злые, как черти.

—   Это хорошо! — порадовалась Варя.

—   Так что, отдаем кинологу щенка?

—   Если есть с него толк, отдавай. Пусть способности развивает.

—   Да, дом твой они сторожат, никого не пускают. Даже Елизавета с трудом проходит. Во, расплодились змеи. Когда сама приедешь, как в дом войдешь? — смеялся Федор, добавив:

—   С неделю назад старого оленя пригнали. Тот видно совсем древним был. Возле твоего дома его сожрали. Моим ни кусочка не перепало. Все сами слопали. Эти дружбы не понимают. Попытался отнять, не получилось. Такой отпор дали. Прогнали от туши. Вот и вырастил деток. Они из зубов рвут.

—   Звери! Что ты хочешь?

—    Варь, а когда тебе рожать?

—    Врачи говорят через месяц.

—   Ты хоть позвони, кто появится и имя! Мы тут на Колыме рождение отметим.

—   Хорошо! Сообщу!

—   Игорь Павлович в отпуск собирается в твой дом. В своем поселке ему не сидится. Говорит, что там себя плохо чувствует. Сердце барахлит. К тебе лечиться приедет.

—    Пусть едет. Поместимся.

—   Так ему и передам.

—   Я сама ему напишу!

Варя не промедлила. И как обещала, написала Игорю письмо. Предложила приехать на все лето отдыхать, сколько захочет.

Человек долго сидел над письмом. Гладил, много раз перечитывал. А в душе дрожала задетая струна. Вот и его простили. Пусть пока одна, к другим еще не обращался. Но ведь это

здорово, что одним грехом стало меньше, что не клянут его Варя и мать. Отпустили вину с его души, не ругают, не поминают злом.

Игорь Павлович смотрит в окно. По улице идет пьяненький мужичонка. А что ему, он никому не давал слова завязать с пьянкой. А Игорь обещал Иванову. Уже четыре месяца на зуб не берет. Ох, и тяжко это не сделать даже глотка пива. Евменыч враз почует. У него нюх, как у собаки, не скроешь и не спрячешь. А тот обязательно подковырнет, съязвит при всех, у него о мужской солидарности никакого понятия. Другой бы промолчал, но не Сашка.

А выпить так хочется. Ну, хотя бы глоток вина под селедочку, да с черным хлебом, но что поймет Иванов? Он целыми днями чай дует. Фу, какая мерзость...

Игорь выходит во двор. Там печатники соображают на троих. И селедка уже почищена, хлеб порезан. Осталось только в магазин сбегать. А он напротив. Бери и отводи душу. Но Иванов... Этот все увидит из своего кабинета. От него никуда не денешься.

Человек убегает в свой кабинет. Как бы ни было, неохота получать замечание.

До конца дня еле досидел. Зато после работы первым делом в магазин зашел. Взял то, о чем целый день мечтал. И только повернул к двери, навстречу Евменыч. Глянул на покупки Бондарева, ехидно усмехнулся.

—   Что? Не выдержал?

—   А у меня повод! Серьезная причина!

—    Какая? — вылупился Евменыч.

—    Беременность! — ответил Бондарев с гордостью.

—   От кого? — отвисла челюсть у Иванова.

—   От Аслана у Вари!

—   А ты причем здесь?

—   Я радуюсь! Пусть родится здоровым и без проблем. В их годы это подарок.

—   Детки — не всегда подарок. Вон я только в дом захожу, одолевают проблемами. То одно им купи, то другое. Компьютер только купили, он уже устарел. Теперь ноутбук им подай. А знаешь, сколько стоит? Окосеешь поневоле. Да ладно бы только это. Скоро без штанов оставят и скажут, что так теперь модно ходить. Вон, как моя соседка, всего одну дочь имеет, а лестничную площадку вышла убирать без трусов. Вся жопа в шнурках, а впереди лоскут. Назвала это стрингами, сказала, что модно. Вот я думаю, а если б у нее вторая дочь была, она совсем бы совесть потеряла с этой модой?

—   Ну, это твоя соседка! Мои нормальные.

—   А что? Варька и впрямь беременная?

—   Такой амбал, как Аслан, разве не заделает в натуре?

—    Ну, это дело путем отметить надо,— согласился Евменович и поплелся следом за Бондаревым.

Тот чуть не скулил от досады. Ведь совсем иначе планировал вечер. Хотел провести его в одиночестве, со смаком. А тут Сашка прицепился. Самое малое, полбутылки выжрет и половину селедки сожрет. Самому на всю ночь хватило бы. А с этим на час. И развезет про газету, слушай его треп.

—   Эх-х, кто-нибудь позвал бы Сашку, но на пути как назло никого.

—   А ведь Варька собирается ребенка на следующий год на Колыму привезти и там растить,— сказал Игорь Павлович.

Евменыч даже остановился, глаза стали круглыми, как шарики.

—   Да она что? По фазе поехала? А куда ее Аслан смотрит? Годовалого на Колыму? Стебанулась баба! Нет, я не против закалки, но не до такой степени! Мой сын все детство в Москве прожил. И лишь после школы на Камчатку приехал. Но это же Колыма!

—   Они родители, им решать,— ответил, войдя в подъезд.

Между тем Варя написала всем своим девчонкам о беременности и те вздумали навещать, поддерживать подругу морально. Им казалось, что в свои годы Варька банально боится рожать. А потому в доме Аслана постоянно крутились чужие люди. Даже самим в просторном доме места было мало. Все время кто-то натыкался друг на друга.

Варвара пыталась много раз намекнуть, что излишня забота ни к чему. Но подруги делали вид, что ничего не понимают и продолжали менять одна другую.

Они делились опытом, что-то советовали. Готовили, убирали, стирали, не давая Варе прикоснуться ни к чему.

—   Ты не трепыхайся, вынашивай малыша, рожай его, а все остальное сделаем без тебя,— говорила Ирка.

—   Нет, вот когда я рожала, свекровь запрягала меня, как ломовую лошадь. Я работала до последнего дня. А свекруха подгоняла:

—   Давай, крутись шустрей, родишь легче!

—    И, правда, сына едва успели в пеленку поймать. Во, торопыга мой малец,— хвалилась женщина.

—   Послушай, Игорь, а ты помнишь свою мать? — спросил Евменович.

—   Смутно, но помню. Она всегда что-то делала, крутилась на одной ноге. То полы моет, то картошку чистит, корову доит, у печки возится, распрямившуюся и не видел. Даже в койке, свернувшись калачиком, спала.

—   А чего ты об этом спросил?

—    Мы часто матерей забываем. И я свою тоже. Зато когда их не станет...

—   Моей уже давно нет.

—   От чего умерла?

—   Рак скрутил.

—   А мою сердце подвело. В один миг ушла. Мы даже не поняли и не поверили.

—   Я свою как теперь помню.

—   А мне знаешь, что кажется, в душе человека тогда наступает Колыма, когда он теряет самого дорогого человека. Какого до смерти не забыть. Вот у меня такое случилось, когда умерла мать. До сих пор не забуду. Это неправда, что время лечит. Оно глушит боль, но не более того. Отца я не так помню. А и то больно. Знаю, что без вины убит. И в том твоя вина есть. Не отрицай. Это ты оставил меня и всех нас без хлеба. Я уж не говорю о прочем. Ты обокрал и ограбил, отнял у меня детство. Как смогу простить такое, как забыть? Нет, Игорь, то не просто беда, это горе, какое не продышать. И простить, забыть все — нереально.

—   Сашка, мне приказали. Ну, был бы на моем месте другой, тебе было бы легче?

—   Нет! Но с ним бы не сидел за одним столом.

—   Хорошо, я уйду, чтоб не давить тебе на нервы.

—   А куда пойдешь из своей квартиры? На Колыму? Там ты перед всеми виноват. Кто тебя простит там? Не тешь себя пустыми надеждами. Отнятая жизнь дороже прощения. И не лукавь. У каждого погибшего осталась родня. Ты ее спроси!

—   Колыма большая, всех не спросишь.

—   Не верь пустым словам. Пока горе сидит в сердце, в нем живет Колыма. А ее извинением не оживить.

