Annotation

Книга известного венгерского историка Ласло Контлера охватывает тысячелетний период истории Венгрии. Живое и увлекательное повествование о важнейших событиях в политической, экономической и культурной жизни страны построено таким образом, чтобы читатель получил представление о национальной истории Венгрии как едином процессе, несмотря на присущие ему противоречия и разрывы. Книга носит концептуальный характер, отличается глубиной оценок и отсутствием стереотипов и упрощений, показывает истинную роль Венгрии в европейской истории.

- Ласло Контлер

- К русскому читателю

- Предисловие

- Введение. Размышления о роли

- I. Земля, народы, процессы миграции

- История до прихода мадьяр: древние культуры и набеги кочевых племен

- Древняя отчизна: мадьяры из самого сердца Азии переселяются на окраины Западной Европы

- II. Формирование средневековой

- Венгерские стрелы и плуги: захват,

- Создание династий и христианство, святые и законодатели

- Феодализм: Европа и Венгрия

- Второе рождение Венгрии и конец

- III. Золотые века и упадок

- Анжуйская монархия

- Испытания и ответная реакция:

- Король Матьяш Хуньяди (Матвей

- Социально-политический кризис и

- IV. В кольце империй

- Христианский бастион, или Венгрия, разделенная на три части

- Протестанты и католики: творческое соперничество

- Мир, война и столетие распада

- Hungaria eliberata?

- V. Просвещение, реформы и революция

- Монархия и сословия: пределы

- Монархия, сословия и границы

- Непросвещенный абсолютизм и «эпоха реформ»

- Революция и война за независимость 1848–49 гг

- VI. Начало новой истории в условиях старого режима

- Неоабсолютизм и Компромисс

- «Счастливое время мира», или мираж величия

- Прогресс, благополучие и цветы

- Венгрия в большой войне

- VII. На пути к самоопределению

- Революции и расчленение: Венгрия в новой политической системе

- Консолидация в условиях

- Венгрия выбирает курс: вынужденный союзник Гитлера и Вторая мировая война

- VIII. Утопии и их крах

- Период восстановления, демократия и «народная демократия»

- Пятидесятые годы: сталинизм, «новый курс» и революция 1956 г

- «Самый длинный путь от капитализма к капитализму», или ограниченный характер реального социализма

- Эпилог

- Сокращения

- Библиография

- Именной указатель

- Указатель географических названий

- Об авторе

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

Ласло Контлер

ИСТОРИЯ ВЕНГРИИ

ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ В ЦЕНТРЕ ЕВРОПЫ

László Kontler

A HISTORY OF HUNGARY:

MILLENNIUM IN CENTRAL EUROPE

1999

К русскому читателю

На страницах этой книги Россия не часто упоминается в положительном свете, особенно в связи с Венгрией. Хотя первым эпизодом в истории отношений наших стран явился радушный прием, оказанный в XI в. изгнанному венгерскому герцогу Эндре (позднее королю Эндре I) при дворе киевского князя, впоследствии они были омрачены династической враждой за региональную гегемонию до тех пор, пока ужасное вторжение монголов не покончило с первым русским государством. С тех пор Россия оказалась отрезанной от Запада на многие века, а когда она возродилась уже в виде Московии и постепенно восстановила связи с Центральной Европой, ее отношения с Венгрией не могли более строиться на равноправной основе. Тем не менее, в начале XVIII в. князь Ференц Ракоци добивался от Петра Великого поддержки Венгрии в ее стремлении к независимости от Габсбургов. С тех пор от России во многом стало зависеть равновесие в Европе, а Венгрия — младший, хотя и весьма важный партнер Габсбургской монархии — была то соперником, то союзником России, и этот статус сохранялся на протяжении двух столетий. Распад Габсбургской империи в конце Первой мировой войны, расчленение исторически целостной территории Венгрии, последующие бесплодные попытки страны обрести новое лицо, а также ее вовлеченность сначала в германскую, а затем в советскую сферу интересов — все это сделало еще более непредсказуемыми отношения между Венгрией и Россией. В результате на протяжении последних двух веков с учетом сложившихся обстоятельств Россия по преимуществу рассматривалась венгерской общественностью то в качестве мощного патрона малых славянских стран в Карпатах, вплоть до 1918 г. считавшихся угрозой целостности Венгрии, то как страна, препятствующая стремлению Венгрии к свободе, независимости и модернизации (как в 1849 г.), то как родина чуждого идеологического режима и новой имперской системы, навязанной Венгрии (пусть и при активном содействии изнутри) и жестоко подавившей героическую попытку ее сбросить (как в 1956 г.). В свою очередь, русские на протяжении истории рассматривали Венгрию — впрочем, должен признать, что здесь мое мнение не столь компетентно — как жестокого угнетателя славянских протеже России и нарушителя статус-кво, основанного на поддержании (квази) имперского международного порядка (как в 1849 и 1956 гг.).

Вероятно, эта оценка слишком пессимистична. Можно привести примеры успешного культурного, экономического и политического обмена между Венгрией и Россией, не вписывающиеся в общую картину недоверия и враждебности. Однако если мои суждения соответствуют действительности (а я думаю, что, в целом, так оно и есть), то можно ли надеяться, что в ближайшем или отдаленном будущем наши отношения изменятся? И нужно ли, чтобы они изменились?

На оба эти вопроса я отвечу безусловным «нет», причем второй ответ в какой-то степени сгладит мрачные последствия первого. Стереотипы, о которых я говорил выше, крайне устойчивы, чтобы их рассеять, и не в малой степени из-за того, что они, как правило, недалеки от истины. Однако всегда было и будет очень трудно, если вообще возможно, установить точное мерило истины; именно поэтому убедить тех, кто оспаривает наши утверждения, может оказаться делом безнадежным. Но если убеждение невозможно, то достижение понимания — дело намного более перспективное. В разумных пределах мы должны быть готовы не ликвидировать, а примирить различия в отношениях и мнениях. Живя в мире, где соперничают друг с другом абсолютно разные системы ценностей, мы, видимо, будем вынуждены смириться с тем, что противоречия неразрешимы, и надо научиться жить с ними. Этот весьма современный подход имеет прямое отношение к связям между такими довольно близкими соседями, как Россия и Венгрия.

Позвольте привести пример, не относящийся прямо к сложившемуся характеру российско-венгерских отношений, о чем только что шла речь, но который, по-моему, одного плана и уместен в качестве параллели. Отвечая на вопрос о наиболее чтимом национальном празднике, большинство венгров, прежде всего, называют 20 августа — день Св. Иштвана, ассоциируемый с основанием средневекового Венгерского королевства, и лишь потом упоминают 15 марта (1848) и 23 октября (1956). Почему? Ведь заслуги короля Иштвана сопряжены с множеством кровопролитных событий и напоминают о полном раздоров периоде венгерской истории, в то время как две другие даты (по крайней мере, в принципе) говорят о социальной солидарности и воссоздании Венгрии как единого общества, устремленного к идеалам, актуальным и в начале третьего тысячелетия. Однако, с точки зрения последствий, между этими тремя событиями — пропасть: первое увенчалось успехом, второе и третье закончились провалом; а поскольку трудно ожидать от страны, на протяжении большей части новой истории считавшей себя ее жертвой, увековечения памяти о провале, граждане отдали предпочтение событию, напоминающему о мощи, величии и славе. Это прекрасно вписывается в психологию (сравнительно) «малой нации», самосознание которой после трех поколений, переживших утрату исторических территорий, в значительной степени по-прежнему соответствует самосознанию «великой» страны.

Нам совсем не обязательно этим упиваться, и мы, возможно, даже хотели бы изменить такое положение дел. Разумеется, это один из аспектов понимания исторического процесса в современной Венгрии — аспект, изменения которого я бы очень желал. Но чтобы изменить его, надо, прежде всего, в нем разобраться — и в Венгрии, и там, где венгерская история что-то значит. Именно в надежде внести скромный вклад во взаимопонимание я осторожно рекомендую эту книгу российскому читателю и выражаю благодарность Издательству «Весь Мир» за помощь, оказанную в осуществлении моего намерения.

Будапешт, июнь 2002 г.

Ласло Контлер

Предисловие

Эта книга была написана по заказу издательства «Атлантис». Она рассчитана на зарубежных читателей, интересующихся историей Венгрии, но не являющихся профессиональными историками. Не обладая специальными знаниями, читатель, тем не менее, должен быть человеком образованным и современно мыслящим. Книга адресована, в первую очередь, тем, кто уже бывал в Венгрии или собирается ее посетить и хотел бы больше узнать о ней, понять своеобразие ее культуры глубже, чем это можно сделать с помощью разного рода туристических справочников и путеводителей. Определенный интерес книга может представлять и для иностранных студентов, которые учатся в венгерских высших учебных заведениях различного профиля, а также для аспирантов, изучающих историю Венгрии и Центральной Европы.

Большинство людей, как правило, видят историю Венгрии сквозь призму устоявшихся стереотипов. Даже те, кто не сводит национальное своеобразие Венгрии к примитивной экзотике (чикош, гуляш, пуста, цыганская музыка и т. д.), не могут преодолеть упрощенные представления, которые — не без помощи самих венгров — господствуют в общественном сознании европейцев и американцев. Мысль о былом величии Венгрии, игравшей заметную роль в Центральной и Восточной Европе, но постепенно утратившей свои земли и военно-политическое влияние в регионе со всеми вытекающими отсюда последствиями, невольно приводит к чрезмерно эмоциональным и вместе с тем упрощенным оценкам истинной роли страны в европейской истории. Образ нации, изо всех сил стремящейся (что, быть может, само по себе и похвально) вырваться чуть ли не из варварского состояния, влиться в цивилизованную Европу; образ «маленькой нации», бесстрашно противостоящей всем невзгодам и пытающейся во что бы то ни стало сохранить себя «между варварами»; концепция «орды угнетателей, постепенно выродившейся в нацию бунтарей», а также целый ряд других сходных стереотипов обусловливают полемический аспект книги. Одни заблуждения автор стремился развенчать, другие — проанализировать, поскольку многие из них содержат в себе рациональное зерно, так или иначе отражая реальность.

Чтобы книга легко читалась, она должна быть интересной. Однако мыслящая аудитория, на которую рассчитана наша книга, не сможет удовлетвориться чисто иллюстративной исторической беллетристикой. Нашим читателям необходима аналитическая работа ума. Им нравится, когда ход повествования позволяет думать, выстраивать закономерности, видеть «структурный характер» исторического развития (процессы становления социальной иерархии, образования классов и социальных слоев, формирования религиозных и политических идей, развития материальной и духовной культуры, создания политических и юридических институтов и норм, способов производства, системы распределения и потребления и т. д.). Я предпочел идти от (предположительно) более известного к менее известному, обращаясь там, где это необходимо, к истории Запада со времен империи Карла Великого до образования объединенной Европы. При этом я старался избежать тематической организации материала, свойственной многим историческим исследованиям, когда текст четко делится на главы о политике, об экономике, о культуре и пр. Напротив, я пытался связать все это воедино, свободно переходя от одной темы к другой в любом разделе. Хочется надеяться, что в результате получился не некий хаотический калейдоскоп событий и фактов, а многоплановое, объемное изображение национальной истории как единого процесса, несмотря на все присущие ему противоречия и разрывы. Издание снабжено указателями имен и географических названий.

Эта книга — первая в таком роде из всего написанного в Венгрии после событий 1989 г. Большая часть исторических исследований, перед достоинствами которых автор искренне преклоняется, давно уже не переиздавалась либо была написана в совершенно ином ключе. Я начал работу над книгой в августе 1998 г. и закончил ее (за исключением Эпилога, который был обновлен осенью 2001 г.) в июле 1999-го, однако основной материал для книги восходит к курсу лекций по истории Венгрии и Центральной Европы, которые я читал в 1985–95 гг. иностранным студентам в Будапеште, а также в Соединенных Штатах Америки. Я начинал преподавательскую деятельность в качестве помощника ныне покойного Петера Ханака, обучавшего меня сложному искусству «контурного», подготовительного обучения людей, не имеющих ни малейшего представления о предмете. Я надеюсь, что его уроки и мастерство не пропали бесследно и книга, хоть в какой-то мере, передаст то глубокое впечатление, какое производила на меня вдохновенная личность моего учителя. Как, впрочем, и те чувства, которые я питаю к Еве X. Балаж — женщине, с симпатией и бесконечным терпением помогавшей мне на протяжении всего пути моего становления как историка. Я чрезвычайно ей благодарен. Я признателен также Андрашу Герё, Йожефу Ласловски, Ласло Петеру и Яношу Поору, которые внесли ценные поправки в мою рукопись, а также Стефану Халиковски-Смиту, редактору, который «шлифовал» мой английский. Эта задача оказалась весьма сложной, и поэтому все оставшиеся неточности и шероховатости целиком и полностью лежат на совести автора.

Особую благодарность мне хотелось бы принести директору издательства «Атлантис» Тамашу Миклошу, уговорившему меня написать эту книгу и никогда не терявшему веру в то, что работа над ней будет успешно завершена. Если я и сумел приблизиться к существу предмета книги, то в огромной степени благодаря замечательной по своему культурному многообразию среде Центральноевропейского университета, в котором я работал последние десять лет. Я с глубокой признательностью вспоминаю всех своих друзей и коллег из Эдинбургского университета за атмосферу радушия и тактичности, которую они сумели создать для меня и которая позволила мне осуществить задуманное. Не говоря уже о том, что на последней стадии работы я находился у них в качестве стипендиата Фонда Эндрю У. Меллона. И, разумеется, как всегда, я очень благодарен моим близким за их терпение и поддержку в самые мрачные периоды, когда меня одолевали сомнения и даже отчаяние.

Ласло Контлер

Будапешт, октябрь 2001 г.

Введение. Размышления о роли

географии в истории

Само название книги показывает, что, по мысли автора, решающим фактором для понимания истории Венгрии является оценка ее местоположения как на физической, так и на политической картах Европы. Именно эта посылка и должна быть обоснована, прежде всего.

В том, что касается физической географии, дело, на первый взгляд, никакой сложности не представляет. Венгрия расположена в географическом центре Европы: она равноудалена от Уральских гор на востоке и Атлантического побережья на западе, от Скандинавского полуострова на севере и островов Эгейского моря на юге. От степей на востоке она отделена горной цепью Карпат, от Средиземноморья — Балканскими горами и Альпами — от Западной Европы. Довольно ровное плато, окаймленное этими горными массивами, на карте выглядит замкнутым пространством, своеобразным с точки зрения как геологической, так и естественно-научной истории. Это пространство, в свою очередь, состоит из самостоятельных регионов: гористая западная часть Венгрии Дунаем отделена от равнинной восточной, которая разрезана пополам рекой Тиса; северная горная часть, Трансильвания и земли к югу от рек Драва и Марош (целиком принадлежавшие Венгрии вплоть до окончания Первой мировой войны). Именно поэтому нет ничего удивительного в том, что один из виднейших историков и культурологов периода между двумя мировыми войнами Енё Чолноки считал, что, если понятие «Центральная Европа» вообще имеет право на существование, то оно может обозначать только территорию, некогда принадлежавшую Королевству Венгрия.

Однако особенности физической географии не имеют ни малейшего значения для историка до тех пор, пока относительно статичные данные не наполнятся динамикой активной жизнедеятельности людей. Без этого представление о Венгрии как части Центральной Европы — столь же пустые и досужие домыслы, как и убеждения древних китайцев о том, что именно они живут в центре мироздания, а также «центристские» представления о себе многих других народов. Именно человеческий потенциал подтверждает или опровергает представления о благоприятности или неблагоприятности какой-либо территории для появления на ней устойчивых государственных образований. Он же составляет основной элемент некой умозрительной «символической» географии, которая, в свою очередь, способна быть как субъективной, пристрастной, политически ангажированной конструкцией, так и объективной, научно обоснованной концепцией, отражающей реальность.

Современная дискуссия по поводу сложного и противоречивого понятия «Центральная Европа» (оно, как правило, используется в отношении всех стран, расположенных между Балтийским морем и Балканами, а также между территориями с германским и русским населением) восходит к относительно поздним выводам «символической» географии. Атласы Центральной Европы были созданы совсем недавно, почти одновременно с процессом уточнения состава включаемых в нее государств, народов и культур. Причем по большей части они составлялись специалистами, не проживавшими в данном регионе. Как отметил Ларри Вульф, только в эпоху Просвещения европейские экономические и культурные центры переместились из Рима, Флоренции и Венеции в Лондон, Париж и Амстердам. Тогда же прежнее разделение Европы на утонченный Юг и варварский Север было переосмыслено и заменено понятием «Западная Европа». Она, разумеется, никак не могла обойтись без своей половины или, скорее, антипода в виде «Восточной Европы», которая и была тут же изобретена самим Западом. В терминах подобной «философской географии», как довольно точно определил ее американский путешественник Джон Ледьярд, «Восток» представлялся однородной массой земель. Прага, расположенная чуть севернее, но все же западнее Вены, равно как и Варшава, Краков, Пресбург (Братислава, Пожонь) и Буда, считались не менее «восточными», чем Санкт-Петербург, Москва или Одесса; Богемия, Польша и Венгрия были такими же «незападными», как и Сибирь. Эта модель со временем стала казаться неопровержимой с научной точки зрения и удобной в политическом плане, и до сих пор она представляется не вполне преодоленной. В этой связи стоит вспомнить понятие «восточные территории», постоянно употреблявшееся Гитлером во время Второй мировой войны, или же сталинский «Восточный блок» в послевоенный период.

Однако в эпоху Просвещения появились и первые научные представления о социальном и историческом в современном понимании. С конца XVIII в. они стимулировали развитие национального самосознания и одновременно становление региональной самобытности в четком противопоставлении ее как Западу, так и Востоку. Тогда политическая карта Европы представляла собой сложную комбинацию из государств трех типов внутреннего устройства. На западе и севере континента это были могущественные монархии: Британия, Испания, Франция и Швеция, которым уже в тот ранний период Новой истории удалось завершить процесс своего территориального объединения, создав «исторические прецеденты» возможности существования больших национальных государств (при этом региональный или этнический сепаратизм в них, конечно же, не был преодолен окончательно; он существует и в наши дни, когда начались процессы объединения народов в рамках всего континента). По соседству с монархиями Западной Европы два народа (итальянцы и немцы) создали в первом случае десятки, а во втором — сотни самостоятельных государственных образований. Их объединение и стало главной задачей следующего, XIX, столетия. На востоке эти политические конгломераты граничили с многонациональными государствами, управляемыми либо иностранными династиями, либо собственными т. н. интернациональными элитами. Под властью таких правителей находилось великое множество более или менее многочисленных этнических групп, социально-экономическая отсталость которых становилась все более заметной по мере продвижения на восток и юго-восток: империя Габсбургов, Российская и Османская империи.

С этнической точки зрения интересующий нас регион может быть определен как территория, вклинившаяся между Германией и Россией и заселенная относительно малочисленными народами. Поэтому здесь процессы индустриализации, развития гражданского самосознания, политической независимости и капиталистического способа производства были неразрывно связаны с борьбой за национальное самоопределение. Эти же процессы послужили причиной войны за независимость Греции, освободительных движений в Венгрии и Польше. Они же предопределили превращение империи Габсбургов в Австро-Венгерскую монархию и создание нескольких национальных государств на Балканах. Однако эти глобальные процессы имели также альтернативное освещение. Многие местные общественные и политические деятели, идеологи и практики, понимали, что «лоскутный» характер зон проживания тех или иных народов и этносов, прежде всего, в Габсбургской империи, делает невозможным (либо могущим вызвать кровопролитные столкновения) обре тение каждым из них политической независимости и национальной государственности. Поэтому, полагали они, эти малые народы и этносы обречены, несмотря на свою извечную вражду и соперничество, находить возможности сосуществования и взаимопонимания, хотя бы в рамках конфедерации. Эти идеи кажутся утопичными, умозрительными, что, вообще говоря, присуще верным идеям, часто встречаемым в штыки, однако многим они уже в давние времена представлялись убедительными и отвечающими их интересам.

Чешский историк Франтишек Палацкий, словенский — Матия Каушич, польский аристократ Адам Чарторыский, венгерские политические деятели Лайош Кошут и Йожеф Этвёш, румынский революционер Николае Бэлческу, а также его земляк Аурел Попович (и это далеко не все) отстаивали в XIX в. идею сотрудничества и конфедерации. Продолжала она волновать умы и в XX в., после Парижской мирной конференции 1919–20 гг. и окончания Второй мировой войны. Большинство проектов центральноевропейского братства и федерации создавались на базе идеи политической целесообразности, нынешней raison d'état,[2] на признании того факта, что малые народы региона не могут каждый сам по себе создать жизнеспособные государства, особенно перед лицом постоянной угрозы, которая таится для них в соседстве могущественных держав. Однако опыт прошлой жизни в наднациональном государстве дискредитировал саму идею федерации в любом ее виде, и после Первой мировой войны торжество принципа национального самоопределения предрешило судьбы бывших империй. Прежде, чем какие-либо центростремительные силы сумели бы нейтрализовать центробежность, присущую любому национальному движению, им стали настойчиво навязывать извне концепции региональной тождественности и специфики, учитывающие политические интересы соседей-сверхдержав и оснащенные всеми атрибутами социально-экономических, исторических и геополитических доктрин. Теория Фридриха Науманна о том, что Центральная Европа для Германии является естественной зоной ее влияния (как это было с Австро-Венгрией), получила особую популярность в годы Первой мировой войны. Однако спустя несколько десятилетий она неожиданно подлила масла в огонь, раздув в регионе костер нацистского экспансионизма, из-за чего после 1945 г. эту концепцию предали анафеме, а на смену ей пришло понятие «Восточная Европа», укоренившееся в политическом словаре периода «холодной войны». Понятие это, во-первых, фиксировало идею о советском господстве в Восточном блоке, а во-вторых, пропагандировало мысль о том, что все земли восточнее Эльбы — от Балтийского моря до Балканских гор — обладают территориальным единством, а с точки зрения социального устройства родственны всем прочим владениям «старшего брата».

Подобная проекция послевоенной реальности на прошлое региона была подвергнута весьма осторожному критическому анализу в 1960-х гг. со стороны писателей и ученых стран Восточной Европы. В 1970-х гг. эта критика стала более откровенной и смелой, а в 1980-х дискуссии о судьбе Центральной Европы определяли ее интеллектуальную жизнь. Они развертывались не только в Берлине или в Вене, но и в Праге, Варшаве и Будапеште. Понятно, что в основном эта полемика велась в условиях андеграунда, время от времени, прежде всего, в Венгрии, прорываясь в сферу полуофициальной идеологии и культуры. Чешский писатель Милан Кундера опубликовал книгу «Трагедия Центральной Европы» — «западную» по своей культурной сущности и «восточную» по политической принадлежности — и, таким образом, «похищенную» у Запада. Близкие идеи исповедовал и венгр Дьёрдь Конрад, назвавший «историческим несчастьем» то, что тысячу лет тому назад проживавшие в регионе народы не сумели прочно встать на западный путь исторического развития. Венгерский историк Енё Сюч в эссе «Три исторических региона Европы» проанализировал специфические «исторические структуры» Польши, Чехии и Венгрии с большей научной тщательностью и глубиной, чем Кундера, но на основе тех же культурных традиций, мироощущения и типов национального самовыражения. Сюч пришел к выводу, что с момента своего формирования на восточных окраинах Западной Европы все эти государства оказались в весьма сходных обстоятельствах: они стали частью Европы позднее своих западных соседей и поэтому несколько отставали в экономическом и социально-политическом развитии, но в борьбе за выживание постоянно пытались догнать Запад, стать равноправной и равноценной его частью. Далеко не всё и не всегда им в данном отношении удавалось, и поэтому — по западным меркам — они до сих пор кажутся недостаточно развитыми, не полностью сформировавшимися. Тем не менее, при сравнении со своими восточными (и юго-восточными) соседями Центральная Европа обнаруживает качественное, так сказать, кровное, родство с цивилизацией Запада. Список авторов, развивавших эту тему, практически бесконечен; и, пожалуй, без всякого преувеличения можно сказать, что полемика о судьбе и специфике Центральной Европы самым серьезным образом способствовала созданию той интеллектуальной атмосферы, без которой были бы немыслимы события 1989 г.

Следовательно, литературный и научный интерес к истории Центральной Европы в то время был актуален, что, в свою очередь, предопределило серьезность его политического резонанса. Отнюдь не случайным представляется тот факт, что столь существенное место в дискуссии о Центральной Европе было уделено именно проблеме исторической (в нашей терминологии — «символической») географии. Он может быть прояснен ссылкой на аналогичную ситуацию с пограничными землями на севере и северо-западе Франции. Часть этих земель и народов — валлоны и фламандцы — примкнули к Бельгии, а жители Эльзаса и Лотарингии стали полноправными французскими подданными. И хотя все эти малые этносы ревностно сохраняют свою национальную самобытность вплоть до наших дней, ни в одну, даже самую горячую, голову, насколько нам известно, не пришла идея восстановить их былую территориально-историческую целостность, объявив эти земли, например, «Центральной Западной Европой» (в противовес «Центральной Восточной Европе»). Конечно, пограничные земли, расположенные между Францией и Германией, в течение почти всей своей истории являли собой яблоко раздора для претендовавших на них держав, однако никаких препятствий для их идентификации с точки зрения «символической» географии никогда не возникало. И поэтому не было никакой надобности создавать для них некую специальную «общую судьбу», сплетать их узами особой дружбы, любви или ненависти, как это сплошь и рядом делается в текстах пророков «Центральной Европы».

Однако в общем, на мой взгляд, историк может оперировать понятием «Центральная Европа». Для этого имеются два основания, ради экономии места определяемые нами как «минимальное» и «максимальное». Понятие «Центральная Европа» имеет право на существование хотя бы в виде пророчества или предсказания, способных стать реальностью. В данном случае это понятие как минимум является ключевым для выражения мироощущения народов, живущих на окраине западного мира. В разные периоды истории оно реализовывалось у них по-разному: иногда они реально ощущали свою потенциальную принадлежность к Западу, иногда это было лишь желание приобщиться к нему, принять западные ценности и воспроизвести западные социальные институты: классовую структуру, гражданские объединения и союзы, религиозные и политические идеи, материальную и духовную культуру, правовые и политические отношения, обычаи и образ жизни. Причем если вплоть до начала XIX в. подобные устремления носили случайный, спорадический характер, то затем они стали более частыми и систематическими. В зависимости от конкретной исторической ситуации эти устремления не всегда воспринимались с оптимизмом. Иногда они вызывали горькую иронию или обиду. В целом, однако, нельзя отрицать того, что центральная часть Европейского континента даже по своему общественному устройству была и остается неотъемлемой частью европейской культуры. Ее фундаментальные исторические структуры родственны Западной Европе. С другой стороны, верно и то, что Центральная Европа не может быть отождествлена с Западом. Они во многом отличаются друг от друга, и поэтому резкое противопоставление Центральной Европы ее восточным и юго-восточным соседям также необоснованно. Это результат предубеждений, страхов, ненависти и презрительного высокомерия, в чистом виде воспроизводящих типично европоцентристскую доктрину, в соответствии с которой каждая западная нация относится к своим восточным соседям как к еще «недостаточно европеизированным», в определенном отношении более отсталым, чем она сама. Об этом же свидетельствует высказанное предположительно в 1830-х гг. австрийским канцлером Меттернихом суждение: «Азия начинается сразу за городскими воротами Вены». Такова сила предрассудков, и в результате сторонники концепции Центральной Европы подчас вынуждены прибегать к прямолинейным доводам, сколь бы тонкими и даже строго научными ни были их собственные.

Впрочем, мы убеждены, что, по большому счету, все это не столь важно. Концепцию Центральной Европы и то, как в соответствии с ней рассматриваются составляющие этот регион территории и государства, можно отнести к положительным факторам, если воспринимать их не с исторической позиции, а лишь как умозрительную конструкцию, как идею, отражающую самосознание современных центральноевропейских народов. С коллективной памятью должен считаться даже историк, ибо, в определенной мере, именно ею формируется та самая история, которую он призван профессионально исследовать. Нельзя игнорировать различий между культурами: одни из них стремятся догнать страны Запада и интегрироваться с ними, тогда как другие опираются на достаточно мощную традицию отрицания западных ценностей в целом. Концепция Центральной Европы отражает «западный европеизм» как общепринятый и принимаемый ориентир на Запад с одновременным признанием собственной отсталости. По своей идейной сущности эта концепция направлена против антизападничества как течения общественной мысли, получившего широкое распространение в России в XIX в. (славянофилы с особой яростью боролись с «западниками», прежде всего, с европейским индивидуализмом, ассоциировавшимся с Англией и, как ни странно, с Австро-Венгрией). Историософская мысль того же периода подарила миру «евразийскую теорию», до сих пор не утратившую своего значения. Согласно этой теории, Россия является антизападной цивилизацией.

«Центральная Европа» как идея не гарантирует, однако, того, что ее сторонники не будут использовать ее в качестве доказательства региональной исключительности, как это делал Кундера, отвергая все связи с Россией. Это крайность, и она, по мнению многих, абсурдна, поскольку не следует забывать, что Россия, помимо всего прочего, дала нам Достоевского (несомненно, одного из этих неевропейских bêtes noires,[3] по классификации Кундеры), Кандинского, Стравинского и др. Тем не менее, стремление видеть различия между «историческими регионами» Европы имеет под собой определенную почву. Об этом свидетельствуют социологические исследования, проведенные европейскими учеными с целью выявить, насколько население разных регионов континента осознает себя «европейцами». Самой высокой степенью «континентального сознания» обладают народы Центральной Европы. На Западе принадлежность к Европе ощущается значительно слабее, без всякого пафоса, а в России она практически отсутствует. Казалось бы, сторонники концепции Центральной Европы должны ликовать, но события после 1989 г. показали, что те попались на свою же удочку: им оставалось лишь с отчаянием наблюдать, как эти страны, даже не помышляя ни о региональной интеграции, ни о создании собственных межгосударственных институтов или заключении взаимных соглашений, поодиночке кинулись стучаться в двери всех европейских организаций. Дело в том, что понятие «Центральная Европа» в процессе прежних дискуссий в основном играло роль иносказания, подчеркивающего сходство с Западом. В наши же дни оно реализуется как бы в порядковых номерах той очередности, согласно которой страны т. н. «Центральной Европы» могут быть приняты в различные западноевропейские организации и союзы, а также в готовности самих этих стран интегрироваться в Европу. Я пишу эти строки через несколько дней после голосования в парламенте Венгрии по вопросу о вхождении страны в НАТО. Результат: 330 — за, 13 — против. Эти цифры, однако, не вполне отражают реальное положение вещей. Опросы населения выявляли большее число оппонентов, однако совершенно очевидно, что идея присоединения к НАТО и к Совету Европы в Польше, Чехии и Венгрии значительно популярнее, чем в странах, стоящих за ними в списке государств, вопрос о допуске которых в Европу в принципе решен положительно.

Верно также и то, что «западный путь», на котором так настаивал Конрад, редко воспринимался единодушно всеми народами региона в течение всей их истории. У этого пути всегда находились противники, что также является характерной особенностью сознания жителей Центральной Европы. Образ храброго венгра-кочевника, ощущавшего себя частью бескрайних степных просторов и активно противившегося изнеживающему влиянию европейской роскоши, был одним из самых расхожих в XIX в. Он возник в глубокой древности, но и в наши дни нет-нет да и проступит в наиболее крайних, можно сказать, первобытных формах национализма. Однако, несмотря на безусловное своеобразие, история народов Центральной Европы с того самого момента, как началась ее письменная фиксация, может рассматриваться исследователями в русле всей западноевропейской истории без особого риска допустить серьезные искажения или же грубые анахронизмы, чего нельзя сказать об истории их восточных и даже юго-восточных соседей.

Таково возможное содержание понятия «Центральная Европа» в том виде, который выше определен нами как «максимальный». В отличие от утопической и чисто виртуальной интерпретации, это понятие может быть подвергнуто объективному анализу. Католицизм, принцип разделения власти между короной и привилегированными сословиями или монашескими орденами, установленная законом феодальная иерархия, города со своими собственными хартией и правлением, разделение труда между ними и их аграрным окружением, культивирование рыцарства, гуманизм Ренессанса и Реформация — все это в чистом виде не характерно для Центральной Европы. Однако, в целом, эти явления можно анализировать как важные, «чисто западные» влияния, которые регион начал испытывать с самой первой, раннесредневековой экспансии Запада на Восток, вовлекшей в свою орбиту все эти страны, но так и не перешагнувшей их восточных границ. Воздействие Востока на т. н. «промежуточные земли» проявлялось — и весьма значительно — в том, что ассоциируется с культурой православия или мусульманства, хотя и с особым местным колоритом. Но не более того. Социокультурные структуры стран Центральной Европы явным образом отличались от общественного устройства их восточных и юго-восточных соседей. Лишь начиная с эпохи Просвещения, вследствие развития капиталистического способа производства и формирования современных политических концепций — движущих сил новой, цивилизаторской экспансии, — Запад обрел способность «переварить» Восточную и Юго-Восточную Европу. Этот аспект, связанный с тем, что проникновение западного влияния на Восток происходило в разное время, является важным хронологическим параметром, весьма часто ускользающим от внимания исследователей проблем Центральной Европы.

Даже в Центральной Европе процесс приобщения к западной цивилизации происходил неровно, часто оставался незавершенным и никогда не становился необратимым. Положение опаздывающих постоянно сковывало действия правителей Венгрии и других государств региона, резко ограничивая свободу их выбора. Внутренние противоречия, характерные для подобных ситуаций, способствовали формированию наиболее типичных, требующих к себе пристального внимания и одновременно сбивающих с толку особенностей венгерской истории. Ученый, изучающий историю Венгрии, все время сталкивается с парадоксами. Так, например, Венгрия, из-за своей реальной историко-культурной отсталости ощущая себя не иначе как глухой провинцией, периферией западного мира, вдруг понимала, что именно это дает ей целый ряд преимуществ во времена суровых испытаний и что недостатки можно превратить в достоинства. Впрочем, и при весьма благоприятных, казалось бы, обстоятельствах она подчас начинала еще более отдаляться от Запада. И напротив, иллюзорность успеха, завышенная и потому неверная оценка реальных достижений своей нации часто приводили страну к таким потрясениям, которым она, из-за особого своего геоисторического положения, не могла противостоять.

Таким образом, вековая социокультурная отсталость Венгрии была фактически предопределена ее географией и историей. Можно сказать, что она время от времени получала ее в наследство и эта отсталость приводила ее в состояние летаргии, но чаще побуждала проявлять гибкость, умение приспосабливаться, переносить удары судьбы, даже за счет сомнительных компромиссов. В результате в стране сосуществовали и постоянно противоборствовали, и в наши дни тоже, два основных подхода к пониманию исторической самобытности Венгрии, с одной стороны, и к оценке ее роли на континенте — с другой. Первый подход пронизан пафосом показной национальной замкнутости и поглощенности самими собой, этакой неповторимой «мадьярскости», якобы определяющей физическое и нравственное здоровье нации — крепость национального характера, в котором достаточно странно сочетаются языческое начало с христианской духовностью Венгрии как «Царства Девы Марии». Второй, европоцентристский, подход разрабатывался в Венгрии с особенной интенсивностью. Поэтому он, возможно, отличается даже большей глубиной анализа и остротой переживаний, пусть и на грани отчаяния, чем западничество в других странах этого региона. Полагаю, что самое оптимистическое, самое жизнеутверждающее исследование венгерской истории едва ли может предложить нечто большее, нежели просто констатацию того факта, что западники чаще выигрывали, чем проигрывали, в ожесточенной полемике с национал-изоляционистами, хотя победы эти никогда не были решающими.

Тем не менее, они предопределили еще одну специфическую особенность венгерской истории. Начиная с первых попыток перешагнуть пропасть, отделяющую Венгрию от Запада, т. е. с создания оседлых поселений и основ государственности королем Иштваном I Святым, отсталость проявлялась не столько в области знаний и духовной культуры, сколько в сфере социально-экономических отношений. Даже во времена суровых национальных испытаний страна оказывалась способной поддерживать интеллектуальные отношения как с ближайшими, так и с более отдаленными западными государствами. Причем этот своеобразный диалог с Западом поддерживался не только выдающимися политическими деятелями, участвовавшими в становлении национальных и государственных институтов Венгрии. Непосредственное участие в нем принимали также многие менее известные герои своего времени, такие, как некий «Николай из Венгрии» — первый из наших студентов, учившийся в Оксфордском университете; пасторы-кальвинисты XVI в., выпускники западных (возможно, даже католических) университетов, служившие в приходах на территории Османской империи и одновременно поддерживавшие переписку с выдающимися деятелями европейского Ренессанса и Реформации; мелкопоместные дворяне XVIII в., читавшие латинские романы и цитировавшие Монтескье на собраниях комитатов или заседаниях парламента, и т. д. Эта культурная связь с Европой никогда не обрывалась на протяжении всей нашей истории, что подпитывает мой осторожный оптимизм и позволяет надеяться, что моя версия истории Венгрии, эта смесь исторического скептицизма, иронии и сочувствия, будет воспринята читателем с пониманием.

I. Земля, народы, процессы миграции

История до прихода мадьяр: древние культуры и набеги кочевых племен

История земель и история народов, сейчас эти земли населяющих, — как правило, разные истории. С абсолютной очевидностью это относится к истории европейских стран, особенно тех, что расположены в т. н. транзитной зоне, определенной во введении как Центральная Европа. Даже самые далекие предки проживающих здесь народов заселили свои земли значительно позднее других народов континента. Тем не менее, их историческая память хранит воспоминания не только о природе, характерной для их среды обитания, но и о чувствах людей, которые жили здесь до них, преобразуя окружающий мир, созидая и разрушая, производя и потребляя, добиваясь чего-то и терпя неудачи, и решая проблемы, сгорая от любви или ненависти. Я полагаю уместным проиллюстрировать это следующим примером. На пороге XXI в. гражданин Соединенных Штатов Америки, путешествуя по штату Колорадо, с удовлетворением и гордостью разглядывает жилища индейцев анасази, считая своим национальным достоянием эти искусные сооружения XII в., высеченные прямо в скальных породах плато Национального парка «Меса-Верде» мастерами давно вымершего, совершенно чужого для них этноса. По этой самой причине полезно будет окинуть взглядом все то, что предшествовало собственной истории Венгрии.

Первое свидетельство о поселениях в районе Карпат датируется чуть ли не полумиллионом лет тому назад. Археологические находки, обнаруженные неподалеку от Вертешсёллёша, подтверждают, что здесь, на придунайских холмах, проживали первобытные люди, принадлежавшие к особому типу доисторического человека, известному как homo erectus seu sapiens paleohungaricus. Затем, по-видимому, наступил долгий перерыв, однако уже эпоха среднего палеолита (ок. 80 000 — 30 000 гг. до н. э.) оставила множество свидетельств того, что в этот период в данной местности люди неандертальского типа в течение длительного времени сосуществовали с людьми, находившимися, с антропологической точки зрения, на более высоких ступенях развития. По всей вероятности, они пришли на эти земли с востока и с запада. Ученые называют это явление «параллельной эволюцией», при которой антропологические и культурные типы не смешиваются, а сосуществуют бок о бок, независимо друг от друга.