—   Знаю, Сашка. Но что мне делать?

—   Реже напоминать о Колыме. Забыть о ней и гасить эту память в других сердцах.

—   А знаешь, Варя добрее тебя. Она забыла и простила. Да и не только она. Вон девчонки — ее подружки, их мужья, соседи Вари, да тот же Аслан. Разве они не такие же люди, или меньше пережили? Ну, скажи, чего хочешь, чего добиваешься от меня?

—   Я уже ничего не хочу. Ты и так наказан самой крутой мерой. От тебя все отворачиваются и презирают. Разве ты этого не замечаешь. У тебя нет главного — уважения. Ты продал свое имя за должность. А чего она стоила? Ты и сам ею не дорожил.

—   Сашка, она мне стоила жизни. Ты тоже не любишь свою работу. Но корпишь, делаешь, хотя она не дается, ты ломаешь себя и делаешь все через силу, разве я не вижу?

—   Ты знаешь, мне так спокойно было на Колыме без ваших моралей и нравоучений. Я там был простым мужиком, где меня никто не знал.

Разве что волки. Так их совсем не интересовала моя должность. Но как часто та волчья стая напоминает мне человечью свору. Той дай укусить побольше. И чем сильнее достанет, тем больше радости. Это особенность звериной натуры, потому, удивляться нечего.

—   А ты не такой? — прищурился Иванов.

—    Нас Колыма разделила трассой. А потому, мы очень разные. Были умирающие, какие верили, что прожили жизнь не зря и умирают не впустую, а есть и те, что выйдя с Колымы, все равно хнычут. Им всего мало. Даже того что выжили. Им, что ни дай, все плохо. И во всем виноваты Бондарев, Колыма, еще сотни других, но не реальные виновники, такие как Ленин, Сталин, какие использовали нас, как мишень или щит. Им наплевать, сколько нас убьют, лишь бы уцелеть самим. К сожалению и ты мыслишь этими же категориями. Не хочешь задуматься и копнуть глубже. А ведь помнишь ту землянку и простынный плакат на ней «Слава великому Сталину!». А разве не по его слову их притащили сюда? А славят, несмотря на холод и голод. Потом хоронили всем миром. Ехали, давились в поездах, никто их не заставлял, как и не вынуждали весь народ плакать. Попробуй теперь заставь это сделать по нынешним. Хоть луком глаза натри, ничего не получится. Или вели в бою закрыть грудью пулемет. Он сначала страховку сторгует, выговорит себе квартиру и дачу, всем правнукам бесплатное обучение в ВУЗах и ляжет на пулемет не грудью, а спиною, чтоб видеть, как выполняются договоренности. Теперь уже нет дураков. И за голую идею никого ни на что не уговоришь.

—   А тогда были субботники, демонстрации и палкой на них не собирали люд.

—    Это только мне не вешай на уши,— взбрыкнул Евменыч.

—    Но плакать по Сталину не заставляли в день похорон. И снижения цен были. И за награды фронтовикам платили.

—    Ну и миллионы на Колыме полегли. Руки дармовые, что скрывать, а гибли пачками. Кто их посчитал. До сих пор их количество неизвестно. Много и все на том. А ведь это жизни...

—    Кто пошел бы в бой за Ельцина? Ну, разве какой-нибудь психопат. Или за углубленного Горбачева? Да никто их имени не вспомнит через пяток лет. А за Сталина в бой шли и погибали, с ним немцу шею свернули, атому сделали. С ним из разрухи и голода вылезли. А эти чем отличились? Налогами, поборами, взятками? Нет, по мне правильно как тогда было. Политбюро годами на своих местах сидело. Всяк за свое отвечал головой. Не менялись законы, как карты в колоде. Не стоили лекарства дороже пенсии. Не была медицина и обучение платными. Ведь для своей страны специалистов готовили. А теперь что происходит? Даже школьную форму отменили. Ходят в школу как на маскарад. Да при Сталине за такое!

—   На Колыму? — прищурился Евменыч.

—   А я ее козлами марать не стал бы. Для меня Колыма чиста! Там невинные!

—   О-о! Сам признал!

—   А я и не отрицал. В любой работе есть свой сбой. Но нельзя огульно чернить все. Отбор нужен, разумный и честный, чтоб не блудил человек по жизни, как в потемках. И никогда не забывал, зачем и кем произведен на этот свет. Богом, а не обезьяной! С этим согласятся все. Тогда всяк себя уважать начнет снова.

Глава 8. ЧЕЛОВЕК ИЗ ПРОШЛОГО

Игорь Павлович работал в газете, сколько позволили нервы и терпение. Он уже давно не обращал внимание на язвительные замечания сотрудников редакции.

До глубокой ночи в его окне горел свет, и никто не знал, чем занят человек в такое позднее время. Он пишет или спит при свете, строили догадки досужие языки. Бондарев на эти вопросы не отвечал, словно не слышал их.

Иногда, когда на улицах поселка становилось совсем темно и пусто, он выходил из дома совсем один. Шел куда-нибудь без цели, гулял, дышал ночным воздухом, не рискуя нарваться на случайного встречного. Он даже напевал. Ему никто не мешал, и Бондарев был счастлив в своем одиночестве. Оно его не угнетало. Но порою, замедлив шаг, присаживался на чью-то скамью, курил, сидел долго, думал о чем-то своем. Домой идти не хотелось, и человек по- своему коротал время.

Он думал о жизни, о прожитом и предстоящем. Раньше об этом не задумывался. Ну, прожит день, и ладно, теперь иное одолевало:

—    И зачем я скоротал этот день. Ни радости, ни удовольствия не получил. Не встретил ни одного интересного человека. К чему время проканителил? Вот так и сдохну где-нибудь бездарно, как дворовый пес. Только мороку людям создам с похоронами. Кто-то обругает, что приспичило кончиться прямо на пути и помешать людям пройти. Хоронить станут с ругачкой, дескать, навязался со своими похоронами, нет бы дома помер, как человек, никому не мешая. Не надо было бы переступать и обходить его.

Вот то ли дело на Колыме! Упал ты или идешь, никому нет дела. Что хочешь, то и делай. Места много. Замечания никто не сделает. Кому какое дело. Разве только волк подойдет обнюхать, можно начинать жрать, если это труп.

Колыма... Темная, холодная безбрежность. Человек здесь, как пылинка. Может завалить снегом, унести ветром, да и стая разорвет в клочья, и никто не спросит, кто ты? Зачем жил, чем занимался, прав или нет в своем прошлом, стоит с тобой здороваться, подать руку, или пройти мимо, сделав вид, что не узнал. Все в этой жизни относительно, узнали или нет, что от того изменится.

Шагают, бегают люди мимо друг друга. Остановиться, перевести дыхание некогда. А куда спешат? Ведь вот настанет тот миг, когда все кончится. Упадет лицом в землю. Все ушло. А зачем спешил, куда торопился? Минутой раньше умер? Стоило бежать?

Колыма... Почему она именно теперь так часто встает перед глазами. То непроглядной ночью, то зелеными звездами волчьих глаз, редким огоньком в пути или зоной, ощерившейся колючей проволокой. Брошенная или действующая, она всегда страшна своим прошлым.

Да что там давнее? Вон в последний раз зашел в зону. Захотелось чаю попить, с кем-нибудь живым словом перекинуться. Сколько ходил, никого не нашел. Открыл двери в подсобку, а там повесившийся мужик уже догнивает. Нет, лучше не ходить самому по пустой зоне,— морщится Игорь Павлович. И сам не может понять, почему так неосознанно и безрассудно тянет на эту Колыму?

Говорят, она ужасна! Да не страшнее других! Назвать ее прекрасной даже язык не поворачивается, и вспоминается санный след по талому снегу. Он пришелся на большую поляну перезревшей клюквы, и след от полозьев был так похож на кровавый, что поневоле дрожь одолела человека и стало холодно.

Кто тут убит? Кто расстался с жизнью так бесславно? Сколько людей погибло? Ведь клюква густо растет на погостах, это знают все, но никогда не собирают эту ягоду...