Хотя большая часть находок обнаружена в горах северо-восточной части Венгрии, в бассейне Дуная, люди в указанный период жили не только в пещерах. Найдены остатки поселений в виде землянок, в которых жили охотники, умевшие изготавливать довольно сложные каменные орудия труда и оружие. Кроме того, различные племена начинали, если можно так сказать, специализироваться на отдельных видах охоты, т. е. добывали не всех зверей, а один-два вида животных и отлавливали их в большом количестве, что способствовало некоторому освобождению от прямой зависимости от сил природы и среды обитания. Племена обычно кочевали небольшими изолированными группами и, несмотря на разнообразие фауны, в основном охотились на северного оленя. Добывать его было трудно, но олени сбивались в многочисленные стада, и это облегчало задачу.

Климатические изменения, вызванные окончанием последнего ледникового периода и приведшие к стабильному потеплению климата в Карпатском бассейне около 10 000 г. до н. э., вероятно, послужили причиной миграции оленей и одновременно людей, живущих охотой на них, к северу, где можно было поддерживать привычный образ жизни. Видимо, почти все охотничьи племена, сформировавшиеся в регионе в период палеолита, покинули эти земли. Во всяком случае, от переходного периода к новому каменному веку — мезолита — осталось сравнительно мало археологических свидетельств пребывания здесь человека, что, скорее всего, и было обусловлено изменением климата. Культура эпохи неолита в этом регионе обнаруживает себя несколько неожиданно и сразу на высокой ступени развития, равно как и чрезвычайной многочисленностью племен. По всей вероятности, это объясняется тем, что они пришли сюда с Балканского полуострова. Такой же сценарий повторится и в следующей волне миграции — в начале бронзового века, т. е. около 5 000 г. до н. э.

Неолит, новый каменный век, был выделен археологами XIX в. в самостоятельный историко-культурный период на основании технологических перемен, которые отличают его от всех предыдущих этапов развития цивилизации. Именно в эпоху неолита обточенные каменные орудия заменили те, что изготавливались методом скола или расщепления камня. Самое же главное состоит в изменении отношения к среде обитания: из простого потребителя природы человек превращается в производителя продукции. Он начинает заниматься разведением домашнего скота и растениеводством, учится сохранять урожай в больших глиняных горшках. Производство горшков (керамика) и изготовление тканой или вязаной одежды также явились составляющими технологического переворота, благодаря которому у людей появилась реальная возможность покончить с рабской зависимостью от сил природы и постепенно подчинить их своей воле. Культивация почвы привела к повышению ее плодородия. Вместо малочисленных стоянок охотников появились многолюдные поселения. Этот процесс обычно называют «неолитической революцией», хотя он протекал весьма медленно и непоследовательно. В Европу, которая на заре развития цивилизации была глухой периферией, этот процесс пришел с Ближнего Востока, где эпоха неолита датировалась 9–8-м тысячелетиями до н. э. Когда же он наконец дошел до нашего континента, в Месопотамии и Египте уже стали появляться городские поселения.

Тогда впервые особенности географии Карпатского бассейна стали фактором, обусловившим долю его участия в культурном освоении Европы. Благодаря своей близости к Восточному Средиземноморью, откуда «свет Востока» должен был проникнуть на Европейский континент, а также плодородным почвам равнин, пригодных для земледелия, этот регион начал привлекать к себе пришельцев. По данным археологии, по крайней мере, часть его территории можно рассматривать в качестве самого западного ареала восточно-средиземноморской культуры земледелия в течение всего неолита, а также последующих медного, бронзового и железного веков. Поселения пришельцев в основном были сконцентрированы в долине реки Кёрёш (отсюда одноименное название археологической культуры), где выращивали пшеницу и ячмень, разводили овец и коз, занимались прядением и ткачеством, лепили горшки и строили дома уже в 5-м тысячелетии до н. э. Кроме того, пришельцы стали культивировать и местные сорта зерновых, приручали некоторых здешних крупных рогатых животных и свиней. Именно с территории бассейна реки Дунай к началу 6-го тысячелетия до н. э. культура неолита шагнула на север и запад Европы.

Среднедунайская равнина стала самой крайней западной территорией распространения поселений на насыпных холмах, или телях, столь характерных для Ближнего Востока и Балкан того времени. Эти холмы, или насыпи, становившиеся выше с каждым новым археологическим слоем, до сих пор являются частью местного ландшафта. Раскопки позволяют говорить об относительно высоком уровне развития религиозных верований и общественного устройства родов и племен, которые населяли территорию современной Венгрии в период неолита. Культ олицетворявшей женскую плодовитость Великой Богини (Magna Mater), распространенный в те времена на большей части соседних земель, в эпоху позднего неолита (середина 6-го тысячелетия до н. э.) был вытеснен культом богов, связываемых, подобно Кроносу — древнегреческому верховному божеству, с плодородием почвы. В этот же период значительная часть племен, населявших территории севернее и западнее Карпат, еще жила большими семьями, характерными для матриархата, тогда как в нашем регионе почти повсеместно уже стали появляться маленькие жилища, обособленные от других, что свидетельствует о формировании типично патриархальных семей как относительно самостоятельных экономических единиц. Однако особенности местности и враждебные отношения между первобытными земледельцами Карпатского бассейна, сохранившими связи со Средиземноморьем, и аборигенами-варварами, постоянно на них нападавшими, обусловили непоследовательный характер развития культуры региона: более высокие и более низкие ступени цивилизации сосуществовали здесь бок о бок или же, чередуясь, сменяли друг друга.

В самом начале 3-го тысячелетия до н. э. история Карпатского бассейна переживает еще одно существенное изменение социально-экономических отношений, предопределенное техническими новшествами и изменением климата. Постепенное потепление, сокращение осадков в сочетании с вероятным истощением почвы и постоянными опустошительными набегами, в конечном счете, привели к тому, что скотоводство стало доминировать в регионе над земледелием. Могущество возникшей скотоводческой элиты, подчинившей тех, кто попадал в зависимость от нее, в значительной мере, определялось использованием меди. Этот металл, слишком мягкий для того, чтобы изготавливать орудия вырубки леса или пахоты, оказался великолепным материалом для оружия. Подобно всем предыдущим и последующим технологическим открытиям того периода, медь впервые была выплавлена на Ближнем Востоке. Металлургия здесь появилась как минимум в 5-м тысячелетии до н. э. Считается, что около 4 000 г. до н. э. местные мастера создали даже бронзу. Поэтому, переселяясь на север, они принесли с собой медеплавильную технологию наряду с поистине революционным изобретением того времени, одним из важнейших в ранней истории человеческой цивилизации — четырехколесной телегой. Самое раннее изображение телеги в Европе можно увидеть на медном сосуде для питья или религиозного культа, датируемом бронзовым веком. Он был найден на раскопках близ Будапешта (в Будакаласе). В четырехколесные телеги впрягали быков, хотя тогда же люди начали приручать лошадей. Установлено, что этнически народы, заселявшие Карпатский бассейн в течение медного века, принадлежали к индоевропейской группе, которая преобладала не только в нашем регионе, но и на всем евразийском пространстве — от Атлантики до Индии — вплоть до вторжения гуннов и других алтайских кочевников три тысячелетия спустя.

К концу медного века (ок. 2 000 г. до н. э.) по сравнению с его началом население Карпатского бассейна, по-видимому, увеличилось в несколько раз, распространившись на все пригодные для проживания земли. Новый приток индоевропейских племен, в основном с юга, на эту территорию произошел в начале бронзового века, расцвет которого (1700–1300 гг. до н. э.) совпал с процессом все углубляющегося социального расслоения, когда под властью богатой военизированной скотоводческой аристократии всадников, проживающих в глинобитных крепостях, оказались десятки племен, различных как по происхождению, так и по образу жизни и уровню развития. До нас дошло множество превосходных ремесленных изделий, принадлежавших ее представителям. Это был период расцвета бронзового литья, а также гончарного дела на всем Европейском континенте. При раскопках нескольких сотен захоронений венгерские археологи обнаружили огромное количество искусно орнаментированного оружия и предметов быта, глазурованной керамики и украшений из золота.

В XIII в. до н. э. процветание временно было прервано новыми губительными завоеваниями, обстоятельства и участники которых до сих пор точно не определены археологами. Каким-то образом завоевания эти могли быть связаны с событиями, сотрясавшими в то время все Центральное и Восточное Средиземноморье. Это была эпоха очередного переселения народов, когда на территорию Апеннинского полуострова проникли италийские племена, иллирийцы вторглись в западные районы Балкан, а Египет и Хеттское царство в Малой Азии подверглись ударам т. н. «морских народов». Культура бронзового века возродилась на Карпатах в период с XI по VIII в. до н. э. Приблизительно с 800 г. до н. э. началось медленное, постепенное вытеснение бронзы новым материалом — железом и орудиями из него.

Железные украшения и оружие появились в регионе вместе с племенами, пришедшими с Востока и захватившими Среднедунайскую равнину. Они, по-видимому, разговаривали на одном из иранских наречий. Около 500 г. до н. э. сюда же пришло еще одно родственное им племя: знаменитые скифы, позднее названные Геродотом «варварским» народом, населявшим просторы восточноевропейских степей. Переселение скифов и других племен могло быть вызвано великим походом персидского царя Дария, армия которого в 513 г. до н. э. пересекла низовья Дуная и вторглась в степи Причерноморья (территория нынешней Украины). Эти иранские племена вели торговлю с греческими городами, у которых заимствовали гончарный круг и искусство литья. От них осталось немало бронзовых и золотых украшений, самыми красивыми из которых являются много- численные изображения оленя — знак отличия скифских племенных вождей.

В течение этого периода земли к западу от Дуная были поделены между, вероятно, кельтским населением, принадлежавшим к гальштатской культуре (от названия города в Австрии) и жившим в северной части региона, и иллирийцами, занимавшими его южные пределы. Массовая миграция кельтов с исконных мест обитания в долине Рейна и в верховьях Дуная на запад до Атлантического побережья и на восток в Центральную Европу началась в VI в. до н. э. К началу IV в. до н. э. она достигла Италии, где кельты захватили долину реки По и, по преданию, в 390 г. до н. э. разграбили Рим, и распространилась на всю территорию Карпатского бассейна, за исключением его юго-восточной части, оставшейся под властью даков (северная ветвь фракийских народов, которые жили на Балканах и, помимо кельтов и иллирийцев, составляли третью большую группу индоевропейских народов в Центральной и Юго-Восточной Европе). Могущество кельтов было основано на железе, производство которого у них достигало чуть ли не промышленных масштабов. Кроме железа они изготавливали стекло и, следуя примеру римлян и греков, собственные серебряные монеты. Кельтские племена в основном проживали в небольших поселках и занимались земледелием. В их распоряжении имелись деревянные сохи с железными наконечниками, серпы и косы. К концу I в. до н. э. они уже создали несколько поселений городского типа — оппидумов — как в Карпатском бассейне, так и на остальной территории Европы, занимаемой кельтами. Это были хорошо укрепленные, расположенные на возвышенностях сооружения, в которых проживали власть имущие и которые являлись также центрами ремесел и торговли. Таким было эравиское поселение Ак-инко (позднее римский город Аквинк) на горе Геллерт, возвышающейся над нынешним Будапештом.

Настоящей городской культуры, однако, до прихода римлян регион не знал. Большинство исследователей считает, что доисторический период развития Карпатского бассейна продолжался вплоть до I в. до н. э., когда здесь появились римские легионеры. К концу эпохи античности весь мир четко делился на цивилизованные и варварские народы. Это деление, вполне осознававшееся современниками, имело целый ряд объективных критериев, из которых важнейшим была урбанизация. В конце концов, само понятие «цивилизация» происходит от латинского слова civitas, обозначающего городское общество с определенным уровнем материальной культуры — относительно высокими стандартами производства, распределения и потребления и сложившимся типом общественных отношений («политической» — от греческого polis — культуры). И то, и другое предопределяло необходимость письменности. К тому же город с его стенами, улицами и каменными зданиями стал квинтэссенцией понятия «постоянное поселение». В этом он резко отличался не только от стойбищ кочевников с их переносными юртами, которые легко разбирались, как только надо было переезжать на новые пастбища, но и от деревень — поселений из простых деревянных домов, быстро возводившихся примитивными земледельцами на новом месте, если старое приходилось бросать, спасаясь от врагов. Городская цивилизация должна была не бояться захватчиков и уметь отбивать их атаки. Для жителей окрестностей город стал не только убежищем, но и центром управления. В результате жизнь цивилизованных народов начала определяться принципами, разительно отличавшимися от первооснов бытия варварских народов. Для последних взаимоотношения между членами сообщества строились только на кровном родстве и личной зависимости. То есть они считали, что составляют один народ только потому, что все являются родственниками, потомками одного прародителя и поэтому подчиняются естественным для семьи иерархическим связям между старшими и младшими. Напротив, цивилизованные народы организуют общественные взаимоотношения по территориальному принципу: взаимосвязи и обязанности проистекают из факта совместного проживания в одной и той же местности; подчиняться необходимо в установленных формах любому лицу, наделенному властью городским центром, который и является местом сосредоточения властных полномочий.

Хотя стены Иерихона были возведены уже в 8-м тысячелетии до н. э., цивилизация городского типа, в полной мере, сложилась в период, приблизительно охватывающий 3500–1500 гг. до н. э. Причем складывалась она в долинах великих рек Ближнего Востока и Азии: Нила, Тигра, Евфрата, Инда и Хуанхэ. Римские завоевания втянули население Карпатского бассейна в орбиту греко-римской античной цивилизации, расцветшей в Средиземноморье в VIII–III вв. до н. э. После нескольких походов в период правления императоров Августа и Тиберия значительная часть региона была захвачена римлянами. Вторжение в 156 г. до н. э. закончилось неудачно, но далматинцы были вынуждены сдаться Риму в 119 г. до н. э., а паннонцы — в 35 г. до н. э. К 11 г. до н. э. граница Римской империи проходила уже по Дунаю. Последнее восстание паннонцев было подавлено в 9 г. н. э., и в западной части Задунавья была создана новая провинция — Паннония. Риму не нравилось формирование около 60 г. до н э. сильного Дакийского царства под предводительством легендарного Буребисты. Это заставляло римлян продолжать попытки колонизации Карпатского бассейна вплоть до правления последнего великого завоевателя — императора Траяна. После разгрома и гибели дакийского царя Децебала в 106 г. н. э. была создана еще одна провинция — Дакия.

Паннония стала частью Римской империи на четыре столетия, а Дакия — на полтора. Провинции эти имели важное стратегическое значение. Об этом говорит хотя бы такой факт: из 25–30 легионов, составлявших вооруженные силы империи, 3 или 4 были постоянно расквартированы в Паннонии. Совместно со вспомогательными отрядами, набиравшимися из местных жителей, провинция могла выставить сорокатысячное войско. Новые провинции играли роль широкой пограничной укрепленной зоны лимес, представлявшей собой глубоко эшелонированную систему разных по размерам оборонительных сооружений и укреплений, которая по всему периметру защищала империю от северных соседей, а внутри ее осуществлялись все контакты с варварами: германскими племенами маркоманов и квади, а также иранскими сарматами. В годы до и после войн, которые вел Марк Аврелий против сильного союза германских племен, объединенных маркоманами (165–180), дунайские провинции пользовались преимуществами от вхождения в состав Римской империи. Во времена правления императоров Адриана и Антонина Пия в середине II в., а также Септимия Севера (проконсул Паннонии, провозглашенный императором легионами этой провинции) и его преемников в начале III в. в новых провинциях стало явно ощущаться культурное влияние Рима.

Городская культура здесь формировалась своеобразно. Римляне не строили города на месте иллирийских и кельтских поселений, а обыкновенно создавали совершенно новые городские центры, почти ничем не отличавшиеся от других городов империи: улицы, проложенные по плану и пересекающиеся под прямым углом; каменные здания (памятники монументальной архитектуры) общественного назначения: рынки, акведуки, бани, театры и амфитеатры, храмы и базилики; просторные частные господские дома — виллы, заселяемые сначала легионерами и другими поселенцами из Италии, а затем — постепенно — местными знатными жителями, получившими римское гражданство. Аквинк (административный центр провинции, ныне расположенный на территории северо-западной части Будапешта и сохранивший от кельтской эпохи только отзвук племенного имени), Савария (современный Сомбатхей), Скарбанция (Шопрон), Аррабона (Дьёр), Горсиум (Тац) и Сопиана (Печ) — это наиболее процветавшие города провинции Паннония, сохранившиеся в Венгрии до наших дней. Расцвет городской культуры предполагал развитие письменности, а также строительство сети дорог, связывающих города между собой и с центром империи (составная часть т. н. «янтарного пути», по которому, помимо прочих товаров, в Рим с незапамятных времен доставляли с Балтики этот очень популярный камень и который большей частью пролегал по землям, сейчас известным как Западная Паннония). И даже после римлян здесь остались их дороги, каменные мосты, а также иные постройки. Имеются доказательства того, что эти коммуникации и постройки впоследствии сыграли определенную роль в развитии урбанизации и создании транспортных коммуникаций в средневековой Венгрии. Наиболее значительные римские постройки начиная с V в. почти постоянно находили применение и сохранялись в целости вплоть до конца XVIII в.

Можно сказать, что они стали такой же неотъемлемой частью венгерского ландшафта, как виноградники — частью материальной культуры страны или христианство — ее духовной культуры. Именно Римские поселенцы посадили первые виноградные лозы в районе Сопианы (ныне область, знаменитая своим красным вином из винограда, выращенного на почве вулканического происхождения в условиях уникального микроклимата), а также на холмах к северу от озера Балатон. Общая культура садоводства, а также пристрастие к тем видам и сортам, которые культивировались римлянами, восходят, скорее всего, к временам римского владычества. Христианство пришло в Паннонию довольно поздно — ни о каких христианских общинах здесь не слышали вплоть до правления императора Галлиена в середине III в. н. э., да и позже ему еще долго сопротивлялось язычество. Лишь после того как в годы правления императора Константина I Великого (306–337) были укреплены позиции христианства в империи, оно пустило более глубокие корни и в Паннонии. В Сопиане и Саварии, в частности, были найдены крупные христианские захоронения. В Паннонии было создано несколько епархий. Известно, что св. Мартин, ставший впоследствии главным покровителем Франции, был уроженцем Саварии и жил в Паннонии до того, как перебрался в Галлию. Христианизация Дакии была кратковременной и не пережила ухода римлян в 271 г. В начале V в. церковные приходы стали закрываться. Победившие германские племена в основном были приверженцами арианства, поэтому молельные дома у них восстанавливались и обновлялись, хотя от старой церковной организации они ровным счетом ничего не сохранили. Вопросы, связанные с этническим и языковым наследием этих времен, еще более сложны. То, что Рим был вынужден оставить данный регион варварам, означало переселение представителей элиты, считавших себя римлянами, в центральные области империи, как это и случилось с Дакией в 271 г. и с Паннонией в конце IV в. В результате латинская культура стала забываться по мере того, как местное население утрачивало связь с римской властью. И хотя, по имеющимся свидетельствам, в последние годы римского правления в регионе сохранялись кельтские, иллирийский и дакийский (фракийский) языки, с приходом германцев они исчезают, а их носители растворяются в этносах победителей. Процесс смешения шел ускоренными темпами, поскольку местные жители не имели собственных общественных и государственных образований. Они перестали быть группой, обладающей этническим и социальным своеобразием, хотя сумели пережить суровые испытания в Великом переселении народов.

Как уже было упомянуто, кочевой уклад жизни зародился во 2-м тысячелетии до н. э., когда жители обширных степных районов Евразии, приспосабливаясь к засушливому климату, занялись в основном племенным животноводством, начали разводить лошадей и овец — животных, значительно более выносливых, чем коровы и свиньи, — при этом они перегоняли их на новые пастбища, когда прежние становились непригодными. Кочевой образ жизни сделал местных жителей превосходными наездниками и лучниками. Они изготавливали боевые доспехи из шкур и кожи животных, овладевали тактическими приемами ведения боя, которые в течение длительного времени оставались неведомыми их оседлым соседям.

Со времен поздней республики и ранней империи Рим оказался в ситуации, когда на его территорию то и дело совершали набеги германские племена с Рейна и Дуная. Римляне проводили карательные операции, укрепляли рубежи, приводили к порядок форты и реорганизовывали пограничную службу. Войны против маркоманов, нападение вандалов на Аквинк в 270 г., уход римлян из Дакии, захваченной вестготами, — таковы основные эпизоды военных столкновений вплоть до конца IV в., когда ситуация изменилась в корне. Германские народы, до тех пор с великим трудом сдерживаемые римскими легионами, стали неодолимыми. Перейдя границы, они несколькими волнами обрушились на империю, посеяв хаос в некоторых ее провинциях. Часть племен удалось подкупить и умиротворить, расселив их в качестве федератов — «союзников» в провинциях, что определило «варваризацию» этих территорий. Однако сама империя неумолимо слабела и распадалась. Вестготы проникли на Балканы, а затем, разграбив в 410 г. Рим, осели в Южной Галлии и в Иберии. Вандалы, передвигаясь строго с севера на юг, из долины Рейна вторглись на Апеннины, опять захватили Рим и в 439 г. появились уже в североафриканских владениях империи. Англы, саксы и юты около 450 г. завоевали Британию, спешно покинутую римлянами, стремившимися укрепить то, что еще осталось от империи. События эти носили характер цепной реакции: вторжение германских народов на территорию империи было следствием паники, которую у них вызвало появление на востоке нового и страшного врага — гуннов, чьи жестокие удары они, в первую очередь, готы, уже успели ощутить на себе.

Гунны стали первым и самым свирепым народом Приуралья, пришедшим из Центральной Азии в Европу. Их происхождение до сих пор вызывает споры. Это могли быть племена сюнну (хунну), в защиту от набегов которых Китай с 300 г. начал возводить свою знаменитую Великую стену. Большая часть гуннов, вторгшихся на европейскую территорию (т. н. «черные гунны», которых следует отличать от «белых»), в Индии воевавших с империей Гуптов и нападавших на Персию в период правления Сасанидов (V в.), говорила на тюркском языке и внешне, несомненно, представляла собой монголоидную расу. В хрониках и летописях покоренных гуннами народов содержатся просто фантастические указания на их многочисленность. В действительности гунны совершали набеги отдельными самостоятельными отрядами, насчитывавшими несколько сотен всадников, а в целом численность их вооруженных сил не превышала 30 тыс. воинов. Они не знали стремян, в их седлах была только высокая передняя лука, прочнее удерживавшая всадника на коне. Своих побед они достигали главным образом строжайшей дисциплиной и военным мастерством, с которым их командиры совершали стремительные марш-броски на большие расстояния, всегда внезапно атакуя намеченную цель.

Гунны, перейдя к 375 г. через Волгу, напали на аланов — полукочевников, принадлежавших к иранской группе народов, и заставили их бежать на запад. Затем гунны захватили владения остготов в Северном Причерноморье. Вскоре, вторгшись в Дакию, изгнали оттуда вестготов. В течение последующих нескольких десятилетий они упрочили свою власть над захваченными германскими племенами, заставив готов, гепидов и квади заключить с ними союзный договор. И только после этого в 420-х гг. два их вождя («двоецарствие» было в то время вполне в традициях кочевых народов) создали свою ставку на Среднедунайской равнине, откуда осуществляли сокрушительные набеги на балканские провинции Восточной Римской империи и на своих западных соседей, доходя до Рейна. Память об их кровавом нашествии в 437 г. на Бургундию была запечатлена в великом германском эпосе «Песнь о Нибелунгах». Прототипом его героя Этцеля, несомненно, является легендарный Аттила, который в то время правил гуннами вместе со своим братом Бледой.

Когда гунны в 441 г. изгнали римлян со всей территории Паннонии (ее некогда цветущие поселения к этому времени превратились в груды развалин), Аттила по-прежнему делил власть с братом, а в 445 г. он его убил и стал единоличным владыкой империи гуннов. Порвав таким образом с традициями, Аттила сконцентрировал в своих руках практически неограниченную власть над собственным народом. Действовал он не только силой, но и хитростью. Так, он использовал легенду о том, что само небо вручило ему меч бога войны Марса, как бы признав его претензии на мировое господство и божественное происхождение его власти. Поэтому неудивительно, что Аттила, который одновременно и подавлял окружающих и привлекал их особой харизмой (так его, по-видимому, вполне достоверно охарактеризовал некий посланник Римской империи, встречавшийся с Аттилой в его дворце на берегу Тисы), вызывал чувство ужаса и восхищения даже много веков спустя. Его память чтили не только болгарские ханы и другие правители степных народов, но даже средневековые венгерские короли, которые громогласно объявляли о своем кровном с ним родстве. «Бич Божий», как он сам себя называл, предпринял попытку завоевать Западную Римскую империю, однако в ходе сражения на Каталаунских полях (неподалеку от Труа) в 451 г. ни Аттила, ни Аэций, последний из великих римских полководцев, заключивший союз с двенадцатью дружественными племенами, не добились победы. Следующей весной гунны вновь вторглись в пределы Италии и опустошили ее северные области — на этом их набеги закончились. В 453 г. Аттила умер, что означало не только конец его недолгого царствования, но и крах всей империи, поскольку она держалась исключительно на его личном могуществе. Аттилу похоронили на берегу Тисы. Легенда о том, что его останки покоятся в трех гробах (золотом, серебряном и железном) даже не на дне, а под дном реки, потому что на время похорон ее русло отвели в сторону, а затем вернули на прежнее место рабы, все до одного потом убитые, дабы сохранить секрет захоронения, — это всего лишь вымысел, возникший в XIX в. Когда покоренные германские племена восстали против гуннов, те не нашли поддержки даже у ближайших соратников Аттилы, которые предпочли стать римскими аристократами на закате империи, а уцелевшие отступили в степи и осели на землях между Доном и Волгой.

Падением гуннов не завершился период Великого переселения народов. С низложением последнего императора Западной Римской империи в 476 г. на ее руинах возникли владения вестготов, вандалов, франков, бургундов и остготов. Однако большая их часть оказалась подверженной междоусобным войнам и бессильной перед завоевательными походами соседей (достаточно вспомнить империю франков), набегами варварских народов и походами армий Восточной Римской империи, хорошо организованного, сильного и воинственного государства. Пока император Юстиниан вел успешные боевые действия против вандалов и остготов между 534 и 553 г., лангобарды, покинувшие свои исконные территории в долине реки Эльбы из-за перенаселенности, также стали досаждать остготам за Дунаем, полностью истребив гепидов на востоке Карпатского бассейна.

Вскоре после смерти Юстиниана ситуация в регионе вновь изменилась. Сюда с востока через Карпаты в 567 г. вторглись авары — так называли племенной союз тюркоязычных племен. Они помогли лангобардам разгромить гепидов. В следующем, 568 г. лангобарды предпочли спастись бегством на север Италии, где и основали собственное королевство, вскоре прекратившее свое существование, но оставившее отчетливый след в искусстве Западной Европы периода Раннего Средневековья. Авары под предводительством кагана Баяна заняли и опустошили земли за Дунаем. Так возникло многонациональное государственное образование, в котором германские и романские племена оказались перемешанными с азиатскими, а также со славянскими, на рубеже V и VI вв. начавшими миграцию на юг и северо-восток со своих исконных земель на территории современной Украины и Восточной Польши. Это аварское государство в геополитическом смысле и стало историческим предшественником венгерской государственности, поскольку в нем впервые за всю историю региона оказались политически объединенными три основные области Карпатского бассейна: Задунавье, Среднедунайская равнина и Трансильвания.

В течение нескольких десятилетий после своего утверждения в регионе авары совмещали кочевое скотоводство с грабительскими набегами, особенно на земли Восточной Римской империи, которая, в конце концов, предпочла от них откупиться, выплачивая ежегодную дань. Основу вооруженных сил аваров составляла тяжелая кавалерия, использовавшая металлические доспехи центральноазиатского типа и железные стремена, которые облегчали боевые действия конницы, значительно повышая ее эффективность. Это изобретение легло в основу вооружения европейского средневекового конного рыцарства. В 626 г. авары вместе с союзными персами предприняли неудачный штурм Константинополя, положивший начало закату их военного превосходства. В 630-х гг. восстали порабощенные ими славяне, отвоевав те самые пограничные земли на Балканах, которые чуть ранее освободились от власти Византии благодаря набегам аваров на границы Восточной Римской империи в низовьях Дуная. В это же время авары начинают постепенно приобщаться к более оседлому образу жизни, заниматься, помимо скотоводства, земледелием; дома-землянки их немногочисленных ремесленников уже оборудовались специальными каменными печами. Этническая гегемония аваров сохранялась в Карпатском бассейне вплоть до конца VIII столетия. Она была даже упрочена в 670–700 гг. присоединением многочисленных племен, обычно называемых «новыми аварами». Византийские источники определяют их как группу, принадлежавшую племенному союзу обитавших в бескрайних просторах восточноевропейских степей оногуров, который в этот период переживал процесс распада. Они, по-видимому, разговаривали на одном из тюркских языков, как и тюрки-болгары, или протоболгары, одновременно с ними стремившиеся добраться до низовий Дуная. Здесь болгары смешались с местными славянскими племенами и растворились бесследно, оставив лишь свое название. Существует и иная теория, согласно которой пришельцы были мадьярами, также входившими в племенной союз оногуров. Далее мы еще вернемся к этой теории «двойного (венгерского) завоевания», которую пока никто не сумел убедительно доказать, как, впрочем, и опровергнуть.

Доказано, что авары не прекратили набегов на своих более богатых соседей. И поскольку теперь между ними и границами Византии на юге вклинились славяне, авары стали совершать набеги в основном на земли, расположенные к западу от них. Но со временем и эти походы перестали приносить удачу. На тех землях постепенно утверждалось владычество франков. В 692 г. авары подписали с франками мирный договор, согласно которому граница между ними должна была проходить по реке Энс. В течение последующего столетия на этой границе все было относительно спокойно. Каролинги, правители империи франков, были заняты укреплением собственной власти в своих обширных владениях. Лишь Карл Великий, завоевав в 774–788 гг. Ломбардию, Фриулию, Баварию и Каринтию, решил обезопасить их, предприняв поход на своих восточных соседей. Это вызвало междоусобицу среди самих аваров, и в 796 г. они сдались на милость победителя. В 799 г. авары восстали против обложения их данью и насильственной христианизации, но были разбиты франками. Остатки же аварского государства пали под натиском болгар, вторгшихся в 804 г. на их территорию восточнее реки Тиса. После этого самостоятельные аварские поселения сохранялись лишь в нейтральной зоне на восточном левобережье Дуная, тогда как все их земли к западу оказались в вассальной зависимости от франков, превратившись в милитаризированный пограничный район Паннонии.

После смерти Карла Великого могущество его империи пошатнулось, и она стала разваливаться на части. Официальный ее раздел был закреплен Верденским договором 843 г. По этому договору Паннония (земли к востоку от Рейна) отошла к сыну Карла Великого Людовику Немецкому в качестве провинции, разделенной на графства и имеющей общую администрацию. Это сопровождалось установлением здесь вассальной зависимости, а также христианской церковной организации западного типа. Тогда же в регионе существенно повышается роль славян. Они не только составили большую часть деревенского населения, обеспечивающего провинцию продуктами питания и несущего основные трудовые повинности, но и были в числе влиятельных вассалов франкских правителей Паннонии. Их так и называли — «паннонские славяне». В отдельных областях, например, в Великоморавской державе, сформировавшейся к северу от Дуная, в северо-западной части Карпатского бассейна, в начале IX в., славяне составляли большинство. Они активно соперничали с франками и ревниво оберегали свою независимость, хотели даже учредить собственную, не подчиняющуюся франкам церковь. С этой целью византийские монахи-просветители Кирилл и Мефодий изобрели славянскую азбуку и попытались создать славянскую церковь. Однако на территории Великоморавской державы их попытки оказались обреченными на провал.

В Паннонском княжестве от имени Арнульфа, короля Восточно-франкского королевства, в то время правят славяне; Великоморавская держава достигает вершины своего могущества под князем Святоплуком; по Среднедунайской равнине все еще кочуют остатки аварских племен; Трансильвания контролируется царем болгар Симеоном. Такой была общая ситуация в Карпатском бассейне, когда на горных перевалах Карпат в 894 г. неожиданно появилась непобедимая конница венгров.

Древняя отчизна: мадьяры из самого сердца Азии переселяются на окраины Западной Европы

Происхождение и этническая принадлежность венгров, как, впрочем, и любого другого народа, является предметом пристального внимания и дает пищу для самых невероятных предположений вперемешку с объективными фактами, возникавшими на заре письменной истории Европы, причем не только в среде окружающих изучаемый этнос народов, но и в нем самом. Авторы средневековых западных хроник обычно возводили происхождение своих собственных народов к сыновьям библейского Ноя (поскольку только это семейство пережило потоп) — к Хаму или к Яфету (Сим считался прародителем евреев и арабов, отсюда и название — семитские народы). Обе версии имели венгерский вариант. Согласно одному из них, у сына Хама — великого охотника Нимрода — были сыновья-близнецы. Однажды они увидели «прекрасную оленицу» и гнались за ней до самых берегов Азовского моря, где след ее потерялся, а вместо оленицы братья нашли прекрасных девушек. Так близнецы Гунор и Магор оказались прародителями своих собственных народов — гуннов и мадьяр. Идея родственности этих двух народов пришлась весьма по душе самим венграм: на них как бы падал отблеск величия Аттилы, карпатские завоевания которого давали им «историческое» право считать себя его наследниками. Эта идея пережила рационализм эпохи Просвещения и позднее сыграла свою роль в процессе становления национального самосознания. Параллельно данной версии о происхождении мадьяр всегда существовала и вторая, согласно которой все кочевые племена Евразии в числе своих далеких предков имели Магога, сына Яфета.

Научное изучение этносов, то есть этнология, однако, начинается лишь с появлением сравнительно-исторического языкознания. С точки зрения антропологии и даже культурологии понятие «венгры» далеко не однозначно. Так что выражение «чистокровные венгры» лишилось всякого смысла уже в незапамятные времена. В результате единственным надежным критерием существования венгерского этноса является язык. История венгерского этноса есть история человеческого сообщества, родоплеменной состав и культурные особенности которого испытывали постоянные изменения при бесспорном сохранении венгерского языка (или же венгерского праязыка) в течение последних нескольких тысяч лет. Решающим фактором для этнографических исследований, разумеется, оказался лингвистический «механизм» выявления родственных связей между разными языками. Эти связи определяются не путем обнаружения их внешнего, поверхностного сходства, а сопоставлением процессов, происходивших в их фонетических системах (в частности, открытием братьями Гримм закона Lautverschiebung о передвижении гласных в германских языках), а также сравнительным анализом древнейшего слоя лексики: сопоставлением основных глаголов, существительных, обозначающих части тела, родственные отношения, животных и растения, числительных и т. д. На этой основе венгерские лингвисты уже два столетия назад пришли к выводу о финно-угорском происхождении венгерского языка. Многим подобная родословная показалась недостаточно престижной, и они продолжили поиски более завидных предков, которыми маленькая венгерская нация могла бы гордиться. Одни продолжали настаивать на «научности» библейской генеалогии; других поиски завели к этрускам, шумерам, а недавно (хотите верьте, хотите нет) к инкам. Для настоящей науки, однако, финно-угорское происхождение венгерского языка давно уже установленный факт, хотя сам по себе он объясняет далеко не все в этой достаточно темной и запутанной истории, длившейся по меньшей мере, до VII в., когда данные исторической лингвистики, археологии и геоботаники начинают дополняться письменными свидетельствами. И хотя большинство этих свидетельств относится к венграм опосредованно, они дают представление о других степных народах, среди которых тогда были и венгры как одна из составляющих племенного квазисимбиоза кочевников.

Поиск первоначальной, исходной территории обитания племен, к которым некогда принадлежали предки венгров, привел нас к границе между Европой и Азией, к т. н. Уральскому региону. Он включает в себя северную часть Урала и Западной Сибири. Таковы данные лингвистики. Некоторые археологи считают, что территория была значительно большей и простиралась от Западной Сибири до Балтийского моря. Уральские народы говорили на одном общем языке до тех пор, пока в 4-м тысячелетии до н. э. не стали дробиться на различные этнокультурные и языковые группы. Наскальные рисунки, обнаруженные на Урале, свидетельствуют, что народы там находились на этапе палеолита. Это были охотники, в основном на лосей и северных оленей, и собиратели. Венгерские слова, связанные с охотой и рыболовством, относятся к самому древнему, «уральскому» пласту лексики. Орудия труда и оружие тогда были еще каменными, хотя люди уже знали сани, лыжи, керамику и даже имели домашних животных — собак.

Около 3 000 г. до н. э. из уральской языковой семьи выделились две основные ее ветви: финно-угорская и самодийская. В течение 3-го тысячелетия до н. э. финно-угры, среди них и предки венгров, оставаясь еще охотниками и собирателями, уже достигли стадии неолита. Лексика, восходящая к этому периоду, является важнейшей в современном венгерском языке. Она содержит всего около тысячи базовых слов, но 60 % сложных слов (в письменной речи почти 80 %) имеют финно-угорское происхождение. Финно-угорские корни лежат в основе родовой и генеалогической, а также связанной с природой (небо, снег, облако) лексики и важнейших глаголов (жать, есть, пить, стоять, идти, смотреть, давать и др.).

К 2 000 г. до н. э. финно-угорские племена также начинают дробиться. Основной причиной начавшейся среди них миграции, по-видимому, стала перенаселенность мест их прежнего обитания. Ранее считалось, что угры, включая предков мадьяр, вогулов и остяков, присоединились к финно-пермской ветви, перевалили через Урал и осели в треугольнике между Волгой, Камой и Белой. Сейчас, однако, более вероятным представляется иной маршрут: видимо, угры спустились с восточной стороны Урала строго на юг по рекам Ишим и Тобол. На новых землях они начали контактировать с более развитыми в культурном отношении народами иранского происхождения. Теперь уже не только охота, но и скотоводство и земледелие стали источниками их существования (венгерские слова, означающие корова, молоко, войлок, телега, имеют несомненно иранские корни). Угры также узнали медь, а около 1500 г. до н. э. — и бронзу. Они жили кланами в маленьких поселениях, где каждый дом, по-видимому, служил общим жилищем для одной большой патриархальной семьи, куда все сыновья приводили своих жен. По данным раскопок захоронений, в тот период все более важную роль в их жизни, хозяйстве и даже религиозных представлениях начинает играть лошадь. Она становится не только знаком, определяющим статус хозяина, но и едва ли не священным животным. В могиле богатого угра обязательно хоронили его любимого коня. В бедные могилы родственники укладывали голову, шкуру или же сбрую лошади, съеденной на поминках.

Таким образом, угорские племена были вполне подготовлены к переходу к кочевому образу жизни, когда они в самом конце 2-го тысячелетия до н. э. оказались в степях. А между 1250 и 1000 г. до н. э. угры вновь разделились. Уходя от засухи, вызванной глобальным потеплением климата, вогулы (манси) и остяки (ханты) вернулись на север, осели на землях вдоль Оби и вновь стали народом охотников и собирателей (когда в начале VIII в. до н. э. наступило похолодание, они начисто забыли культуру коневодства, хотя образ лошади до сих пор сохраняет в их мировидении культовое значение). Протомадьяры, напротив, решили остаться в степях и учились выживать в изменившихся условиях. И тогда живые узы, связывавшие их с финно-угорскими родственниками, оказались разорванными. Но сохранилась языковая основа и каким-то чудом (стоит только задуматься о всех перипетиях дальнейшей судьбы этого народа) также — финно-угорские религиозные представления. Сравнительная этнология сумела выявить тождественность или родственность верований и традиционных обрядов, характерных для некоторых крестьянских общин в Карпатах и современных финно-угорских народов. К таковым относится идея «древа жизни», соединяющего три мира (подземный — земной — небесный), а также учение о «двойственности души» и особая природа шаманизма.