Бондарев смотрел на кровавую тропу, уходящую в распадок. Это Федор ехал, проверял в последний раз свои капканы, петли и ловушки. Пришло время собрать урожай зимней охоты. Федор не станет оглядываться. А и увидит, не дрогнет. Он охотник. Вид крови для него привычен и не испугает человека.

Варя и вовсе внимания не обратит. Остальные тоже привычные. Для них клюквенный след — знак того, что скоро наступит весна и можно снять теплую одежду, выйти из дома в халате или рубашке, забыть о холоде, морозе и не бояться стай волков, какие убегут на марь ловить мышей и зайцев. И только новичок вздрогнет. Долго будет думать, идти этой дорогой или обойти ее.

Ведь далеко не все могилы означены. Есть много безымянных. Но ходить по ним нельзя. Это знают все.

Бондарев и без надгробий знает, где кто похоронен. Возле иных стоит подолгу, разговаривает о чем-то, советуется или просит прощения. Перед иными могилами становится на колени, припадает головой, гладит землю дрожащими руками. До сих пор забыть не может, хотя прошло много лет. Да разве временем измеряется горе? Нет, оно сидит в памяти занозой. Ее не вытащить.

Вот и теперь тянет человека на Колыму. Сколько времени прошло, а память будоражит. И плачет по ночам огрубевшее человеческое сердце.

—    Не так надо было!

—    Не стоило соглашаться!

—    Нужно было помочь!

—   А я струсил! Но что теперь сделаешь? Не вернешь время вспять и не оживишь человека, не поднимешь из земли,— вздыхает Игорь.

Особо часто он вспоминает некоторые могилы, заброшенные, одинокие даже на Колыме. Их никто не навещает уже много лет. Никто не знает об этих могилах, а может, нет друзей и родных. Всякое случается в жизни.

—   Ведь вот умри я на этой скамье, кто пойдет за гробом? Только сотрудники редакции и никого из своих. Родных нет, а и знай, не приедут. Зачем я им. Знакомые тоже не придут. Я им и на фиг не нужен, тратить впустую время. Вот и пойдут по просьбе редактора бабы, каким наплевать на меня. Лишь бы скорее закопать и бегом домой. Кого хоронили, тут же забудут. А чего я сетую, сам такой же,— усмехается Бондарев.

—    Наверное, скоро уйду. Бельишко надо купить для такого случая, рубашку, туфли, штаны. А то сунут в гроб голожопого. Неприлично будет. Скажут, земле предали как бомжа.

—   А собственно, какая разница, как похоронят?— думает человек и слышит внезапное:

—   Дай закурить! Вот непруха! Все свои докурил, а магазины закрыты.

—   На, кури, не сетуй...

—   А кто будешь сам?

—   Мужик!

—   Это вижу. Может знакомы?

—   Бондарев я! Может, слышал!

—    Конечно. Бутылки у твоей двери беру. Пустую тару. Сдаю потом, похмеляюсь. Ты не в обиде на меня?

—    Нет.

—    Вот добрая душа.

—   О чем я думаю тут в одиночку? О Колыме,— ответил Игорь.

—    Чур меня! В такое время о Колыме? Ты что, придурок?

—   Хуже. Я там жил и работал.

—    Несчастный. Я там никогда не был, Бог миловал. Все отнял, кроме воли!

—   А у меня тоже нет ни черта!

—   Меня баба выгнала из дома.

—   Зачем?

—   Черт ее знает. Назвала алкашом, велела выметаться. Я ушел, пока ментов не позвала. Бабы на это ушлые.

—   Просто так не выгонит,— не согласился Игорь.

—    Ну, подумаешь, с другом на двоих пузырь раздавили. У него теща «дуба врезала». Сегодня похоронили. Во, баба была, войну прошла, на Колыме пять лет отсидела и хоть бы что! Еще водки могла бутылку выжрать, причем без закуски. Не-ет, я так не смогу, кишка тонка. А она запросто. Настоящая баба — конь с яйцами.

—   А от чего померла?

—    В люк упала средь дороги ночью. Короче, угодила в канализацию. А выбраться не смогла. К утру насовсем сдохла. Жалко бабу. Пусть бы жила, лучше жена околела бы, с нее все равно проку нет. Уже две недели на бутылку не дает, хоть мать померла. Вот такие теперь дочки пошли, черт бы их за мандолину грыз.

—   А ты сам работаешь?

—   То как же! Грузчик я при магазине.

—    Значит, и меня знаешь. Я Бондарев! Из редакции!

—   Прокурор что ли?

—   Ну да! — согласился Игорь.

—    Слыхал, квасишь ты классно. Наверно, грехов на душе целая куча. Я вот только с горя пью. Вот, к примеру, теща свалила в могилу. А так просто, ни-ни...

—   Зато тебя с хаты выперли. А меня гнать некому. Сам себе господин и хозяин.

—    Счастливый человек! Чего ж ты тещу так долго на Колыме морил? Целых пять лет ни за что продержал. Лучше б жену забрал, да продержал бы подольше. Может, какой волк на нее позарился.

—   У тебя дети есть? — перебил Игорь.

—          Аж двое выпердышей. Оба пацаны. Шустряги, мать их в задницу!

—   Ну, вот, а о жене такое городишь! Как без нее детям жить?

—   Да я шутя! На самом деле я за своих кадык вырву. Они все путевые. И тебе надо в мужики выбиваться. Пусть на старости лет какую-то бабу сыскать. Вдвоем все ж легче. А и сдохнешь, будет кому закопать. Чего же одиноким маешься. Вот жила б теща, я ее тебе сосватал бы. Ты в жизни не пожалел и не обижался б на меня.

—   Зачем мне баба?

—   Да хоть побрехаться было б с кем.

—   Одному лучше.

—    Не скажи! По себе знаю. Даже «квасить» лучше вдвоем.

— А одному больше достанется.

—   Вот в этом ты прав,— рассмеялся грузчик.

—   А за что теща попала на Колыму?

—    На Май флаг на избу не повесила как все. Говорит, что забыла. А когда напомнили, председателя колхоза матюком послала. На целых три буквы. Вот и гадай, за что именно упекли, за флаг или матюк? Но с Колымы такая же вышла. Встретила председателя в поле, так отделала, он с неделю бурый ходил. А ничего не сделаешь, свидетелей не оказалось. Хоть морду ему набей, ничего бы не было. И стоило б. Да не достала б. Росточком маленькой была.

—   Надо было хватать за то, что ниже пупка!

—   За годы на Колыме про это вовсе забыла.

—   А как ее звали?

—   Дуняшка Митрохина. Вся как есть такая! На трассе работала. Ее на год раньше отпустили за хороший труд. Может, знал ее? Она баба огневая. Везде прорвется, коль надо. И никого не боялась. Жаль, что мало пожила. Таким и век — не время. Вот ее мне от всей души жалко. Завтра пойду с дорожниками судиться. Пусть за свои деньги памятник моей Дуняшке ставят.

—   Тебя ж из дома выгнали! — напомнил Игорь Павлович.

—    Это фигня! Выгнала баба. А памятник Дуняшке! Это другое дело, святое. И я от своего не отступлюсь. Сам выберу, какой мне понравится. И нехай установят. Наша Дуняша того достойная. Настоящая мамка, клад — не женщина, таких на руках носить надо. А я дурак в тот день «косым» был. Пашку крестили. Теперь вот крестника имею, а тещу прозевал.

—   Слушай, прокурор, подскажи мне, как быстрее все это дело провернуть.

—   Жене поручи. Она дочь!

—   Дура она неграмотная. Расписаться за себя не умеет. Куда ее пошлю? Только опозориться.

—   Тогда сам иди во все инстанции. От милиции до прокуратуры. Но трезвый, слышишь. Пьяного на порог не пустят.

—    Знамо дело, я не враг сам себе. Выдержу с неделю, зато потом сторицей сниму со своей толстожопой за воздержание. Пусть раскошелится за мои хлопоты и труды. Я для нашей Дуняшки памятник из золота поставлю, чтоб все знали, как со мной связываться,— встал мужик и, раскорячась, повернул к дому. Шел он медленно, не спеша, не торопясь, что-то бурча себе под нос.