Затем на целую тысячу лет история предков мадьяр погружается во мрак неизвестности, где все неопределенно, все лишь предположения. Кочуя по обширной территории между рекой Урал и Аральским морем в течение всего 1-го тысячелетия до н. э., они, скорее всего, должны были входить в тесный контакт с кочевыми народами иранского происхождения, с сарматами и скифами, у которых, по всей вероятности, и научились пользоваться железом. Во всяком случае, венгерское слово, означающее меч, имеет иранский корень, что символически подчеркивает воинственность этих кочевников-степняков. Вышеупомянутая легенда об охоте на «прекрасную оленицу» также может считаться отражением этих влияний. Однако мы даже не знаем наверняка, когда именно протомадьяры покинули свои поселения на юге Западной Сибири и осели на землях своего первого европейского обитания — к востоку от большой волжской дуги. Сейчас это башкирские земли, а в XIII в. странствующие монахи, например, венгр-доминиканец Юлиан, называли ее «Великой Венгрией», потому что нашли здесь людей, язык которых (одно из мадьярских наречий) они понимали. Возможно, эти люди оказались здесь лет за 100 до н. э., кочуя вместе с иранскими племенами. Но, быть может, переселение произошло значительно позднее — между 350 и 400 г. в результате массовой миграции народов, вызванной появлением гуннов. Или еще позднее — в середине VI в., когда степь накрыла волна тюркских народов.

Но и после того, как угры осели в Предуралье, история протомадьяр состоит из одних гипотез. Даже к широко известным и вроде бы установленным фактам необходимо подходить с осторожностью. Не вызывает сомнения лишь то обстоятельство, что тюркские племена, пришедшие в степи вслед за гуннами, оказали глубокое влияние на все нетюркские народы, в том числе на алан и мадьяр, с которыми они долго сосуществовали, сталкиваясь и взаимодействуя. Экономические и культурные влияния этого периода отражаются в слое древнетюркских слов, вошедших в венгерский язык. Их около 300, и среди них обозначающие понятия плуг, серп, бык, теленок, свинья, курица, разум, число, писать, закон, грех, достоинство, исповедь, простить. И даже такие политические институты, как «двойное правление», то есть разделение властных полномочий между духовным и военным лидерами, заимствованное мадьярами, если и не было свойственно исключительно тюркам, тем не менее, типично было именно для них. Объединение кланов в боевые единицы, т. е. в племена или орды, тоже считается тюркским (болгарским) наследием, доставшимся мадьярам, равно как и использование доспехов и стремян. Все это показывает, что в течение столетий сосуществования с тюркскими народами мадьяры постепенно расслаивались — преимущественно кочевой образ жизни уже сочетался с параллельно развивающимся земледелием, а право и религиозные представления были уже весьма сложны, сформировались понятия о политической власти и воинской дисциплине, пока, правда, лишь в целях координации боевых действий ради захвата добычи и рабов.

Внешней формой, облегчившей тюркское влияние на культуру мадьяр, был Оногурский союз племен (буквально — «десять племен»), занимавший земли в низовьях Дона. Мадьяры примкнули к нему приблизительно в середине VI в., а затем почти сразу вместе с оногурами были включены в Тюркский каганат (552), управлявшийся из Центральной Азии. После короткого периода (начало VII в.) независимого существования Оногурско-Болгарской «империи» все они стали подданными Хазарского каганата, возникшего в 630 г. на территории западной части бывшей империи тюрков — между Каспийским и Черным морями. После 670 г. группа из оногуров и болгар бежала от хазар и поселилась в низовьях Дуная.

Как уже отмечалось выше, есть предположение, что среди народов, одновременно заселивших Каспийский бассейн, были и племена мадьяр, отколовшиеся от Оногурского союза. Теория «двойного завоевания» могла бы дать вразумительные ответы на ряд вопросов, остающихся пока без ответа, как она, в частности, объясняет ранний слой заимствований славянских слов в венгерском языке, наиболее вероятно датируемый VIII–IX вв. Кроме того, хотя Карл Великий и болгары предпринимали крупномасштабные военные кампании, они не могли быть ответственны за полное истребление многочисленных аварских племен. Авары должны были остаться на землях Среднедунайской равнины. Однако нет никаких свидетельств того, что к мадьярам, расселившимся в этом регионе, после 895 г. примкнула сколь-либо значительная группа этнически чуждых элементов. Поэтому возможно, что те «авары», которые, мы знаем точно, оставались на этих землях, в действительности могли быть венграми. Как бы то ни было, данная гипотеза остается спорной: у нее среди археологов и историков почти столько же противников, сколько и сторонников.

Мадьяры сбросили хазарское иго около 830 г., и, конечно, многие столетия сосуществования с тюркскими народами не прошли бесследно. Сами себя они, должно быть, называли magyar, т. е. «говорящие» (от финно-угорского mon — говорить и er—человек), что в ранних исламских источниках передавалось как madzhgir. В самых ранних западноевропейских текстах, однако, их называли turci или ungri — турки или оногуры. От ungri происходит соответствующий этноним в большинстве европейских языков. Именно так мадьяр называли в византийской хронике от 839 г. — первом памятнике письменности, в котором им уделено особое внимание и где речь, без всякого сомнения, идет именно о мадьярах. В тот период они проживали на обширной территории, называвшейся по-венгерски Этелькёз и раскинувшейся на землях между рекой Дон (Этиль) и низовьями Дуная. Поскольку в Северном Причерноморье в VIII–IX вв. не наблюдалось сколь-либо значительного переселения кочевых народов, ясно, что мадьяры отделились от Хазарского каганата и установили господство над новыми степными территориями, где в течение нескольких десятилетий кочевали в качестве хазарских данников, но не вследствие давления извне, а в результате осознания собственных сил, того, что теперь они обрели значительный политический вес. Именно отсюда они нанесли свой первый удар по восточным окраинам империи франков в 862 г., а затем неоднократно повторяли набеги самостоятельно либо вместе с союзниками, такими, как тюрки-кабарда или же моравский князь Святоплук. В 894 г. они в союзе с византийским императором Львом VI Мудрым, который оставил первое подробное описание их своеобразных обычаев, традиций и привычек, особенно в области ведения боевых действий, приняли участие в успешном походе против болгарского царя Симеона. В том же году, однако, относительному спокойствию, царившему в Диком Поле, пришел конец. Для истории мадьяр это событие имеет огромное значение. Очередная волна тюркских народов, хлынувшая в степи с востока, заставила печенегов (они в то время проживали на землях от Урала до Волги и, предположительно, начиная с 850 г. уже совершили два набега на мадьяр) перейти Дон. Такое развитие событий оказалось на руку царю Симеону, который заключил с ними военный союз против мадьяр. Под бременем двойной мотивации печенеги обрушились на мадьяр, которые, оказавшись зажатыми между двумя враждебными силами, задумались о поисках нового места обитания — далее на запад.

II. Формирование средневековой

монархии

(895–1301)

«От стрел венгерских спаси нас, Боже!» — так молились, по преданиям, охваченные ужасом жители Западной Европы, для которых набеги кочевников стали делами давно минувших дней и чьи хроники восторженно, как серии героических подвигов, описывали аналогичные походы их готских, франкских или ломбардских предков. Новые завоеватели периферийных земель западного мира отличались особой воинственностью и жестокостью. Они быстро осваивали новое жизненное пространство, не оставляя на захваченных землях ничего живого. Их воинственность и жестокость, конечно, не вписывались в зарождавшуюся на Европейском континенте новую систему общественного устройства. Однако будь мадьяры очередным кочевым народом, сила которого состояла исключительно в способности внезапно напасть на своих более цивилизованных и богатых соседей и поживиться за их счет, им едва ли удалось бы избежать судьбы своих предшественников в этом регионе. Все племена, приходившие сюда с Дикого Поля, оказались поглощенными местным населением либо вообще исчезли бесследно. Мы уже знаем, например, что бесчисленные авары, несмотря на все попытки сохранить себя, в конечном счете, оказались ассимилированными. Разумеется, венграм кое в чем повезло. Приведем только два примера их исторического везения. Во-первых, к моменту их появления в регионе сложилась благоприятная для них общеполитическая ситуация. Во-вторых, предводители венгров повели себя несколько иначе, чем все их предшественники. Поэтому, не подвергая сомнению историческую достоверность цитируемой выше отчаянной молитвы, ограничимся лишь замечанием, что она выражает далеко не всю правду. В течение первых ста лет своего пребывания в Карпатском бассейне венгерское общество переживало процессы преобразования, которые начались в нем еще до переселения. Поэтому оно смогло адаптироваться к новым условиям существования, хотя этот процесс протекал не вполне гладко.

Венгерские стрелы и плуги: захват,

набеги, расселение

Феномен венгерского нашествия на земли Карпатского бассейна необходимо рассматривать в более широком контексте позднего, или «малого», переселения народов Дикого Поля, где по-прежнему доминировали собственные законы миграции, подчас заставлявшие многочисленные племена кочевников в сжатые сроки перебираться на очень большие расстояния. Персидское государство Саманидов, основанное в 874 г. со столицей в Бухаре и находившееся первое время в вассальной зависимости от багдадских Аббасидов, вскоре обрело статус могучей самостоятельной державы в Центральной Азии. Под давлением войск эмира Измаила ибн Ахмеда, начавшего широкомасштабную кампанию против кочевых «турок» в 893 г., племена узов ринулись на запад — на земли левобережного Поволжья, где пасли свои превосходные стада печенеги. Узы, истребляя людей и угоняя скот, попытались хотя бы частично вернуть себе отнятое у них бухарцами. Печенеги, в свою очередь, перебрались через Волгу — к неудовольствию венгров Этелькёза, чьи боевые отряды в союзе с византийской армией были втянуты в затяжное вооруженное противостояние с болгарами.

Разбив в 894 г. войска царя Симеона, мадьярские вожди получили еще одно предложение, на сей раз от Святоплука, владыки Моравии (он играл самостоятельную роль в политике Карпатского бассейна), насчет совместных действий против угрожавшего ему франко-болгарского союза. Согласно легенде, мадьяры фактически выкупили у него землю в качестве оплаты своей услуги. Договор был закреплен символическим фактом обмена: Святоплук получил белого оседланного коня, а взамен выслал пригоршню земли, воды и травы, что обозначало право на владение ими. Моравский князь, предположительно, разорвал этот «договор», а затем, спасаясь от мадьяр бегством, утонул в водах Дуная. В действительности обстоятельства его смерти, последовавшей в 894 г., неизвестны. В легенде описан традиционный языческий обряд, сопровождавший в те времена заключение разного рода союзов. Набеги мадьярской конницы на Паннонию в том же году были совершены по просьбе самого Святоплука. Кроме того, основные силы венгров прошли через горные перевалы Карпат не ранее весны 895 г., когда их военные победы уже вынудили правителей европейских государств прекратить междоусобную вражду. Франки быстро заключили мирный договор с Моравией, а Симеон, вступая в союз с печенегами, отправил в Византию послов с просьбой о мире.

По всей видимости, венгерская кампания 895 г. готовилась не как грабительский набег, а как завоевание территории для ее заселения. Об этом, в частности, свидетельствует хотя бы тот факт, что на сей раз, в отличие от всех предыдущих и последующих набегов, во главе войск стоял сам верховный главнокомандующий (дьюла) Арпад, обладатель одного из двух высших титулов в племенном союзе, управляемом двумя равными правителями. Арпад также был одним из первых венгерских исторических деятелей, чье имя дошло до нас, в значительной мере, благодаря сочинениям двух византийских императоров: «Военной тактике» (ок. 904–912) Льва Мудрого и «Об управлении империей» (ок. 948–952) Константина VII Багрянородного, а также «Хронике мира», принадлежащей перу Регино, аббату Прюма, и различным мусульманским письменным источникам. Среди известных исторических деятелей упоминания также заслуживают Кусан (Курсан), вождь союза семи венгерских племен; другие «командиры» (хорка), обладатели третьего из известных нам мадьярских титулов того времени; Левенте, сын Арпада, предводитель венгерских войск в битвах с болгарами; и Альмош, отец Арпада. Альмош владел одним из двух последних титулов и умер незадолго до того, как венгры осели в Паннонии, — был либо принесен в жертву по истечении срока его правления, как это практиковалось, например, у хазар, либо покончил собой, потому что не сумел защитить свой народ, оставленный в Этелькёзе на милость печенегов. Такова ирония судьбы: первый зафиксированный факт венгерской истории — слава победителей и завоевателей новой исторической родины, овевающая воинов Арпада, — неразрывно связан с безоглядным бегством членов их семей — безоглядным и не для всех успешным — из Этелькёза в Трансильванию.

Чересчур идеологизированный трактат «Gesta Hungarorum» («Деяния венгров») неизвестного клерикального автора, который называл себя «Аноним», созданный три века спустя после описанных событий, живописует блестящие победы мадьяр над всеми вымышленными вождями «найденных здесь» народов. Автор грешит классическим пороком анахронизма, когда ситуацию XII в. переносит на события X в. В результате у него одновременно и вместе действуют греки, влахи (т. е. румыны), хазары, половцы и другие народы. На самом деле венграм никто не оказал серьезного сопротивления. Большая часть земель Карпатского бассейна представляла собой спорную, пограничную территорию между империей франков и царством болгар, которую ни одна из соперничавших держав не считала вполне своей и, не имея достаточно сил, не могла взять под жесткий контроль. Трансильвания и долина Марош (северные пограничные территории Болгарского царства), по-видимому, оказались тем первым карпатским плацдармом, где мадьярам удалось сразу закрепиться. По преданию, каждый из семи их племенных вождей возвел здесь себе по глиняному «замку» (отсюда немецкое название провинции Siebenbürgen — семь замков). Несколько последующих лет, вероятно, прошли в племенных распрях и раздорах мадьяр из-за военных поражений в стычках с печенегами, из-за потерь поголовья скота, а также из-за новых земель. Так или иначе, но венгерские владения не распространялись на Задунавье вплоть до 899 г., пока Арнульф, теперь уже император, не позвал мадьяр помочь ему в борьбе против своего противника — короля Ломбардии Беренгара, тоже заявившего претензии на императорскую корону. Выполняя эту просьбу, мадьяры совершили свой первый поход на запад. Войско численностью примерно в 5 тыс. всадников под командованием, возможно, одного из сыновей Арпада, было отброшено от стен Венеции, но нанесло впечатляющее поражение Беренгару на берегах реки Брента. Помимо добычи, венгры приобрели политический опыт, постигая все тонкости отношений в регионе, а также исследовали маршруты самого короткого пути на территории, которые в течение следующих пятидесяти лет станут излюбленной целью их набегов. Использовав неразбериху, которая началась в империи франков из-за смерти Арнульфа в конце 899 г., мадьяры, возвращаясь домой в 900 г., легко подчинили своей власти Паннонию (Задунавье, включая его восточную — ныне австрийскую — область). Та же участь в 902 г. постигла и Великоморавскую державу. К моменту кончины Кусана (в результате баварской интриги) в 904 г. и Арпада в 907 г. венгры уже заселяли обширные пространства в Карпатском регионе. Причем их поселения со всех сторон были защищены широкой каймой безлюдной пограничной зоны.

Что же касается внутриполитических процессов того времени, то из-за скудости письменных источников о них мало что можно утверждать с достаточной степенью определенности. Венгерское общество в то время по-прежнему было основано на кровных, родовых связях и состояло из кланов. Несколько объединенных кланов составляли племя как боевую единицу. Племена отличались одно от другого происхождением, обычаями, говором и другими чертами, свойственными каждому племени как высшей ступени кровно-родовой общности. Представители средневековой венгерской аристократии позднее обосновывали свои наследственные права на власть и собственность тем, что они будто бы являются прямыми потомками вождей всех 108 (предположительно) кланов, завоевавших регион. Сам же процесс завоевания, однако, мало известен и вызывает яростные споры. Вероятно, это был медленный и постепенный процесс, когда каждое племя понемногу расширяло свои владения в Трансильвании, на Среднедунайской равнине, а также в Задунавье в течение тех семи-восьми лет, что длилось завоевание. Это доказывает и топонимика тех поселений, в названиях которых присутствуют имена племен: ньек, медьер, кюрт-дьярмат (первоначально, возможно, два самостоятельных племени), тарьян, енё, кер, кеси.

После захвата всей территории региона два верховных правителя мадьяр присвоили также центральные области в Подунавье. Чуть позже княжеский титул, верховная власть и центральные области оказались в руках наследников Арпада. Однако власть верховного правителя была отнюдь не безграничной, несмотря на все усилия, предпринимавшиеся самим Арпадом для установления гегемонии своей семьи. Хотя князь владел самой большой земельной собственностью, каждый племенной вождь (úr) на территории своего племени (úrság; ср. современное венгерское слово ország — страна) обладал неограниченной властью местного царька. Дьюла, по значимости уступающий только верховному князю, стал независимым правителем Трансильвании, а хорка — властителем западной части Задунавья. Племенному вождю подчинялись главы кланов (fő) и богачи (bőség), составлявшие слой военной аристократии и командовавшие во время походов рядовыми воинами, которых несколько позднее станут называть иобагионами. Все эти группы по численности составляли около одной пятой части венгров, заселивших земли Карпатского бассейна. Все остальные принадлежали либо к классу крепостных, к «бедноте», к рабам или же к ремесленникам, обслуживавшим — что подтверждает их обобщающее название «удворники» — элиту мадьярского общества, но жившим в отдельных, замкнутых сообществах и пользовавшимся определенной свободой: плотникам, горшечникам, кузнецам, медникам, меховщикам и т. д. Такие же поселения ремесленников были свойственны соседним славянским государствам, таким, как Польша и Богемия, да и в самом Карпатском бассейне многие из них, видимо, были по происхождению славянскими. Проживало здесь и немало мусульман, которых племенные вожди обычно назначали сборщиками пошлин на переправах и переездах, или же это были купцы из дальних стран, привозившие предметы роскоши для немногочисленной элиты, которая с семьями и слугами занимала богатые резиденции, буквально купаясь в роскоши. Рядовые воины жили, как и весь остальной народ, в селах и деревнях. Численность всего населения, по различным оценкам, колебалась от 300 до 600 тыс. человек, а мадьяр среди них было от 100 до 400 тыс. (В настоящее время более вероятными считаются большие цифры.)

Хотя географические и особенно гидрографические условия существования в те времена разительно отличались от нынешних и обширные территории в низовьях рек большей частью являли собой поймы и болота, земли оказались более или менее пригодными для ведения полукочевого образа жизни, который сложился у мадьяр в Этелькёзе. Как описывают мусульманские источники конца IX в., на зиму мадьяры всегда возвращались в свои зимние жилища, как правило, расположенные в долинах рек, особенно в речных дельтах и устьях. Это и были их постоянные поселения. Весной, прежде, чем идти на пастбища вверх по течению рек, мадьяры засеивали пахотные земли вокруг своих деревень, а осенью возвращались домой и собирали урожай зерновых.

Передвигаясь вдоль рек, мадьяры покрывали значительные расстояния, и привычка к этому сохранилась у них даже после переселения на новые земли. По крайней мере, известно, что их родоплеменные вожди со свитами летом вели кочевой образ жизни, перегоняя стада. Ко времени завоевания, впрочем, многие мадьяры вполне приспособились к условиям оседлой жизни. Они сеяли пшеницу и рожь, а также ячмень и просо; они уже знали виноградарство и выращивали хмель, из которого варили пиво. Основной же технической культурой была конопля. Среди землепашцев жили и ремесленники, в основном кожевники и железных дел мастера, искусство которых к тому времени поднялось до высокой степени совершенства. Знакомство с бытом местного славянского населения, которое занималось овощеводством, выращиванием льна и других культур, требовавших не столько тягловой силы животных, сколько кропотливого человеческого труда (собственно, сами славяне не были создателями этой типично западной — франкской — структуры растениеводства, они лишь сыграли роль передаточного звена, познакомив с ней мадьярских пришельцев), и последующая быстрая ассимиляция славян венграми весьма способствовала усилению тяги к оседлой жизни. В результате к тому времени, когда традиционные грабительские набеги на ближних и дальних соседей на юге и на западе стали невозможными, военная аристократия, да и все венгерское общество в целом, лишившись возможности жить за счет добычи, смогли переключиться на иные, внутренние источники существования.

Разумеется, этот процесс протекал постепенно, растянувшись на несколько десятилетий. Пока же процитированная в начале главы страстная молитва вполне соответствовала исторической правде. Грабительские набеги (не без тщеславности именуемые в традиционной венгерской историографии походами — с легкой руки представителей романтического национализма, восторжествовавшего с XIX в. в нашей науке), во время которых сжигали дотла целые деревни, насиловали, убивали, не были актами планомерно проводившейся «внешней политики». Они преследовали одну-единственную цель — заурядный грабеж. Тем не менее, в целом, их можно считать закономерными проявлениями системы общественных отношений того времени. Готы, вандалы и франки в V в., ломбарды и авары в VI–VII вв., норманны и венгры в IX–X вв., монголы в XIII в. — все они использовали набеги как средство поддержания своего материального положения. Кроме того, следует сказать, что и т. н. «цивилизованные народы» того времени (франки, жители Моравии, несколько позднее немецкие князья) опустошали земли своих соседей, а те, в свою очередь, — их земли. Враждуя между собой, они предлагали венгерским конникам принять участие в очередном походе (подобно тому, как Византия в течение всей своей тысячелетней истории использовала своих скифских соседей). И наконец, те венгры, что совершали набеги, составляли далеко не все их сообщество. Фактически в них принимало участие ничтожное меньшинство народа — аристократы и профессиональные воины, а их (только взрослых мужчин) было не более 20 тыс. человек. Обычно регулярные, почти ежегодные набеги совершали лишь отряды одного-двух племен, иногда двигаясь в разных направлениях одновременно. Их воинские победы определялись целым рядом факторов. Это были превосходные наездники, мастерски владевшие искусством стрельбы из лука. Кроме того, они владели специальной тактикой, созданной еще кавалерией Древней Персии и детально описанной императором Византии Львом Мудрым. Суть ее в том, что стремительная атака внезапно превращается в спланированное «бегство», в результате которого противника заманивали в специально подготовленную ловушку и окружали находящимися в засаде основными своими силами, а потом осыпали градом стрел и добивали в ходе рукопашного сражения. Однако, несмотря на все свое воинское мастерство, венгры не могли бы так легко одерживать победы, если бы государства, некогда входившие в империю Карла Великого, не переживали в тот период состояние анархии и внутренних междоусобиц, а Византия не испытывала трудностей, связанных с необходимостью защищать свои границы от постоянных набегов кочевников и болгар.

Как бы то ни было, мадьярская конница во время набегов жгла и грабила города и села соседей, подчас глубоко вторгаясь на их территорию, доходя до Кастилии и Омейядского халифата в Испании, до Бургундии во Франции и до Апулии (Салентина) в Южной Италии, хотя обычно зона их военных действий ограничивалась землями Германии, Северной Италии и Византии. Пользуясь широко распространенным среди тюркских кочевых народов приемом, венгры регулярно грабили одну и ту же территорию, пока ее правители не осознавали необходимость «покупать» временное спокойствие путем выплаты ежегодной дани. Единственное более или менее значительное карательное контрнаступление западных правителей на венгров, предпринятое в 907 г. баварским князем, завершилось провалом. Первые же трудности для мадьяр начались с восхождения на германский трон бывшего правителя Саксонии Генриха I, прозванного Птицеловом. В 924 г. он на девять лет откупился от венгерских набегов. Эти годы он использовал для укрепления и реорганизации немецкой кавалерии. В 933 г. Генрих I отказался от дальнейшей выплаты откупных. Его армия преградила путь войскам разгневанных мадьяр неподалеку от Мерзебурга. Здесь он одержал первую крупную победу над ними, при этом могущество Венгерского княжества оказалось подорванным не столько вследствие потерь в живой силе, сколько в результате утраты финансовых поступлений. С этого момента организаторы набегов на запад сконцентрировали свое внимание на верхненемецких землях. Но со временем сын Генриха I — Оттон I Великий укрепил королевскую власть и над южными областями Германии. Участники набегов на них все чаще стали сталкиваться с достойным отпором. В 951 г. Генрих, герцог Баварский, разграбил Паннонию и разбил в Северной Италии венгерские войска. А разгром в 955 г. в битве под Аугсбургом объединенной группировки под командованием Булчу и двух других племенных вождей — Лела (Лехела) и Шура, покончил с мадьярскими набегами на западные земли. Фактически после Мерзебурга главной целью их набегов стали Балканы и Византия, которая после кампании 934 г. также выплачивала им регулярную дань. Но эти набеги на юг, однако, были не столь регулярными и жестокими, как на Германию. Их целью был не столько грабеж, сколько стремление заставить соседей продолжать платить дань. Набеги прекратились лишь после 970 г., когда венгерские войска в союзе с киевским князем Святославом, стремившимся закрепиться на Балканах, были разбиты в битве под Аркадиополисом, близ города Византий.

Аугсбургское сражение (955) обычно рассматривается в качестве поворотного пункта в истории Венгрии и всей Европы. Считается, что оно положило конец нападениям варварских народов на цивилизованный Запад и заставило само венгерское общество покончить с кочевничеством и стать оседлым государством, отречься от язычества и принять христианство как условие своего вхождения в семью христианских народов. Ныне ясно, что это сражение во многих отношениях имело не столько реальное, сколько символическое значение. «Поворотный пункт» на самом деле не стал радикальным поворотом. Он скорее способствовал тому, что в венгерском обществе возобладали собственные, внутренние тенденции развития, изменившие его облик. Конечно, перемены произошли не за один год; они заняли всю вторую половину X в. Причем касались они не только государственных образований на территории Карпатского бассейна, имевших тесные связи с Западом, но и, пожалуй, практически всех земель к северу и востоку от Эльбы и Дуная. Именно по руслу этих рек была проложена восточная граница Западной Европы, внутри которой — после завоеваний Карла Великого — стало быстро формироваться и обретать мощь средневековое европейское сообщество. Оно, в целом, по-прежнему опиралось на идущий от варваров принцип наследственного неравенства, но, тем не менее, отличалось от ранее существовавших социальных структур. Отныне основным мерилом общественного положения человека становятся не понятия «свободный — несвободный», а земельная собственность (феод), то есть статус гражданина в новом обществе начал определяться размером его земельного надела и характером его прав на владение им. Общество расслоилось на два основных класса: тех, кто владел землей, и тех, кто ее обрабатывал, благородных дворян и простолюдинов-крестьян. Необходимость иметь свиту и собственную дружину, с которой столкнулся каждый из племенных вождей, предоставляла рядовым воинам возможность сменить свое независимое положение, которое делало их подверженными превратностям судьбы (каждый мог как подняться по общественной лестнице, так и потерпеть фиаско, оказавшись на дне — в числе несвободных слуг-сервов), на гарантированное положение вассала. Принеся клятву верности своему господину, в которой обещал служить ему верой и правдой, мечом и советом, вассал получал от сеньора поместье, позволявшее ему поддерживать свою боеспособность. Понятие благородства стало восприниматься как тесно взаимосвязанное с таким явлением, как рыцарство: дворянин, чтобы соответствовать своему званию, должен был иметь хорошую лошадь, различные виды тяжелого вооружения, доспехи и нескольких оруженосцев. Система вассальной зависимости привела к созданию откровенно иерархической политической структуры общества, во главе которой стояли монарх и его «великие вассалы» — герцоги и графы, епископы и архиепископы. Однако в этой структуре напрямую подчинялись друг другу только представители двух смежных социальных слоев.

Институт вассальной зависимости регулировал взаимоотношения внутри элитарных сословий, тогда как отношения между землевладельцами и их «подчиненными», в основном крестьянами, для которых помещик был и хозяином, и судьей, определялись манориальной системой. В соответствии с ней крестьяне за право пользования помещичьей землей платили оброк и отрабатывали барщину, имея право на часть собственного урожая. И хотя дворянство состояло из потомков той военной аристократии, что завоевала новые земли, крестьянство представляло собой наследников подчиненной ей массы рядовых членов племен, а родственные связи оставались весьма важными для общественных отношений, — принцип кровничества был уже заменен все более и более усложнявшейся системой территориального управления, освященного авторитетом и властью римской христианской церкви как главы монашеских орденов и клерикальной организации для светской паствы.

Когда полукочевники мадьяры появились у границ западного мира, эти структуры и институты не только сформировались и вызрели, но и начали проходить первые испытания, что было обусловлено ослаблением централизующей королевской власти, не сумевшей удержать могущественных вассалов, соперничеством между римской (латинской) церковью во главе с римским папой и византийским православием (греческой церковью) во главе с константинопольским патриархом, а также отсутствием дисциплины в монашеских орденах и единообразия в монастырских уставах. К середине X в., однако, Запад и его социальные структуры, вкратце описанные выше, вновь начали возрождаться из хаоса. Конфликт между церковными организациями Рима и Константинополя, в конце концов, привел к расколу 1054 г. Реформирование ордена бенедиктинцев (чему весьма способствовало развитие культуры и учености), известное в истории под названием «Каролингское возрождение», а также реформы Оттона I, восстановившего в 962 г. империю на западе, убедительно дали понять ее северным и восточным соседям, что феодальное общество вновь «поднялось с колен» и «расправило плечи» и готово бросить им вызов.

Некоторые из соседей быстро отреагировали на изменение ситуации. Те же, кто не сумел этого сделать, были полностью истреблены или же надолго оказались под иноземным господством. Легче всего к переменам приспособились те народы, которые к тому времени сами были готовы усвоить новые формы правления с их жесткой иерархичностью и обязательным христианством в любом из двух его вариантов. Для этого один из бывших племенных вождей уже должен был возвыситься над остальными вождями, подавив их сопротивление. Это было не столь уж сложно, так как наличие постоянной внешней угрозы настоятельно диктовало необходимость консолидации политических образований и централизации новой суверенной власти. В IX в. на Балканах и в конце X в. в Киевской Руси этот процесс, протекавший под влиянием Византии, привел к значительному усилению единоличной власти болгарских ханов в первом случае и новгородских князей, выходцев из варягов (норманнов), — во втором. Под знаменами римской церкви тот же самый процесс происходил во всех владениях норманнов, в Богемии Вацлава Святого и первых Пржемыслов или в Польше во времена князя Мешко I и первых королей из династии Пястов во второй половине X в. Благодаря своему географическому положению и принимая во внимание разного рода политические соображения, венгры могли выбрать любой из этих двух путей развития.

Первые серьезные шаги по стабилизации внутренней ситуации и созданию надежной территориальной системы управления, равно как и попытка крестить народ мирным путем с целью приспособления к внешнему христианскому окружению, были предприняты около 950 г. в период правления внука Арпада — князя Файса (Фаличи). Работы по укреплению его резиденции-крепости, скорее всего, были вызваны не только угрозой возможной интервенции, но и необходимостью защититься от внутренних врагов — мятежных племенных вождей. Что касается христианства, то, поскольку в середине X в. венгерско-немецкие отношения (при любых обстоятельствах олицетворявшие венгерско-западные связи в целом) находились в состоянии полнейшего упадка, Рим не мог конкурировать с Византией, отношения с которой у венгров были не столь напряженными. Дипломатические связи между ними поддерживались с момента появления венгров в регионе, поход 934 г. закончился девятилетним перемирием, а демонстрация силы в 943 г. привела к его продлению еще на пять лет. Находясь в составе депутации 948 г., Булчу принял православие, как вскоре и дьюла, встретивший в своих владениях на берегах Тисы византийские миссии.

В 957 г., однако, император Константин прекратил выплату ежегодной дани венграм, возможно, под влиянием внешней политики Оттона I. Немецкий король, вскоре ставший императором «Священной Римской империи», отказался от политики своего предшественника Карла Великого, который стремился вообще избавиться от аваров. Не ставя перед собой цели уничтожить своих соседей-полукочевников, Оттон I лишь хотел подчинить их своей власти, сделать собственными вассалами, что было невозможно без их христианизации. Оттону, по-видимому, удалось убедить легатов императора Константина (956) в том, что мадьяры — отъявленные безбожники и Византия не может поэтому испытывать к ним никакой приязни. Показательно, что во второй половине правления вождя союза племен Такшоня, еще одного из внуков Арпада, в 955 г. сменившего Файса, набеги венгров на Византию резко участились. Верно также и то, что Такшонь неохотно следовал по пути, указанному ему Оттоном I. Он, в частности, согласился на христианизацию, но потребовал, чтобы присланный епископ, как и весь епископат, подчинялись непосредственно Риму, что не входило в планы нового германского императора.

И все же ко времени его кончины и начала правления князя Гезы (ок. 970) условия для формирования будущего Венгерского королевства уже вполне созрели. Набеги вообще перестали приносить выгоду. Земледелие, к которому мадьяры приобщились еще в Этелькёзе, за столетие их пребывания на просторах Карпатского бассейна стало для них основным видом занятий, приучило к оседлой жизни. Греческое православие было практически вытеснено латинским церковным влиянием. Все это подготовило почву и создало весьма благоприятные условия для последовавших затем преобразований. Фактически все ждали появления сильного, решительного лидера, политическая воля и прозорливость которого не входили бы в противоречие с соображениями нравственного толка, что могло помешать ему исполнить триединую историческую миссию. Во-первых, номинальная власть князя, по идее, стоявшего над дьюлой и другими племенными вождями, которые признали его верховенство и обязались помогать ему в борьбе против иноземных агрессоров, но одновременно содержали собственные, независимые дворы и свиты, оставляя себе все местные налоги и сборы, должна была смениться подлинной властью монарха, опирающегося на институты территориальной системы управления. Во-вторых, для содержания необходимых для реализации реформ вооруженных сил следовало создать единую общегосударственную систему снабжения, транспорта и таможен. И в-третьих, нужно было пропагандировать христианство, чтобы превратить церковь в самую массовую государственную организацию. Это было не только целью, но и средством достижения вышеупомянутых политических задач: внушая пастве мысли о смирении («воздай кесарю кесарево»), христианская церковь также служила орудием подавления языческих верований и традиций, тесно переплетенных с родоплеменной, клановой организацией общества. Венгрии в определенном смысле повезло: один за другим на ее престол взошли несколько правителей княжеского рода, обладавших необходимыми для того времени качествами. Оружием и кровью, силой власти и личными достоинствами — харизмой, как принято ныне говорить, они сумели добиться стоявших перед ними целей.

Создание династий и христианство, святые и законодатели

Когда Такшоня похоронили по языческому обряду, а его сын, праправнук Арпада, Геза был поднят на щит как новый князь, что опять-таки было в духе древних племенных обычаев, политическая ситуация в Центральной Европе резко изменилась. Обитавшие здесь народы, прежде всего, венгры, оказались «зажатыми» между двумя сильными, стремящимися к экспансии империями христианского мира. Пока от границ империй ее отделяли буферные государства, давление, испытываемое Венгрией, было не столь сильным и прямым. Однако в 971 г. Византия аннексировала Болгарию, а на западной — баварско-венгерской — границе неспешно, но неумолимо шло немецкое наступление. Потенциальная опасность превратилась в реальную угрозу в 972 г., когда два императора заключили между собой союз, скрепив его династическими узами брака между сыном Оттона I и греческой принцессой. В этой критической ситуации венгров могло спасти только обращение в христианство.

Учитывая напряженные отношения, которые складывались в течение всего последнего десятилетия между Венгрией и Византией, и сравнительно нормальные контакты между Венгрией и «Священной Римской империей», вполне логичным представляется то, что Геза обратился именно к Оттону I. По распоряжению императора, бенедиктинский монах Бруно из Санкт-Галлена был посвящен в сан епископа и отправлен в Венгрию. Уже будучи крещеным, христианским князем, Геза послал в 973 г. своих представителей на ассамблею в Кведлинбурге с выражением дружеских чувств и намерений по отношению к императору. Следует, однако, отметить и то, что, в отличие от других новых династических правителей Европы (Харальд I Синезуб, король датский; чешский князь Болеслав II, а также Болеслав I Храбрый, сын поляка Мешко), посетивших ассамблею в качестве верных вассалов императора, Геза от поездки воздержался. Таким образом, он заложил основы внешней политики Венгрии на протяжении всего средневекового периода. Ее суть состояла в утверждении статуса Венгрии как равноправного члена христианского содружества народов, не признающего никакой иноземной власти. Христианская же благочестивость самого Гезы вызывает очень серьезные сомнения. По словам Титмара, мерзебургского епископа, он, поклоняясь Господу, продолжал чтить и старых языческих богов. Когда его упрекнули за это, ответил так: «Я достаточно богат и силен, чтобы позволить себе подобное».

Своим богатством Геза был обязан разного рода сборам, налогам, податям и повинностям, которые собирались по всей стране значительно более успешно, чем во времена правления его предшественников. Он сумел добиться этого безжалостным подавлением своенравных племенных вождей, а также всех остальных глав родов и кланов, которые не желали признавать его верховенство. Первый христианский правитель Венгрии, наделенный чрезвычайной политической проницательностью, все-таки оставался грубым полуварваром, «очень жестоким человеком, убившим многих людей в приступах внезапного гнева», по свидетельству того же Титмара. Подробности его борьбы за установление сильной централизованной власти в стране малоизвестны. Тем не менее, к концу его правления власть князя простиралась практически на всю страну, за исключением владений правителя Трансильвании Дьюлы (название наследственной должности стало родовым именем, сохранявшимся в течение жизни многих поколений).

Военные успехи Гезы объясняются рядом факторов. Он укрепил свои крепости и поместья, привлек на службу много рядовых воинов-иобагионов, которые ушли из племенных ополчений, как только закончилась эра грабительских набегов. Одновременно князь мог полагаться на свою элитную тяжелую кавалерию, состоявшую в основном из иностранных наемников (варяги, хорваты, болгары) под командованием немецких рыцарей-швабов, которые составляли ближайшее окружение — ядро свиты — Гезы наряду со священниками-миссионерами. И, наконец, последним, но весьма важным обстоятельством было умение и желание Гезы поддерживать мир и сохранять союзы с соседями, если не брать во внимание его затяжную вражду с Генрихом, герцогом Баварии. Благодаря этому он имел возможность сконцентрировать все внимание на внутренней политике, тем самым упрочив свою власть.

Своими успехами король Иштван, сын Гезы, затмил заслуги отца, хотя, в значительной мере, лишь завершил начатое им дело. И Макиавелли, и Руссо считали, что самое трудное в работе правителя-реформатора — это уничтожение старого, а не создание нового общественного порядка. Геза не только превосходно справился с первой задачей, но и построил полуварварское государство, в котором большая часть экономических ресурсов и военный потенциал уже были централизованы и сконцентрированы в руках правителя. Однако это было еще непрочное государственное образование, удерживаемое от распада исключительно сильной рукой, по локоть обагренной кровью, строившееся на не зависящих от личности монарха институтах светской и церковной власти и кодексе манориального права (что только и могло сцементировать новый порядок), находившихся еще в зачаточном состоянии. Кроме того, принятие западной модели общественного устройства подразумевало замену крещеного князя коронованным королем, ибо только коронация (деяние столь же сакральное, как и посвящение в сан) символизировала бы окончательное приобщение страны к государствам христианской Европы и гарантировала бы, что ее государь будет принят на равных монархами Запада.

Сын Гезы, рожденный около 975 г. под именем Вайк и получивший при крещении в новой княжеской столице Эстергоме имя Иштван, был коронован и принял знаки королевской власти из рук легата римского папы Сильвестра II. Фактически это означало, что король Венгрии не должен признавать над собой ничьей земной власти, конкретно — власти германского императора, поскольку он сам обладал самым высоким титулом светских правителей западного мира. Символическое значение факта возложения короны руками римского папы, а не светского правителя всегда очень высоко оценивалось в Венгрии. Это возвышало венгерских королей в их собственных глазах, как и во мнении потомков. Однако если посмотреть на это под несколько иным углом зрения, то едва ли случайной представляется почти одновременная коронация монархов Венгрии и Польши. Явным образом амбиции местных правителей совпали с генеральной стратегией расширения respublica Christiana, активными проводниками кото- рой являлись и римский папа, и император Оттон III. Соответственно обе коронации получили их благословение.