А Игорь Павлович смотрел ему вслед, усмехаясь, и думал язвительно:

—     Дурак ты стоеросовый! Золотой памятник собрался выколачивать с кого-то. Хоть бы обычный удалось поставить, какую-нибудь плиту. А то ишь замахнулся, хмырь собачий. Какая разница покойнику, какой памятник ему слепят. Из говна или гранита! Мертвому все равно. Видела бы Колыму. Там и вовсе без памятников лежат. В одном ущелье, в одной яме иль канаве, никто не в претензии друг на друга. Лежат тихо, рядышком, иные без гробов и даже без одежды, как голожопая родня. Хорошо, если волки не докопаются познакомиться с покойниками поближе, лицом к лицу. Вот где захоронения. Куда ногой ни ступи, везде кости человеческие. Кто их так разметал, пурга или волки. А кости всякие, и старые — скрюченные, и совсем маленькие, ни света, ни жизни не видели. И для чего

им Бог эту жизнь дал? Скоро и я к ним пойду. Вот только для чего я там нужен и кому?

—    Наверное, за годы успокоились, прошла обида и на меня. Иные и вовсе позабыли кто такой. А тут я всплыву. Что там будет? Покойники на дыбы встанут. Потребуют, чтоб черти меня из ада выгнали. Кому я такой нужен. Сколько подписей поставил на протоколах, все равно, что расстрелял своими руками. А сколько? Сам не помню. Много, очень много! Столько не отмолить, оно и не простится. Сам и одной жизни не стою, плюгавый таракан. На меня, если по- честному судить, даже пулю тратить жаль. А ведь отдал приказ гробить людей, да еще каких!— задрал голову кверху, услышав курлыканье журавлей. Они принесли на своих крыльях весну, они пели, славили ее на все голоса. Они летели к озеру, где будут отдыхать до рассвета, а там снова встанут на крыло и полетит косяк дальше, неся свою песню о жизни, любви и молодости, о садах и лугах, о реках и цветах. О красивых людях, детских улыбках. Они полетят туда, где нет смерти и Колымы, где царствует смех и жизнь.

Игорь Павлович медленно встает со скамейки, вглядывается в светящиеся окна. Нет, ни все люди спят. Есть свои полуночники в поселке. Вот в окне старого учителя по физике горит яркий свет. Человеку уже за семьдесят, но он ложится спать позже всех в поселке. Оно и неудивительно. Живет человек один. В прошлом году похоронил мать. Дети уехали из поселка, выучились и работают в городе. Кажется, у него даже есть двое внуков. Но сюда их не привозят. Жена не разрешает воспитывать детей по-деревенски, потому, растит их в городе.

Физик получает крохотную пенсию, которой не хватает даже на лекарства, а потому, работает. У детей денег не берет. Они тоже учителя. Хотел бы им сам помочь, да не с чего. Вот и возится все лето на грядках, пытаясь прокормиться полегче.

Живучим он был еще на Колыме. По молодости оплошал. Взял да и забил дыру в стене своей квартиры портретом Сталина. А сосед подсмотрел и донес. Нет бы за сообразительность поощрить человека, его на Колыму упекли за надругательство над личностью вождя. Он и в уме такого не держал. И если бы не болезнь, пришлось бы все пять лет звонковать. А тут через три года выгнали.

Пришел из зоны, а на работу не берут как морально неустойчивого. Пришлось в дворники соглашаться. Лишь через годы снова в школу взяли, ученики настояли. Но к тому времени умерла сестра, потом мать. И остался человек один, никому не нужный. Если бы не работа, какую любил до беспамяти, свихнулся бы человек от горестей. Смешной мужик, спасаясь от одиночества, котенка на помойке подобрал, домой принес. Сам колбасу и не нюхает, а коту, пусть по сто граммов, но покупает. Он, этот мужик, и на Колыме в чудаках ходил. Дождевых червей ел. И ничего, живой вышел. Он никогда ни с кем не ругался, никого не проклинал. Только говорил:

—   Наверху Он есть, все видит.

Когда встретились в поселке, учитель не узнал Бондарева. У него была плохая память на лица. И бывшего прокурора не ругал.

Он до самого утра читал какие-то толстенные книги. У него не было друзей и знакомых, к нему никто не заходил в гости. И только дети до глубокой осени ставили ему на подоконник цветы. Они любили своего физика. Любил ли он кого-нибудь, не знал никто.

Он, как и Бондарев, тоже часто выходил ночью на улицу. Много раз знакомился с Игорем Павловичем и все время забывал.

А еще он приходил на могилы к сестре и к матери. Ложил им по букетику цветов и, посидев до темноты, уходил заплетающейся походкой. Других женщин он не заводил и не имел, никогда не на одну не оглядывался и не примечал.

Его иногда приглашали в гости. Человек суматошно отказывался, испугано убегал.

Говорят, что до Колымы он был совсем другим. Но однажды охрана перестаралась и сдвинула какой-то пунктик. Мужик резко изменился и стал опасаться всех соседей. Он никого не осуждал и не ругал. Жил замкнуто и одиноко. Его никто не видел в компаниях, на праздниках, кажется, они для него не существовали. Как и для чего он жил, не знал никто. О своей жизни не рассказывал никому и никого ни о чем не спрашивал.

Вот и теперь сидит, сгорбившись над какою-то огромной книгой. Весь с ушами ушел в нее и ничего ему не надо. Он счастлив тем, что имеет. Больше никто не нужен. Его не интересуют вопросы жизни и смерти, заботы всех окружающих, они попросту не живут и не существуют для него. Он не видит и не чувствует их.

Как-то несколько дней не горел свет в его окне. И сразу все поняли, что физик заболел и попал в больницу. Люди не ошиблись. К нему набивалось много людей. Но как вышел, о нем снова забыли.

—   Выходит, нужный человек. Ведь вот и на Колыме, один раз обидела его охрана. Того охранника вскоре уволили. И после того случая физика не трогал никто.

Он был особым человеком, но никогда этого не подчеркивал и не выпячивал.

Иногда при встречах он кивал головой, но, не зная с кем встретился, не называл имя.

Но в поселке он был не один такой. Были и другие, с большими странностями. И к ним привыкли люди. Никто никого не высмеивал, потому что не знал, что завтра случится с самим.

Вон там на пятом этаже парень живет. Воевал в Афгане, в Чечне. Ушел нормальным пацаном, а вернулся стебанутым. Кто-то окликнет его по имени, он подскакивает, отдает честь и говорит:

—   Служу Советскому Союзу!

Девки поначалу хохотали над такой реакцией. Потом поняли, что это болезнь. Контузило парня в бою, вот и поехали мозги без пересадки.

Легко только заболеть. Вылечиться куда сложнее. По всем бабкам возили парня. А помогла своя. Две недели над ним шептала и сняла контузию. Нормальным стал парень. Одно плохо, засыпает поздно. Но приспособился и сон жизни не мешает. А вот его сосед — Степка Малышев, в беду попал и угодил на Колыму. Спер какую-то деталь с машины. Три года за нее на Колыме отбывал. Вернулся психопатом. Теперь в работе ограничение получил. Берут, но не везде. С ним спорить нельзя. Чуть что, кулаки сразу в ход пускает. Иногда его отмолотят, кое-когда он кого-то отлупит.

Даже паршивая девка за него замуж не идет, боится ежедневной трепки. Парень такой, что втроем не обнять. Вмажет от души, по осколкам не соберешь.

Живет человек мучаясь. Сколько за девками гонял, все убегают.

А вон там бабка прикипелась в углу дома. Куда деваться, совсем старая стала. Еще в войну сыновей не стало. Какие ребята были, не налюбуешься. Все как один погибли. Последний уже в Берлине. Так-то вот и осталась одна. Последнего ждала, как солнца над головой, но и для

него оказалась закрытой дорога в дом. Когда принесли последнюю пятую похоронку, мать сознания лишилась. Уже никто не верил, что встанет баба. Она ожила себе на горе. Баба-Яга против нее Василиса Прекрасная. Бабуля с тех пор слышать о войне не могла. Как ругала Сталина и правительство за то, что всех сыновей у нее забрали, никого не оставили. А старая и теперь все смотрит на дорогу и ждет хоть кого-то из своих ребят. К ней давно уже к самой смерть собирается, а она хотя бы одного внука ждет. Да где его взять? Никого не поднять из земли. Мертвые навсегда уходят. Вот только матерям в это никак не верится.