Помимо сложностей в международных отношениях, Иштвану, чтобы получить корону, необходимо было отстоять свое право на власть внутри страны. Стремясь унаследовать престол отца, он, по сути, был вынужден пойти на коренные преобразования в самой системе наследования, что на много столетий вперед предопределило ход развития венгерской истории. В Западной Европе к этому времени уже утвердился принцип первородства, который заменил принцип старшинства, в соответствии с которым наследником оказывался не старший сын усопшего, а старший мужчина рода. Когда умер Геза, старшим в роду стал его племянник, Коппань, лидер юго-западной области Шомодь, которую он получил за отказ от престола в пользу Иштвана, достигшего к тому времени совершеннолетия. Тем не менее, Коппань восстал сразу после смерти Гезы в 997 г. Однако решающая битва стала копией типичных сражений с немцами во время последних венгерских набегов: хорошо обученная и вооруженная по последнему слову военной науки тяжелая кавалерия Иштвана, подобно рыцарям Оттона под Аугсбургом, сокрушительным ударом обратила в бегство армию Коппаня. Сам Коппань пал на поле боя. Его тело четвертовали и повесили на воротах четырех замков: Веспрема, Дьёра, Фехервара и Дьюлафехервара — родового замка Дьюлы, дяди Иштвана и правителя Трансильвании.

Дьюла и его «сосед» Айтонь, землевладелец из долины Марош, несомненно, были в числе тех, кто не спешил присоединиться к дружным крикам: «Боже, храни короля!» на церемонии коронации, состоявшейся на Рождество в 1000 г. (либо на Новый год, 1 января 1001 г.). Их владения стали убежищем для всех сторонников старого порядка, при котором уважали кровные узы и чтили языческих богов. Свита Иштвана и его жены баварки Гизеллы казалась этим приверженцам старины чужой и рабской по духу, а латинское бормотание священников — богомерзким кощунством. Ни Дьюла, ни Айтонь не поднимали оружия против Иштвана, удовлетворяясь тем, что в качестве независимых владык могли вести собственную политику, мешая созданию государства нового типа. Их сепаратизм крайне раздражал Иштвана еще и потому, что они вдвоем контролировали производство и транспортировку очень важного для того времени продукта — соли — из Трансильвании, хотя она считалась монополией князей из дома Арпадов. В 1003 г. Иштван лично возглавил войско в походе против Дьюлы, который сдался без боя и впоследствии (возможно, не ранее 1018 г.) помогал королю подчинить Айтоня.

Сразу после коронации, ведя войны за объединение страны, Иштван параллельно начал создавать государственные структуры, необходимые для установления христианской монархии в Венгрии. В подготовке Иштвана к роли правителя основное значение имело его христианское воспитание, которое приучило его к самодисциплине, к умению повелевать и подчиняться, в отличие от отца, который не умел управлять своими страстями. Решительность, смягченная набожностью, превращала Иштвана в истинного Rex christianissimus, воина во славу Христа. Причем этим значение христианства для Венгрии не ограничивалось. Для правителя переходного периода, стремящегося создать общество, в котором уважают собственность и ценят безопасность, христианство не было исключительно метафизической доктриной или абстрактным кодексом верований. Десять заповедей отрицали деспотизм и произвол, запрещали воровство и убийство решительнее, чем все обычаи времен кочевничества. Заповеди защищали частную собственность как результат личного трудолюбия или же законного наследования, в то же самое время, упрощая и проясняя принципы наследования путем регулирования отношений полов. И, наконец, они побуждали людей смирять гордыню, уважать общество, подчиняться королям, их власти. Венгерское слово király, означающее «король» и заимствованное из славянского корня král, восходит к имени Карла Великого. Согласно взглядам того времени, король по статусу, подобно своему великому предшественнику — императору франков, не имел над собой никакой земной власти и был ответствен только перед Господом.

Не в малой степени распространению христианства способствовало и появление в стране монахов, сопровождавших известных миссионеров (св. Адальберт Пражский и его соратник Радла; аббат Астрик, предположительно доставивший Иштвану корону из Рима; Бруно Кверфуртский, проповедовавший среди «черных мадьяр» во владениях Айтоня), которые были не только учителями новой веры, но также и знатоками важных «религиозных технологий». Орден бенедиктинцев, реформированный в X в. по рекомендациям, разработанным во французском монастыре Клюни, стал очень влиятельной в Европе того времени организацией. Он предотвращал и останавливал частые войны и конфликты проповедью Слова Божьего, став одновременно своего рода лабораторией, в которой создавалось сельское хозяйство нового типа. Монашеский завет жить «в молитвах и трудах» (ora et labora) превратил монастыри в настоящие агротехнические хозяйства со строгой исполнительской дисциплиной и высокой степенью разделения труда. Благодаря этому мужские и женские монастыри (вне зависимости от того, насколько они прониклись «духом Клюни») стали образцами западного образа жизни для населения только что обращенных земель, являясь в то же самое время и центрами создания письменной культуры. Не оставляя забот о душах своих прихожан, священники не считали ниже своего достоинства оказывать им и чисто светские бытовые услуги. Они, например, учили крестьян приемам обработки земли с помощью современных орудий труда и помогали им составлять различные грамоты и документы для нотариусов или для королевской канцелярии. Чанадский епископ Геллерт, умерший мученической смертью и впоследствии канонизированный, стал первым известным церковным писателем Венгрии. Да и сам Иштван не брезговал сочинительством, адресовав свои «Наставления» сыну — герцогу Имре. Латынь как язык письменности начала впитывать в себя различные элементы устной культуры, местного народного языка, хотя первое из сохранившихся произведений, написанных по-венгерски (погребальный плач), датируется не ранее 1200 г.

Таким образом, задача, стоявшая перед воителем Христа, определялась цивилизаторской и просветительской работой в самом широком смысле слова. И Иштван решительно взялся за ее решение, сразу после коронации написав письмо римскому папе, в котором обосновывал необходимость создания в Эстергоме архиепископства и смиренно просил содействия в этом. Архиепископ эстергомский и стал затем главой независимой венгерской клерикальной организации, куда входили также архиепископство в Калоче и восемь епископатов, каждый из которых к концу XI в. имел собственный кафедральный собор и собрание каноников. Особую известность приобрел собор в Секешфехерваре, избранном Иштваном в качестве личной резиденции и ставшем городом традиционной коронации венгерских королей. Важная роль собора определялась и тем обстоятельством, что в Средние века там хранилась корона Венгерского королевства. (Священная корона, символизирующая непрерывность существования венгерской государственности, свой нынешний вид приняла в XI и XII вв. По мнению большинства историков, она состоит из двух головных уборов: низ представляет собой «греческую» корону, полученную королем Гезой I от византийского императора в 1074 г., тогда как ее навершие является «римской» короной, скрепленной с низом во время правления Белы III в конце XII в.) Создав высшие органы церковной власти, Иштван тщательно следил за тем, чтобы церковь не жила своей обособленной от общества жизнью. Согласно приказу, изданному в самом начале его правления, каждые десять сел должны были построить одну приходскую церковь. В Паннонхальме, Печвараде, Залаваре и в других местах были созданы монастыри. Хроники Паннохальмы, начатые в 998 г., через два года после основания монастыря, являются первым письменным памятни- ком венгерской клерикальной культуры. К концу XI в. местная библиотека состояла уже из 80 старинных рукописей. При соборах создавались также школы. По всей видимости, именно для них епископ шартрский по просьбе Бониферта, первого епископа города Печ, выслал около 1020 г. «Грамматику» Присциана — самый широко распространенный в Средние века учебник латинского языка.

Для материальной поддержки церкви Иштван издал указ о сборе церковной десятины, однако подлинной основой клерикального благосостояния и власти, как и повсюду в Европе, явились огромные земельные наделы, дарованные им и его преемниками епископатам, церковным советам и монастырям. Хозяйственно-политическое значение церковных земель по своему масштабу также превосходило собственно религиозное влияние духовенства. Манор — дворянское поместье — с характерными для него экономическими и производственными отношениями, в значительной мере, складывался как подражание подсобному хозяйству монастырей. Идея недвижимой, неделимой и неотчуждаемой собственности была настолько новаторской для венгерского общества, что светские землевладельцы не настаивали на письменной фиксации границ своих поместий вплоть до первых десятилетий XIII в., считая, что и без этого каждый хорошо знает, где его земля. Вследствие действий, которые стали именоваться процессом создания венгерского государства и привели к конфискации двух третей бывшей земельной собственности родов (как самих территорий, так и проживавшего на них населения) в пользу казны, король или, скорее, весь королевский дом Арпадов стал самым крупным землевладельцем страны. Король оказался собственником обширных владений, размерами подчас не уступающих официальным округам. Население каждого его владения обитало в маноре, в центре которого возвышался укрепленный господский замок или дом, достаточно большой для того, чтобы вместить весь двор короля. В течение года монарх со свитой переезжал из манора в манор, потребляя собранную там для них провизию и расходуя накопившиеся средства. Отождествление власти короля с положением крупнейшего землевладельца, сохранявшееся в течение всего периода царствования дома Арпадов, было основой установленного ими абсолютизма патриархально-деспотического толка. Латифундии светских владык, хотя они пока не играли той роли, которую будут играть позднее, в уменьшенных масштабах копировали быт королевского двора. Их владельцами были или вожди родов и кланов, достаточно рано перешедшие на сторону Арпадов, или же наконец-то смирившиеся противники (например, племенной вождь Кабар Аба, взявший в жены сестру Иштвана), но немало среди них было и иноземных рыцарей-наемников, щедро вознагражденных за помощь, которую они оказали королю в борьбе за власть.

Замки (vár), представлявшие собой, как и большинство старинных венгерских городов, населенные пункты, укрепленные каменными или — чаще — кирпичными стенами, теперь оказались в руках короля вместе с окружающими их землями. Именно они превратились в центры военного контроля и светского администрирования, став основой нового политического строя. Иштван прекратил практику переселения воинов-иобагионов племенных ополчений в королевские крепости. Они оставались в замках на положении «замковых людей», несущих воинскую службу и ответственных за боеспособность замка и гарнизона, тогда как обработкой замковых пахотных земель должны были заниматься удворники — обычные землепашцы, которые хотя и считались юридически свободными, но должны были отрабатывать замковые повинности. Военный гарнизон замка состоял из сотен самостоятельных боевых единиц. Командовали гарнизоном особые военачальники (várispán), по должности и обязанностям примерно равные «графу» в империи Карла Великого и других западноевропейских государствах. Они были обязаны управлять округом, или комитатом, т. е. землями, подчиненными замку, от имени самого короля, выполняя его основные функции: контролировать исполнение судебной власти в качестве верховного судьи, собирать налоги и повинности и формировать войско комитата под своим знаменем. В период правления Иштвана было создано до сорока пяти таких комитатов. В наместники выдвигались наиболее преданные и надежные из сподвижников короля. Имена некоторых из них остались в названиях комитатов, как, например, имя Саболча, одного из влиятельных вождей клана, швабского рыцаря Хонта или Чанада, победившего Айтоня.

Наряду с прелатами в состав Королевского совета — высшего органа государственного управления — входили ишпаны. Архиепископ Эстергомский и надор, или палатин (верховный судья, в чью компетенцию входили судебные разбирательства с членами королевской семьи и двора, как у мажордомов в империи Каролингов), являлись руководителями этого совета. Его существование нисколько не противоречило принципу единовластия, не ограничивало прерогатив короля. Напротив, разумный монарх с готовностью обращался к совету, прося его рекомендаций и, следовательно, получая согласие самых влиятельных граждан общества по любому сложному и важному вопросу. Именно благодаря сотрудничеству с советом Иштван смог на первом этапе своего правления издать две книги законов, которые касались в основном сферы церковной жизни и отношений собственности. Они обеспечивали исполнение христианской обрядовости и функционирование церковной системы в целом (включая указ о десятине); в них осуждались насилие и клятвопреступление; уточнялись все манориальные права и нормы (включая понятие личной земельной собственности и юридической зависимости крестьян от помещиков); защищались права вдов и сирот; содержались требования о наказании ведьм и колдунов.

Законодательная деятельность Иштвана явилась громадным шагом вперед по сравнению с практикой кровной мести и улаживания конфликтов путем переговоров, как это было при родоплеменном строе. Более того, она стала первой попыткой «новых варварских» народов Центральной и Северной Европы создать систему правосудия. Наказания были суровыми, но, в целом, не более жестокими, чем во всех кодексах того времени, и, по всей видимости, применялись с высокой степенью эффективности. В результате Венгрия, хотя она и отставала от Запада по уровню материального благосостояния и экономического развития, равно как и по социальной стратификации и организации (здесь политические решения и деятельность одного поколения никоим образом не могли уменьшить колоссального отставания, которое накапливалось в течение столетий), в области законодательства оказалась вполне на уровне самых развитых стран Западной Европы, к окраинам которой она и примкнула. Частично это объясняет популярность, которой Венгрия пользовалась в течение нескольких последующих веков среди многочисленных переселенцев, независимо от рода их деятельности и верований. Второй тому причиной мог быть открытый характер венгерского общества. Иштван в своих «Наставлениях» герцогу Имре высказывал убеждение, что одноязычные царства внутренне слабы и иноземцев следует приваживать и опекать. Конечно, слово «царство» в данном контексте, по-видимому, подразумевает не всю страну в целом, а лишь узкий круг лиц, допущенных к государственным делам, т. е. королевский двор. Следовательно, речь идет о практике набора гвардии и телохранителей королевской особы из иностранных рыцарей, а не о радушном отношении к иноземцам вообще. Однако, как бы там ни было, численность подданных Венгерского королевства к 1200 г. достигала примерно 2 млн. человек, что никоим образом не могло быть следствием только естественного прироста населения.

Королевство Иштвана, канонизированного в 1083 г., не только стало неотъемлемой частью христианской Европы, но и превратилось в наиболее уважаемое и, возможно, самое могучее из новых государств, образованных во второй половине X в. Кроме того, оно единственное среди них обладало совершенно уникальной привилегией: его церковь подчинялась непосредственно и исключительно Риму. Стабильность международного положения Венгрии обусловливалась тем, что император Византии Василий II Болгаробойца являлся надежным союзником Иштвана, а император «Священной Римской империи» Генрих II был его шурином. Первый помогал Иштвану в борьбе против болгарского царя Самуила; вместе со вторым они отвоевали венгерские земли, захваченные польским королем Болеславом I Храбрым. Когда преемник Генриха II — Конрад II вторгся в Венгрию в 1030 г., новое королевство было достаточно сильным, чтобы самостоятельно дать ему отпор.

Вскоре, однако, возникли обстоятельства, поставившие под угрозу все эти достижения. В 1031 г. единственный сын Иштвана герцог Имре трагически погиб во время охоты. На самого Иштвана было совершено покушение, и он чудом спасся. По приказу Иштвана его кузен Вазул был ослеплен и лишен слуха с помощью расплавленного свинца (обычный для того времени метод наказания за предательство, лишавший виновного всякой способности к общественной деятельности). Последовательность этих событий не вполне ясна. Однако, по всей видимости, они были взаимосвязаны между собой и наверняка имели отношение к проблеме наследования престола. Вазул как старший мужчина из рода Иштвана мог сам претендовать на трон или ходатайствовать в пользу одного из троих своих сыновей (бежавших из страны вскоре после описанных событий) на основании принципа старшинства — того самого, который был отвергнут Иштваном и его отцом, отказавшими Коппаню в правах на трон, а затем разгромившими его войска. К тому же в хрониках Вазул описывается как язычник. Таким образом, Иштван имел более, чем весомые основания расправиться с кузеном, предпочтя ему Петера Орсеоло, сына своей сестры от дожа Венеции. Однако передача престола наследнику по женской линии была также делом неслыханным. Даже те подданные, которые выиграли от проведенных преобразований, не чувствовали удовлетворения: бедные считали, что слишком тяжелы поборы, а богатые — что их чересчур ограничивают и стесняют. О тех же, кто остался у разбитого корыта, как, например, обедневшие главы родов и кланов или же свободные общинники, оказавшиеся в крепостной зависимости, и говорить не приходится. Они были против перемен, и интриги с наследованием власти дали им повод выразить свое недовольство новыми порядками, как только в 1038 г. основатель государства, крепко державший их в узде, скончался.

Петер был рыцарем без страха и упрека и отличался глубокой набожностью. Однако у него не было таких качеств, как умение приспосабливаться к обстоятельствам, терпимость и пр., которые, как уверял Иштван в своих «Наставлениях», лежат в основе политического благоразумия. Петер ввязался в бессмысленные авантюры в Польше и на Балканах. Щедро оделяя церковь дарами, он, тем не менее, умудрился перессориться с высшим духовенством, лично снимая епископов и пользуясь церковными сбережениями. Он повышал налоги. И, хотя свита Иштвана также в основном состояла из иноземцев, по-видимому, не случайно именно Петера стали открыто обвинять в том, что он окружил себя «тараторящими итальянцами» и «рычащими немцами». В 1041 г. восставшие магнаты изгнали его из страны, посадив на трон другого племянника Иштвана — загадочного Абу Шамуэля. Немногие начинали править при столь неблагоприятных обстоятельствах. Его предшественник нашел пристанище при дворе императора Генриха III, который вследствие этого получил прекрасную возможность вмешиваться в дела Венгрии, тем самым отомстив за поражения отца в 1030 г. Кроме того, сыновья Вазула — Бела, Эндре и Левенте, — также находясь за границей, ждали своего часа. Генрих III, как и можно было заранее предсказать, вторгся в Венгрию в 1042 г., лично восстановил на престоле в Фехерваре (1044) своего протеже Петера и взамен получил от него клятву в вассальной верности.

Петер был верен своей клятве, безропотно подчиняясь сам и позволяя грабить страну. Подданные не одобряли политику Петера, и маятник истории вновь качнулся в другую сторону. В 1046 г. восстали т. н. низы, движимые, прежде всего, желанием сохранить древние языческие порядки. Этим с готовностью воспользовались аристократы, чтобы избавиться и от Петера, и от его иностранной свиты. Они направили сыновьям Вазула приглашения вернуться на родину, однако корону Венгрии предложили не старшему из них — язычнику Левенте, а убежденному христианину Эндре, проведшему годы изгнания при дворе киевских князей и на личном опыте убедившемуся в том, сколь необходимо для политической стабильности государства наличие церковной власти. Все это позволяет сделать вывод о том, что магнаты не собирались разрушать то, что было создано Иштваном. Наоборот, они хотели восстановить христианскую монархию во всей полноте. Эндре, сделав вид, что симпатизирует восставшим (убившим многих епископов и священников до момента его прибытия; одним из них был и упоминавшийся выше Геллерт, сброшенный с горы в Буде, которая до сих пор носит его имя), разгромил войска Петера и приказал его ослепить, а затем подавил само восстание. Находясь на престоле, Эндре I (1046–60) считал своей главной задачей сохранение независимости Венгерского королевства и, пользуясь дипломатической поддержкой Киева и Византии, всегда ревностно наблюдавших за немецкой экспансией, в 1051 и 1052 гг. отразил две массированные попытки Генриха III вновь подчинить себе Венгрию.

Затем Эндре постарался упрочить свои позиции, добившись руки дочери Генриха III для своего малолетнего сына Шаламона, назначенного наследником престола. Не в первый, но и не в последний раз в ранний период венгерской истории это вновь привело к возникновению «синдрома Коппаня», а именно к схватке за трон между сыном короля и старшим в роду, т. е. к конфликту права первородства с правом старшинства, всегда чреватому междоусобицей и вмешательством извне во внутренние дела государства. До самого рождения Шаламона Эндре не возражал против того, чтобы престол перешел к его брату Беле, популярному в народе. Для него специально был учрежден титул герцога и отведены огромные земельные владения на севере и востоке страны. Теперь же (об этом мы знаем из летописей) он предложил Беле на выбор корону или меч — символы королевской и герцогской власти — со скрытым намеком на то, что умертвит его в случае «неверного» выбора. Белу предупредили, и он сделал «верный» выбор — взял меч. Однако вскоре он бежал в Польшу, чтобы вернуться оттуда во главе армии. Эндре, по иронии судьбы поддержанный германским императором Генрихом IV, братом его снохи, был убит и похоронен в знаменитом бенедиктинском аббатстве в Тихани, которое сам же помог основать. Главным событием короткого — всего тысячедневного — царствования Белы I (1060–63) стало второе восстание язычников в 1061 г.

Обстоятельства этого события весьма красноречивы. Как и пятнадцать лет назад, восставшие связывали свои надежды с новым правителем. Именно к нему в его резиденции в Фехерваре они обратились с просьбой изгнать христианских священников и вернуться к языческой вере отцов. Это подтверждает то, что к середине XI в. старая система кровной связи и основанная на ней клановая иерархия пришли в полный упадок. Низы уже не видели в своих более состоятельных родственниках, с кем они легко находили общий язык, подлинных представителей власти. Они полагали, что сила и влияние теперь сосредоточены в руках далеких от них аристократов, с санкции которых они считали правильным и необходимым апеллировать прямо к «доброму королю». При этом новый общественный порядок и его институты в обоих случаях доказали свою прочность. «Добрые короли» без проблем «разбирались» с восставшими, хотя их собственное положение было более, чем шатким.

Когда Бела в результате несчастного случая погиб, император Генрих IV уже начал широкомасштабное наступление на Венгрию с целью посадить на престол сына Эндре Шаламона, который в 1060 г. бежал в Германию. Это наступление стало одним из эпизодов борьбы за наследство между представителями ветви Вазула дома Арпадов. Пришла пора в изгнание отправляться сыновьям Белы. Вскоре, однако, им удалось примириться с Шаламоном (1063–74), а старший из них, Геза, даже получил герцогские владения, некогда принадлежавшие его отцу. Он активно помогал королю, ведшему войны с печенегами и с Византией, но ссоры из-за военной добычи и, возможно, придворные интриги привели к тому, что между ними разгорелась вражда. Победителем из нее вышел старший по возрасту и опытный Геза. Шаламон, которому в то время исполнилось лишь 22 года, опять бежал в Германию, на сей раз прихватив королевскую казну и предложив Генриху IV клятву вассальной верности в обмен на военную помощь. Прельщенный подобной перспективой, Генрих IV направил в Венгрию войска, но они были изгнаны. Со своей стороны Геза I (1074–77), став реальным властителем страны, долго не мог короноваться и, таким образом, узаконить свою власть. Когда в Риме началась процедура изучения его прав на венгерский престол, он надеялся (и имел на то основания), что папа Григорий VII, конфликтовавший с германским императором, поможет ему. Григорий, однако, стремился превратить папский престол в единственный источник политической власти в Европе. В качестве очередного шага на пути к достижению этой цели он видел лишь один вариант: Геза получает корону в обмен на положение вассала римской церкви. Это предложение было отвергнуто правителем Венгрии, и он принял корону из рук своего тестя — византийского императора Михаила VII, который не ставил никаких условий. (Эта корона была настоящим произведением искусства, которое сто лет спустя стало нижней частью той Священной венгерской короны, которую мы имеем сегодня.)

Преждевременная смерть Гезы положила конец нескольким десятилетиям беспрестанных конфликтов из-за престола, коротких царствований и слабых королей. Сыновья Гезы, Кальман и Альмош, были еще несовершеннолетними, и воцарение его брата, герцога Ласло, прошло без эксцессов. Правление Ласло I (1077–95), не оставившего наследника, и Кальмана (1095–1116), старшего сына Гезы, завершили собой процесс утверждения нового социального и государственного порядка, начатый князем Гезой и королем Иштваном I. В результате было создано Венгерское королевство — государство, обладавшее потенциалом и честолюбием одной из ведущих держав региона.

В личности Ласло, как и Иштвана I, счастливо сочетались черты воина, священника и государственного деятеля. Доблесть, проявленная им в схватках с печенегами в 1068 г., сделала его героем легенд. В 1083 г. он добился канонизации епископа Геллерта, короля Иштвана и герцога Имре, продемонстрировав свое незаурядное великодушие (не следует забывать, что он был внуком Вазула). По-рыцарски благородно поступил он и с Шаламоном, разрешив ему вернуться в страну. Шаламон был арестован лишь тогда, когда выяснилось, что он лично участвовал в заговоре против короля. (Сам Ласло был канонизирован в 1192 г.) Канонизация Иштвана, конечно же, являлась политическим актом, символом того, что Ласло предан делу сохранения и укрепления государственного здания, возведенного его предшественником. Занимаясь государственным строительством, он щедро одаривал церковь, вел законодательную деятельность и реорганизовал королевскую налоговую службу.

Ласло издал три книги законов и указов. Кальман дополнил их еще одной. Кроме того, при этих двух королях венгерский синод опубликовал два свода церковных уложений. Из всех этих кодексов до нас дошло свыше 250 статей и указов. Это все, что нам известно о законотворчестве в Венгрии со времен Иштвана I и вплоть до Золотой буллы 1222 г. Ясно, что это был чрезвычайно важный период в становлении нового государственного и церковного строя. Основное внимание в своем законотворчестве Ласло уделял частной собственности, гарантиям ее безопасности. Он стремился дать точное юридическое определение самому явлению частной собственности, понимая, что, несмотря на все старания Иштвана I, оно так и осталось нечетким, особенно в свете бурных событий в течение четырех десятилетий, прошедших с того времени. Более половины законов и указов Ласло прямо, а многие другие косвенно были связаны с защитой собственности. Нарушители карались очень жестоко. Воры, пойманные на месте преступления, должны были быть повешены. За меньшее преступление против чужой собственности виновный рисковал лишиться глаз или рук или же оказаться проданным в рабство. В последнем кодексе Ласло отменялось даже широко практиковавшееся в те времена право церкви предоставлять убежище преступникам, обвиненным в краже или грабеже. Если сумма украденного превышала стоимость курицы, осужденный приговаривался к смертной казни. Помимо работы над содержанием законов, Ласло занимался и организационно-процессуальными вопросами юрисдикции. В частности, при нем была введена доставка судебных уведомлений, или повесток, были предусмотрены санкции за неявку в суд, а также обоснована возможность перекрестного допроса свидетелей, находящихся под присягой. Он издал указы, регулировавшие выплату церковной десятины и защищавшие церковную собственность в целом. Реформы Григория VII привели к некоторому ужесточению церковной дисциплины, хотя обет безбрачия и нестяжательства по-прежнему соблюдался не очень строго. Учитывая «слабость человеческой природы», епископам и священникам было разрешено жить со своими женами (им лишь нельзя было жениться повторно). Монастыри, находившиеся в семейной собственности магнатов, по-прежнему оставались товаром, который можно было купить или продать. Ласло не вводил новых налогов, но добился повышения собираемости старых. Королевская казна пополнялась из различных источников: существенную прибыль давали чеканка собственных денег, налоги на все финансовые операции, таможенные сборы, а также плата за торговые места на рынках и ярмарках, за речные перевозки по всей стране. Кроме того, по-прежнему существовали королевская монополия на экспорт лошадей и на торговлю солью, налоги на иноземных купцов и т. д.

Спокойствие на границах, позволившее Ласло, не отвлекаясь, заниматься государственными делами, частично объяснялось тем, что соседям стало не до этого: они сами почти в то же время столкнулись с необходимостью решать свои внутренние проблемы. Обстоятельства также помогли Ласло во второй половине царствования проводить весьма активную внешнюю политику. Ему не надо было больше беспокоиться о Шаламоне как постоянном поводе для германского вмешательства во внутренние дела Венгрии. Поэтому он отказался от осторожной дипломатии, которая была характерна для князя Гезы и короля Иштвана I. Самым серьезным достижением того времени стало присоединение в 1091 г. Хорватии в открытом соперничестве с папским престолом. Эти земли (ныне территория к северу от реки Сава, историческая область Славония), по всей видимости, находились во владении мадьяр с тех пор, как они поселились в Карпатском бассейне. Известно, что Загребский епископат был основан во время правления Ласло. Маленькое славянское королевство, созданное в 920-х гг. к югу от венгерских владений, в отличие от своих православных соседей на Балканах, находилось под влиянием римской церкви начиная с VIII в., а в 1074 г. официально стало вассалом «церкви Св. Петра». Оно всегда поддерживало дружественные отношения с венгерскими правителями, которые рассматривали эти земли в основном как выход к Адриатике и потому защищали их от врагов. В 1090 г. трон Хорватии оказался свободным. Началась смута, и одна из баронских фракций обратилась к Ласло с просьбой занять хорватский престол. Аннексия Хорватии произошла в 1091 г. без какого-либо серьезного сопротивления. Однако необходимость защищать восточные земли Венгрии от половцев вынудила Ласло вернуться домой, поручив своему преемнику, младшему племяннику князю Альмошу, оккупировать Далмацию (историческая область на Адриатическом побережье и островах). Так началась историческая связь между королевствами Венгерским и Хорватским, которая продолжалась вплоть до конца Первой мировой войны.

Если доверять летописцам, то Кальман, преемник Ласло, во многих отношениях был прямой противоположностью своего дяди, нареченного «святым ко- ролем», тогда как правление второго было запятнано «многими злыми делами», а сам он был «коварный… полуслепой горбун и хромой заика». Достоверность этих хроник, однако, вызывает весьма серьезные сомнения. Они были написаны позднее, во время правления потомков Альмоша — брата Кальмана, — который своим воинственным обликом соответствовал представлениям того времени об идеальном государе. Альмош организовал шесть заговоров против короля, пока в 1113 г. ему самому и его сыну Беле не выпала судьба повторить участь Вазула. Они оба были ослеплены. И даже если описания внешности Кальмана в хрониках, в какой-то мере, имеют портретное сходство, все те его деяния, которые называются летописцами «злыми», были вызваны необходимостью разрушать замыслы честолюбивого претендента, а его т. н. «коварство» характеризуется другими, менее пристрастными свидетелями как необычайная эрудиция и гибкость ума. Об этом же говорит и его прозвище Книголюб. И даже если физическая немощность не позволяла ему стать столь же могучим воином и полководцем, каким был Ласло, а трезвые расчеты подчас оказывались не столь эффективными, как порывы его предшественника, обладавшего инстинктивным талантом политика, все же именно во времена Кальмана средневековое венгерское государство достигло пика своего развития, обрело полностью завершенный вид.

Ласло умер внезапно. Кальман еще не успел получить разрешения римского папы и сложить с себя сан епископа перед коронацией, как сразу оказался в самой гуще европейской политики. В конце 1095 г. папа Урбан II объявил о начале первого крестового похода. Но прежде, чем войско рыцарей под предводительством Готфрида Бульонского собралось, толпы фанатиков и искателей приключений с весны 1096 г. направились к Гробу Господню по маршруту, открытому через Венгрию Иштваном I в 1018 г. специально для христианских паломников. На самом деле многие из вооруженных путешественников искали лишь военной добычи. Их совершенно не волновало, кому принадлежали богатства: неверным или христианам. Ко времени прибытия войск Готфрида Кальман изгнал из страны два диких ополчения «крестоносцев»-грабителей. Регулярные войска Готфрида получили вежливый прием. Венгерская армия проводила их вплоть до южной границы, а родной брат Готфрида, ставшего в 1099 г. первым властителем Иерусалимского королевства, был оставлен при дворе Кальмана в качестве заложника и гаранта того, что крестоносцы не допустят никаких зверств. Дипломатическое мастерство, проявленное Кальманом в первой серьезной ситуации за время его правления, резко контрастирует с той необдуманностью, с какой он несколько лет спустя ввязался в междоусобицу киевских князей в Галиции. Достоин внимания такой факт: во время этих событий половецкие союзники противника разбили венгерскую армию с помощью тех самых тактических приемов, которые успешно использовались мадьярской конницей два века назад.

Урок не прошел для Кальмана даром. Его следующая и воистину самая значительная внешнеполитическая инициатива была куда лучше подготовлена и реализована. Дело касалось Далмации — процветавшей экономической и культурной зоны на восточном побережье Адриатики, центра древней городской цивилизации (города Задар, Сплит, Дубровник и др.). Ее население испокон веков занималось мореплаванием и заморской торговлей. Оно сохранило римскую культуру и почти поголовную грамотность, овладев при этом основами современного городского самоуправления. Все это разительно отличало Далмацию от внутренних территорий Хорватии, представлявших собой типичную глубинку с преимущественно славянским населением. Кальман имел возможность убедиться в этом сам. И тем не менее, две культуры весьма активно взаимодействовали друг с другом, создав особый этнический, экономический и социальный симбиоз. Далмация могла оказаться под властью Венгрии, однако все зависело от двух держав, боровшихся за нее. Речь идет о Византии, которая в то время являлась официальным, хотя и чисто номинальным сюзереном городов Далмации, и о Венецианской республике, в недавнем прошлом бывшей вассалом Византийской империи. Женитьба императора Византии в 1103 г. на Пирошке — сказочно красивой дочери Ласло — стала знаком благоволения империи и предупреждением в адрес Венеции. Кальман вошел в Далмацию, и после непродолжительного сражения под Задаром провинция капитулировала, смирившись с венгерским господством, несмотря на глубочайшую культурную пропасть, отделявшую ее от завоевателей. А объяснялось это тем, что завоеватели вели себя с удивительной сдержанностью. Они с уважением относились к местным обычаям, не требовали никакого выкупа, не назначали своих ставленников, попросив взамен лишь признания своего владычества и выплаты умеренной дани. Венеция, все более и более ревниво следившая за процветанием Далмации, несомненно, вела бы себя более радикально.

Таким образом, во время правления Ласло I и Кальмана международное положение Венгерского королевства и сам характер его внешнеполитических связей решительным образом изменились. Большую часть XI в. венгры отстаивали собственную независимость перед опасностью германской экспансии. С начала XV в. им пришлось отбивать натиск Османской империи. И лишь в течение трех столетий между этими эпохами, со времени завоевания Хорватии и Далмации, Венгерское королевство имело возможность расширяться, ведя активную внешнюю политику vis-à-vis со своими соседями. В этот период только в редчайших случаях (как, например, во время опустошительного монгольского нашествия 1241 г.) Венгерскому королевству приходилось думать о защите собственной земли. Это нельзя недооценивать, даже если в результате всех завоеваний, в большинстве своем спорных и недолговечных, Венгрии достались главным образом многочисленные новые титулы правителей.

В области экономики и законотворчества Кальман также продолжал политику Ласло, хотя рост доходов государственной казны, в значительной мере, объяснялся сокращением доходов церкви, что было невозможно при его предшественнике. Кальман также повысил налоги на торговлю, которая переживала тогда подъем в связи с наплывом еврейских беженцев, изгнанных из Богемии крестоносцами. Жестокие меры наказания, предусмотренные в законах Ласло, были несколько смягчены, тогда как процедурные формальности стали еще более строгими. Все это показывает, что Кальман действовал в ситуации уже сложившегося правопорядка, на стадии, если можно так сказать, отделочных работ. Поэтому он сумел реорганизовать армию и стимулировал расцвет культуры: в государственном управлении все чаще стала использоваться документация (хотя документы по-прежнему составлялись произвольно и нерегулярно), велись летописи и хроники, записывались легенды, а в архитектуре Венгрии появился романский стиль, распространенный тогда в Западной Европе.

В то же время конфликт Кальмана с братом бросает тень на все его правление. После своего воцарения он вызвал Альмоша из Хорватии и даровал ему герцогские владения, что улучшало материальное благосостояние Альмоша, но одновременно позволяло королевскому двору следить за ним не спуская глаз. Но все напрасно: Альмош восстал почти сразу, в 1098 г., а затем еще несколько раз, обращаясь за помощью то к германскому императору, то к киевским и польским родственникам своей жены. От него постоянно исходила угроза для жизни как самого Кальмана, так и его сына и наследника герцога Иштвана, а кроме того — опасность для целостности и стабильности всей страны. Наказание, определенное ему Кальманом, который, по всей видимости, обладал сильной волей и прочностью убеждений, было вынесено по рекомендации Королевского совета. Оно было абсолютно законным и, по меркам того времени, чрезвычайно мягким, поскольку в аналогичных ситуациях часто проливалось море крови. Родственники по линии Альмоша оставались непримиримыми врагами, однако компенсацию они получили лишь поколение спустя. Синдром Коппаня и Вазула имел свойство хронически повторяться в истории дома Арпадов. Как и в случае с сыновьями Вазула после 1046 г., после 1131 г. все венгерские правители вплоть до окончания династии были потомками слепого брата Кальмана.

Феодализм: Европа и Венгрия

до середины XIII в.

В XI в. Венгерское королевство, как и другие новые монархии к северу от него, прочно обосновалось в союзе христианских наций. Вследствие этого в нем начались социально-политические процессы, и стали складываться институты, внешне очень похожие на те, что имелись в землях, интегрированных в мир западного христианства на несколько столетий ранее. В то же самое время Венгрия сохраняла черты, доставшиеся ей от кочевого прошлого и сближавшие ее с восточными и юго-восточными соседями. Из хаоса, вызванного волнами миграции народов, Венгерское королевство родилось тогда, когда средневековый Запад (XI–XII вв.) ближе всего подошел к своему социальному идеалу, попытавшись создать общество, состоящее исключительно из молящихся, воюющих и трудящихся (oratores, bellatores, laboratores). К XIII в. эта «классическая» модель уже стала модифицироваться в результате новых достижений, особенно в области политики и науки. Прежде, чем приступить к анализу венгерского общества, его государственности и культуры, предлагаем бегло рассмотреть социальные структуры того времени.

К XI в. господствовавший класс феодалов в Западной Европе был четко стратифицирован в соответствии с иерархией вассальной зависимости. Этническое сознание в той или иной форме еще могло сохраняться в среде сельского населения, тогда как мировоззрение дворянского воинского сословия в основном формировалось на основе чувства классовой солидарности и рыцарской этики, не знавших государственных или территориальных границ. Христианство также стало одним из факторов, ослаблявших чувство национальной принадлежности у представителей феодальной верхушки, особенно после церковной реформы XI в., в результате которой Рим освободился из-под опеки императоров и объявил о своей готовности представлять нравственное и духовное единство всего западного мира, а сама церковь обрела статус независимой властной структуры. Возникший дуализм «мечей» земного и духовного и весьма непростые отношения между ними оставались существенной для западной цивилизации чертой и позже, уже в XIII в., когда попытки доказать, что оба эти «меча» дополняют друг друга и сражаются за общее дело, например, в руках крестоносцев, потерпели полный провал в Святой Земле. Этот дуализм сохранялся и тогда, когда столкновения между римскими папами и императорами «Священной Римской империи» за господство над всем западным христианским миром уступили место борьбе национальных монархий, таких, как Франция или Англия, за централизацию всей власти в границах своих стран. Обширные земельные владения обоих привилегированных сословий — дворянства и духовенства, — обрабатывались крепостным крестьянством, имевшим там более или менее сходный юридический статус и несшим примерно одинаковые повинности. Земледелие велось по усовершенствованной технологии, урожаи повышались, и поэтому продовольствия хватало даже жителям многочисленных городов, которые появлялись на землях, не принадлежавших феодалам, и начинали добиваться прав на самоуправление.