Сколько лет прошло, а их оплакивают и ждут. Только по Игорю никто не плачет, не выглядывает в окно и не ждет его. Для всех он умер. Не нужен никому. Но ведь живой покуда, почему отреклись прежде времени, почему его забыли,— смахивает человек непрошеную слезу, скользнувшую по щеке.

Обидно, но кто это поймет...

Там, в конце поселка, приютилось небольшое кладбище. А в сторожах молодая девушка. Красивая, как роза. Что толку с той красы, если любимый в Чечне погиб. Нет его, друзья не пощадили, фото мертвого привезли. Ждать стало некого.

—    Мишка! Родной мой! Почему тебя забрала пуля? — шепчет девушка, проходя мимо могил.

Льются слезы на руки, на грудь, на землю, но ими не оживить усопшего.

—    Мишка! Встань хоть на минуту. Давай поговорим. Ведь я по-прежнему люблю только тебя одного! Ты веришь мне? — прохладный ветер гладит тугие девичьи косы, когда-то парень любовался ими, любил перебирать, гладил их. Сколько времени к ним никто не прикасается. Поневоле заплачешь. И девчонка воет навзрыд. Кому любовь в радость, другому — в наказание. Дышать нечем. Жить не хочется. Но надо терпеть. Так говорят, мать и бабка. А то давно бы наложила на себя руки. Жизнь давно невмоготу. Сколько месяцев живет, не снимая траур. Легче не становится. Только сердце ломит. Уж скорее бы закончились эти муки.

Вон она идет черной тенью. Крадется меж могил на цыпочках, чтобы не потревожить сон усопших. И почему нельзя лечь рядом с его могилой и забыться навсегда.

Игорь Павлович низко опускает голову перед ее горем. Ему стыдно. Она умирает, он живет.

—   Мишка, я люблю тебя!—слышит Бондарев и думает:

—   Как был счастлив человек, услышав эти слова...

Не всякий мужчина решится их сказать вслух.

Но ведь и на Колыме многие говорили эти слова друг другу. Я помешал им, разбил их будущее, потому самому любить не привелось...

Здесь нужно срезать небольшой угол, обогнуть пару могил и выйти на дорогу к дому. Его там никто не ждет. Кому и зачем он нужен. В его сторону даже никто не оглянется. Вот если бы эта была Колыма! Иди в любую сторону, ложись, садись, катайся, никто слова не скажет, не сделает заключения. Только похохочет рядом, но не высмеет. А здесь, попробуй, сядь не так, отодвинутся, как от психа.

—   Слушай, мужик, который час? — услышал совсем рядом.

—    Без двадцати три...

—   Фу! Совсем детское время. Еще можно гулять, правда?

—    Кому как!

—   А я люблю встречать рассвет на ходу. Утро похоже на раздетую девчонку. Только до конца не стоит ее обнажать.

—    Почему? Если итак раздета?

—   Что-то от юной стыдливости должно остаться. Нельзя, чтоб девка была сверхнатуральной.

—   Внешнее безобразие всегда чище внутреннего.

—    Кому как!—усмехнулся Игорь Павлович.

—   А я предпочитаю все как есть.

—    Э-э, нет, что-то нужно спрятать.

—    Зачем?

—   Для шарма!

—    Ну, ты гурман.

—   А мне бы попроще и поскромней.

—   Теперь скромные только в музеях.

—   Нет, я хочу нежную, звонкую, чистую непорочность.

—    Но таких нет,— оборвал Бондарев.

—    Пойду искать!

—   Удачи тебе, может, повезет!

—   Пусть и тебе улыбнется счастье,— отозвался уходя.

Войдя в подъезд дома, Игорь Павлович решил проверить почтовый ящик и нащупал конверт. Бондарев даже удивился. Ни от кого не ждал. Если от Вари, то она теперь звонит ему прямо на работу. Так быстрее. И все же живое общение. И сказать по телефону можно больше, чем в письме.

Кстати, в последнем разговоре Варя сказала, что ей совсем немного остается до родов и она очень боится рожать. А что как дитя полезет вперед ногами или родится дауном? Аслан с ума сойдет и уже никогда не согласится на второго. А ей — Варьке, как жить тогда?

—   Игорь Павлович! Я от страха не сплю ночами. Каким он будет?—торопился человек в свою квартиру, понимая, что в нем уже результат. Но какой? Переживал за Варьку, как за родную дочь. Все ж не шутки рожать в таком возрасте. Как оно там сложится,— нетерпеливо вскрывает конверт.

—   Игорь Павлович! А у нас Снежанка родилась. Правда, черная, как уголек. И ничего от Снежанки близко нету. Глаза и то Асланкины, совсем черные, на меня ни капли не похожа. Вылитый отец! Он даже не верил, что у него дочь родилась. Все искал то, что врачи в животе забыли. Но получилось смешно. Родился Аслан— девчонка. И все ж Снежанка ему нравится. Я и не знаю, как ее назвать. Но Снежанка явно не подходит. Аслан предлагает назвать Викторией, Викой, а мне так обидно. Я сроднилась со Снежанкой, а она не захотела родиться такою. Все остальное хорошо. И вес, и рост в порядке, но уж очень смуглая, как будто на пляже подобрали. А какая крикливая, настоящая колымчанка. Такая стаей волков легко управлять сможет.

—   Мои девчонки уже все побывали, навестили нас. Сказали, раз дочь в отца пошла, счастливой будет. Голос у нее грубый, значит, и характер крутой, вспыльчивый, эта за себя постоять сумеет. Уже теперь ручки крепкие. Как ухватит

отца за уши, тянет так, что Аслан родную бабку вспоминает в детстве.

—    Но ночью спит хорошо, крепко, как медвежонок и любит засыпать на руках отца. Просыпается поздно и снова ищет Аслана. Нас узнает и радуется. У нее очень красивая улыбка. А смех звонкий. Из игрушек признает одну технику. Чтоб все пищало, верещало, звенело и крутилось. Кукол даже в руки не берет. Для нее они не игрушки. Зато машины, тракторы, хоть мешками давай. Короче, девчонка с мальчишечьим характером.

—    Из фруктов ест все. Даже яблоки и морковку грызет как заяц. Поесть любит и хорошо набирает вес. Все, что можно сжевать, тянет в рот. Все мягкие игрушки уже пожеваны. Пытается садиться и уже получается. Любит смотреть телик, особо мультики. С утра до вечера не оторвешь, а еще любит, чтоб ее катали в коляске по двору. Она уже со всеми познакомилась, здоровается и улыбается. Мне кажется, она и тебя спокойно признала бы и полюбила. Ведь она колымчанка! Эти никого и ничего не боятся. Дай ей Султана, она и его запряжет.

—   Короче, пустыми были наши страхи. Ребенок родился нормальный и хорошо растет.

—    Игорь Павлович! Извините, я все о своей дочке пишу. А о вас и не спросила. Как вы там на своей Камчатке? Как Евменович? Как ваше здоровье? Может, что-то нужно. Вы только черкните, мы не промедлим, вышлем сразу. Все- таки здесь юг, разница с Колымой огромная. Я просто счастлива, что моя дочь живет в этих условиях и ни в чем не знает отказа.

—   Аслан рад, что нам здесь все понравилось. Оно иначе быть не могло. Мы живем, как в настоящем раю. И моя девочка ни в чем не знает отказа. Хорошо было бы, если вы жили здесь, поблизости или рядом, мы смогли бы общаться и дружить точно так, как на Колыме. Обидно, что жизнь снова раскидала нас по разным уголкам страны. А мне так хочется, чтобы мы как когда-то все были вместе. Мне так не хватает вас, той мудрости и ума, умения предостеречь и подсказать вовремя. Предупредить от ошибки, направить на верную дорогу. Мне не хватает вашей выдержки и терпения уметь ладить со всеми. Вы прекрасный и добрый человек. Мне всегда будет не хватать вас. Я всегда буду помнить вас и любить. Я буду рассказывать о вас дочурке. Жаль, что скоро не увидитесь, а только когда она подрастет. Ведь хороших людей нужно помнить всегда. Жаль, что мы были мало знакомы, а вот в памяти моей, в душе и в сердце вы остались навсегда. Живите долго, наш любимый человек.