«Сельскохозяйственная революция» и коммерческие взаимосвязи, устанавливаемые и контролируемые цехами и гильдиями городских ремесленников и купцов, стали основой экономического процветания средневекового Запада, которое, в свою очередь, стимулировало развитие наук и искусств, что не могло не оказать глубокого воздействия на общественную жизнь государств. Восстановленное римское право послужило исходным материалом, с помощью которого стало возможным четко сформулировать сложные реалии вассальной зависимости, манориальной системы или же городских свобод, и содействовало модернизации примитивных раннесредневековых монархий, вновь введя в оборот такие всеобщие категории, как «государство» и «подданный» с учетом их прав и обязанностей по отношению друг к другу. Судебные, административные и налоговые службы (курии, канцелярии, казначейства), призванные реализовывать эти взаимоотношения, к концу XII в. начали работать более систематически и профессионально. В XIII в. вызрела идея ограниченного и условного характера самой верховной королевской власти. Именно это предопределило рост средневекового конституционализма, когда не только привилегированные классы и сословия (аристократы и духовенство), но и территории, населенные пункты и даже корпорации стали добиваться своего представительства в парламентах, ландтагах, сеймах и т. д., чтобы иметь возможность высказывать свое мнение и влиять на принятие решений по общественно важным вопросам. Изучение римского права, однако, было лишь одним из аспектов процесса возрождения интеллектуальной активности, воцарения разума. Этому, в значительной мере, способствовали сочинения Аристотеля и других авторов классической античности, критически переосмыслявшиеся крупнейшими интеллектуальными авторитетами «Возрождения двенадцатого века». Сама теология оказалась насыщенной схоластикой, т. е. методикой и приемами академического мышления, разработанными в ведущих школах того времени. Часть из них стала первыми университетами, которые сразу оказались в гуще идейной борьбы, попав под безраздельное влияние двух нищенствующих монашеских орденов — доминиканцев и францисканцев. Они были созданы в пику официальной римской церкви, первосвященники которой начали увлекаться сугубо земными интересами и заботами, а также в знак протеста против пассивного аскетизма старых монашеских орденов, хотя и среди них были те (цистерцианцы, премонстранты, картезианцы), кто осознавал необходимость реформ. Интеллектуальную жизнь францисканцы обогатили началами экспериментальной науки, а доминиканцы — теоретическим рационализмом (при этом став печально известными из-за роли, которую они играли в борьбе с еретическими движениями). И наконец, с середины XII в. мрачный романский стиль в изобразительном искусстве и архитектуре начинает вытесняться изящной готикой, значительно более соответствовавшей сущности и духу Запада.

Многие из перечисленных явлений тогда же в той или иной форме возникли и в Венгрии. Однако фундаментальное различие заключается в том, что в Венгрии они проявлялись иначе, чем в Западной Европе. На Западе они формировались в последовательном органическом процессе развития, протекавшем в течение нескольких столетий. В Венгрии эти структуры и явления по большей части оказывались результатом процесса организованного подражания. Венгрия всегда ощущала давление своих более развитых западных соседей, равно как и необходимость постоянно сопротивляться этому давлению путем заимствования хотя бы части того, что определяло их могущество. Так, сами основы государственности (новые формы имущественных отношений и христианские ценности) не вызревали сами в сообществе полукочевых племен, а были навязаны им законами и политическими решениями таких сильных властителей, как Иштван I, Ласло I и Кальман. Поэтому нет ничего удивительного в том, что многие их завоевания оказались непрочными, были рудиментарными и неполными в сравнении с западными аналогами. Возьмем, например, основные характеристики и эволюцию политического строя в странах Запада: там систему вассальной зависимости, определявшую этот строй в начале IX в., к XIII в. сменил сословно-имущественный принцип его политической организации. Политический строй Венгерского королевства в XI–XIII вв. определялся специфическим «коктейлем» разнородных, разновременных принципов, что характерно для обществ, которые, стремясь догнать развитые страны и, в определенной мере, подражая им, пытаются развиваться ускоренным темпом, проскакивая через какие-то этапы. Наконец, не следует забывать, что т. н. «западный выбор», который повлиял на церковную организацию Венгрии, созданную по римскому образцу, а также на государственные институты, заимствованные у империи эпохи Карла Великого, не исключал иных влияний. Весьма глубоким было воздействие на Венгрию Византии, что обусловливалось их географической близостью и интенсивностью отношений. Кроме того, и после создания государственных органов и института церкви войско венгерских королей, в основном состоявшее из отрядов иобагионов, еще долго больше напоминало протофеодальную дружину восточных славян, чем собственно королевскую свиту из вассальных баронов. Аналогичным образом в венгерских монастырях важную роль вплоть до конца XII в. играли греческие (византийские) монахи. Только с 1200 г., когда Византия переживала глубокий упадок в результате завоеваний крестоносцев в 1204 г., а Русь стали терзать монгольские орды, западное влияние на Венгрию обретает систематический, определяющий характер: в стране появляются свои аристократы, в общественном сознании складывается такое понятие, как communitas regni,[4] из слуг и бедноты формируется сословие крестьянства, растут свободные города.

В венгерском обществе XI–XII вв. основное различие в социальном положении людей определялось не противопоставлением титулованной знати зависимому от нее крестьянству, а фактическим состоянием конкретного человека: был ли он свободным (liber) или же «в услужении» (servus). Причем ни одно из этих состояний, равно как и промежуточная аморфная группа людей «полусвободных», не имели четко сформулированного легального статуса, который бы мог передаваться по наследству. Господствующий класс, без сомнения, был представлен высшей аристократией (maiores) — ближайшим окружением короля, членами его совета или «сената», набиравшегося из людей разных званий по принципам, не поддающимся никакому обобщению. Среди них встречались потомки покорившихся племенных вождей времен царствования Иштвана I, а также наследники иностранных придворных, прибывших сюда со свитами королей: баварцев при Иштване, поляков при Беле, швабов при Ласло, норманнов из Сицилии при Кальмане. Оказавшись при венгерском дворе, они вошли в престижную, но пока не обладавшую наследственными правами касту. Ниже их на социальной лестнице стояла столь же разнородная и весьма многочисленная группа свободных общинников: воины-иобагионы при дворе короля и в гарнизонах его замков, принадлежавшие свите светских и церковных владык, а также их гражданские служащие. Будучи свободными в социально-экономическом смысле, т. е. освобожденными от налогов и повинностей, они, тем не менее, имели ограничения в свободе передвижения, поскольку были связаны должностными обязанностями с персоной или же с имуществом господина. Крестьяне-землепашцы стали крепостными, однако их обязанности и повинности существенно различались в зависимости от местности проживания и общественного положения их господ (церковная земля, имения светских феодалов, королевские владения).

Рост городских коммун, наделенных правами самоуправления, в Венгрии начался в основном со второй половины XIII в. До 1150 г. было всего несколько городов-коммун, населенных французами и валлонами. Затем здесь появились фламандские и немецкие («саксонские») поселенцы, или госпиты (hospes), осевшие в таких центрах, как Секешфехервар или Эстергом. Они также строили собственные поселки, наделяемые привилегиями и становящиеся, таким образом, «вольными городами» (libera villae), что и положило начало венгерской урбанизации по западному образцу. По всей видимости, одновременно с немецкой иммиграцией в северный регион Сепеш (Спиш) и Трансильванию начали проникать румыны из сопредельных южных земель, где, по византийским источникам, они впервые были замечены в X в. Теория о дакском происхождении румын, утверждающая, что именно они являются исконным населением Трансильвании как потомки даков, испытавших не только культурную, но и языковую латинизацию, представляется весьма спорной по двум причинам. Во-первых, в отличие от славян даки не оставили ни малейшего следа в древней топонимике данной местности. Во-вторых, даки были православными христианами, однако ни письменные источники, ни археологические исследования не дают оснований полагать, что здесь вплоть до XIII в. могло существовать сколь-либо многочисленное православное население. Румыны в основном были пастухами и хорошими воинами. Венгерские правители нанимали их на службу для охраны своих границ, что лишь обогатило этнокультурную палитру населения королевства.

Венгерское общество при всей его аморфности и этнической пестроте, если можно доверять свидетельствам иноземных авторов того времени, жило в относительном достатке. Это утверждали фрейзингенский епископ Оттон и мусульманский путешественник из Гранады Абу Хамид, посетившие Венгрию около 1150 г., а также арабский путешественник Идриси, придворный географ короля Сицилии Рожера II, автор известной книги по исторической географии Европы и Африки, составленной по отчетам очевидцев, скорее всего итальянских купцов. Независимо от своего отношения к королевству и его подданным все они отмечают, что Венгрия была процветающей страной: дешевое зерно, богатые золотые рудники, многолюдные ярмарки, обеспеченные жители. Хотя в общем картина представляется приукрашенной, она хоть в чем-то должна была соотноситься с реальностью. Великое преимущество Венгрии уже тогда состояло в том, что она почти не знала голода, ставшего хроническим бедствием для стран Западной Европы. Помимо относительной малочисленности населения и достаточности природных ресурсов, в венгерском сельском хозяйстве значительно больше внимания уделялось скотоводству и рыболовству, меньше зависящих от капризов погоды, чем растениеводство.

В целом, специфика социальной структуры в Венгрии XI–XII вв. определялась отказом от наследственного различия между свободными и несвободными гражданами и переходом к новому принципу оценки положения человека — по месту, которое он занимает в формирующейся манориальной системе, — не предполагающему наследственного закрепления отношений, сложившихся внутри новой иерархии. Это придавало венгерской государственности переходный характер, что усугублялось наличием в стране фиксированных границ и разнородностью норм ее политической жизни, органов управления и культурных процессов. Поскольку большая часть земельных владений оставалась в руках короля, его власть в Венгрии XII в. была подавляющей. Согласно сведениям (увы, вызывающим сомнения), содержащимся в одной парижской рукописи, датируемой примерно 1185 г., доходы венгерского короля (монополия на добычу золота и серебра, чеканку монет, соль, таможенные сборы, налоги на торговлю и речные перевозки, а также местные налоги) не уступали, по крайней мере, доходам французского и английского властителей. Разумеется, наследственная основа экономической власти венгерского короля была иной, чем у западноевропейских монархов того времени, и потому простое сопоставление сумм сборов некорректно. Тем не менее, оно дает некоторое представление об эффективности венгерского администрирования, при котором комитат, обеспечивавший собираемость налогов и поддержку боеспособности королевства, стал основной единицей территориального деления. Только комитаты могли выставить войска численностью до 30 тыс. человек. Абу Хамид писал, что воинам короля Венгрии «несть числа». Основные решения по-прежнему принимались королем после обсуждения вопросов на весьма многочисленном Королевском совете, состоявшем из прелатов, придворных сановников и комитатских ишпанов. Он едва ли мог собираться в полном составе, поскольку король постоянно переезжал из одной своей резиденции в другую.

В то время письменная фиксация решений и договоров внедрялась в практику правительственной и административной деятельности столь же медленно, как и в обычном гражданском судопроизводстве. Устные соглашения, засвидетельствованные официально, играли роль документа и в процессе судебных заседаний, и в быту — при разрешении спорных вопросов. Политические решения и договоренности также не скреплялись никакими грамотами, а сохранялись лишь в памяти участников и свидетелей. Так продолжалось вплоть до середины XII в. Поэтому от той эпохи осталось очень мало официальных документов, составлявшихся королевскими капелланами. Во второй половине XII в., однако, появляется придворная канцелярия. Традиция относит это событие к периоду правления короля Белы III, обязавшего в указе от 1181 г. документировать все государственные решения и договоренности. Примерно с 1200 г. частные лица также начинают фиксировать свои договоренности и отношения. Документы эти составлялись и хранились в особых «заверительных местах» (hiteleshély) при кафедральных соборах, аббатствах и крупных храмах, наделенных нотариальными функциями.

Даже столь скромные успехи в распространении письменного закрепления решений в сфере политической и правовой культуры были бы совершенно немыслимы без знакомства с западной грамотностью, без дипломатических и торговых связей, без странствующих школяров. Лука, в 1158 г. ставший архиепископом эстергомским, незадолго до того учился в Париже. В 1177 г. аббат монастыря Св. Женевьевы сообщал из Парижа Беле III о смерти венгерского студента по имени Вифлеем, учившегося там в университете вместе с тремя другими своими земляками. Под именем «Николай из Венгрии» еще один студент учился в Оксфорде в начале 1190-х гг. Известно также, что многие венгерские церковные деятели учились в Париже, а несколько позднее — в Болонье и Падуе, пользовавшихся особой популярностью среди студентов Венгрии вплоть до начала новой истории.

Эти церковные деятели наряду с рыцарями, входившими в свиты королевских жен из западных династий, становились проводниками европейской придворной и рыцарской культуры. Провансальский трубадур Пьер Видаль и немецкий миннезингер Таннхойзер были желанными гостями при дворе короля Имре в начале XIII в. Добродетели рыцарей Круглого стола, доблесть Нибелунгов, смесь галантности и религиозности, воспевавшиеся трубадурами, стали образцами для венгерской аристократической молодежи. При крещении некоторые аристократы даже получили имена прославленных франкских героев Роланда и Оливера или Александра и Филиппа Македонских, также считавшихся в то время идеальными рыцарями. К тому же времени относится и появление сочинения в жанре деяний-романа о событиях Троянской войны — любимого чтения европейских рыцарей — в венгерском переводе. Географические названия Эчеллё, Перьямос и Иктар восходят к именам героев знаменитого эпоса Ахиллу, Приаму и Гектору. Автором латинского оригинала романа мог быть не кто иной, как таинственный «магистр Р.», часто именуемый Анонимом и, по всей видимости, учившийся в Париже, прежде, чем стать нотарием короля Белы (возможно, это был третий его историограф) и обрести славу в качестве автора «Деяний венгров» (ок. 1210) — своего рода рыцарского романа, живописующего события, связанные с венгерским завоеванием Карпатского бассейна, при этом такое событие, как крещение Венгрии, кажется не очень значительным на фоне сражений и подвигов племенных вождей, прародителей, как было принято считать в то время, венгерских аристократических семейств. Что касается рыцарских орденов, то первыми в Венгрии считались госпитальеры и тамплиеры, тогда как рыцари тевтонского ордена были приглашены Эндре II в 1211 г. для защиты от язычников-половцев и обращения их в христианство.

Несмотря на «расцвет рыцарства», венгерская культура, в целом, оставалась клерикальной. Основная часть литературного наследия представлена сборниками жизнеописаний святых, книгами для богослужения и монастырскими летописями, составлявшимися в аббатствах бенедиктинцев. Кроме бенедиктинцев, пытавшихся реформировать традиционное монашество, в Венгрии в 1140-х гг. появились цистерцианцы и премонстранты, а с 1220 г. стало ощущаться влияние монахов-доминиканцев. Весьма ранний срок начала деятельности орденов Св. Доминика и Св. Франциска в Венгрии, по всей вероятности, объясняется тем, что в качестве недавно крещенной страны она предоставляла широкое поле деятельности по дальнейшему обращению местных жителей в христианство. А эта задача считалась одной из главных у монахов нищенствующих орденов. Образование, между прочим, также оставалось исключительным монопольным правом и обязанностью церкви. В стране не было высших учебных заведений. Даже среднее образование, ограниченное преподаванием «семи свободных искусств», из которых фактически обязательными были лишь латинская грамматика, стихосложение, риторика и «арифметика» (элементарно знакомящая с церковным календарем), было доступно только малому числу школ при наиболее крупных кафедральных соборах и монастырях. В одной из самых престижных школ в Веспреме, помимо свободных искусств, преподавалось еще и право. В конце XII в. в Венгрии начинается процесс формирования собственного архитектурного стиля. В большинстве сооружений этого периода ощущается влияние высокого романского стиля, возникшего в конце XI в. в Ломбардии. Самыми совершенными творениями, созданными в этом стиле, считаются кафедральный собор в Пече и базилика в Секешфехерваре. А около 1190 г. в Эстергом прибыли французские зодчие, которые возвели здесь первый во всей Центральной Европе готический собор.

С церковным и светским вариантами христианской культуры сосуществовали также традиции язычества. Однако они были ограничены исключительно устным народным творчеством. Сказки и легенды сохранили очень много архаических образов и мотивов вроде «древа жизни» или шаманов в зверином облике. Легенды эпохи Великого переселения народов и сказания о грабительских набегах (известны легенды о прекрасной оленице, о роге Лела, которым был заколот немецкий воевода, о топоре, которым воин Ботонд пробил брешь в воротах Константинополя) сначала переиначивались менестрелями, а затем уже попадали в хроники. Именно народные напевы, заимствованные менестрелями, сохранили пентатонику, которая в XX в. была воссоздана Бартоком и Кодаем.

После краткого обзора социального и культурного развития Венгрии в XII — начале XIII в. вернемся к политической истории этого периода, в конце которого система, созданная Иштваном I, стала меняться. Это была эпоха, когда периоды сильной централизованной власти чередовались с периодами безвластия вследствие борьбы за престол или феодальной смуты. В первые десятилетия своей истории Венгрия весьма часто терпела вмешательство Византии и — чуть в меньшей степени — Германской империи в свои внутренние дела, но не из-за собственной слабости, а потому, что конфликты между представителями династии Арпадов создали прецеденты, на основании которых два императора, Мануил Комнин и Фридрих Барбаросса, предпринимали попытки подчинить Венгерское королевство своему влиянию.

Сын Кальмана, неугомонный Иштван II (1116–31), воевал фактически все годы своего правления. Сначала он отдал Далмацию Венеции, затем вернул ее и снова отдал. Неудачные войны с соседями, включая Богемию, Русь и Византию, привели к тому, что его пытались свергнуть, но безуспешно. Он умер, так и не оставив наследника, и поэтому его преемником был назначен слепой сын князя Альмоша Бела II (1131–41). Главными событиями его правления стали жестокое возмездие тем, кого он считал виновными в их с отцом страданиях, и победа над Борисом, его соперником в претензиях на трон. Борис был сыном русской жены Кальмана, изгнанной из страны за прелюбодеяние. Его пригласила на царство оппозиция королю Беле II. Борис пытался отстоять свои права с помощью немцев, а затем и Византии даже при Гезе II (1141–62), но все его попытки оказались безуспешными, а преследования магнатов в 1130-х гг., по-видимому, настолько укрепили центральную власть в Венгрии, что и епископ фрейзингенский Оттон, и Абу Хамид одинаково высоко оценивают ее полноту. Геза II, во всяком случае, был достаточно силен для того, чтобы в начале 1150-х гг. вести боевые действия на двух фронтах одновременно: против Руси и Византии, при этом находясь в сложных отношениях со «Священной Римской империей» и ее вассалами.

Однако эти военные кампании, не дав сколь-либо серьезных приобретений, начали угрожать с таким трудом достигнутому внутреннему единству самой страны. Мнения относительно правильной внешней политики разделились, и обойденные вниманием братья короля как претенденты на престол стали искать убежище и союзников сначала при дворе Барбароссы, а затем в Византии. Правление сына Гезы Иштвана III (1162–72) фактически стало десятилетием непрекращающейся борьбы за престол между ним и его дядьями, которые также были коронованы под именами Ласло II (1162–63) и Иштвана IV (1163–65), а после смерти обоих против самого Мануила, который их поддерживал. Королевский титул Иштвана III, в конце концов, был признан византийским императором в обмен на его младшего брата Белу, герцога Далмации и Хорватии. Бела вновь крещенный в Константинополе под именем Алексей, официально содержался там как заложник, хотя на самом деле был гостем императора Византии, ибо являлся реальным претендентом на венгерский престол и — теоретически — имел возможность объединить Венгрию и Византию под властью единого монарха.

Этому не суждено было случиться. В 1169 г. у Мануила родился сын, и поэтому он отказался от плана женить Белу (Алексея) на своей дочери, чтобы сделать его преемником. Тем не менее, Мануил помог Беле занять освободившийся в 1172 г. венгерский престол. Король Бела III (1172–96) сумел преодолеть сопротивление церкви, глава которой архиепископ Лука (венгерский коллега Томаса Беккета) в период обострения конфликта между римским папой и светскими правителями Европы занял строго проримскую позицию и потому опасался, что монарх, воспитанный при византийском дворе, окажется подверженным влиянию православия. В период правления Белы III Венгерское королевство достигло пика своего могущества за все время пребывания у власти династии Арпадов. Он был великолепно подготовлен к роли монарха: в Константинополе его личные таланты и достоинства получили превосходную огранку. Его обучали древнему искусству властвования и секретам управления людьми. К 1180 г., ко времени кончины его бывшего патрона Мануила Комнина, Бела подавил внутреннее сопротивление, расстроив замыслы своего младшего брата Гезы, связанные с захватом трона, и продуманной кадровой политикой погасил недовольство первосвященников. В 1106 г. Кальман формально отказался от своего права назначать на должность прелатов, однако практически все его кандидатуры покорно избирались синодами и должным образом утверждались римскими папами. Время от времени венгерские короли даже снимали с должности епископов. Тем не менее, церковь сохранила значительную часть своей автономии и настолько ревностно ее оберегала, что стала одним из главных проводников тех социально-экономических перемен, которые привели к формированию самостоятельных, обособленных сословий.

Консолидация государственности при короле Беле III во многом обусловливалась ростом его финансового могущества и усилением роли его канцелярии, о которой говорилось выше. Мы уже упоминали также факт расцвета в этот период венгерской истории рыцарской культуры. И здесь заметна роль самого короля: Бела воспитывался при дворе византийского императора, позаимствовавшего на Западе кодекс рыцарской чести. Кроме того, второй женой Белы была французская принцесса Маргарет, дочь короля Людовика VII. Венгерские «рыцари» короля Белы отвоевали у Византии Далмацию и Сирмию, и хотя его завоевания в Галиции и Сербии оказались недолговечными, он сумел укрепить престиж Венгерского королевства на международной арене. Именно Бела III сыграл роль посредника в мирных переговорах между германским и византийским императорами, когда в 1190 г. крестоносцы Фридриха Барбароссы прошли маршем через территорию Восточной Римской империи без соответствующей санкции. Используя матримониальную дипломатию, Бела III установил родственные связи с правящими династиями Византии, Франции, Германии и Арагона.

Монархи Венгрии и после Белы продолжали вести воинственную внешнюю политику на востоке и на юге, пользуясь одобрением, а то и поддержкой римских пап в борьбе против православия на Руси и в Сербии, в языческой Кумании — «земле половецкой» (раскинувшейся в степях между низовьями Дуная и Волги) и Боснии, где пустила корни богомильская ересь. Однако трудности, с которыми венгерские короли сталкивались дома, мешали им сохранять свои завоевания. Против короля Имре (1196–1204) его брат Эндре поднял три мятежа, превратив территорию страны в зону вооруженных конфликтов. Тем не менее, после смерти Имре он стал не королем, а лишь опекуном своего племянника-младенца короля Ласло II (1204–05). Ясно, что он не слишком горевал, когда скончался и этот малолетний монарх, после чего и унаследовал трон как Эндре II (1205–35). Его правление превратилось в нескончаемую череду социальных и политических потрясений, из-за которых тот тип государственности (связи, традиции и нормы), который был заложен при Иштване I, подвергся процессу дезинтеграции в высших слоях общества.

Как уже отмечалось, вплоть до времен короля Белы III главной особенностью политического строя Венгрии являлось верховенство королевской власти. В элиту входил узкий круг высшего духовенства и светского начальства — придворные, правители провинций (воеводы Трансильвании, баны южных земель или комитатские ишпаны). Только они имели право в качестве членов Королевского совета участвовать в процессе принятия политических решений, и поэтому их — на западный манер — все чаще и чаще стали величать «баронами», хотя никакими официальными, а уж тем более наследственными титулами они не обладали. Находясь на службе, они получали определенное содержание и специальные привилегии, например, часть налогов, собиравшихся с подчиненных им территорий, право вести свое войско под собственным знаменем. Эти традиции подрывались «новыми соглашениями» (novae institutiones), которые начали вторгаться в отношения между монархом и его баронами при Эндре II по инициативе тех его сторонников, которые хотели укрепить основы собственного, могущества. Если ранее власть магнатов зависела от доходов, которые они получали за свою службу королю и которых могли лишаться, теперь король начал раздавать владения с замками и крепостями своим сподвижникам «навечно», т. е. с правом передачи этой собственности потомству.

Масштабы перемен были поистине грандиозными: за очень короткий период позднесредневековой и ранней новой истории большая часть земель Венгрии оказалась в руках крупных помещиков. Новая система распределения почти ничего общего с принципом вассальной зависимости не имела, так как дарованные земли не считались ленными поместьями, владельцы которых обязаны были в будущем служить, а являлись наградами за былые заслуги, не оговариваемыми никакими условиями. Аналогичным образом строились отношения между баронами и их окружением, что создало специфически венгерскую систему фамилиаритета вскоре после того, как магнаты обзавелись огромными земельными владениями (полностью процесс завершился лишь к началу XIV в.). Эти отношения тоже весьма отдаленно напоминали систему западной вассальной зависимости. Фамилиар, вознамерившийся служить по гражданской или по военной части барону, в социальном отношении значительно его превосходившему, оставался свободным землевладельцем, на собственность и положение которого никоим образом не влиял его «служебный» статус. С другой стороны, Венгрия не знала никаких официальных церемоний жалования поместьем, подчеркивавших «равенство между неравными». Фамилиар, получивший землю от барона за службу, считался (как фактически, так и по идее) человеком нижестоящим, зависящим от его воли и расположения.

Мотивы подобной политики самого Эндре II недостаточно ясны, хотя обстоятельства его прихода к власти, безусловно, требовали от него усилий по консолидации группы его влиятельных подданных. В чем он и преуспел. При этом новая политика была не чисто тактическим приемом, а сознательным шагом по пути реформ. Создание наследственной, наделенной классовым самосознанием светской аристократии магнатов действительно придавало «западные» черты внешнему облику венгерского общества, а стремление пополнять королевскую казну не столько поборами с маноров, сколько доходами с зарождающегося рынка товаров и услуг также вполне отвечало духу времени. Появление частных крупных латифундий, развитие товарно-денежных отношений и процесс урбанизации были вполне западными приметами той эпохи.

Тем не менее, Эндре II правил с характерной для него необдуманностью. В результате королевская власть на долгое время лишилась авторитета, а сам король постоянно был вынужден выслушивать со всех сторон упреки в свой адрес. Даже те из соотечественников, кто были щедро им вознаграждены, выражали недовольство знаками его внимания и дарами, сыпавшимися на иноземных придворных и родню, буквально заполонивших страну с появлением немки Гертруды, жены Эндре II (ее убийство в 1213 г. стало темой «национального масштаба» в исторической драме Йожефа Катоны «Банк-бан», 1818, и одноименной оперы Ференца Эркеля, 1861). Авторитет Эндре II подрывали и частые безрезультатные войны. Так, пока он участвовал в крестовом походе 1217–18 гг., группа магнатов восстала против архиепископа Иоанна, которого Эндре II оставил правителем на время своего отсутствия.

С 1220 г. Эндре II оказался вынужденным постоянно давать обещания, что он пересмотрит свою политику и займется переделом розданной им земельной собственности. Из множества оппозиционных ему движений особое значение имели т. н. «королевские сервиенты». Несмотря на свое название, они были в высшей степени привилегированными свободными гражданами в обществе, где даже относительно независимые воины считались высокопоставленными подданными владык манориальной системы. Сервиенты и сами были помещиками. Они владели собственными крепостными и называли себя «слугами короля», потому что считались обязанными служить и подчиняться только королю, причем не как землевладельцу, а исключительно как правителю страны. Иными словами, это было пестрое по составу движение представителей независимых землевладельцев, которые, не будучи магнатами и баронами, чувствовали, что новые взаимоотношения угрожают самому их существованию как классу. Многие из них стали величать себя de genere, т. е. вели свою родословную от древних вождей родов и племен или от праотцов, с незапамятных времен владевших собственной землей, и, таким образом, давали понять, что наравне с баронами должны принимать участие в обсуждении важных политических проблем.

В 1222 г. движение сервиентов, охватив всю страну, вынудило Эндре II издать знаменитую Золотую буллу, которую иногда называют двойником английской Великой хартии вольностей 1215 г. Большая часть ее тридцати статей касалась практики захвата земель, проводившейся королем и его баронами, признания ее противозаконности, равно как и приватизации больших королевских владений, однако наибольшее значение для будущего имели указы, в которых четко обозначались равные права и привилегии для всего дворянства: освобождение от налогов и постоя войск, юридическая ответственность только перед судом короля и палатина, обеспечение безопасности сервиентов от происков баронов, невозможность задержать дворянина без предписания на арест и т. д. В особый параграф был вынесен закон о наделении духовенства и дворянства правом оказывать сопротивление в случае, если любое из указанных выше прав нарушается королем. Это положение редко использовалось в Средние века, однако впоследствии, когда судьба Венгрии оказалась связанной с династией Габсбургов, оно стало применяться все чаще и чаще. Движение сервиентов по сути было всего-навсего заговором, а содержание Золотой буллы — во многом рудиментарным, но именно они явились началом того процесса, который сделал идею communitas regni столь влиятельной в Венгрии и привел к формированию парламентаризма, основанного на сословном и имущественном праве. Представители слоев, не входивших в элиту, приняли участие в заседании Королевского совета в 1277 г. (впервые в истории страны).

Однако практические результаты движения оказались ничтожными. Настоящая ревизия политики Эндре началась, когда престол оказался унаследованным его сыном Белой IV (1235–70), который решительно прекратил разбазаривать королевские замки и земли. Авторитарный стиль руководства обеспечил Беле IV много врагов в самое неподходящее для этого время — накануне монгольского вторжения в Венгрию.

Первые сведения о реальных масштабах монгольского нашествия на запад, начавшегося еще при Чингисхане (ок. 1155–1227), были получены от доминиканского монаха Юлиана, который в 1235 г. вместе с тремя компаньонами отправился на поиски венгров, оставшихся к востоку от Волги на землях «Великой Венгрии». Они нашли людей, говоривших по-мадьярски, и в 1237 г. предприняли второе путешествие, чтобы обратить их в христианство. Однако эта экспедиция была вынуждена задержаться в пути, а восточные мадьяры оказались истребленными полчищами хана Батыя, который в 1240 г. захватил Киев и заставил половцев искать убежище в Венгрии. Появление половецких кочевников лишь усилило напряжение в стране, раздираемой внутренними распрями. Бездарное командование войсками в битве с монголами, использовавшими традиционную тактику кочевников (она оказалась к этому времени забытой потомками мадьярских завоевателей), лишь усугубило тяжесть поражения венгерской армии 11 апреля 1241 г. под Мохи (Мухи) в северо-восточной части Венгрии. Сам Бела IV чудом остался жив и бежал в Далмацию. Фридрих Бабенберг Сварливый, австрийский герцог, у которого он просил помощи, оккупировал три западных комитата Венгрии, тогда как монголы грабили и опустошали все остальное королевство.

Нашествие монголов было, скорее всего, подготовительной военной кампанией для последующего захвата страны, так как через год они покинули ее пределы. Однако страна фактически была разорена. В военных схватках, а также от последовавшего за нашествием голода погибло 15–20 % населения. И даже если Венгрия не была стерта с лица земли, она должна была буквально восставать из пепла, и никогда уже ей не было суждено достичь былого величия.

Второе рождение Венгрии и конец

династии Арпадов

Шок, вызванный нашествием монголов, преподал Беле IV горький урок. В качестве «младшего короля», правившего вместе с отцом с 1220 г. (обычай, ставший традиционным для династии Арпадов в Венгрии), он и в первые годы своего самостоятельного царствования всячески противодействовал «ненужным и бессмысленным дарениям», укреплявшим власть аристократов. Его политика, тем не менее, оказалась абсолютно консервативной, ибо сводилась к стремлению восстановить прежний статус королевства, вернуться во времена «блаженной памяти короля Белы [III]». Однако ко второй трети XIII в. организационный базис этого статуса, т. е. комитат как административная единица королевских владений, уже устарел. Самая передовая и активная часть воинов-иобагионов стала объединяться с движением королевских сервиентов. Но, поскольку к их просьбам и требованиям не прислушались и не предоставили им свободы действий, они еще не успели стать боеспособной армией, тогда как те, кто сохранял лояльность королю, уже утратили боеспособность. Монгольское нашествие стало трагическим испытанием, подтвердившим эту истину. Лишь тяжелая кавалерия, состоявшая из придворных рыцарей, могла более или менее эффективно сражаться против захватчиков. Такую армию были способны создать только преданные королю магнаты. В результате противоречивой политики, проводившейся королем перед монгольским нашествием, военный потенциал Венгрии оказался парализованным как раз в тот самый момент, когда страна более всего в нем нуждалась. И еще стало ясно, что лишь должным образом укрепленные замки, и только они, были способны устоять перед «степным ураганом».

К счастью для венгров, Бела IV обладал достаточным политическим благоразумием, чтобы выдержать подобное испытание и осознать свои ошибки, что означало отказ (после 1242) от консерватизма и «отмену отмены» практики дарения земель. Испытания помогли и аристократам. Поняв, что король изменил свои позиции, они, смирив гордыню, пошли на компромисс. Конечно, это был очень противоречивый процесс, ибо могущественные потомки «лояльных баронов» Белы, «столпы королевства» во втором или третьем поколении, стали землевладельцами, ответственными за ту анархию, которая началась в феодальной Венгрии на рубеже XIII–XIV вв. Однако вплоть до 1260-х гг. Чаки, Абы, Кёсеги и другие семейства баронов, впоследствии приобретшие известность своей неуправляемостью и непреклонностью, пользуясь тем, что король вернулся к щедрому одариванию поместьями, старались ухватить как можно больше для себя и для потомства. Но не только. Они также оказывали королю всемерную поддержку в восстановлении обороноспособности страны и реорганизации основ ее политического строя. Во-первых, следуя примеру самого короля, начали заменять устаревшие глинобитные укрепления времен Иштвана I Святого каменными строениями. К концу правления короля Белы в Венгрии насчитывалось уже около сто каменных замков, возведенных в королевских владениях и на землях светских и — в меньшей степени — церковных землевладельцев. К концу XIII в. таких замков было уже несколько сотен. Именно в это время и возник характерный для Венгрии Позднего Средневековья ландшафт: массивный замок на вершине высокой горы и деревня у ее подножия, окруженные полями, на которых тут и там разбросаны селения, помещичьи усадьбы и дома. Во-вторых, королевские земельные пожалования значительно увеличили число людей, имевших возможность приобрести дорогостоящее рыцарское вооружение. Они с готовностью предоставляли свои услуги в распоряжение короля, как и все возраставшая масса фамилиаров, которая служила магнатам и составляла основу их войск и свиты.

Я уже упоминал о некоторых отличиях средневековой венгерской системы отношений внутри класса дворянства от вассальной зависимости западного образца. Необходимо еще раз подчеркнуть, что в грамотах, на основании которых земля передавалась новым владельцам, лишь в самых общих чертах отмечалось, что земля становится неотчуждаемой собственностью и ее владельцы обязаны быть «преданными» дарителю. Ничего конкретного относительно обязанностей сторон не говорилось, как и в большинстве других договоров того времени. Готовность служить мечом своему государю целиком зависела от «усмотрения» (иными словами, от каприза) того, кто должен был служить. В период царствования Белы бароны, тем не менее, готовы были служить, и, таким образом, закладывались основы новой военной системы. Чтобы в дополнение к регулярному рыцарскому войску иметь эффективную легкую конницу, Бела IV вновь позвал половцев и поселил их на просторах Среднедунайской равнины. Для упрочения дружеских связей половецкая княжна Елизавета стала женой старшего сына Белы — Иштвана. Король переженил всех своих детей на отпрысках правителей соседних государств. Это входило в его оборонительную стратегию, суть которой состояла в том, чтобы в случае необходимости рассчитывать на их поддержку.

После монгольского нашествия, в результате которого население резко сократилось, половцы были не единственными поселенцами, прибывшими в страну. Венгрия стала привлекать многих немецких гос- питов, которые по указу короля расселялись в северных областях и наделялись существенными привилегиями, и еще больше — славян и влахов (румын) с севера и юго-востока. Кроме того, царствование Белы IV вошло в историю как период централизованной политики урбанизации путем предоставления городам права на самоуправление. Как и на Западе, процедура эта принимала вид наследования — переноса привилегий «материнского города» на новое городское образование. Типичная для Венгрии система городских привилегий определялась «законом Фехервара (т. е. Секешфехервара)» — привилегий, весьма обширных по европейским меркам. Поселения, получившие эти привилегии, не подчинялись судебной власти территориального начальства. Обретая автономию, они сами собирали налоги, подати и повинности для королевской казны в виде ежегодных выплат и могли выбирать не только служащих городского магистрата, но и приходских священников. Свыше двадцати освобожденных таким образом городов и привилегированные поселения госпитов становились все более и более важными источниками доходов, компенсирующих потери, понесенные казначейством из-за распада системы королевских комитатов и утраты королями части своей земельной собственности. Городские налоги также увеличивали традиционные сборы и подати, систему которых необходимо было реформировать с целью приспособления к новым условиям. Эти реформы стали своеобразным предзнаменованием коренных перемен в области экономической политики при Анжуйской династии в следующем веке.

Венгерское королевство, благодаря усилиям Белы, сумело восстановиться за удивительно короткий период времени. «Монгольский ужас» постоянно преследовал венгров в течение еще десяти лет, но второе нашествие случилось гораздо позже — в 1285 г., когда Бела IV давно уже покоился в могиле, а венгры были готовы дать врагу отпор. Уже в 1269 г. легат Неаполя сообщал из Венгрии, что сила у короля «невероятная» и соседи буквально застывают на месте при виде его войск. На юге венгерское господство распространилось на земли за рекой Сава. Однако Беле не удалось осуществить своих честолюбивых планов захвата Австрии. Помешал Оттокар II, под властью которого Богемия со стремительностью кометы достигла пика своего могущества, став на непродолжительное время одной из сильнейших держав Центральной Европы. Австрия с 1156 г. была самостоятельным герцогством и управлялась, как и Штирия, династией Бабенбергов, последний представитель которой, Фридрих, старый противник Белы, пал в 1246 г. в битве против него. Бела воевал с Оттокаром в течение четырех лет, пока в 1254 г. они не разделили между собой владения Бабенбергов. Несколько лет спустя принц Иштван был назначен правителем Южной Штирии, доставшейся Венгрии после раздела, однако в 1260 г. местные магнаты восстали и обратились за помощью к Оттокару, который сумел разбить венгерскую армию. По Венскому мирному договору 1261 г. Бела отказался от своих претензий на обе провинции и даже выдал одну из своих внучек за Оттокара, сумевшего на некоторое время стать самым могучим правителем в регионе.

После этих событий внутреннее единство Венгрии, оберегаемое, в частности, воспоминаниями о трагических событиях 1241–42 гг., начало ослабевать. Повод был все тот же — семейная распря: Иштван, потерявший Штирию, должно быть, посчитал, что полученной им Трансильвании недостаточно. Последовала война сына с отцом, и страна разделилась. В 1262 г. Иштван в качестве «младшего короля» приобрел территорию, некогда бывшую герцогством. Эти события раздули пламя распри среди баронов: существование двух королевских дворов означало удвоение всех придворных должностей. Кроме того, соперничавшие правители перекупали сторонников друг у друга, предлагая более выгодные условия и побуждая их предавать своих хозяев. Иштван также вел собственную внешнюю политику, воюя на Балканах и заключив в 1269 г. союз с Карлом I Анжуйским, только что севшим на трон Неаполя. Иштван женил своего сына на внучке Карла, а свою дочь отдал в жены сыну неаполитанского короля, наследнику престола. В свете междоусобицы и, в значительной мере, как реакцию на растущее своеволие неуправляемых баронов следует рассматривать процесс сплочения сервиентов в новое благородное сословие, которое выступило в защиту собственных привилегий и имущественных прав, гарантированных Золотой буллой. На ассамблее Королевского совета в Эстергоме (1267) они добились подтверждения своих прав, а также проведения обязательных ежегодных собраний представителей «благородных коллег» от каждого комитата для обсуждения наиболее важных для королевства вопросов. Хартия 1267 г. стала чрезвычайно важным шагом на пути создания системы дворянского самоуправления (дворянских комитатских собраний), а также формирования государственного собрания как органа сословного представительства.