Игорь Павлович много раз перечитал полученное письмо. Он радовался ему, как ребенок. Его впервые в жизни назвали хорошим, мудрым, любимым человеком, пожелали долгой жизни и пожалели, что живет вдали и это затрудняет общение.

—    Варя, Варенька! Спасибо тебе за такую теплую весточку. Ты по-настоящему простила меня и не таишь зла за прошлое, хотя я действительно виноват перед тобою и матерью. Ты отпустила мне этот грех. Спасибо тебе! Если б ты знала, насколько легче мне станет жить,— вспотел лоб человека.

Он читал, вчитываясь в каждое слово. Да, это письмо адресовано только ему.

Бондарев вышел на балкон, распахнул окно. Его обдало весенним, свежим воздухом. Как легко и чисто стало на душе. Словно помолодел человек. Ему захотелось петь. Ведь его простили. Первый человек, но как это важно жить, не чувствуя себя круглым подонком.

Бондарев с интересов вглядывается в окна домов. Вон и Ксенькино окно. Не спит старая карга. А именно она назвала человека людоедом и убийцей, сатаной и подлецом, только за то, что прошел мимо, задумавшись, и не поздоровался с бабкой. Ох, и облила его помоями старая!

Да что Ксенья? Сколько раз обижали его и он, стоя у этого окна, захлебывался слезами, задавая себе один и тот же вопрос:

—   За что?

Сколько раз поселковые крыли его без причины площадным матом из куража. Без повода и причины обзывали грязно. Будь он помоложе, вряд ли сдержался бы, обязательно отплатил бы мордобоем за оскорбление. А теперь и возраст, и силы не те. Вот и пользуются случаем обидеть ни за что. Так вот и в волчьей стае сживают со света состарившегося матерого вожака, какой не в силах дать сдачи и постоять за себя. Такому даже щенки досаждают, пробуют силы, первые клыки. Знают, все пройдет безнаказанно, а это порождает наглость.

—   Эх, Ксенья, в Магадане ты рот открыть не посмела б! Жалкая старуха, какую никто во всем доме не замечает. Я единственный с тобой здоровался, и ты возомнила, что все обязаны.

А ведь не секрет, что четверо мужиков бросили тебя из-за пьянок. Разве ты после этого баба? Или этот Спиридон, не зря на Камчатке приклеился и к себе в Белоруссию ни ногой. Там полицаем был. Руки в крови по самые плечи. Тебя в твою деревню облезлый козел не пустит. А еще смеешь меня обзывать? Да я против тебя хрусталь. Ни у одного дитенка из рук куска хлеба не вырвал.

—    Или ты, зачуханый Петрович! В своем доме хозяином не считают. Забулдыга! Детский, внучкин костюмчик пропил, а меня бомжом называешь. Посмотрел бы на себя, старый ишак. Смех и грех. Забыл, когда умывался в последний раз. А туда же ляпнул лешак:

—   Когда тебя будут хоронить, к поминальному столу не подойду. Ты моего уважения не стоишь. Я таких не поминаю. Да пока я сдохну, ты сто раз накроешься, придурок вонючий. Кто может заранее знать, кто раньше сдохнет.

—   Тьфу на всех вас! — закрыл человек окно и сел спиною ко всем дворовым соседям. Ничего хорошего не видел от них никогда. Кроме пьяного, разгульного мата ни одного доброго слова. А лишь такое, что бабы испугано и поспешно загоняли детей со двора. Такое не приведись повторит вечером, отец на горшке окажется.

—    Куда там, интеллигентов из себя корчат. А войди в дом к любому, такое увидишь, что говорить надолго разучишься,— усмехается Бондарев.

Зашел он как-то к соседке попросить гладыш для молока. Аж с деревни вез, решил варенца себе сделать. Бабка разыскала гладыш, но как стала доставать оттуда все, что хранила, Игорь и варенца не захотел. Выскочил пулей, забыл, зачем приходил. Второй год не здоровается и в ее сторону не смотрит. Ничего у нее не просит и не спрашивает. Проходит мимо поскорее, забыв имя старухи. Та от досады протезными зубами скрипит, бранью на весь двор человека поливает. Смолчала бы! Так нет! Обижается громко.

Игорь Павлович вспоминает, как на Колыме жил в элитном доме, где одна интеллигенция прикипелась. Вот где смеху было! Случалось, выскочит какая-нибудь соседка половик вытрясти, сама в одних трусах. Увидит Бондарева, половиком прикроется, ждет, когда тот вниз спустится, и давай ему на голову грязь трясти. Попробуй, сделай замечание, всю свою биографию услышишь в цветном изображении. Забудет, в чем стоит. Главное, не уступит ни в чем.

И почему бабы на нем отрывались по полной программе? Даже жена выскакивала вступаться за Игоря. Ох, и свара поднималась. До вечера брехались бабы. Про детей забывали. Уж что-то, а первенство в ссоре никто не хотел уступать.

Не зря же один из следователей свою жену средь зимы холодной водой облил, чтоб охладить немного. Совсем оборзела баба, никак не могла успокоиться, пока не получила пинка под задницу. Но и тогда из-за двери вопила, все не хотела уступать.

—    Ох-х, эти бабы! — вспоминает человек и слышит с верхнего этажа:

—    Митрич! Ты опять сослепу мои носки надел? Снимай и отдавай тут же!

—   Да я в своих!—слышалось в ответ.

—   Твои грязные. Я их месяц как не стираю. И пятки рваные. Чего там стирать? Мои чистые и без дыр. Снимай, говорю, пока по-хорошему. Не заводи, самому хуже будет.

—   Зачем тебе носки спонадобились на ночь?

—   Ноги стынут. Говорю, отдавай, окаянный!

—   А ведь недавно золотую свадьбу справили,— качает головой Бондарев. И хвалит себя:

—   Хорошо, что сам до такого не дожил.

Игорь Павлович ложится спать, выключает

свет. В квартире темно, как ночью на Колыме. Человек закрывает глаза. До утра осталось совсем немного.

—    Верка, ты куда первач занычила? Целых полбутылки. Я ж помню, сколько выжрал. А где остатки? Давай, волоки сюда! Я не лох, все помню! Не отдашь, глаз на жопу натяну! У, лахудра плоскожопая! Отдай, покуда до печенок не достал. Говорю по-человечьи! Слышь, макака щипаная? Отдай мое, а то хуже будет,— услышал голос соседа сбоку. До утра вымогал свое. И все ж выпросил. Не выдержала баба и, с грохотом поставив бутылку на стол, рявкнула:

—   На, захлебнись!

Бондарев, начавший дремать, проснулся окончательно. Он понял, соседи не дадут заснуть, как ни старайся. Просить, уговаривать успокоиться, дать отдохнуть вовсе бесполезно.

Такой шум поднимут со всех сторон, ничему не обрадуешься. Эти умеют устроить концерт среди ночи. Вот бы такое на Колыме, все волки сбежались бы посмотреть на человечий цирк.

—   А что если и впрямь съездить в отпуск в Нальчик? К Варе и к Аслану! Нет, нельзя. Там

малышка. При ней курить нельзя. А главное, где деньги на билет взять? В долг попросить? Только не это. Лучше на Камчатке просижу, позориться не буду. Да и зачем мне тот чужой Нальчик с его красотами. Уж ехать, так в Россию, в свою деревню, а где она своя? Уж и название забыл. К кому приеду, кому нужен, кто ждет меня там? Такая как Варя, одна на свете. Второй уже нет. Были когда-то сестры, братья, да куда делись, ни одного письма нет. Я, потерявшийся из родни. Что в деревне стану делать? Сидеть с дедами на завалинке, пугать рассказами о Колыме. Они ж уссутся. Хотя... Какое там? Многие на своей шкуре ее познали, не испугаешь. Русского мужика Колымою не проймешь. Всякое видывал. Этого ничем не пуганешь. Вот порадовать мудро, а такими рассказами не удивить. Да и остались ли в деревне знакомые старики — бывшие одноклассники. Небось, все на погосте устроились. Им мой приезд до задницы. А и зачем ехать? В отпуск? Подарки купи, оплати дорогу, где возьму столько. Сколько пенсий собрать надо. А самому есть на что?