Именно в этот период, в последнюю треть XIII в., разделение общества на свободных граждан и слуг с великим множеством «промежуточных» категорий между ними стало заменяться поляризацией социальных различий между благородным землевладельцем и крепостным крестьянином. Об этапах формирования дворянства с единым правовым статусом речь уже шла. Положение же крестьянства никакими юридическими постановлениями еще не регулировалось. Однако до нас дошло большое число индивидуальных договоров, заключенных между землевладельцами и крестьянскими общинами и заверенных в специальных присутственных местах начиная с 1260-х гг. Они свидетельствуют о том, что крестьянство также отстаивало свои права. Получив свободы, ранее распространявшиеся только на госпитов, простой деревенский люд начал превращаться в класс «свободных слуг», обладавших определенной независимостью и свободой передвижения и обязанных нести перед своими хозяевами более или менее сходные повинности.

Короткое правление Иштвана V (1270–72) было омрачено борьбой между группировками баронов, которые в течение последующих десятилетий принялись буквально рвать страну на части, ввергнув ее в анархию. Король сам в последние годы жизни своего отца ускорил начало этой междоусобицы. Стабильность, достигнутая при Беле IV, стала лишь воспоминанием, когда бароны одной из враждующих группировок пригласили Оттокара в качестве союзника в борьбе против короля, а затем захватили в заложники его малолетнего наследника. Преждевременная кончина Иштвана и воцарение десятилетнего Ласло IV (1272–90) развеяли в прах всякие надежды на восстановление порядка. При несовершеннолетнем короле в государстве заполыхал огонь гражданской войны. Сражались две партии, ведомые кланами Чаков и Кёсеги.

В 1277 г. по инициативе епископатов на Ракошском поле вблизи Пешта состоялось собрание прелатов, баронов, дворян и половцев, которые пытались найти выход из кризиса. Такие собрания созывались в 1298 г. и в последующие годы, однако за десятилетия сильной централизованной власти Анжуйской династии они утратили свое значение. Необходимость в них возникла вновь только в XV в., и даже будучи инициированными клерикальной интеллигенцией (знакомой благодаря учебе в Болонье с новейшими теориями права того времени), они положили начало парламентаризму, способствуя распространению в обществе идеи, что не только Королевский совет, но и представители communitas regni имеют право на участие в принятии политических решений. По международным стандартам этот процесс обгонял развитие политического мышления на Западе, однако венгерский протопарламент имел существенное отличие от своих западных аналогов: в нем не были представлены вольные города.

Собрание заявило также, что король достиг совершеннолетия, и обязало его всеми силами противодействовать тем, кто нарушает мир. Ласло сделал все от него зависящее. Разбив враждебный ему клан на востоке, он в союзе с Рудольфом Габсбургом, новым германским королем, выступил против Оттокара, который поддерживал клан Кёсеги на западе Венгрии. Поражение и гибель чешского короля в Дюрнкрутской битве (1278) положили конец имперским претензиям Пржемыслов, стимулируя их рост у Габсбургов, которые теперь стали соседями Венгрии.

По иронии судьбы именно после этих, хотя и не очень значительных, побед над силами дезинтеграции римский папа внял наконец многочисленным просьбам венгерских прелатов и направил в Венгрию своего легата. Прибывший в страну с целью споспешествовать укреплению королевства, этот легат с готовностью вмешался во внутренние его дела, нарушив и без того шаткое равновесие в государстве. Когда страсти начали немного утихать, он вдруг обратил внимание (или же оно, вероятно, было обращено) на то, что половцы — кочевники и язычники. Мать короля была половчанкой, и ее родственники в эти трудные для страны времена оказались самыми преданными из сторонников Ласло. Однако в глазах представителя Рима подобный союз был аномалией, совершенно недопустимой для благочестивых христиан. Это было похоже на «Культуркампф». Короля буквально загнали в угол. И хотя обстоятельства дважды заставили его публично отречься от половцев, состоявших с ним в родственных отношениях, до явного предательства он, тем не менее, никогда не уни- зился, крепко держась за единственную лояльную ему силу. Его стали с осуждением называть Ласло Половцем и в 1287 г. отлучили от церкви. Обсуждался вопрос о возможности организации против него крестового похода. Но этого не понадобилось: Ласло пал от руки убийцы.

Это случилось в 1290 г. После его гибели центральное правительство Венгерского королевства, по сути, прекратило свое существование. Вся страна была охвачена сомнениями по поводу легитимности наследственных прав Эндре Венецианского — предположительно внука Эндре II, который был готов сменить на престоле Ласло задолго до его убийства. Когда «последняя золотая ветвь» династии Арпадов была коронована под именем Эндре III (1290–1301), бароны ожидали, что он признает законность их привилегий. Церковь и дворянство добились того, что он подписал специальный декрет, в котором обязался соблюдать законы королевства и дворянские свободы. С XV в. подобная письменная присяга стала обязательной при коронации венгерских королей. Дворянство также потребовало, чтобы Эндре начал бороться с анархией. Для этого ему следовало уничтожить замки и укрепления, возведенные без разрешения, вернуть земли, захваченные силой оружия, и ежегодно созывать государственное собрание, чтобы упрочить положение правительства.

Проводя реформы, укреплявшие структуры вассальной зависимости, и опираясь на поддержку разных сословий, Эндре III сумел к концу своего правления восстановить определенную стабильность и заставить некоторых баронов пойти на временные уступки. Однако, в целом, он был не способен преодолеть сепаратизм олигархов, по-царски властвовавших в своих провинциях: членов клана Кёсеги, открыто не признававших его королем, на западе страны; Ласло Кана — в Трансильвании; Омоде Абы и Копаса Борши — на северо-востоке; Матэ Чака, самого могущественного среди прочих, — на северо-западе (где ему принадлежало свыше 50 замков и крепостей и более 500 деревень и сел). В борьбе против баронов Эндре мешала непрочность его собственного положения. Авантюрист и самозванец, провозгласивший себя братом Ласло IV, был изгнан из страны, но в 1300 г. бароны Хорватии пригласили неаполитанского претендента на трон, Карла Роберта Анжуйского, который находился в то время в Далмации. Эндре умер 14 января 1301 г. — чуть ли не в 300-летнюю годовщину коронации короля Иштвана I Святого, не оставив наследника. И хотя в то время неаполитанскому принцу было всего 12 лет от роду, именно ему выпала участь подавить в Венгрии силы анархии, окончательно распоясавшиеся сразу после того, как в стране исчезло даже подобие центральной власти. Но сначала ему следовало выиграть сражения против соперников-претендентов, сражавшихся за власть в течение всего семилетнего периода междуцарствия.

III. Золотые века и упадок

(1301–1526)

В результате определенных исторических процессов (в Венгрии, как и у ее северных соседей, они завершились к концу XIII в.) Позднее Средневековье и Возрождение оказались эпохой, когда принадлежность страны к западнохристианской цивилизации перестала вызывать всякие сомнения. Однако Венгрия не растворилась в ней, а сохранила собственные национальные особенности, некоторую размытость и даже противоречивость своего общественного устройства, культуры и путей развития. С точки зрения ее политического строя и церковной организации, равно как и по своему культурному облику, Венгрия разительно отличалась от своих православных соседей на востоке и юго-востоке. В отличие от маленьких Балканских государств, достаточно слабых и в результате поглощенных Османской империей, и в отличие от могучей, но, тем не менее, то распадавшейся, то вновь объединявшейся Киевской Руси, долговечность и цельность Венгрии были символически воплощены в самом факте наличия Священной короны Иштвана I Святого. Венгерское королевство являлось прочным политическим объединением с четко определяемыми и более или менее постоянными границами. Это и помогло Венгрии пережить монгольское нашествие, конец династии Арпадов и ожесточенные феодальные междоусобицы, ставшие неотъемлемой частью ее истории. Сама идея, пусть и своеобразно воплощенная, организации и функционирования власти как системы взаимоотношений между официально привилегированными общественными группами (communitas regni), обнаруживала отчетливо «западное» происхождение. То же самое можно сказать о статусе представителей высшего духовенства, которые были богатыми землевладельцами и влиятельными политиками, хотя теоретически считались функционерами, ответственными за нормальную работу церковных институтов. Первосвященники в Венгрии, как и во всех странах Западной Европы, были очень богаты. Однако они реально подчинялись власти римского папы, тогда как на православном Востоке авторитет константинопольского патриарха был номинальным (он считался первым среди равных глав национальных православных церквей). Католические епископы к тому же были непосредственно связаны с монашескими орденами, и поэтому даже при королевских дворах они в основном интересовались вопросами, связанными с верой. В отличие от славянских государств на Балканах и в Киевской Руси, где указы, грамоты и договоры лишь в редких случаях оформлялись в виде письменных документов, в Венгрии по мере развития и усложнения ее государственных и судебных органов стремительно распространялась практика фиксирования как частных, так и государственных соглашений, договоров и свидетельств. И хотя монгольские и турецкие завоеватели уничтожили значительную часть письменного венгерского наследия, от того времени до 1526 г. сохранилось около 300 тыс. документов. Сравнительно с Францией или Англией, где письменное наследие за тот же период насчитывает миллионы единиц хранения, эта цифра представляется весьма скромной. Ее значение, однако, выявляется при сопоставлении со славянскими государствами на Балканах, где от того времени до нас дошли всего несколько сотен документов.

Мысль о том, что к концу Средних веков Венгрия сумела преодолеть пропасть, отделявшую ее от Западной Европы, может показаться бесспорной, если учесть, что в XIV в., когда все развитые западноевропейские страны переживали глубокий кризис, Венгерское королевство наряду с Богемией и Польшей пожинало плоды экономического процветания и политической стабильности. При ближайшем рассмотрении, однако, подобный вывод представляется ложным, поскольку Венгрию вышеупомянутый «кризис» миновал именно потому, что многое из происходившего в западных странах ее вообще не коснулось. Кризисы, периодически охватывавшие наиболее развитые страны с конца Средневековья вплоть до XX в., можно объяснить сложностью проблем стремительно развивавшегося общества. Неравномерный, подчас просто фантастический рост рождаемости время от времени приводил к перенаселению в западноевропейских государствах, которое самым беспощадным образом корректировалось голодом, эпидемиями, кровавыми крестьянскими восстаниями (жакерии), истребительными войнами между народами, относительным обеднением дворянства, ослаблением духовного влияния церкви, банкротством и ликвидацией коммерческих и финансовых предприятий. В целом, эти потрясения были связаны с размыванием границ между сословиями рыцарей, священников и крестьян, ранее весьма четких, жестких и предсказуемых. В конечном счете, эти потрясения тем или иным образом предопределялись ростом денежного обращения и значения денег. Принципы социального неравенства и юридической зависимости граждан стали нивелироваться развитием товарно-денежных отношений, а затем замещаться ими.

Другими словами, главной причиной общественных перемен, катализатором кризисов и поисков выхода из них являлся процесс стремительной урбанизации континента. В немецкоязычных странах, например, количество новых городов до 1200 г. и после 1300 г. в среднем возрастало на 50 (или чуть меньше) за десять лет. За период с 1200 по 1300 г. этот показатель несколько раз составлял более 100 новых городов, а однажды даже достиг 250. Помимо чисто количественного роста, некоторые западноевропейские городские центры, появившиеся на исходе Средневековья, значительно отличались от старых городов. Они уже не ограничивались торговлей предметами роскоши, завозимыми из дальних стран, а стали превращаться в места концентрации банковского капитала, столь необходимого для инвестиций в развивающиеся отрасли индустрии, прежде всего, в текстильную промышленность, производившую ткани для растущего внутреннего рынка.

Венгрия подобных катализаторов, т. е. кризисов и оздоровления после выхода из них, не знала. Как мы уже видели, ее урбанизация началась довольно поздно. Торговля, сосредоточенная в руках иноземных купцов, долгое время ограничивалась предметами роскоши, которые предназначались для очень узкой социальной группы, обладавшей высокой покупательной способностью, — для королевского двора и аристократии. Этот вывод, разумеется, как и любые обобщения, создает несколько упрощенную картину. В западных и северных районах Венгрии, а также в Трансильвании имелось немало городов, в которых процветало местное производство и промышленность по уровню развития технологий ничем не отличалась от западных аналогов. И все же, несмотря на протекционистскую политику отдельных королей, по тем или иным причинам оказывавших городам покровительство, общая ситуация свидетельствует о промышленной отсталости страны: ее производство почти не знало индустриализации и капитализации. Венгерское королевство могло процветать, в отдельные периоды даже быть самым богатым государством на континенте по той причине, что в его рудниках добывалась большая часть золота для монетных дворов и хранилищ Европы. Это богатство, в особенности, когда оно сочеталось с сильной центральной властью, давало возможность венгерским монархам содержать мощную армию, превосходившую армии многих западноевропейских государств (как, например, в XV в., во времена короля Матьяша, содержавшего в духе государей Возрождения еще и роскошный королевский двор). Однако около 1500 г., с вступлением Запада в новую стадию экономического и социального развития, особенности географии Венгрии (близость к Османской империи и ее удаленность от океанов) не были главными причинами ее драматического упадка. Географическое положение лишь усугубило отрицательные тенденции противоречивого процесса развития, из-за которых ее экономика и общественное устройство часто напоминали двуликого Януса. Та незавершенность формирования социальных и политических структур, которая помогала Венгрии вплоть до 1450 г. избегать болезненных трудностей, переживаемых ее западными соседями, после 1500 г. выявила все свои пороки и дефекты, что оставило глубокий и тяжелый след на всей истории Венгрии нового времени.

Анжуйская монархия

Карл Роберт Анжуйский, которого поддержали папа римский Бонифаций VIII и бароны из южных провинций, был приглашен в Венгрию еще при жизни Эндре III. Когда тот умер, Карла сразу же, еще до мая 1301 г., короновали. Однако в течение почти целого десятилетия после коронации ему пришлось бороться с другими претендентами на венгерский престол, а затем еще два десятилетия — с сепаратизмом местных олигархов. Сначала обе эти проблемы были взаимосвязаны. Под тем предлогом, что Карл был коронован «неправильно» (без Священной короны и, кроме того, в Эстергоме, а не в Секешфехерваре, как того требовала традиция), и понимая, что тут не обошлось без влияния Рима, большинство светских и церковных магнатов пригласили на царство богемского принца Вацлава (Венцель, Ласло Чех; позднее он стал последним государем Богемии из династии Пржемыслов). Этот претендент был коронован должным образом, но не получил никакой реальной власти, и поэтому в 1304 г. король Богемии Вацлав II увез сына из Венгрии вместе со Священной короной. В следующем году принц, заняв богемский престол, отрекся от прав на Венгрию в пользу своего родственника и союзника — баварца Отто Виттельсбахского, внука Белы IV. Не имея поддержки в Венгрии, Отто, короновавшийся в конце 1305 г., был обречен на неудачу. Он был изгнан войсками Ласло Кана, воеводы Трансильвании, который отнял у него необходимые для коронации королевские регалии, но отказывался предоставить их Карлу вплоть до 1310 г. Поэтому и вторая попытка Карла короноваться в 1309 г. была признана «неправильной», несмотря на то, что к этому времени он уже обладал реальной силой.

Его третья коронация в 1310 г. стала абсолютно законной как по месту проведения, так и по аксессуарам церемонии. Настораживало лишь отсутствие на ней наиболее могущественных из королевских подданных. Не было и самого сильного местного магната Матэ Чака. Все это предвещало еще одно конфликтное десятилетие, на сей раз — борьбу короля с олигархами. Как мы уже знаем, они вошли в силу не в результате падения династии Арпадов. Это был затяжной процесс, протекавший в последние десятилетия XIII в., когда власть короля была слабой. Источником власти магнатов являлись их личное богатство и высокие государственные должности (палатин, воевода, бан, ишпан), которые они номинально занимали от имени и во благо государя, а фактически часто использовали для открытого с ним противоборства. Это привело к тому, что противоестественно разросшиеся маноры магнатов стали питательной средой для формирования местного сепаратизма, стремившегося создать «государство в государстве» и освободиться от опеки центральной власти. Олигархи содержали собственные дворы и свиты, ничем не отличавшиеся от королевских; требовали, чтобы их называли princeps[5] или dux;[6] пытались завязывать родственные связи с чужеземными династиями, устанавливать дипломатические отношения и принимать участие во внешних войнах.

Чтобы бросить вызов олигархам и взяться за объединение страны, необходимо было иметь личное мужество; чтобы добиться успеха, нужно было обладать талантом государственного и военного деятеля. Обосновавшись на юге в Темешваре, где правил барон Угрин Чак из числа самых надежных его сторонников, Карл сумел поодиночке разгромить врагов, практически никогда не заключавших против него союза. Помогало и то, что Карл был моложе противников: контроль над Трансильванией и северными территориями был установлен им тотчас же после получения известия о смерти Ласло Кана и Матэ Чака в 1315 и 1321 гг. соответственно. Победа, одержанная им в битве при Розгони в 1312 г. над кланами Чака и Абы, владевших землями на северо-востоке страны, собственно говоря, ничего не решила. Скорее, именно с нее начался этап прямого вооруженного противостояния. Карлу понадобилось одержать еще много побед — над кланом Кёсеги (1316), над армией палатина Копаса Борши (1317), над войсками Шубичей и Бабоничей на юго-западе (1323), — прежде, чем стало возможно вернуться к мирным занятиям: укреплению государства и экономическим реформам, чему и была посвящена вторая половина правления Карла Роберта.

Идея консолидации страны получила символическое выражение уже в том факте, что в 1323 г. королевский двор перебрался в Вишеград — в самое сердце Венгрии. Здесь к 1330 г. у подножия местной крепости было возведено большое здание, ставшее постоянной королевской резиденцией вплоть до переезда в новый дворец Лайоша Великого, а позднее — во второй половине XIV в. — в роскошный дворец Сигизмунда Люксембургского. За двадцать лет борьбы Карл Роберт приобрел весьма значительный вес и авторитет, которыми он пользовался эффективно, но с большой предусмотрительностью. Ему хватало ума подчеркивать свое кровное родство с домом Арпадов (помимо всего прочего, элементы с фамильного герба Арпадов на равных с элементами герба Анжуйской династии сосуществовали на его новом королевском гербе). Кроме того, объединяя страну, он объявил, что своей главной задачей считает «восстановление доброго старого порядка», хотя, с великим трудом завоевав венгерский престол, он просто обязан был пойти на целый ряд важных перемен, а также создать новые принципы управления.

В ходе войн большая часть замков и имений перешла в другие руки. Король сумел многие из них сохранить за собой, чтобы, как и во времена первых Арпадов, пользоваться властью хотя бы на правах самого богатого землевладельца страны: к концу правления его преемника Лайоша Великого почти половина венгерских замков (около 150) и 15–20 % всех земель принадлежали королю. Остальная собственность была распределена среди дворян, с самого начала служивших Карлу верой и правдой. Из влиятельных родов предыдущих эпох мало кто сумел удержаться у власти, и теперь они полностью ассимилировались с новой придворной аристократией (которая, как это ни удивительно, была в основном местного, венгерского, происхождения) — с семействами Лацкфи, Сечени, Уйлаки, Гараи и др. Единственным иноземным родом, достигшим в тот период славы и величия, стали потомки Фюлёпа (Филиппо) Дрюже — француза родом из Южной Италии, который прибыл в Венгрию с составе свиты Карла, когда оба они были еще детьми. В ознаменование истинной солидарности короля со своей новой аристократией Карл в 1326 г. учредил орден Св. Георга — первый светский рыцарский орден в Центральной Европе (о деятельности которого, однако, мы не имеем никаких свидетельств).

Новые бароны были, безусловно, лояльны своему королю. Кроме того, их владения были недостаточно крупными, чтобы угрожать могуществу государя, даже с учетом доходов, которые они как комитатские ишпаны получали с королевских замков, находившихся в их управлении. Эту практику Карл Роберт ввел специально для того, чтобы восстановить престиж и силу старой территориально-административной системы в тот самый момент, когда основная ее единица, комитат, попадала во все возраставшую зависимость от местных олигархов, которые, пользуясь правом выбора членов комитатских судебных коллегий, выдвигали своих людей и значительно расширили их полномочия. Поэтому верная служба короне стала для высшей аристократии единственно возможным путем наверх по социальной лестнице, так же как служба влиятельным придворным вельможам предоставляла шанс дворянству — благодаря системе фамилиаритета — повысить свое общественное положение.

Все это прочно цементировало новую Анжуйскую монархию. Как только в полную силу заработала система «пожалованных должностей», или «служебных пожалований» (honor) (несмотря на свою старомодность, она вполне отражала недостаточное развитие рыночных отношений в Венгрии), Карл получил возможность пренебречь обязательством регулярно созывать государственное собрание (что он постоянно делал, хотя и не горя сильным желанием, до тех пор, пока его собственное положение не стало достаточно устойчивым). Это на время задержало развитие сословной идеологии, зародившейся в годы правления последних Арпадов. Карл, как и его преемник, часто заявлял, вполне в духе сицилийской традиции, восходящей еще ко временам императора «Священной Римской империи», короля Сицилии Фридриха II, что он царствует «полновластно» (plenitudo potestatis). Причем эти заявления все более и более соответствовали действительности по мере того, как осуществлялись указанные выше преобразования, дополненные реформой органов судебной власти и реорганизацией придворной канцелярии. Карл Роберт взял под полный контроль все территориальные королевские суды путем личного подбора верных ему судей. Ко времени правления Лайоша Великого даже верховный королевский судья — палатин — был вынужден отказаться от практики председательствовать на судебных заседаниях в комитатах или же участвовать в рассмотрении дел, если они касались его собственных владений. В 1317 г. глава придворного духовенства, ишпан капеллы (его несколько позднее стали называть «тайным канцлером»), являлся хранителем королевской печати, и, таким образом, было покончено с монопольным правом канцлера и канцелярии издавать королевские грамоты и указы. Кроме того, тогда же вице-канцлером был назначен близкий королю человек, его доверенное лицо.

Консолидация органов управления в Анжуйской монархии достигалась сочетанием искусной кадровой политики на основе сбалансированного использования механизмов власти. Структурная реорганизация управленческого аппарата играла лишь вспомогательную роль. Что касается королевских доходов, то тут дело обстояло несколько иначе. Введение указанной выше системы «пожалованных должностей» весьма сокращало поступления со всех огромных владений государя, делая их малодоходными, хотя политическое значение этой системы было велико. Чтобы пополнить казну, Карл Роберт упорядочил и реформировал систему регалий, состоявшую из прямых и косвенных налогов, податей и монополий. Открытые при Анжу соляные копи Трансильвании вскоре стали самой важной статьей доходов венгерских королей, имевших монопольное право на производство и торговлю солью. Налогом в «одну тридцатую», изредка упоминавшимся и в более ранних письменных источниках, теперь облагалась вся иностранная торговля, причем собирался он намного строже. Главной статьей венгерского экспорта, помимо крупного рогатого скота, были драгоценные металлы. Именно золото и серебро привлекали на венгерский рынок итальянских и южнонемецких купцов, завозивших сюда предметы роскоши. После открытия золотых месторождений в окрестностях Кермецбаньи (Кремница) и Надьбаньи (Байя Маре) в 1320-х гг. Венгрия стала крупнейшим производителем драгоценных металлов. Вероятно, вплоть до открытия Нового Света страна поставляла на мировой рынок одну треть всех драгоценных металлов: около 5 тыс. фунтов золота и 20 тыс. фунтов серебра ежегодно. Прежде местные землевладельцы не были заинтересованы в открытиях новых месторождений, так как монополией на разработку полезных ископаемых владела корона. С 1327 г. им было разрешено оставлять себе одну треть доходов от горнодобывающей промышленности, что значительно стимулировало ее рост, хотя большая часть шахт и находилась в королевских владениях. Да и обращение золота и серебра в слитках стало отныне королевской монополией. Собственно, забота о пополнении казны драгоценными металлами предопределила характер денежной реформы Карла: в 1326 г. по образцу флорентийского флорино им был выпущен венгерский золотой флорин (форинт), имевший постоянную стоимость и более или менее устойчивый обменный курс по отношению к серебряному динару. Ежегодное обновление денежного запаса (обязательная сдача монет на монетный двор для переплавки или перештамповки), позволявшее средневековым монархам «ухудшать» их, на этом наживаясь, было отменено. Чтобы обеспечить собираемость нового налога, т. н. «дохода казны» (lucrum camarae), ежегодной данью в 1/5 форинта были обложены все крестьянские хозяйства. В результате этих реформ в стране закончилась экономическая анархия, королевская казна пополнилась, возросли мощь и международный престиж государства.

Это были вполне ощутимые успехи, хотя по иронии судьбы они обусловливались относительной отсталостью Венгрии. Карл Роберт осознал, что из всех статей экспорта лишь производство драгоценных металлов помогло стране занять достойное место в международной торговле, и великолепно воспользовался этой возможностью. Тем не менее, Венгрия не имела никаких шансов на ведущую роль в мировой экономике, поскольку ее внутренний рынок наполнялся промышленными товарами и предметами роскоши исключительно западного производства, за которые она могла расплачиваться только золотом, серебром, крупным рогатым скотом и вином. Аналогичным образом Венгрию обошли стороной самые страшные для стран Западной Европы испытания того времени — эпидемии чумы («черной смерти») 1348–50 гг. исключительно потому, что Венгрия была «безлюдной» страной, как написал французский монах-доминиканец, путешествовавший по Восточной Европе в 1308 г. Несмотря на постоянную иммиграцию на незаселенные земли в восточной и северной частях Венгрии (ныне Словакия) славянских переселенцев из Моравии, Польши и русских княжеств, а также немцев и румын, иммиграцию, поощряемую Анжуйской династией путем раздачи различных привилегий, плотность венгерского населения даже к началу XV в. была менее десяти человек на один квадратный километр. В сети городов Венгрии имелись «широкие разрывы», особенно в восточных областях Среднедунайской равнины, однако и на юго-западе встречались комитаты, не имевшие ни одного вольного города. Большинство вольных городов были расположены во владениях самих королей, имевших достаточно здравого смысла для того, чтобы выводить эти тщательно отбираемые поселения из-под власти ишпанов и наделять их правом на самоуправление и другими привилегиями (правом организовывать всевенгерские ярмарки, правом собирать подорожные сборы за транзит товаров и пр.), а также подчинять их непосредственно юрисдикции королевского суда. Были, разумеется, и другие города, тоже лежавшие на перекрестках торговых путей или имевшие значение как центры епархий с престолами епископов, но, не имея городских привилегий и прав на самоуправление, они не принадлежали к бюргерскому, урбанистическому типу населенных пунктов. В качестве моделей общественного устройства и реальной политической силы венгерские города были еще очень слабыми и заметной роли не играли.

Можно не сомневаться, что налоги, выплачиваемые городами, прилично пополняли казну Анжуйской династии, нуждавшейся в содержании все более часто используемых вооруженных сил. Согласно преданию, Карл Роберт ввел в венгерской армии «бандерильную организацию» (banderium), т. е. систему, при которой каждый магнат возглавлял свое войско под собственным штандартом. На самом деле эта традиция сложилась за сто лет до него, когда группа баронов, имевших право на свой штандарт, была более многочисленной. Поэтому бандерилью в Анжуйской монархии организовывали по-новому: ее основой стала система пожалованных должностей. Придворные аристократы и ишпаны шли на войну под знаменем короля, во главе войск, содержавшихся за счет королевской казны. Все остальные крупные землевладельцы, как во времена феодальной вольницы, вели свои войска под своими знаменами, только теперь у них не спрашивали согласия воевать даже в захватнических кампаниях.

Объединение страны, казалось бы, подготовило почву для проведения экспансионистской внешней политики, тем более, что с 1323 г. Карл Роберт правил в ней почти безраздельно. Ни один король Венгрии со времен Белы III не обладал такой полнотой власти. Однако развить свои военные успехи в приграничных областях ему не удалось. С 1317 по 1319 г. он отвоевал у Сербии банат Мачо, но это был его первый и последний удачный военный поход. Босния оставалась вполне надежным вассалом, хотя за победу над могущественным южным кланом Шубичей Венгрия ничего не получила: союзники Карла бароны Хорватии поделили между собой захваченные замки и крепости клана, а города Далмации отдались под власть Венецианской республики. Попытка Карла подчинить себе Валахию (румынское княжество, появившееся в начале XIV в. на юго-восточной окраине Венгрии), сделав из нее вассала, закончилась почти трагически: в решающей битве (1330) против воеводы Басараба король чудом остался жив.

Значительно больше Карл преуспел в дипломатии, сконцентрированной в основном на отношениях с северными соседями Венгрии. Даже превратности их исторических судеб, казалось, обрекли три королевства Центральной Европы держаться друг за друга. Династии Пястов и Пржемыслов в Польше и Богемии прервались примерно в то же самое время, что и правление дома Арпадов в Венгрии. Карл Роберт, Владислав Локетек и — в определенной степени — Иоанн Люксембургский с самого начала оказывали друг другу помощь, утверждаясь на престолах своих новых королевств. Позднее Карл взял в жены Эржебет, дочь Владислава, а преемник последнего, польский король Казимир III (Великий), назначил короля Венгрии или его наследника своим преемником на троне Польши в случае, если он умрет без наследника. Наиболее крупным успехом внешнеполитической деятельности Карла считается его посредническая роль в примирении Иоанна с Казимиром. Иоанн отрекся от своих претензий на польский престол, а Казимир отказался от притязаний на Силезию. Это произошло на встрече в Тренчене (Тренчин) (1335), состоявшейся сразу за известным раундом переговоров трех монархов в Вишеграде. Здесь были заключены трехсторонний оборонительный договор и важное торговое соглашение. Оба они были направлены против Австрии. Целью соглашения стала организация новых торговых путей в Германию с тем, чтобы, миновав австрийскую территорию, лишить Вену ее транзитных, посреднических доходов.

Других столь же впечатляющих результатов внешняя политика Карла не принесла, хотя именно решительный и целеустремленный характер его дипломатии заложил основы того величия и той славы, которыми его сын, блестящий рыцарь-король Лайош Великий, на долгие времена затмил своего отца. Гордый, честолюбивый, набожный Лайош Великий, севший на венгерский трон в 1342 г. в возрасте 16 лет, во многих отношениях напоминал образ идеального средневекового государя. Политическая ситуация, доставшаяся ему от его расчетливого, трезвомыслящего отца, делала его положение столь прочным, что он мог, почти не рискуя, отдаваться своим страстям, разыгрывая пышные сцены собственного величия. Предания и ранняя историография представили его правление чередой блестящих побед, в результате которых родилась империя, «берега которой омывались тремя морями». На деле его завоевания оказались эфемерными. Польша, после смерти короля Казимира в 1370 г. на короткое время попавшая под власть венгерского монарха, едва ли в этот период имела выход к Балтийскому морю (не говоря уже о том, что Венгрия не правила Польшей, их договор был унией — партнерским союзом двух равноправных государств). Необременительный статус номинальных вассалов Венгрии, который имели Молдавия и Валахия (два румынских княжества, появившихся на территории бывшей «половецкой земли» после того, как ослабела и пала монгольская Золотая Орда), едва ли позволяет утверждать, что Черное море было «венгерским» во времена Лайоша Великого. И тем не менее, впечатление складывается такое, что он обладал талантом государственного деятеля и стал могучим правителем, при котором международный вес и значение Венгерского королевства не только сохранились, но и укрепились. Его царствование также стало временем, когда многие важные процессы, имевшие длительную историю в венгерском обществе, подходили к своему логическому завершению, кульминации и когда относительное экономическое преуспеяние и внутриполитическая стабильность явным образом благоприятствовали расцвету материальной и духовной культуры, развитию искусств.

В самом начале своего правления Лайошу Великому выпало добывать славу на сцене европейского театра военных действий в связи с убийством его брата Эндре в 1345 г. в Неаполе. Эндре, муж Иоанны, ставшей королевой Неаполя после смерти ее отца, короля Роберта, был убит придворными королевы вскоре после того, как Лайош и его мать, королева Елизавета, получили согласие римского папы на то, чтобы Эндре был коронован как король Неаполя. Неудовлетворенный ходом расследования убийства со стороны папской курии, Лайош решил сам отомстить за брата. После трудного, но энергичного марш-броска через Италию во второй половине 1347 г. его войска в феврале 1348 г. вошли в Неаполь, не встретив сопротивления. Иоанна со вторым ее супругом бежали во Францию. Лайош объявил себя королем Неаполя, расквартировал в замках венгерских рыцарей и немецких наемников, назначив на основные государственные должности своих итальянских сторонников. Однако вскоре началась эпидемия «черной смерти», заставившая его покинуть Италию. В его отсутствие Неаполь пал (июнь 1348), а Иоанна, теперь поддерживаемая папой (ему едва ли импонировала перспектива видеть, как венгерские представители Анжуйской династии захватывают плацдарм на итальянском побережье Адриатики), осенью вернулась в Неаполь. Напрасно армия под командованием трансильванского воеводы Иштвана Лацкфи в 1349 г. и еще одна армия, ведомая самим Лайошем, в 1350 г. пытались вновь занять Неаполь. И хотя его войска оставались в Италии два года, в мирном договоре 1352 г. не было никаких упоминаний о его претензиях на неаполитанский трон. Некоторым утешением Лайошу мог стать тот факт, что Карл Дураццо, юный итальянский принц, воспитанный при венгерском дворе, занял престол Неаполя под именем Карла III, после того как по его приказу Иоанна была задушена.

Лайош вполне мог рассчитывать на больший успех в более близких к Венгрии Хорватии и Далмации. Эти две провинции отстояли свою самостоятельность в прошлом, когда отец Лайоша стремился объединить все земли, принадлежавшие в прошлом венгерской короне. В 1345 г., введя войска на их территорию, Лайош без боя добился капитуляции хорватских баронов и даже сдачи порта Задар в Далмации. Однако уже в следующем году Венецианская республика, ревностно охранявшая свою гегемонию над всей Адриатикой, вернула себе Задар, нанеся серьезное поражение войскам венгерского короля, который смог переломить ситуацию в свою пользу лишь десятилетие спустя. Кампания, развязанная им против Венеции в 1356 г., оказалась безрезультатной, но в 1357 г. города Далмации восстали против Венецианской республики и признали Лайоша своим сюзереном, что и было закреплено мирным договором с Венецией в 1358 г.

Одновременно Лайош стремился покорить Балканы под официальным предлогом — необходимостью проповедовать Слово Божие, «схизматикам» (т. е. православным) и покончить с богомильской ересью. Он сам предводительствовал войсками в нескольких из более, чем дюжины походов на Сербию, Боснию и два румынских княжества. После смерти царя Душана Стефана в 1355 г. созданное им Сербское государство на Балканах распалось. Лайошу не доставило особых трудностей в ходе нескольких военных кампаний между 1359 и 1361 г. добиться от наследников царя клятвы вассальной верности. Босния также была подчинена им не столько благодаря победам венгерского оружия, сколько из-за внутренней междоусобицы, заставившей бана Твртко уступить требованиям Лайоша и признать себя его вассалом в 1365 г. Попытки вновь покорить «нелояльных вассалов» — воевод Валахии и Молдавии — велись венгерским королем с переменным успехом, а Видинский банат, основанный им в 1369 г. на развалинах средневекового Болгарского царства, оказался недолговечным. И хотя во всех этих боевых действиях военное преимущество венгерской армии представляется очевидным (ни один из противников не смог перейти в контрнаступление), политические цели этих балканских кампаний оказались либо недостижимыми, либо не имевшими будущего. Пока Лайош сражался, пытаясь подчинить правителей северных областей, в южных землях региона появилась новая сила, заполнившая тот вакуум, который возник после ухода отсюда дряхлеющей Византии и распада Сербии и Болгарии. Это были османские турки. На землю Венгрии они впервые ступили в 1375 г. как союзники валашского воеводы Влайку, отказавшегося признать власть Лайоша. Ужасные последствия этого непродолжительного рейда турок стали провозвестниками событий, которые в течение последующих десятилетий будут во многом определять историю пограничных венгерских территорий.

Ведя агрессивную политику на юго-восточном и юго-западном направлениях, Лайош сохранил и даже укрепил мирные взаимоотношения с северными и западными соседями Венгрии, установленные его отцом. Отношения с австрийскими Габсбургами были добросердечными, и, за исключением двух военных блиц-кампаний, Лайош поддерживал дружбу с Карлом IV, германским королем и императором «Священной Римской империи» (его тестем до смерти первой жены Маргариты). Самым близким другом и союзником Лайоша, однако, был его дядя по матери, король Польши Казимир. Их дружба была скреплена чередой взаимных визитов и совместных войн, которые в 1340–50-х гг. они вели против Литвы, восточной соседки Польши, в то время набиравшей силу и политический вес. Союз двух суверенных королевств, заключенный в 1370 г. после смерти Казимира, принес Лайошу больше проблем, чем славы. Его польские подданные были недовольны тем, что он «презирал» новое королевство, отдав его в управление своей матери Елизавете, которая, несмотря на то, что была сестрой Казимира, окружила себя венгерскими придворными.

Простая арифметика (за сорок лет своего правления Лайош Великий провел 30 заграничных военных кампаний, в 16 лично руководил войсками) убеждает нас в прочности его положения на престоле, в том, что общественная жизнь Венгрии в этот период была стабильной. Лишь в 1370-х гг., во время относительного затишья на полях сражений — в сравнении с предыдущими десятилетиями, — король провел серьезные реформы административного аппарата. Во-первых, им были реорганизованы канцелярия и судебная система. Юриспруденция стала более унифицированной благодаря созданию под началом ишпанов придворной капеллы, т. н. центральной аудиенции, службы, которая регистрировала жалобы и нарушения и назначала судей, помогая, таким образом, королю держать под контролем суды. Одновременно в судах и канцеляриях была повышена роль служащих без юридического образования. Они могли не иметь университетского диплома, но должны были быть в курсе всех местных указов и обычаев, что, как в Англии с ее гражданским кодексом, считалось важнее, чем наличие академической подготовки. Была создана новая тайная канцелярия, и секретная печать, которой пользовались еще со времен Карла Роберта, стала обозначать личную волю государя, тогда как большую королевскую печать «поделили» между королем и Королевским советом, что должно было символизировать их равное участие в деле управления государством.

В документах, подготовленных канцелярией Лайоша, часто указывалось, что решение было принято после консультации с прелатами и баронами, то есть на заседании Королевского совета. Бароны же составляли лишь ядро, малую часть придворной аристократии, которая теперь (в отличие от не имевших постоянного состава свит королей из династии Арпадов) представляла собой тщательно подобранное и вышколенное ближайшее окружение государя. При отсутствии настоящего бюрократического государственного аппарата оно, собственно говоря, и было призвано исполнять его функции. Играя роль телохранителей короля в мирное время и составляя костяк его гвардии и командования армии во время войны, рыцари, оруженосцы и пажи, т. н. aula regia,[7] фактически руководили страной, рассылая приказы Королевского совета в комитаты и провинции, производя расследования спорных ситуаций от имени короля, составляя иностранные посольства и т. п. Образ жизни, манеры и взгляды, которые эти вельможи приобретали при дворе, обеспечивали гибкость их мышления, приучали к конформизму и умению пользоваться предоставлявшимися благоприятными возможностями, что превращало их в «инопланетян» в глазах многих тысяч домочадцев дворянских семейств, поглощенных делами своего хозяйства и интересами своего комитата. Самыми яркими публичными событиями в их однообразной жизни становились заседания местного суда, и в душе они презирали придворных «ренегатов», забывших — в погоне за личной карьерой в услужении у монарха — о своей родне по патриархальному клану и о нравственных ценностях, связанных с понятием «дворянская свобода».

Таким образом, не успело господствующее сословие сложиться в более или менее однородный класс с единым юридическим статусом, как в нем самом начались трения и появились первые трещины. По западным меркам, господствующий класс Венгрии был слишком многочисленным (3–5 % всего населения). Он сложился из конгломерата, в который входили потомки ишпанов периода династии Арпадов, королевские сервиенты, воины замковых гарнизонов, а также различные группы подданных, имевших освобождение от повинностей и наделенных местными привилегиями. Дворянский статус и земельная собственность являлись взаимодополняющими факторами. Иными словами, такие явления, как раздача сеньорами ленных владений своим вассалам на срок их службы или странствующий рыцарь, безземельный дворянин, в Венгрии (как, впрочем, и в Польше) были неизвестны. С другой стороны, положение венгерского дворянства как замкнутой касты, интересы и статус которой защищались специальными привилегиями, ничем не отличалось от положения дворянства в любом государстве Западной Европы. В данном отношении законы 1351 г., которые были приняты единственным государственным собранием при Лайоше Великом (в тот критический момент, когда военные неудачи в Неаполе совпали с эпидемией чумы), приобрели прямо-таки символическое значение. В них подчеркивалось, что всякий «истинно» благородный дворянин, проживающий в стране, должен пользоваться равной степенью свободы. Таким образом, содержание Золотой буллы было вновь, в целом, подтверждено, не считая частностей, связанных с правом наследования. Свободное распоряжение завещателя своим имуществом было заменено законодательно установленным порядком наследования земельной собственности без права отчуждения (системой aviticitas). Земельные владения дворянина рассматривались как собственность семьи, передаваемая наследникам по мужской линии. Эта система действовала вплоть до 1848 г. Неотчуждаемость дворянской земельной собственности защищала мелкое дворянство от попыток урезать или делить его имения, служа в то же самое время интересам короны: король оставался номинальным собственником этих владений, и в случае, если мужская линия владельцев имений прерывалась, земельная собственность возвращалась королю.

Этим же государственным собранием были приняты законы, завершившие процесс превращения крестьянства в единую, более или менее однородную массу подданных. Причем разница в положении крестьянства в Венгрии и в Западной Европе была значительно меньше, чем в положении там и там дворянства. То разнообразие условий, в которых существовало крестьянство в период правления Арпадов, к началу XIV в. оказалось в прошлом. К этому времени подавляющее большинство венгерских крестьян осталось без земли, т. е. было исключительно «неблагородными слугами» (jobbágy), обладавшими личной свободой, но обязанными платить помещикам — деньгами и натурой — за аренду тех наделов, которые им выделялись и на которых они работали в качестве самостоятельных земледельцев. Надел, участок (лат. sessio) был основной единицей в средневековой аграрной экономике. Он состоял из приусадебного участка, или двора (лат. porta — дверь, ворота), также ставшего одним из обозначений единицы измерения для средневекового хозяйствования и налогообложения, и дальнего надела, доли — части пахотной земли, расположенной за деревней. В зависимости от района средние размеры надела были в пределах 30–40 акров, однако «полные наделы» вскоре стали превращаться в условные единицы, фигурирующие лишь в юридической теории. Деление наделов на половинки, четвертушки и восьмушки началось в XIV в., и к началу XV в. уже существовало значительное число поселенцев (венг. zsellér), вообще не имевших надела, а подчас и дома. Подобно дворянству, крестьянское сословие Венгрии также начало расслаиваться по своему имущественному положению, хотя общественно-правовой статус крестьян стал более единообразным. Какой бы надел крестьянин ни обрабатывал, он получал его и передавал по наследству, обладая единственным драгоценным даром личной свободы — правом на свободное перемещение. Одновременно законы 1351 г. отдавали крестьян под юрисдикцию помещика (венг. úriszék — хозяйская скамья) в том случае, если он был наделен данной прерогативой, и число таковых со временем стало неуклонно расти. Что касается повинностей, то следует подчеркнуть, что барщина — трудовая повинность (corvée), одна из наиболее несомненных примет личной зависимости — в этот период становится минимальной. Зато растут подати и оброки как в королевскую казну, так и в закрома помещика. Это показатель роста экономических возможностей крестьянского хозяйства, несмотря на сравнительно примитивную агротехнику и на неэкономичность системы двупольного, а то и трехпольного севооборота. Помимо церковной десятины, крестьянин должен был выплачивать «доход казны» — стандартную подать, ежегодно налагаемую на каждый крестьянский двор по указу Карла Роберта 1336 г. Кроме того, иногда короной назначался нерегулярный «военный налог» в один форинт в год. Помещик должен был получать ренту деньгами и «подарки» в виде произведенных продуктов. В законах 1351 г. была предпринята не слишком удачная попытка привести натуральный оброк к какому-то общему знаменателю путем превращения девятины (венг. kilenced, т. е. девятой части от оставшегося после выплаты десятины) — оброка, которым облагались виноделы, — в обязательную подать для всех крестьян. Этой мерой хотели защитить мелкопоместных дворян, чьих крестьян часто переманивали в имения магнатов, предлагавших им более благоприятные условия, особенно в первые годы после «черной смерти», когда возросла стоимость рабочей силы. Несмотря на то, что крестьянские подати королю, помещику и церкви имели тенденцию увеличиваться, исторические свидетельства убеждают в том, что в XIV и XV вв. внутренний рынок продукции сельского хозяйства был на подъеме. Это значит, что бога-тевшие земледельцы увеличивали производство, превращая излишки продукции в товарную массу.

Экономическое процветание и общественно-политическая стабильность, достигнутые при Карле Роберте и сохранявшиеся, несмотря на частые военные кампании, при Лайоше Великом, не могли не оказать влияния на развитие культуры, науки и искусства. Городской, церковный и придворный быт, идеалы и взгляды, события и установления, равно как и памятники духовной и материальной культуры Венгрии XIV в., были вполне привычны и понятны западным европейцам того времени. Однако под знакомым им поверхностным слоем угадывались очертания какой-то иной сущности, иные закономерности, наделявшие столь странной своеобычностью всю картину в целом.

В искусстве — архитектуре, скульптуре, живописи — господствовала готика. К такому выводу можно прийти на основании того немногого, что сохранилось с тех времен, и того, что не смогло пережить двух разрушительных столетий османского ига. Это дома городских патрициев и дворцы феодальных магнатов в Буде и Шопроне, отличавшиеся строгой функциональностью; приходские церкви, строившиеся на деньги богатых городских коммун, например, храм Девы Марии, созданный для немецких бюргеров Буды; городские церкви в Кошице, в Клаузенбурге и Брашове. Все эти здания в готическом стиле построены по типу образцов, разработанных архитекторами монашеских орденов, как традиционных, так и нищенствующих. Последние в Венгрии появились очень рано. Доминиканцы, в частности, успели основать здесь 25 монастырей, пока не вызвали гнева короля Белы IV, посмев оказать помощь и предоставить убежище его дочери Маргит (Маргарите). Они спрятали ее в женском монастыре на Кроличьем острове (ныне остров Маргит между Будой и Пештом), когда она пошла против воли отца, не захотев вступить в брак, имевший важное значение с политической точки зрения. Несмотря на это, гораздо позднее, в 1304 г., доминиканцы основали в Буде — самом важном их центре — теологическую школу. Однако восстановить свое былое влияние они не сумели и в XIV в. окончательно уступили пальму первенства францисканцам, которые, пользуясь покровительством аристократии, создали в Венгрии свыше ста своих учреждений — со времени основания венгерского отделения ордена Св. Франциска в 1238 г. и вплоть до конца Средних веков. В XIV в. в Венгрии появился монашеский орден Св. Павла. Это был орден местного происхождения, вполне традиционный по организации. Назван он был в честь отшельника св. Павла и одобрен папским легатом в 1308 г. В течение двух последующих веков павликиане построили около сотни монастырей, уступая разве что ордену Св. Франциска. В церковной архитектуре того времени преобладало французское и немецкое влияние, тогда как светская архитектура его почти не испытывала. Главная деталь рукотворного пейзажа тогдашней Венгрии — новые замки, такие, как крепости-дворцы в Диошдьёре и Зойоме (Зволене). Они, скорее всего, воспроизводили итальянские образцы, но при этом являлись шедеврами самого высокого европейского уровня.

Если не считать прекрасных деревянных скульптур и резьбы из северных областей (Сепеш), в которых прослеживается немецкое влияние и влияние богемской и польской школ, венгерская скульптура, живопись и книжная графика в основном развивались в русле традиций итальянского искусства. Руины колодца в королевском дворце Анжуйской династии в Вишеграде, а также барельефы в капелле Секешфехервара, где похоронен Лайош Великий, являются памятниками архитектуры того времени. Скульптурные портреты, а также фигура человека в полный рост, найденные при раскопках в Буде и ранее датировавшиеся XIV в., теперь принято относить ко времени правления короля Жигмонда (Сигизмунда). Хотя бронзовые статуи св. Иштвана, св. Имре и св. Ласло, вылитые знаменитыми братьями Мартином и Дьёрдем Коложвари (1360–90-е гг.), были утрачены, ими же созданная скульптурная группа св. Георгия с драконом (1373, сейчас находится в Праге) доказывает, что даже в провинциальной, окраинной Трансильвании творили мастера европейского масштаба. То же самое можно сказать о королевских художественных и ювелирных мастерских, великолепные работы которых украсили часовню для пилигримов, построенную Лайошем Великим в Ахене, или о фресках в Эстергоме, Надьвараде (Орадя Маре) или Загребе. Великолепные книжные миниатюры говорят о расцвете не только декоративного искусства, но и письменности. Сборник, получивший известность под названием «Венгерско-анжуйский легендарий» (ок. 1330), по всей видимости, был проиллюстрирован художниками из Болоньи, тогда как другие известные рукописи, украшенные миниатюрами, например, богато орнаментированная Библия (принадлежала Деметеру Некчеи, главному казначею при дворе Карла Роберта) или «Иллюстрированная хроника» (ок. 1360), являются шедеврами венгерской книжной графики.

Несмотря на господство церковно-религиозного начала в венгерской культуре, в XIV в. появляются ростки светской образованности и искусства. Большинство служащих и чиновников королевского двора, разумеется, были священнослужителями, выпускниками итальянских университетов, однако часть чиновников канцелярии набиралась из грамотных мирян (венг. deák), обладавших юридическими познаниями и обучавшихся в школах Венгрии. Как раз в это время по Центральной Европе волной прокатилась мода на создание собственных, национальных университетов, достигшая Венгрии после Праги (1348), Кракова (1364) и Вены (1365). Венгерский университет был основан в 1367 г. Лайошем Великим в Пече. Поскольку римский папа отказался дать санкцию на открытие богословского факультета, изучали там в основном искусство, право и, возможно, медицину. Его основной задачей, как представляется, являлась подготовка грамотных юристов для королевского двора, но, предположительно, в 1390-х гг. университет прекратил свое существование.

Два типичных для средневековой светской письменности жанра — рыцарская поэзия и исторические предания — появились и в Венгрии, но в весьма интересном и довольно противоречивом варианте. Атрибуты рыцарской жизни (ношение доспехов, геральдика, турниры) прижились и при дворе венгерских королей, особенно во времена Лайоша. С этим же был связан и культ св. Ласло, которого считали предшественником Лайоша в образе «короля-рыцаря». Венгерский перевод рыцарского романа об Александре, сделанный в XII в., при Лайоше был трансформирован — главный его герой приобрел черты несомненного сходства с королем Венгрии. В традициях рыцарского романа было создано и жизнеописание самого Лайоша Великого. Его автор Янош Кюкюллеи не пожалел эпитетов, изображая рыцарский характер, христианские и воинские добродетели, а также подвиги и деяния государя. Помимо этих произведений, от Анжуйской династии до нас дошла только одна «рыцарская легенда», имеющая историко-художественное значение, — сказание о Миклоше Толди. Реальный Толди был наемником и служил в Италии. В легенде он фигурирует как рыцарь Лайоша — честный, бесхитростный воин, сумевший расстроить козни и интриги своего брата-придворного и стать бессмертным благодаря эпосу Яноша Араня, написанному в XIX в. Лирической поэзии, по-видимому, в Венгрии тогда не существовало. Венгерские барды не стали трубадурами. Служа баронам, они воспевали хозяев и их предков, но не их дам. Несмотря на многообещающее начало (XII в.), рыцарство, куртуазная этика и менталитет, столь свойственные придворной культуре Запада, в Венгрии практически не прижились. Даже восприятие истории сохраняло исконно местные черты, обнаруживая внутреннюю противоречивость. Хотя почти все хроники и предания записывались клерикалами (исключением из этого правила может считаться лишь Кюкюллеи, мирянином начавший свою карьеру писаря королевской канцелярии, но закончивший ее в сане архидиакона), христианскую историю страны почти совсем затмили рассказы о племенных вождях и кланах, предания языческой старины, в которых подчеркивалось предполагаемое кровное родство современных венгров с гуннами Аттилы. Эта идея была впервые поднята в сочинениях уже упоминавшегося Анонима. Но по-настоящему популярной ее сделала хроника Шимона Кезаи (ок. 1285), который жил при дворе короля Ласло IV. В тот период идея родства венгров с гуннами слилась с концепцией особой роли дворянства в развитии общества и государственности и потому благополучно дожила до наших дней. Устное народное творчество создавалось и бытовало исключительно на местных диалектах и поэтому в памятниках письменности практически не отразилось. То немногое, что дошло до нас, является религиозной обработкой фольклорных произведений. Самое раннее из известных нам стихотворений на венгерском языке — «Плач Девы Марии» — было написано около 1300 г., и его утонченность позволяет полагать, что народная поэзия в этот период имела весьма широкое распространение.

Испытания и ответная реакция:

неуправляемые бароны и

колеблющиеся монархи,

наступление османских турок и

харизматический полководец

Лайош Великий умер в 1382 г., не оставив сына. В патриархальном обществе это, разумеется, несколько затрудняло решение вопроса о престолонаследии, даже несмотря на то, что его дочери и их мужья были вправе рассчитывать на поддержку лояльных им аристократов. Мечта Лайоша увидеть свою старшую дочь Марию королевой обоих государств встретила противодействие польских баронов, которым не нравилась сама идея номинального правителя, не живущего в их стране. Эржебет, королева-мать, была вынуждена уступить: она отправила свою младшую дочь Ядвигу в Польшу, где та была коронована и выдана замуж за литовского князя Ягайло, бывшего в то время язычником. Ягайло принял крещение и взошел в 1386 г. на польский престол под именем Владислава II. В Венгрии все оказалось сложнее. Хотя Мария была помолвлена с Сигизмундом Люксембургским, маркграфом Бранденбургским, сыном императора Карла V, палатин Миклош Гараи да и сама королева-мать предпочли сначала призвать на трон Людовика Орлеанского, брата французского короля. Венгерская аристократия, ведомая семейством Хорвати, не скрывала, что считает передачу власти по женской линии аномалией, и поэтому поддержала в качестве кандидата на престол Карла Дураццо, короля Неаполя, последнего представителя Анжуйской династии по мужской линии.

Началась анархия. Воспользовавшись ею, Сигизмунд ускорил бракосочетание со своей официальной невестой, и в конце 1385 г. это привело обе придворные группировки к примирению. Семейство Хорвати, однако, срочно созвало государственное собрание, выступившее против этого компромисса. Сигизмунду пришлось бежать в Богемию, а обе царствующие дамы были взяты аристократической оппозицией под стражу (несколько позднее Эржебет задушили). Карл II (Дураццо) короновался 31 декабря 1385 г., но его царствование оказалось очень коротким: 39 дней спустя он был убит. Аристократия во главе с кланом Хорвати отказалась сложить оружие даже после возвращения Сигизмунда, который прибыл в страну в сопровождении своего брата Вацлава, короля Богемии и Германии. Лишь с помощью придворной баронской лиги, которая официально правила страной, оказавшейся без монарха, Сигизмунд получил звание «капитана Венгрии», в марте 1387 г. был коронован как Жигмонд и вскоре освободил свою жену.

Тот путь, которым Жигмонд пришел к власти, значительно сужал диапазон его деятельности в первые годы правления и имел далекоидущие последствия для баланса сил в стране. Если Мария лишь номинально считалась правящей супругой (ее безвременная кончина в 1395 г., впрочем, упростила ситуацию), то условия, продиктованные баронами, которые реально руководили страной в период междуцарствия в 1386 г., Жигмонд был вынужден принять. Он официально стал участником лиги, признав ее право использовать против него силовые методы в случае, если нарушит данные им обещания, в том числе обязательства назначать членами Королевского совета исключительно представителей весьма узкого круга придворных баронов и прелатов, а также их наследников. Иными словами, он поддержал претензии участников лиги на наследственное право руководить страной наряду с запретом жаловать земли иноземцам. Это привело к явному усилению лиги, сконцентрировавшей в своих руках главные административные посты и земли из королевского фонда. Они не только щедро одаривали друг друга знаками отличия и поощрительными бенефициями, но и сумели хорошо «обкорнать» королевские владения, выкраивая из них для себя огромные частные имения. Молодой король, разумеется, не мог отказать им в оплате услуг. В результате больше половины — около 80 — из тех 150 замков, которые ранее принадлежали королям Анжуйской династии, перешли в руки 30 придворных семейств, а число деревень, оставшихся во владениях короля (сравнительно с тем, что имели анжуйцы), уменьшилось до одной трети (всего около 1100 деревень, или 5 % от общего количества). Власть лиги с самого начала была прочной: внутреннюю феодальную оппозицию, которую пыталось подстегивать семейство Хорвати, усмирили, власть Жигмонда над южными провинциями восстановили, территорию вокруг Пожони, отданную в залог в трудном 1386 г., через несколько лет возвратили. Однако, в общем и целом, конец 1380-х и начало 1390-х гг. оказались поворотным моментом в растянувшемся на несколько столетий (1200–1500-е гг.) процессе, в результате которого роль короля как самого богатого землевладельца страны осталась в прошлом. Огромные личные состояния, накопленные семействами магнатов, изменили и социокультурный облик страны, и систему политических отношений: отныне фракция баронов надолго стала потенциальным источником, способным вызвать распад государства.

В эти же годы у южных границ Венгерского королевства появились новые внешние силы, угрожавшие его целостности и безопасности. Захватив в 1354 г. Галлипольский полуостров и, таким образом, укрепившись на западном побережье Босфорского пролива, османские турки, всего несколько десятилетий назад представлявшие собой лишь небольшое княжество в Малой Азии, неумолимо стали продвигаться на Балканы, втягиваясь в тот вакуум власти, который образовался там в результате одряхления Византии и распада Сербии и Болгарии. При Мураде I и Баязиде I Молниеносном они завоевали большую часть Анатолии, Румелии и Болгарии, подчинили Сербию (наголову разбив армию Лазаря I на Косовом поле, 1389) и Валахию (1394). И хотя Венгерское королевство нельзя сравнивать со слабыми Балканскими государствами (турки в течение более ста лет и думать не могли о его захвате), участившиеся появления, а затем и постоянное присутствие турок на всей протяженности южных границ серьезно сказались на внешней политике государства, его экономическом потенциале и настроениях людей. Во-первых, венгерские короли в течение последних столетий предъявляли свои сюзеренные права монархам северных Балканских государств, регулярно вторгаясь в этот регион. Отныне возможности для этого исчезли. Во-вторых, со времени монгольского нашествия никакие чужеземные войска не разоряли внутренних венгерских территорий. Теперь нападения турок на южные области стали привычным делом. Их население либо покинуло насиженные места, либо оказалось в числе жертв насилия и уже с XV в. стало постепенно замещаться славянскими беженцами с Балкан.

Потрясенная драматизмом новой для них реальности, венгерская элита, как и следовало ожидать, не сумела быстро и адекватно отреагировать на нее. Требуя по привычке, чтобы венгерская армия проявила себя во всем блеске своей славы и мощи, элита настаивала на необходимости контрнаступательных действий, а затем обвиняла государей и правительство за те поражения и неудачи, к которым неизбежно приводила подобная стратегия: даже более могущественным, стабильным и богатым государствам Европы было бы непросто противостоять османской военной силе.

Жигмонд первым из венгерских королей на себе почувствовал напряженность внутренней политической ситуации и не сумел избежать ее последствий. Осознавая, особенно после сербской трагедии 1389 г., размеры нависшей опасности, он ежегодно с 1390 по 1395 г. организовывал военные кампании против османских турок. До решающего сражения дело, однако, так и не доходило, и единственным положительным результатом всех этих боевых действий стало восстановление на валашском троне в 1395 г. протеже Жигмонда — господаря Мирчи Старого. В 1396 г. Жигмонд возглавил объединенную многонациональную армию крестоносцев, чтобы «раз и навсегда» изгнать турок из Европы. Однако осада болгарской крепости Никополь обернулась катастрофой. На помощь осажденным прибыл сам султан Баязид, а неверная тактика, взятая на вооружение крестоносцами по настоянию французских рыцарей, привела почти к полному уничтожению христианской армии. Несколько знатных венгерских вельмож сложили свои головы в этих боях или были захвачены в плен. Сам Жигмонд едва избежал смерти и сумел вернуться домой лишь окольным путем — через Балканский полуостров.

Этот военный разгром стал основой для начавшейся в стране поляризации политических сил. Жигмонд вполне мог использовать реальность турецкой угрозы в качестве аргумента для усиления королевской власти. Он действительно предпринял попытки, по крайней мере, с 1392 г., освободиться из-под опеки баронов, отправив в отставку их лидера — своего первого палатина Иштвана Лацкфи. Одновременно Жигмонд стремился создать противовес силе баронов в лице новой элиты из рыцарей aula regia и иноземцев, чья преданность покупалась, укреплялась и вознаграждалась жалованием им больших поместий, чинов и важных должностей. Так, польский рыцарь Лайоша Великого Штибор из Штиборка стал воеводой Трансильвании; Герман Циллеи из Штирии — графом Загории; Эберхард из южной Германии — загребским епископом, а позднее и канцлером; Миклош Гараи — баном Хорватии и Славонии, позднее палатином; Филиппо Сколари (Пипо из Озоры), бывший служащий флорентийского банка в Буде, стал управляющим соляными палатами, затем ишпаном Темеша и, наконец, прославленным полководцем. Марцали, Переньи, Чаки, Розгони, Палоци и некоторые другие семейства также приобрели политический вес и немалые состояния при Жигмонде.

Король устроил проверку этой новой команды во время государственного собрания осенью 1397 г. в Темешваре. Он подтвердил содержание статей Золотой буллы, исключив из нее одно-единственное положение — пресловутое право подданных восставать против государя, а также сняв ограничение, обязывавшее аристократию нести воинскую повинность только в период оборонительных войн. Турецкая угроза, уничтожившая различие между оборонительными и наступательными операциями, действительно сделала это условие устаревшим, и Жигмонд, шагая в ногу со временем, предпринял попытку создать своего рода территориальную милицию. Каждый землевладелец должен был снарядить и содержать одного легковооруженного кавалериста от каждых 20 дворов проживавших на его земле крестьян (с 1435 г. по одному от каждых 33 дворов), отсюда и название «подворная милиция». Кроме того, в военное время церковь также была обязана отдавать половину своих доходов на нужды армии. Все это не могло не ограничивать налоговых привилегий двух высших сословий.

В атмосфере всеобщей подавленности, царившей после поражения под Никополем, бароны в начале 1397 г. подняли свой первый мятеж в ответ на очевидные попытки Жигмонда освободиться от их власти. Возглавил его Лацкфи. Однако восстание было вскоре подавлено, поскольку большинство баронов все еще поддерживали короля. Тем не менее, с 1399 г. Жигмонд время от времени был вынужден покидать страну, чтобы поддерживать порядок в Богемии, также раздираемой усобицами баронов. Он рассчитывал впоследствии получить богемский престол, поскольку у его брата Вацлава не было наследника. Длительное отсутствие правителя спровоцировало критическую ситуацию. Вернувшись в Венгрию в апреле 1401 г., Жигмонд был задержан по приказу палатина Детре Бебека и канцлера (а также эстергомского епископа) Яноша Канижаи в замке Буды. Когда он отказался убрать всех своих «иноземных» сторонников, ему было заявлено, что он арестован. Совет баронов и прелатов взял на себя всю полноту административной власти, равную прерогативам обладателя Священной венгерской короны. Совет, однако, не пришел к единому мнению насчет преемника Жигмонда (в числе претендентов называли имена короля польского Владислава II, австрийского князя Вильгельма, а также Владислава — неаполитанского короля, сына Карла Дураццо). Поэтому бароны оказались вынужденными вступить в новые переговоры с Жигмондом: ему предложили сохранить трон в ответ на обещание избавиться в своем дворе от большинства иностранцев.

Вскоре Жигмонд стал «сильнее, чем когда-либо прежде», по крайней мере, по мнению короля Богемии. Он не сдержал своего обещания, и это заставило баронов предпринять последнюю попытку добиться его низложения. Когда Жигмонд заключил договор с Альбрехтом IV, герцогом Австрийским (по которому оба они получали права взаимного престолонаследования в случае кончины одного из них, а Альбрехт становился правителем Венгрии на время отлучек Жигмонда), оппозиция во главе с Бебеком и Канижаи вновь восстала, призвав на трон Владислава, короля Неаполя. Тот направил свои войска в Далмацию и в августе 1403 г. был коронован на венгерский престол в городе Задар. Мятеж охватил всю страну. К восставшим присоединились почти все бароны, поднявшиеся в период правления Анжуйской династии, а также их многочисленные фамилиары. Казалось, что они сильны как никогда. Однако эта многоглавая гидра была неспособна объединить свои усилия, тогда как королевские военачальники действовали целеустремленно и решительно. Большинство баронов быстро сдались, чтобы попасть под действие объявленной Жигмондом всеобщей амнистии, тогда как продолжавшие упорствовать были вынуждены расстаться со своей собственностью или отправиться в изгнание. Ни один из них не был казнен. Владислав не позднее ноября 1403 г. вернулся в Неаполь, оставив в Далмации в качестве правителя своего боснийского вассала Хрвою. Далмация стала единственной провинцией, в которой Жигмонду не удалось восстановить свою власть. В 1408 г. он разбил войска Хрвои и вернул себе большинство хорватских городов, но город Задар, несколько замков и крепостей, а также острова Владислав сумел удержать, а затем продал их Венеции вместе со своими правами на все далматинские города. К 1420 г. в результате целой череды войн Венеция отвоевала всю Далмацию, и, хотя полководцы Жигмонда несколько раз брали верх над войсками наемников республики, по мирному договору 1433 г. Далмация навсегда оказалась потерянной для Венгрии. Завоевания, тем не менее, были куда более впечатляющими. Борьба за власть прекратилась: ослабленные и деморализованные противники Жигмонда не представляли отныне никакой угрозы для его власти в течение всего его длительного правления. Теперь Жигмонд получил возможность приступить к реализации своих широкомасштабных планов по реформированию государства, которые должны были послужить основой для его не менее честолюбивых планов в области внешней политики.

Заложив фундамент политической стабильности, Жигмонд мог опираться на группу своих надежных сторонников, которая сложилась в процессе борьбы с баронами. Эта новая аристократия, помимо обширных владений и влиятельных должностей, которые она получила за свою службу, после 1403 г. обрела и иные формы связи с королем в результате заключенных с ним символических и даже династических союзов. В 1405 г. Жигмонд женился на Борбале — дочери Германа Циллеи, став свояком своего нового палатина Миклоша Гараи, а в 1408 г., после победы над Боснией, учредил рыцарское королевское «Общество Дракона» — своеобразную лигу придворных, состоявшую из правящей четы, а также 22 рыцарей, оказавших ему наибольшие услуги при подавлении восстания баронов. В то же время, хотя титул барона по-прежнему использовался в отношении богатых людей и людей высокого общественного положения, сами сановники более не получали при назначении служебные земельные пожалования (honor), становясь, таким образом, просто придворными советниками. Их должности и титулы отныне не гарантировали им обретения большой земельной собственности и региональной власти. Королевские замки управлялись теперь военачальниками, не участвующими в политической жизни двора. Закончилась и монопольная власть баронов над административно-государственным аппаратом. Король стал обращаться за советом и консультациями к «особым советникам», набираемым из компетентных иноземцев, из среднего дворянства и духовенства или из юристов, финансистов или военных экспертов, которые могли вообще не принадлежать к благородному сословию. Поскольку последняя категория за свои услуги получала не земельные наделы, а лишь жалованье, реорганизация Королевского совета, предпринятая Жигмондом, в значительной мере, предвосхитила появление в далеком будущем сословия аппаратной бюрократии. Улучшение деятельности канцелярий всех палат в результате появления в них сотрудников-мирян не привело к превращению этих канцелярий в исполнительные органы центральной власти. Они только оформляли в письменном виде королевские указы; контроль за их исполнением возлагался на aula regia, не особенно изменившуюся со времен Анжуйской династии. Чтобы заставить ее более эффективно и профессионально работать, было изменено даже законодательство. К концу правления Жигмонда существовавшие по отдельности в королевской курии суды высшей инстанции были объединены в единый суд «личного присутствия короля» (фактически в суд королевской канцелярии), поскольку длительные отлучки Жигмонда в последние годы его правления потребовали делегирования еще и «личного присутствия короля», а суд казначейства, который при Анжуйской династии время от времени занимался делами вольных королевских городов, теперь должен был заниматься только ими и вследствие этого все больше и больше заполнялся простолюдинами.

По целому ряду причин города также были в числе наиболее надежных союзников Жигмонда в деле проведения политики консолидации. Населенные преимущественно иноземцами, в основном немцами, города в периоды обострения ненависти к иностранцам могли рассчитывать только на защиту короля, который и сам был иностранцем. Ослабление центральной власти, кроме того, могло обернуться для них потерей привилегированного положения. С другой стороны, поскольку с 1387 г. количество королевских замков катастрофически уменьшилось, в глазах короля резко возросло значение укрепленных городов, и то, что города не давали мятежникам укрытия за своими стенами, в определенной мере, способствовало победе Жигмонда над баронами. Признавая это, он пытался увеличить число укрепленных городов (в 1400 г. их было около 20), а заодно и усилить их политическую роль. Именно при нем было завершено строительство городских стен в Коложваре (Клуж), Кешмарке (Кежмарок), Эперьеше (Прешов) и Бартфе (Бардеево). Тем не менее, его план возвести фортификационные сооружения в некоторых торговых центрах, или оппидумах (по сути, в разросшихся поселках, где раз в неделю функционировал рынок и собирались годовые ярмарки), потерпел неудачу из-за отсутствия финансов. Но это не помешало Жигмонду совершить поистине неслыханное: в 1405 г. он созвал общенациональную ассамблею городских представителей, на которой были приняты важные постановления. Вольные города освобождались от таможенных сборов на местную торговлю (соответственно, г. Буда временно утратил свои исключительные права на сбор этих пошлин); иностранным купцам разрешалось вести только оптовые торговые операции; города получили право на собственное судопроизводство и юридически были подчинены одной высшей судебной инстанции — упомянутому ранее суду казначейства. После 1405 г. был разработан Кодекс Буды, заменивший в качестве образца городского законодательства старинный «закон Секешфехервара». Новый кодекс установил общие юридические нормы гражданского права для вольных городов. Все это в высшей степени способствовало росту экономического значения и процветанию городов, укреплению позиций богатых купцов-патрициев, прочно удерживавших в своих руках власть над городскими магистратами в условиях весьма робкого соперничества со стороны гильдий и цехов.

Тем не менее, реформы Жигмонда не могли устранить все аномалии в процессе урбанизации Венгрии. Города в основном были маленькими. Самым многолюдным считалась Буда (около 8 тыс. жителей). Города не имели системы взаимосвязей. Все «настоящие» (т. е. обладающие хартиями) города, независимо от их размеров и значения, были построены на пересечениях торговых путей, ведущих в Австрию, Польшу и на Балканы. Поэтому на обширных территориях центральных районов страны вообще не было никаких городов. Более равномерно были распределены несколько сотен ярмарочных центров, где местные крестьяне имели возможность торговать своей продукцией и закупать необходимые товары, с особой инфраструктурой, позволявшей как местным жителям, так и окрестным селянам пользоваться ее социальными преимуществами и обретать несколько большую личную экономическую независимость. В то же самое время эти провинциальные базары и ярмарки способствовали децентрализации внутреннего рынка, пока еще весьма ограниченного. Столь же ограниченным, впрочем, было значение и самих этих ярмарок, целиком и полностью зависящих от воли землевладельца, на чьей земле они располагались, будь то помещичьи или же церковные владения.

Кроме новой аристократии и городов, меры Жигмонда по консолидации страны поддержала церковь. В отличие от большинства европейских государей, венгерские представители Анжуйской династии в течение почти всего XIV в. строго следили за кадровой политикой церкви, лично утверждая в должности ее прелатов. Однако в бурные 1380-е гг. ситуация вышла из-под контроля. В 1403 г. оба архиепископа Венгрии и несколько епископов встали на сторону мятежников. К этому их подтолкнуло и то обстоятельство, что римский папа Бонифаций IX (хотя Жигмонд поддерживал его в борьбе против соперника, антипапы Бенедикта XIII) сам лично симпатизировал неаполитанскому претенденту. Это послужило превосходным поводом для короля, когда все неприятности остались позади, самым серьезным образом ограничить власть Рима в Венгрии: с 1404 г. ни один вердикт папской курии не вступил в силу до его утверждения королем (placetum regium), и король особо оговорил свое исключительное право инвеституры[8] (одобренное в 1417 г. синодом в Констанце). Жигмонд активно пользовался этим правом, получив значительную политическую поддержку от новых собственников. Нимало не колеблясь, он пользовался богатствами церкви для укрепления монархии: прежде, чем заменить мятежных прелатов на лояльных, он оставлял их должности вакантными в течение нескольких лет, и те административные органы, которым передавались на это время их функции, сдавали церковные подати и пожертвования в королевскую казну. В последние годы своего правления Жигмонд вновь возродил этот метод пополнения казны, на сей раз с целью финансирования фортификационных работ и укрепления южных границ перед лицом турецкой опасности.

Укрепление римской церкви или, точнее, восстановление ее единства также стало одной из главных задач внешней политики Жигмонда. Это самым тесным образом было связано с его желанием стать императором «Священной Римской империи», т. е. получить самое высокое звание среди всех христианских государей Европы. По мере утраты дееспособности его братом Вацлавом, Жигмонд становился одним из наиболее вероятных претендентов на немецкий престол и в 1411 г., после смерти преемника Вацлава — Рупрехта, действительно был избран королем Германии. Подобный ход событий оказал серьезное влияние как на его личное положение в качестве венгерского короля, так и на историю Венгрии в целом. То, что Венгерское королевство не входило в состав империи и в политическом, экономическом и военном отношениях было значительно сильнее любого из немецких государств и княжеств, позволяло Жигмонду пользоваться такой степенью свободы, какая обычно была недоступна королям Германии. Однако титул императора «Священной Римской империи» нельзя было получить без благословения папы. И прежде, чем Жигмонд мог позволить себе рискованное и дорогостоящее путешествие в Рим, необходимо было преодолеть великий раскол в римской церкви, покончив, таким образом, с общим кризисом западного христианства.

С 1378 г. католическая церковь находилась под двойным главенством в лице двух соперничавших римских пап. Престол одного из них находился в Авиньоне, где в 1309 г. римский папа был «пленен» французскими королями, а другой 70 лет спустя был вновь избран в Риме. В 1409 г. синод в Пизе избрал даже третьего папу. Жигмонд с великой решимостью взялся за борьбу с расколом. В значительной мере, благодаря его дипломатическому таланту, личному обаянию, а также энергии (он объездил почти все страны от Испании до Англии) ему удалось созвать собор католической церкви в Констанце (1414–18) — наиболее крупный и представительный съезд за всю средневековую и раннюю Новую историю Европы. На этом соборе была разрешена самая острая церковная проблема того времени: все три папы были вынуждены уйти в отставку, вместо них был единодушно избран новый иерарх римско-католической церкви. Теперь для Жигмонда путь к императорской короне казался открытым. Однако коронация состоялась лишь в 1433 г. Частично это было вызвано неспособностью участников Констанцского собора решить вторую задачу, стоявшую в его повестке: обеспечить реформирование церкви. В течение нескольких последних десятилетий Рим подвергался резкой критике за то, что папская курия стала слишком падкой на сугубо земные блага, все более превращаясь в могущественную, но весьма политизированную организацию. Жигмонд был в числе самых последовательных сторонников внутренней церковной реформы, но ему не удалось убедить в ее важности консервативное большинство собора. Противники реформ объединились в непримиримую оппозицию радикальному обновлению римско-католической церкви. В 1415 г. оппозиция отправила на костер Яна Гуса. Теолог и проповедник из Богемии, ученик английского богослова Джона Уиклифа, сумевший убедить многих своих сограждан в необходимости церковной реформы, стал национальным чешским героем и великомучеником, чья смерть довела до точки кипения и без того революционную атмосферу в Богемии. То, что Ян Гус прибыл в Констанцу, пользуясь покровительством Жигмонда, который не сумел его защитить, не добавило популярности королю Германии и Венгрии в Богемии (корону которой он также умудрился унаследовать в 1419 г.). К этому времени страна оказалась в руках гуситов. И хотя Жигмонд, не приняв «пражские постулаты», сумел короноваться на богемский трон в 1420 г., ему в течение следующего десятилетия пришлось вести оборонительную войну против гуситов на северо-западных границах Венгрии. И лишь после того, как он сам, а также некоторые из прелатов на Базельском соборе (1431–49) после безуспешных призывов к ним возглавить организационную реформу католицизма выразили готовность пойти на компромисс с умеренным крылом гуситского движения, сопротивление наиболее радикальных приверженцев учения Яна Гуса было сломлено.

В результате военных действий от гуситов пострадали, прежде всего, северные области Венгрии, пережившие несколько опустошительных набегов (Пожонь/Братислава, 1428; Надьсомбат/Трнава, 1430; комитат Сепеш, 1433). Влияние идей гуситов обнаружилось, прежде всего, в торговых поселках и деревнях южного комитата Серем (Срем), где папский инквизитор Джакомо делла Марка в 1436 и 1437 гг. сжег много еретиков и где проповедниками-гуситами были созданы первые венгерские переводы Библии (дошедшие до нас в неполных вариантах). Однако едва ли гуситы оказали непосредственное влияние на события, которые привели к первому крупному крестьянскому восстанию в Венгрии. Его главной причиной явилось сложное финансовое положение страны при Жигмонде, чьи повышенные налоговые требования к землевладельцам приводили к утяжелению податного бремени крестьян и поселенцев. Хотя налоги приносили казне в год как минимум весьма круглую сумму в 300 тыс. форинтов (а вполне возможно, и намного больше), политика становилась все более и более дорогостоящим занятием. Особенно для государя с непомерными внешнеполитическими амбициями, вынужденного содержать соответствующий всем его титулам двор и поддерживать обороноспособность страны. Помимо введения разовых налогов, особенно на церковь, и сдачи королевских владений в заклад (например, сделка с городами комитата Сепеш, большей частью населенными саксонцами и остававшимися в руках Польши вплоть до 1772 г.) он также возродил старую практику чеканки неполновесной монеты.