—    Вот если бы на Колыме, там подножного корма полно, рыба, грибы, ягоды, орехи, с голоду не пропадешь. Там и Федя подкинул бы оленины или медвежатины. Голодным не сидел бы,— улыбался Бондарев.

Почему-то так явно представил дом охотника, его волков, скотину в сарае, запасы дров, все это по-хозяйски определено. Да и сам охотник— мужик путевый. На Камчатке таких нет. Вот бы к кому в отпуск махануть, и дорога недорого стоит. Только вот навязываться совестно. У него семья, дети, баба, хозяйство. Куда еще меня черти принесут на его шею. Оно и время несподручное. Можно было бы на перелетных сходить, но охотник из меня хреновый. А куда меня еще приспособить?

Игорь Павлович насторожился. В дверь послышался тихий стук. Обычно так стучат женщины на тайное свидание. Но у Бондарева не было ни одной, потому и не поспешил встать, будучи уверен, что баба обозналась дверью. Но стук повторился.

Игорь, шаркая и кашляя, пошел открывать и онемел от удивления. Перед ним в пижаме и тапочках стоял Евменыч.

В кармане пижамы бутылка «Кагора». Глаза человека красные, опухшие, явно не спал, и нервы были вскручены.

—   Сашка, кто вздрючил?

—   Мишка женится.

—   Ну и хрен с ним. Он же в Москве. А ты тут чего бесишься? Пусть он сам с ней мучается,— пожалел Бондарев Иванова.

—   Так ведь она и пьет, и курит. Я ж ее с детства знаю, эту лярву,— сел к столу.

—   Она работает?

—   А хрен ее знает! Глаза б мои эту сучку не видели!

—   Да что, сказать не можешь, кто такая?

—   А толку, если они живут!

—   Ну и что? Мало с кем кошка трется?

—   Эта не кошка, целая бестия!

—   Устрой облом!

—   Она сама кому хошь наломает!

—   Скажи Мишке по-мужски.

—   Пытался. Слушать не хочет. Трандит про любовь. А у них тех любовей, как в арбузе зерен.

Я ему свое, а он другое, мол, неважно, что было до меня. Вот и поговори с ним! Давай выпьем!— откупорил бутылку.

—   Она местная эта мадам?

—    Не знаю. Наслышан о ней много гадостей.

—    Пока сам не убедился, не верь.

—   Да у нее морда сучья. Одного взгляда хватит.

—    Проверь! — советовал Игорь.

—    На хрен нужна. Пусть обожжется.

—   Зря. Судьбу ломать жаль.

—   А что делать?

—   Давай его увезем.

—    Куда?

—   Да хоть на Колыму.

—   Он без нее никуда.

—   Тогда в деревню к твоим. Там быстро обломают.

—   А что? Это идея. Медовый месяц им предложу, если выдержат,— рассмеялся Иванов.

Евменыч ушел, пошатываясь, но улыбающийся и довольный. Он не хотел женить сына рано. Сам на этом погорел. Может потому в каждой девке видел врага.

—   Ты не смотри на смазливые рожи. Не верь ни одной. Приди в дом к ней, да глянь, что умеет. А то будешь стирать и стряпать сам. Она ноги на шею и погонять станет,— говорил Евменыч.

—    На мне далеко не уедешь.

—    Из таких как раз дураков лепят.

Но идея загнать молодых в деревню пришлась очень по душе и Александр Евменович успокоился. Он решил спихнуть молодых месяца на два, а сам отдохнуть в поселке.

Но не тут-то было. Молодые вернулись из деревни утром третьего дня, на разных автобусах. Невестка без пересадки враз в общежитие помчалась. О свадьбе даже речи не было.

Мишка только хохотал и все хвалил отцовскую мудрость:

—   Ты представляешь, она ни черта не умеет. Короче, лучше один век проживу, но ни с этой кретинкой.

—   Скажи спасибо Бондареву. Он подсказал деревню.

—   Молодец мужик. Жаль, что редко к нам его приводишь.

—   Было бы желание. Хоть каждый день...

—   Нет, это уж слишком.

—   Тогда забывай баб.

—   Ты человек крайностей. Нужна золотая середина. Жизнь не должна стоять на месте или бежать вприскочку. Во всем нужна мера.

В редакцию на следующий день прислали практиканток. Молодые девчонки с четвертого курса из Владивостока держались уверенно, даже вызывающе. Одетые по последнему писку моды они вздумали тряхнуть глухомань открытостью, смелостью не только взглядов, но и одежды, внешности.

Когда они впервые появились в кабинете Иванова, тот дара речи лишился и сказал:

—   Девочки! Вы не по адресу. Кто-то пошутил или вы что-то поднапутали.

—   Ничего мы не напутали, шеф! А если хочешь поприкалываться, давай перенесем это на вечер. А пока надо побазарить по делу. Ни с тем сюда прислали,— ответили, не сморгнув глазом.

Обе оказались смелыми, опытными, острыми на язык, на вопросы Иванова отвечали быстро, не задумываясь и не теряясь.

Газету Иванова тут же назвали тусклой серостью, сказали, что в нее нужно вливать жизнь, выпускать современно, по-новому ярко и с юмором. Они за это берутся с радостью.

—   Мы коммуникабельные, на курсе нас считают лучшими журналистками. Мы сами попросились в глушь, где можно было бы показать и проявить себя. Конечно, на время практики организуйте нам жилье, устройте быт, чтобы мы смогли работать. А вечером мы в вашем распоряжении до самого утра. Уверены, что о том не пожалеете! — и вышли, сказав, что вернутся через час.

Девчата вернулись ровно через час. Им выделили для жизни редакционный кабинет, небольшой, но светлый и теплый, где практикантки могли бы жить и работать, не мешая никому.

—    Всего два месяца! Для такого времени это даже шикарные условия. Не хватает только ванной, все остальное имеется. Мы в свое время о таком помечтать не могли. Пусть живут и радуются,— сказал Евменыч, еще раз придирчиво глянув в бумаги практиканток.

Обоим выдали раскладушки, постельное белье и даже занавески на окна.

Девчонки, оглядев кабинет, в каком им предстояло жить, слегка сморщились, но вслух не сказали ничего. Они принесли с собой по небольшому чемоданчику и по сумке, стали располагаться. Приступить к работе обещали с завтрашнего дня. А вечером пригласили сотрудников отметить их приезд.

—   Девчонки! Это ж всего практика. На два месяца! — напомнил Евменович, но Марина и Рита ответили в один голос:

—   Каждое начало пусть помнится.

Оглядев сотрудников, поскучнели и сказали:

—   Плохо, что молодых нет. Одна стародежь. В других редакциях веселее. Вот этого мы не учли. Тут со скуки позеленеешь. С кем мы свой приезд отметим? С этими мухоморами? — скривились откровенно.

Сотрудники, услышав о себе такой отзыв, отказались отметить приезд практикантов и быстро разошлись по домам.

Евменыч и Бондарев остались вдвоем. Надо было выходить из неловкого положения, и они позвали сына Иванова — Мишку. Тот охотно пришел в редакцию, что-то прихватил из дома. Втроем они быстро сообразили столик, появилась музыка, нашлись общие темы.

Все трое смеялись над удачными шутками, по достоинству оценили Мишкин дар тамады. Посетовали, что он не сотрудник редакции, посоветовали ему попробовать свое перо. Тот пообещал.

Евменыч с Бондаревым сели в другом кабинете, макетировали завтрашний номер. И совсем забыли о молодежи. Вспомнили, когда грохнула музыка.

Александр с Игорем переглянулись. Решили взглянуть, чем занята молодежь? И долго стояли, открыв рот от удивления. Мишка крутился на полу на одной руке, девки прыгали вокруг. Весь стол был заставлен бутылками. Все уже были под градусом.

—              Эй, мужчины, давайте к нам, украсьте компанию. Вас очень мало, да еще за дверь прячетесь. Давайте вместе веселиться. Ведь мы к вам приехали. Если понравится, попросим, чтоб сюда распределили!

—    Шеф! Покажи, на что способны. Веселиться надо всем вместе! — предложила Ритка.

Евменыч хорошо танцевал. Но тут никак не мог войти в такт и беспомощно перебирал ногами.

—    Шеф! Куда едешь, это не «барыня».

—   Давай шустрее! — ущипнул кто-то за задницу. Иванов от неожиданности подпрыгнул. Такого фривольного отношения не ожидал, не давал повода.

—    Маринка, поставь что-нибудь поживее!

И поставили. Даже стекла в окнах дрогнули, заскрипели двери, такой веселухи в редакции не было никогда.

Прохожие с удивлением оглядывались.

Мишка красный, потный скакал вокруг девок, плохо соображая, кого за что хватал. Главное, что это было доступно.

Игорь Павлович, изредка заглядывая в кабинет, выдернул оттуда Иванова. Этого никто и не заметил. Евменыч выпил корвалола и хотел снова взяться за газету.

—    Мужички, вы нас игнорируете? — вошла Маринка, у какой оторвалась бретелька и висела веревкой на плече.

—   Мы скоро вернемся. Вы пока развлекайтесь сами,— попросил Бондарев, понимая, что Сашке надо отдохнуть, а ему нельзя свалиться.

—   Ну, борзые бабы! Кажется, с них скоро трусы слетят,— хохотнул Бондарев.

—   Молодые, что с них взять! — отмахнулся Иванов.

—   Девки бойкие!

—   Не-е! Мы в их годы были озорнее!

Прошло еще часа два. Музыка стала потише, свет в кабинете потускнее. Голоса стихли. И в это время в редакцию неожиданно вошла Анна, та самая, на какой собирался жениться сын Иванова Мишка. Она глянула на Александра Евменовича и спросила тихо:

—   А где Мишка? Хочу с ним поговорить. В деревне недоразумение вышло. Надо сгладить его, помириться. Мелочи не должны отравлять жизнь.

Иванов согласно кивнул головой и указал на кабинет, где тусовалась молодежь. Анна открыла дверь. Следом за нею туда заглянул Бондарев.

Голый Мишка уже лежал с Мариной. Что-то бормотал той на ухо, девка торопила парня:

—    Ну чего возишься, как дохлый суслик?

Анна тут же громко захлопнула дверь. Молодежь и не заметила ее прихода. Анна, убегая из редакции, бросила через плечо одно слово:

—    Козел!

Мишка, узнав о том, ответил:

—    Пап! А я вообще раздумал жениться!

Евменыч гулко рассмеялся, ответив:

—    Нет худа без добра.

Мишка в этот день не пришел домой. Ночевать остался в редакции.

Через неделю Иванов потребовал от девчонок материалы. Те сказались больными. И лишь через десяток дней пришли в себя.

Они сдали несколько репортажей, пару зарисовок, один фельетон, несколько информаций. Вели себя тихо, по вечерам уже не пьянствовали, писали, о чем-то тихо говорили. Иногда к ним заходил Мишка. Но не задерживался. У всех нашлись свои дела, все успокоились и каждый остался доволен друг другом.

С Анной парень не помирился. Не предложил наладить отношения и вскоре снова уехал в Москву, тепло попрощавшись с практикантками.

Нет, он не приглашал их домой, не звал приезжать сюда на работу, вообще не лез в эти отношения, только дома сказал отцу:

—   А крутых практиканток к тебе присылали. Как бы вы с Бондаревым выкручивались, если бы не я? Считай, ваше лицо спас...

Девчата уехали как только закончились два месяца. Заранее тихо собрались. Вошли в кабинет Иванова, взяли характеристики. В них он не ругал и не хвалил девчонок, не предлагал остаться, приехать на будущий год. Подав руку, простился тепло с обеими. Пожелал счастливого пути и легкого пера в работе.

—   Одна польза от их приезда все же была, помешали свадьбе, какую я не хотел,— сознался Александр Евменович Бондареву.

Девчонки на прощание чмокнули в щеки мужиков и, даже не сказав до свидания всем остальным, шмыгнули в двери совсем неслышно. Больше их никто не видел ни в поселке, ни в редакции.

Их практика закончилась.

Игорь Павлович с наступлением тепла совсем захандрил, расхворался, стал часто появляться у врачей, сел на таблетки и уколы, у него все пошло в разнос, сон и аппетит. Не помогали вечерние прогулки. И хотя все мечтал поехать на Колыму, перестал ездить даже в ближние командировки. Не любил выходить из дома, все сидел у окна, смотрел на прохожих.

Как-то вечером зашел к нему Иванов. Бондарев что-то читал, неохотно оторвался от книги и в разговоре посетовал, что очень хочет поехать на Колыму, увидеть Варю, Аслана, Федора. Но нет возможности, отпуск истрачен и денег нет.

—   Знаешь, Сашок, я непутево и бездумно прожил свою жизнь. Надо было беречь каждый день. А я расшвырял время, так и не поняв главное— для чего жил? Обидно, что вся она прошла глупо и бездарно. Ничего не успел, не видел радостей. На земле ни одной зацепы не оставил. Ухожу ненавистным и сам никого не люблю. Даже вспомнить нечего и некого. Ни друга, ни подруги не оставляю. Досадно. И все ж налегке. Это и хорошо, и плохо. Меня скоро забудут, мне тоже вспомнить некого. Знаешь, есть такие песни — однодневки. Один раз услышав, второй раз слушать неохота. Вот так и я, прошел по жизни тенью. Сам себе не в радость, другим — в огорчение. На черта было родиться? У других смысл, цель имеется. Люди чему- то радуются, огорчаются. Я и сам не знаю, для чего существовал? Проволокся, как старый одинокий волк. И теперь никому не нужен.

—   Ну, это ты уж слишком себя опустил! — возмутился Иванов.

—   Сашок, давай не будем закрывать глаза на правду, ведь мы, пусть и старые, но мужчины. Этим надо дорожить всегда...

Вскоре Александр Евменович ушел. Он не любил упаднического настроения у людей и был уверен, что к утру у Игоря все пройдет. Так уже бывало не раз.

...Шел одиннадцатый час. Все сотрудники пришли на работу. Не было только Бондарева.

—   Девчата, разбудите его. Скажите, что пора на работу. Устал я с ним беседовать,— попросил машинистку и кассира Иванов.

Вскоре женщины вернулись бледные, испуганные. Их обоих трясло:

—   Он не спит.

—   Он умер. Сидя на стуле, одетый, как будто собрался в дальнюю командировку.

—   Руками подпер голову, глаза открыты. Похоже, что он не спал всю ночь. На столе недопитая бутылка водки. И записка, вот она,— подали Иванову свернутый вдвое листок бумаги:

—   Я ухожу, как жаль, что это случилось не на Колыме. Мы с нею очень похожи. Оба одиноки, как волки, отставшие от стаи, холодные и заблудившиеся в своей судьбе. Нам уже не найти ее. Все потеряно, мы безнадежно состарились и стали тенью, эхом Колымы. Прошу вас о последнем: похороните меня среди людей. Быть может, в другой жизни я исправлю ошибки первой и проживу ее человеком.

Table of Contents

Эльмира Нетесова

Глава 1. НОЧНЫЕ ГОСТИ

Глава 2. ДРУЗЬЯ И НЕДРУГИ

Глава 3. КОЛЫМСКИЕ ОТМОРОЗКИ

Глава 4. РАССТАВАНИЕ С КОЛЫМОЙ

Глава 5. УГРОЗЫ И РАСПЛАТА

Глава 6. ПУТИ-ДОРОГИ ДАЛЬНИЕ

Глава 7. БЕГЛЕЦЫ

Глава 8. ЧЕЛОВЕК ИЗ ПРОШЛОГО