Непосредственным поводом к восстанию 1437– 38 гг. в Трансильвании, побудившим местных венгерских арендаторов, городскую бедноту, мелкопоместных дворян и поселенцев-румын взяться за оружие, явилось требование епископа Дьёрдя Лепеша выплатить ему десятину, в том числе недоимки за последние три года, только новыми монетами. Помимо этого, епископ всячески пытался ограничивать право крестьян на свободу передвижения и не признавал за мелкими помещиками и румынскими переселенцами права не платить налоги. Восставшие, ведомые небогатым дворянином Анталом Будаи Надем, одержав победу над воеводой Ласло Чаком, по договору, достигнутому в Коложмоношторе 6 июля 1437 г., добились очень важных для себя уступок: «сообществу людей, населяющих государство» (universitas regnicolarum), как они были названы в документе, были обещаны уменьшение церковных податей, полная свобода передвижения, а также отмена девятины (специального налога в пользу землевладельца). Для контроля за соблюдением условий договора ежегодно должны были созываться крестьянские собрания, и помещики, виновные в нарушениях, должны были подвергаться наказанию.

Этот договор давал непривилегированным слоям населения возможность объединяться и в последующем развиваться именно в качестве самостоятельного сословия. Однако в сентябре венгерская аристократия, «саксонские» (немецкие) бюргеры и вольные стрелки — секеи (секлеры) (гайдуки, отряды которых будут считаться начиная с XVI в. самостоятельными политическими и даже этническими образованиями в составе населения Трансильвании) заключили Капольнское соглашение — договор о взаимопомощи против крестьян. Через месяц они заставили крестьян принять менее выгодные для них условия. Новое соглашение было отправлено на третейский суд Жигмонду, который прежде не раз подчеркивал неотъемлемость права крестьян на свободу передвижения. Когда известие о кончине Жигмонда в декабре 1437 г. достигло Трансильвании, местные магнаты перешли в открытое контрнаступление. Крестьяне, уже разоружившиеся и уставшие от бесконечных переговоров, оказали очень слабое сопротивление. Город Коложвар, который поддерживал крестьянство, пал в конце января 1438 г. и был на время лишен своих привилегий. Второго февраля 1438 г. Капольнское соглашение было подтверждено Тординским союзом, что и предопределило сословный состав трансильванского общества на несколько веков вперед.

Таким образом, долгое правление Жигмонда в первую его треть было обременено борьбой с баронами, а в последнюю — подавлением гуситов. Динамика противостояния туркам по времени совпадала с этим «графиком». Давление Османской империи на южные границы Венгрии резко ослабло после того, как в 1402 г. Баязид I был разбит и взят в плен центральноазиатским правителем Тимуром, заставившим Османскую империю в течение двух десятилетий переживать период внутреннего кризиса. Новая волна турецкой экспансии началась лишь в 1420-х гг., когда султаном стал Мурад II (1421–51). За это время Жигмонд успел не только заложить основы новой венгерской государственности и стать правителем европейского масштаба, но и предпринять попытки укрепиться на Балканах. Его намерение создать зону буферных государств из Боснии, Сербии и Валахии внешне напоминало стремление Лайоша Великого установить в этом районе свое господство. Однако в отличие от своего предшественника, которого интересовали лишь воинская слава и добыча, Жигмонду были нужны не столько вассалы, сколько надежные союзники, готовые на любые жертвы. Он не ожидал от них бескорыстного энтузиазма, стараясь всячески заинтересовать их, одаривая венгерскими земельными владениями и высокими знаками отличия. Так, после разгрома османских турок под Анкарой в 1402 г. князь (деспот) Сербии Стефан Лазаревич признал Жигмонда своим сюзереном, став членом «Общества Дракона» и одним из самых богатых землевладельцев Венгрии. Он был верен взятым на себя обязательствам, чем спасал южные комитаты страны, соседствующие с Сербией, от турецких нашествий вплоть до конца жизни (1427). Аналогичным образом дело обстояло и с Валахией — с той лишь разницей, что верный вассал Жигмонда господарь Мирча умер в 1418 г. Усобица, начавшаяся после его смерти между провенгерской и протурецкой группировками, протекала с переменным успехом и привела к тому, что в 1420-х гг. Трансильвания подверглась нескольким набегам османских турок. Еще более эфемерным оказался союз с «великим боснийским баном» Хрвоей, который уже в 1413 г. отрекся от Жигмонда, хотя тот по-королевски щедро не раз осыпал его своими милостями.

К чести Жигмонда, он, увидев, что цепь буферных государств начинает рассыпаться, начал выстраивать альтернативную систему обороны. В стратегически важных районах он передвинул венгерские границы в глубь территории соседних государств. В Боснии, например, он дошел до Яйце, поскольку в ее южных районах к началу 1430-х гг. уже прочно закрепились турки. Одновременно он посадил Сколари на должность ишпана Темеша, а затем помог братьям Таллоци из Рагузы (они начинали свою карьеру финансистами, а теперь контролировали банаты Хорватию, Славонию и Серень/Северин) установить централизованное управление на своих территориях и выделил средства на строительство и модернизацию укреплений, на организацию и содержание мобильных отрядов (состоявших в основном из южных славян — дворян-беженцев со своей челядью), готовых сражаться с турками. Последняя встреча Жигмонда с турками (как, впрочем, и первая) закончилась довольно бесславно. В 1428 г. он попытался штурмом взять крепость Галамбоц (Голубац), которую, по договору с Лазаревичем, должны были передать в его владение, но комендант сдал ее туркам после смерти деспота Сербии. Осаждавшие были взяты в кольцо подоспевшими на помощь турками, и Жигмонду вновь чудом удалось вырваться из окружения. Тем не менее, его стратегические планы оказались эффективными: сочетание глубоко эшелонированной обороны (она состояла из двух линий приграничных укреплений от низовьев Дуная до Адриатики) и мобильных отрядов (при благоприятных обстоятельствах они могли быстро переходить от обороны к наступлению) в течение почти целого столетия позволяло Венгрии защищаться от турецких полчищ, а когда она, в конце концов, все-таки пала, венгры, пользуясь своей тактикой, в течение нескольких десятилетий могли вести диверсионную войну в пограничных зонах.

Эти далекоидущие планы, как и прочие политические достижения Жигмонда, остались недооцененными венгерской элитой. Он был слишком миролюбив и хорошо воспитан, чтобы стать популярным среди сильной и воинственной венгерской аристократии. Его явные неудачи в сражениях против турок вызывали презрение, а политика, более ориентированная на Запад (и связанные с этим длительные отлучки), — раздражение; его шкала ценностей и приоритетов (например, преодоление церковного раскола) представлялась непостижимой. И, тем не менее, он был сильной личностью: даже в случае неудачи умел привлечь людей на свою сторону, подчинить их своей воле, вызвать в них чувство коллективизма и корпоративности. С его смертью исчезло последнее препятствие на пути углубления классового расслоения и усиления влияния сословий в политической жизни общества.

Как и повсюду, сословиями назывались группы лиц, типичные для того или иного класса собственников (possessionati), обладавшие определенным общественным положением и привилегиями, — иными словами, все «нормальные» подданные государства (regnicolae). Помимо дворянства, к сословиям относились лица духовного звания, жители вольных городов и трансильванские общины саксонцев. В отличие от большинства стран Западной Европы, в Венгрии, как, впрочем, и в Польше, дворянство заметно возвышалось над всеми остальными сословиями. В середине XV в. две трети всей земельной собственности Венгерского королевства находилось в руках аристократии и дворянства, поэтому здесь понятие «сословие» стало почти синонимом дворянства как класса. Мы уже знаем, что зачатки корпоративной политической жизни в Венгрии с наиболее характерным для нее институтом — государственным собранием (generalis congregatio), в котором «жители» могли участвовать индивидуально (так бывало с аристократами и дворянами), или быть представленными своим сословием, — восходят к XIII в. Однако эта традиция при Анжуйской династии и Жигмонде не получила своего развития. Те несколько государственных собраний, которые все-таки созывались венгерскими государями, играли вспомогательную роль торжественных мероприятий, где объявлялись решения, уже принятые королем и Королевским советом. Эта ситуация резко изменилась после смерти Жигмонда. Вплоть до появления на венгерском престоле в 1458 г. другого крупного государственного деятеля, Матьяша I, государственное собрание заседало практически ежегодно. Его участники стремились оказывать влияние на процесс законотворчества, а не просто одобрять указы. За два года дворянство ликвидировало систему политических реформ Жигмонда, на два десятилетия установив режим политического господства сословий и заложив основы корпоративного политического строя будущего.

У Жигмонда не было сына-наследника, и потому, по договору 1402 г. с Альбрехтом Габсбургом, венгерский трон должен был перейти к сыну последнего — тоже Альбрехту (Жигмонду он приходился зятем). Альбрехт действительно был утвержден и коронован на собрании сословий, которые таким образом не допустили усиления прогабсбургской лиги баронов, но ему пришлось согласиться с очень серьезными требованиями: он обещал покончить с засильем иноземцев, не трогать церковной казны, прекратить всякие «нововведения и несносные злоупотребления», принятые при Жигмонде, а также советоваться по всем важным политическим вопросам с прелатами и баронами. Через год, во время его отсутствия, придворные из ближайшего окружения Жигмонда попытались сконцентрировать в своих руках власть. По возвращении Альбрехта представители сословий обратились к нему с требованием созвать государственное собрание, «дабы восстановить старые порядки в королевстве». В действительности речь шла о передаче политической власти сословиям. Вдобавок к этим неурядицам выяснилось, что замки, возведенные еще при Карле Роберте, пришли в полную негодность. И это при том, что у короля их почти не осталось: в год своей смерти Альбрехт имел всего 35 замков. Ситуация усугублялась тем, что ослабление королевской власти в Венгрии происходило параллельно с активизацией турецкой экспансии. Мурад II подавил последние очаги сопротивления в южной бу- ферной зоне, опустошив владения Георгия Бранковича, занявшего место деспота Сербии после Лазаревича в 1439 г. Альбрехт призвал дворянство к оружию во имя спасения своего союзника, встал во главе армии, но вскоре умер в лагере от дизентерии. С этого момента Османская империя стала прямо угрожать свободе и целостности Венгрии. Уже в 1440 г. султан предпринял попытку, правда, неудачную, захватить Белград — ключ от южной оборонительной системы.

Смерть Альбрехта вызвала в Венгрии очередной политический кризис, связанный с престолонаследием, усобицу между прогабсбургской лигой баронов и «национальными» лигами местного дворянства. Противостояние закончилось гражданской войной. Лигу баронов, возглавлявшуюся Ульриком Циллеи, поддерживала вдовствующая королева Эржебет, дочь Жигмонда. Через несколько месяцев после смерти Альбрехта она родила сына и хотела закрепить за ним право на отцовский престол. В мае 1440 г. Ласло V (Посмертный) был коронован короной св. Иштвана. Сословия под началом «военных баронов» Жигмонда (Розгони, Таллоци и др.) отказались признать этот fait accompli.[9] Они призвали на венгерский трон молодого польского короля Владислава III (венг. Уласло I), надеясь, что он возглавит борьбу против Османской империи. Подписав предвыборные обещания и дав клятву хранить в неприкосновенности «старинные привилегии» страны (т. е. дворянства), Ласло был коронован. Это был шаг, исполненный глубокого смысла. Требование, чтобы и коронация, и само право на власть зависели от воли жителей государства, а не от факта обладания регалиями, означало следующее: источником власти, в частности и власти короны, являются сословия. В нем содержался скрытый вызов самому принципу передачи власти по наследству.

Ласло опирался на поддержку своего родственника и опекуна Фридриха, германского короля (ему вскоре предстояло стать Фридрихом III, императором «Священной Римской империи», эрцгерцогом Австрии), а также самых богатых баронов Венгрии. Талантливый чешский полководец Ян Жижка, сторонник династии Габсбургов, столь эффективно пользовался военной тактикой, разработанной гуситами, что сумел завоевать и удерживать богатые территории на севере Венгрии сначала от имени Ласло, а потом и от себя лично. Однако Владиславу III удалось упрочить свою власть над остальной территорией страны, в значительной мере, благодаря союзу двух политических деятелей (им суждено было играть важнейшую роль в жизни Венгрии в течение последующих пятнадцати лет): Миклоша Уйлаки — одного из самых могущественных баронов, и Яноша Хуньяди, чья звезда стремительно взлетела на политическом небосклоне после того, как он взялся за умиротворение восточной части королевства в 1441 г.

Рожденный в семье румынского дворянина, выходца из Валахии, Хуньяди был еще мальчишкой, когда в 1409 г. его отец Вайк приобрел свое первое венгерское поместье — манор в Хуньядваре (Вайдахуньяд, Хунедоара). Получив воспитание при дворах различных магнатов, он два года провел на службе у миланского герцога, затем стал рыцарем Жигмонда, а в 1439 г. баном Сереня. Владислав наградил его за службу, назначив (совместно с Уйлаки) воеводой Трансильвании, ишпаном нескольких комитатов и управляющим по торговле солью. Он также командовал гарнизоном Белграда и всей южной линией обороны. В конце жизни стал магнатом, владевшим 25 замками, 30 городами и 1000 деревнями. Уйлаки и Хуньяди, чья дружба лишь окрепла в процессе их совместной деятельности, по сути, командовали всей Венгрией к востоку от Дуная. На многие годы собственная «провинция» Хуньяди (к востоку от Тисы) стала мирным островком, окруженным пламенем войны, которая охватила всю страну. Хуньяди превратил эти земли в надежный плацдарм, откуда он ходил в походы на турок, добавляя к своему могуществу международную славу.

В 1441 г. Хуньяди вторгся в глубь сербской территории, нанеся поражение войскам бея крепости Сендре (Смедерево); в 1442 г. разгромил огромную армию турок, грабившую южные районы Трансильвании, и сокрушил части бейлербея Румелии, главнокомандующего войсками Османской империи, действующими в Европе, в битве на реке Яломица (Восточные Карпаты). Эти победы Хуньяди, ставшие первыми удачными наступательными операциями против турок за последние десятилетия, сделали его героем в глазах венгерского дворянства, а также одним из главных кандидатов в стенах папской курии на роль командующего войсками в замышлявшемся крестовом походе против османских турок, о котором папу буквально умолял отчаявшийся император Византии Иоанн VIII. Он был даже согласен на примирение Восточной и Западной христианских церквей под эгидой последней. В Венгрию был направлен кардинал Юлиан Чезарини, который должен был добиться перемирия между сторонниками «двух Ласло». Когда оно было достигнуто, началась первая крупномасштабная операция против турок.

В течение долгого похода зимой 1443/44 г. мощная венгерская армия под командованием Хуньяди и короля дошла до Софии. Хотя ничего отвоевать ей не удалось, было дано несколько сражений. Не потерпев ни одного поражения, армия вернулась домой. Эта кампания оказала глубокое психологическое воздействие на обе воюющие стороны. Христианская коалиция приступила к подготовке крестового похода с целью отвоевать Балканы, а султан Мурад II обратился с предложением о мире. В процессе мирных переговоров он пообещал вывести войска из Сербии и выплатить выкуп с тем, чтобы Бранкович передал несколько городов и территорий Хуньяди за его поддержку и роль, которую он сыграл на переговорах. Чезарини, однако, не мог позволить, чтобы мирный договор сорвал планы организации крестового похода. Он убедил короля и Хуньяди, что им вовсе не обязательно быть верными клятве, данной ими неверным. Слухи о мирном договоре, тем не менее, остудили пыл многих потенциальных союзников, и они не приняли участия в объединенном походе, начатом вскоре после того. Десятого ноября 1444 г. в битве под Варной превосходящие силы турецкой армии нанесли венгерско-польским войскам поражение еще более страшное, чем под Никополем. Король, папский легат и многие венгерские бароны были убиты, сам Хуньяди едва спасся.

Разгром под Варной показал всю бессмысленность крестовых походов, подорвал дух сопротивления у балканских народов, внутренне смирившихся с османским владычеством, и, кроме того, осложнил внутриполитическую ситуацию в самой Венгрии, которая стала напоминать времена мятежа олигархов в начале XIV в. В стране, находившейся в состоянии гражданской войны, и без того порядка было немного. Суды бездействовали, повсюду шло самовольное возведение замков. Обе враждующие группировки с новой силой набросились друг на друга. Фридрих III прибирал к рукам венгерские укрепления и замки вдоль западной границы, а с юга следовало ожидать турецких карательных операций за вероломное нарушение мирного договора. В такой ситуации бароны на государственном собрании 1445 г. сумели найти компромисс. Был избран совет семи военачальников, состоявший в основном из сторонников Владислава. Были также признаны права Ласло на венгерский трон при условии, что Фридрих вернет в страну и малолетнего короля, и Священную корону. Когда в этом государственному собранию было отказано, он нашел уникальное решение для достижения политической стабильности в стране. Центральная власть восстанавливалась путем создания регентства вплоть до достижения Ласло совершеннолетия. Регентом был избран не кто иной, как Хуньяди.

В период регентства Хуньяди (1446–52) процесс создания корпоративного государства был завершен. Было официально заявлено, что заседа- ния государственного собрания станут ежегодными и что, помимо дворянской верхушки, на них будут представлены крупнейшие комитаты, духовенство и вольные города. При этом дворяне сохранили свое право на личное, непредставительское участие (в целом ряде случаев, когда решались важные вопросы, они пользовались этим правом, например, на выборах Хуньяди регентом в 1446 г. или его сына Матьяша королем в 1458 г.). Однако, поскольку многие из дворян служили магнатам, они зачастую поддерживали фракционную политику. К тому же в любом случае они не имели возможности много времени проводить на заседаниях государственного собрания, часто покидали их до того, как голосовались важные решения, которые в результате в основном принимались узким кругом лиц, включавшим около сорока баронов и представителей крупного духовенства. Что до городов, то они скоро поняли: их голоса практически не имеют веса в представительном органе власти, где все решается дворянством и аристократией.

Даже на тех территориях, где регент официально правил от имени и по поручению сословий, в сфере судопроизводства, расходов казначейства и прав на дарение земельных наделов прерогативы Хуньяди были серьезно ограничены. В течение всего времени пребывания в должности он не переставал бороться за единство страны, но, в целом, без особых успехов, и в 1447 г. был вынужден признать законность завоеваний Фридриха на западе Венгрии, а также власть клана Циллеи над Славонией. Его походы на север страны против Жижки, который сохранял верность Ласло V и продолжал называть себя его «главным капитаном», вообще ничего не дали. Удача отвернулась от венгерских войск и в их борьбе с турецкими захватчиками: поход, предпринятый в 1448 г. с целью вернуть блеск славы венгерскому оружию после Варны, закончился второй катастрофой на Косовом поле.

Несмотря на все эти неудачи, авторитет Хуньяди среди дворян, которое с самого начала поддерживало его, ничуть не пошатнулся. Более того, его позиции даже окрепли после заключения им договора о создании союза с его старым другом Уйлаки и палатином Ласло Гараи, лидером габсбургской партии. В результате даже Фридрих III признал его регентство (срок которого заканчивался в 1452 г.), когда австрийцы восстали против Фридриха (в то время находившегося в Риме на собственной коронации в качестве императора «Священной Римской империи»). Восставшие требовали освободить воспитанника Хуньяди Ласло, утвержденного на государственном собрании законным наследником венгерского престола в январе 1453 г. без всяких условий, в том числе необходимости новых выборов или коронации. После смерти Альбрехта страна впервые получила коронованного государя, признаваемого всеми партиями и фракциями. С целью примирения была объявлена амнистия тем, кто сражался против Ласло на стороне Владислава. Им также было пожаловано несколько из официально находившихся в собственности короны земельных владений. Был возрожден королевский государственный аппарат с его судами и канцеляриями. Уйлаки, объединив своих сторонников с приверженцами Гараи и Ульрика Циллеи, восстановил королевский двор. Новый начальник тайной канцелярии талантливый и эрудированный Янош Витез, прежде рьяный сторонник «национальных» лиг и воспитатель младшего сына Хуньяди Матьяша, теперь целиком посвятил себя служению новому правителю. Самому Хуньяди пришлось расстаться с регентством, но он был вознагражден всеми возможными способами: назначен «главным капитаном», распорядителем королевских доходов и наследственным графом Бестерце (первый случай дарения аристократического титула в истории Венгрии). Он также сохранил контроль над страной. Однако ситуация, в целом, изменилась, и Хуньяди оказался во все более возраставшей изоляции, а его честолюбивые планы представлялись теперь бесперспективными.

И все-таки он оставался единственным, от которого могли ждать успешного противодействия туркам, и этим объясняется его востребованность после падения Константинополя в 1453 г. Вскоре стало ясно, что султан Мехмед II планирует стать наследником всех бывших владений Византии. В результате двух походов (1454, 1455) он завоевал практически всю Сербию, а в 1456 г. повел огромную армию (около 100 тыс. солдат) на Белград, который играл ключевую роль во всей оборонительной системе Венгрии на ее южных границах. Паника, поднявшаяся после захвата турками Константинополя, привела к тому, что время и силы были потрачены на малоэффективные контрмеры как внутри Венгрии, так и за ее пределами. Государственное собрание объявило всеобщую мобилизацию дворянства, возродило несколько указов из арсенала военных реформ Жигмонда и ввело новые налоги. Новые налоги были введены и парламентами Германской империи в 1454–55 гг. Но все эти меры оказались почти безрезультатными. Христианские государи Европы не отозвались на призывы папы создать армию крестоносцев, и массы, собранные под Веной неистовыми францисканскими проповедниками, так и не выступили против неверных. Когда хорошо обученная и превосходно вооруженная профессиональная армия Мехмеда II в начале июля 1456 г. пошла на штурм Белграда, его защитники могли рассчитывать только на помощь тех войск, которые Хуньяди набирал в своих провинциях и среди своих сторонников, а также на ополчение простолюдинов из южных районов страны, вдохновленных страстными проповедями старого монаха-францисканца из Италии Джованни ди Капистрано. Вместе с тем по численности эти группировки вдвое уступали турецкой армии, штурмовавшей Белград. И все же в решающем сражении 22 июля турки потерпели столь серьезное поражение, что султан решил отступить, но благоприятный момент для контрнаступления венграми был упущен. Впрочем, следует признать, что, как показали Варна и Косово поле, оно могло стать не слишком успешным. В итоге Хуньяди все-таки удалось обезопасить южную оборонительную систему Венгрии — главное наследие Жигмонда. В течение целых 65 лет турки ни разу не предпринимали наступательных действий такого масштаба. Римский папа день, когда он получил известия о победе, объявил праздничным для всех христиан. Вскоре после триумфальной победы Хуньяди умер от чумы, свирепствовавшей в его лагере, но вера в его харизму и его миссию среди его сподвижников лишь окрепла, вымостив его сыну дорогу к трону.

Однако дорога эта не была гладкой: смерть Хуньяди послужила врагам сигналом, что его партию, пользуясь моментом, можно ослабить. Начался очередной раунд гражданского противоборства. Главным капитаном был назначен Циллеи. Он потребовал, чтобы сыновья Хуньяди освободили королевские замки и прекратили пользоваться доходами с них. Ласло Хуньяди, новый глава клана, сделал вид, что готов уступить этим требованиям, однако его люди убили Циллеи, когда тот во главе небольшого отряда вошел в Нандорфехервар (Белград). Большинство сторонников Ласло, потрясенные его вероломством, перешли на сторону короля, который, чтобы выиграть время, пригласил Ласло на службу в качестве главного капитана, пообещав ему неприкосновенность. На самом деле он лишь ждал удобного момента, чтобы нанести ответный удар. Случай представился в марте 1457 г., когда оба брата оказались в Буде, где их арестовали. Ласло был осужден военным трибуналом и казнен. В ответ вдова Хуньяди и его свояк, Михай Силадьи, подняли восстание. Ласло V пришлось бежать в Прагу, взяв с собой своего молодого пленника Матьяша Хуньяди. Когда король, которому еще не исполнилось 18 лет, умер в Праге, самые могущественные вельможи из лиги баронов, такие, как Гараи и Уйлаки, не могли не понимать, что у них самих нет ни малейшего шанса захватить венгерский престол или же править страной как олигархи. Не было и ни одного иностранного претендента на престол, способного подавить могущественный клан Хуньяди и одновременно финансировать расходы на оборону страны против турок. Поэтому вельможи оказались вынужденными пойти на сговор с семейством Силадьи, гарантировавший сохранение их влияния и имущества в обмен на обязательство поддерживать Матьяша, единственно приемлемого кандидата на престол Венгрии.

Король Матьяш Хуньяди (Матвей

Корвин) и Венгерский Ренессанс

Наследник венгерского престола Матьяш родился в 1443 г. Гувернеры и воспитатели, такие, как Янош Витез, обучали его не только грамоте и языкам, но и основам новой гуманистической учености. В детстве от отца он получил общие представления о государственной деятельности, о дипломатии и военном искусстве. Кроме того, в наследство ему достались огромный авторитет, экономический, политический и военный потенциал партии Хуньяди, которыми он мог пользоваться по своему усмотрению. Если междуцарствие (1444–52) и последующие решительные действия Ласло V де-факто содержали в себе угрозу распада Венгрии и ее захвата Османской империей, то возгласы единодушного одобрения, которыми дворянство, собравшееся на льду замерзшего Дуная неподалеку от Пешта, приветствовало 14 января 1458 г. сына прославленного героя Белграда как своего короля, были добрым предзнаменованием того, что эта угроза осталась в прошлом.

Молодой монарх, освобожденный Иржи Подебрадом (который через год после смерти Ласло и короля был избран регентом Богемии) за выкуп и обещание жениться на его дочери Екатерине, с поразительной энергией принялся за наведение порядка и укрепление центральной власти. Разрывая семейно-клановые обязательства, не терпя ничьего покровительства и полагаясь в основном на советы Витеза (канцлер, который вскоре стал также архиепископом Венгрии), он не оправдал надежд Михая Силадьи, который рассчитывал на роль, аналогичную той, что играл отец короля в свою бытность регентом. Король, кроме того, во главе всех верховных королевских судов и палат, казначейства и королевского трибунала, недавно созданного специально для управления королевскими владениями, вместо баронов поставил своих дворян-сторонников. Законы, принятые государственным собранием в июне 1458 г., также оказались выгодными для дворянства. Разочарованные бароны под предводительством Гараи и Уйлаки пригласили на трон и избрали королем Фридриха III. Весной 1459 г. император напал на Венгрию, силой подкрепив свои претензии на ее престол. С помощью искусной дипломатии, однако, Матьяшу удалось внести раскол в лагерь противника, и вскоре Фридрих получил решительный и окончательный отказ. Затянувшиеся мирные переговоры закончились договором 1463 г., носившим характер обоюдного компромисса. За 80 тыс. форинтов Священную корону Венгрии получил Матьяш, которого Фридрих объявил приемным сыном; Фридрих сохранял за собой титул короля Венгрии, к тому же он и его наследники получали право занять венгерский трон в случае, если Матьяш умрет, не оставив прямого наследника. Этот договор послужил основанием для последующего восхождения на венгерский трон династии Габсбургов (хотя в момент его заключения подобное развитие событий казалось маловероятным, так как Матьяш был на двадцать лет моложе императора). С практической точки зрения, однако, договор этот дал возможность самому Матьяшу короноваться в 1464 г. и спокойно царствовать.

Церемония коронации предоставила королю возможность для примирения с баронами, большинство которых теперь оказывало ему поддержку. Матьяш взял на вооружение тактику Анжуйской династии и Жигмонда, вливая свежее вино в мехи потомственной старой аристократии. Некоторые семьи из тех, что после его смерти в течение полувека, а может, и больше определяли венгерскую политику (такие, как Запольяи или Батори), начали свое возвышение при Матьяше. Тем не менее, около половины баронов, назначенных им, принадлежали к старой аристократии и дольше других сохраняли свои должности. Лишь немногие среди высших должностных лиц, не имевших дворянского звания, сумели стать магнатами (например, бывшие простолюдины — казначей Янош Эрнуст или военачальник Пал Кинижи), поскольку в тот период аристократия только оформлялась как строго наследственное сословие. Магнаты, или «урожденные бароны» (их следовало отличать от «реальных баронов», т. е. от высших должностных лиц государства), были могущественными вельможами, которых лично приглашали на заседания Королевского совета в расширенном составе. Следует также отметить, что Матьяш отличался чрезвычайным великодушием по отношению к аристократам: несмотря на поднятое ими восстание и непосредственное участие в заговоре, ни один из них не был казнен. Кроме того (последнее наблюдение по поводу его взаимоотношений с элитой страны), если в начале своего правления Матьяш опирался на дворянство в борьбе против баронов, то позднее уже использовал баронов в борьбе против дворянства или же сталкивал между собой враждующие фракции магнатов, укрепляя, таким образом, собственную власть и сокращая круг лиц, от которых он лично зависел. Помимо всего прочего, об этом свидетельствует и список его новых назначений: с каждым годом их становилось все меньше.

Политику Матьяша часто оценивали, как попытку централизовать административное управление страной или даже как стремление заложить основы абсолютной монархии. В этом есть доля истины, и велик соблазн провести параллель между его политикой и деятельностью его западных современников (в широком смысле) — тех правителей, которые сумели после бурных лет феодальных междоусобиц объединить свои территории путем централизации власти. Среди них были король Франции Людовик XI и король Англии Генрих VII (сколь бы искаженными и упрощенными ни казались образы этих монархов в данном ракурсе). Правда и то, что во вторую половину своего правления Матьяш перешел на новый стиль руководства, считая, что он, король, наделен «абсолютной властью» и что закон для него «не закон». Это привело к резкому падению его популярности, к тому, что самые могущественные из его подданных стали открыто обвинять его в тирании. Наконец, соответствует истине и тот факт, что структуры корпоративного политического строя, столь энергично функционировавшие в течение двух десятилетий до его избрания, практически утратили свое былое значение. Государственное собрание созывалось регулярно, но часть вопросов, которые прежде входили в его компетенцию, например, голосование по налогам, теперь решалась Королевским советом (т. е. только представителями двух высших сословий), тогда как роль административного «аппарата» (канцелярско-бюрократические, судебные, налоговые и военные учреждения, не контролируемые сословиями) существенно возросла.

Характер деятельности всех этих институтов позволяет, однако, сделать вывод, что политика централизации, которую проводил Матьяш, была проявлением его личных устремлений и таланта необычайно одаренного правителя. Она фактически не предопределялась внутренней логикой развития ситуации в Венгрии XV в. Чрезвычайно показателен хотя бы такой факт: Королевский совет при всей его централизующей роли не превратился в группу должностных лиц, специалистов по законотворчеству. Напротив, он остался тем же архаичным феодальным институтом, каким был в течение многих веков. Канцелярии также сохранили свой вспомогательный статус служб, лишь оформляющих указы и хартии в письменном виде. Новаторство Матьяша в этой области ограничилось тем, что он предпочитал полагаться на свою маленькую тайную канцелярию, а не на общую королевскую службу делопроизводства, которая находилась под контролем совета. В большой канцелярии вакансии часто оставались незаполненными, тогда как в тайной они тотчас же заполнялись, в основном простолюдинами, которых при необходимости легче было заменить. Профессионализм «пробился», прежде всего, в судебно-правовую систему, где служили главным образом мелкопоместные дворяне и простолюдины. Немногие из них заканчивали университет, чаще же они только на практике постигали азы обычного права и законодательные кодексы. Они попадали в суды высших инстанций только после стажировки в органах местной администрации или региональных судах. Именно они составили первую довольно значительную прослойку профессиональной светской интеллигенции в Венгрии. В конце своего правления Матьяш предпринял важные шаги, направленные на стандартизацию судебных кодексов по всей стране. Всеобъемлющий кодекс 1486 г., например, не только расширил полномочия палатина и комитатов, но и внес разъяснения в процедурно-процессуальное право. В результате судебных реформ в обществе появились элементарные представления о законности и ощущение правовой защищенности. За стремление покончить с коррупцией и беспределом местных магнатов король получил в народе прозвище Матьяш Справедливый и стал героем фольклора — баек, повествующих о том, как он, переодевшись, разгуливал среди подданных, стараясь выявить и наказать злоумышленников.

Эти реформы, однако, по своему значению уступали налоговым и военным преобразованиям Матьяша, необходимым для реализации его амбициозной внешней политики. В начале его правления годовой доход короны ограничивался довольно скромной суммой в 250 тыс. форинтов. Этих средств едва хватало лишь на поддержание обороноспособности страны (не говоря уже о других расходных статьях). Чтобы исправить это положение, Матьяш предпринял долгосрочную реформу системы финансового управления. За 33 года своего царствования он более сорока раз объявлял о введении «чрезвычайного налога» (обычно по одному форинту с крестьянского двора), повышая его собираемость по мере укрепления своей власти. Освобождение от обычных податей и налогов (налог на соль, «доход казны» и «тридцатка» — таможенный сбор в одну тридцатую, переименованный в vectigal coronae — королевскую пошлину) было отменено в 1467 г. Безукоризненно начали работать налоговые службы, которыми на высоком профессиональном уровне управлял Янош Эрнуст — купец, еврей, принявший христианство и ставший превосходным финансовым экспертом (позднее главный казначей и бан Славонии). Сотрудники казначейства (чаще, чем судейские чиновники) были людьми довольно низкого — даже из крестьян — происхождения. Поэтому они целиком и полностью зависели от Матьяша, который вполне мог рассчитывать на их абсолютную верность. В результате этих преобразований он, по меньшей мере, удвоил доход короны. А в годы, когда дважды объявлялся сбор нерегулярного налога, доход этот мог достигать отметки в миллион форинтов, если к данной сумме добавить деньги, получаемые с территорий, завоеванных Матьяшем во второй половине его правления.

Если эти числа рассматривать в их абсолютном значении, они действительно впечатляют. Однако сравнения, которые с гордостью проводили наши историки ранее (сопоставление финансовых достижений Матьяша с доходами западных государств, например, Франции и Англии), основывались на нескольких смещенных во времени показателях, ибо во второй половине XV в. доходы французских и английских королей также удвоились. Но куда важнее то, что доходы султана Османской империи в 1475 г. равнялись 1 млн. 800 тыс. форинтов, т. е. превосходили возможности венгерского монарха в два, а то и в три раза (и, разумеется, превышали доходы любого европейского королевства того времени). В свете этого огромного дисбаланса становятся вполне понятными непомерные военные расходы Матьяша: почти все, что собиралось, он тратил на содержание армии. Иными словами, одной рукой он наполнял казну, другой — опустошал, почти ничего не оставив в ней к концу своего правления и чрезмерно перегрузив поборами экономику страны. Хотя основу его армии по-прежнему составляли военные отряды короля и баронов (бандерии), «подворная милиция», созданная Жигмондом, а также мобилизованное дворянство, Матьяш также имел возможность содержать наемную армию, которую начал формировать, беря на службу бывших гуситов — солдат Жижки, усмиренных на севере Венгрии в 1462 г. Это многонациональное «черное войско» наемников состояло из тяжеловооруженной кавалерии и пехоты, а также из отрядов, имевших боевые повозки гуситского типа и артиллерию. В сочетании с бандериями и легкой кавалерией комитатов и банатов их эффективно можно было использовать для излюбленной венграми тактики маневра типа «удар — отход». На военном смотре в пригороде Вены (Нойштадт) итальянец Антонио Бонфини, придворный историк Матьяша, оценил его регулярную армию в 20 тыс. кавалеристов, 8 тыс. пехотинцев и 9 тыс. боевых повозок как силу, вполне впечатляющую по европейским стандартам того времени. Кроме того, еще 8 тыс. солдат были постоянно расквартированы в замках и укреплениях великолепно организованной южной линии венгерской обороны.

Эти немалые военные силы должны были быть задействованы (прежде всего, в связи с тем, что даже возросшие доходы казны были недостаточны для регулярной выплаты жалованья, и поэтому солдатам приходилось пополнять свой бюджет за счет военной добычи), и почти все свое правление Матьяш вел войны. Он либо сражался на юге, отводя от страны турецкую угрозу, либо на севере и западе, утверждая свою гегемонию в Центральной Европе. По отношению к туркам основным принципом военной стратегии Матьяша была активная оборона, т. е. военные действия не ограничивались отражением атак неприятеля. Время от времени венгерские войска переносили театр военных действий вглубь османской территории, преследуя свои стратегические цели. Закончив завоевание Сербии в 1459 г., Мехмед II в 1463 г. оккупировал Боснию. Матьяш не рискнул сразу атаковать турок, так как это могло поставить под удар саму Венгрию. Он заключил договор о взаимной помощи с Венецией, которую также беспокоила турецкая экспансия, и двинул войска на Балканы только после того, как оттуда ушли основные силы султана. Разграбив западные области Сербии, он после изнуряющего штурма в конце 1463 г. взял Яйце — стратегически самый важный замок в Боснии, территория которой с этого времени фактически оказалась поделенной между Венгрией и Османской империей. Яйце удалось отстоять, когда турки на следующий год попытались вернуть ее. Она стала основой второй линии обороны, протянувшейся от границы Валахии до Адриатики в 100–150 км южнее первой, защищающей самое сердце Венгрии. Весь оставшийся период правления Матьяша здесь в основном предпринимались лишь мелкие вылазки да время от времени турки совершали не очень крупные набеги, один из которых в 1479 г. завершился сражением под Кеньермезё, в котором турки были разбиты легендарным полководцем Палом Кинижи.

Победы венгров, однако, почти не влияли на ситуацию в целом. Чаша весов явно склонялась в пользу Османской империи, более мощной с военной точки зрения. Поскольку Матьяш был избран королем, прежде всего, с перспективой остановить турецкую угрозу, в обществе стало назревать недовольство. Подданные, особенно дворянство, считали, что король недостаточно энергичен в этом вопросе. Чтобы преодолеть такие настроения, Матьяш провел успешную военную кампанию, захватив в 1476 г. крепость Шабац (Сабач) в низовьях Дуная. На сей раз ситуация была благоприятной для развития наступления, поскольку Османская империя переживала кризис, связанный со сменой власти. Тем не менее, Матьяш повернул назад. Его больше волновали перспективы развития отношений с западными соседями. Вообще после того, как в 1463–64 гг. ему удалось стабилизировать ситуацию на южной границе Венгрии, центр его внешнеполитических интересов явным образом переместился на запад.

Договоры, заключенные в 1463 г. с Венецией, а также с Фридрихом III, положили конец международной изоляции Матьяша. Учитывая это обстоятельство, Матьяш после смерти своей жены Екатерины в 1464 г. разорвал все отношения с бывшим тестем-союзником Подебрадом, который лишь путался под ногами, не оказывая никакой реальной поддержки во время конфликта с императором. Матьяш вызвался возглавить крестовый поход против гуситского короля Георгия, отлученного папой от церкви и объявленного в 1466 г. узурпатором. Но поскольку и Венеция, и папская курия рассчитывали на то, что Венгрия будет сражаться с турками, крестовый поход не состоялся. Матьяш объявил войну Богемии в марте 1468 г. После различного рода маневров, почти никогда не заканчивавшихся боевыми действиями, и практически без предварительных переговоров чешские бароны-католики в мае 1469 г. избрали его королем Богемии. Этот шаг оказался несколько преждевременным. Габсбурги, польские Ягеллоны, а также немецкие владетельные князья не поощряли честолюбивых замыслов Матьяша, стремившегося доминировать в этом регионе. Принц Владислав, сын польского короля Казимира IV Ягеллончика, принял корону Богемии, предложенную ему с согласия Иржи Подебрада, умершего в 1471 г.

Фиаско за рубежом сопровождалось неприятностями дома. Матьяш только что, в 1467 г., подавил восстание в Трансильвании, вызванное введением суровых фискальных мер. Теперь против него выступили его бывшие близкие друзья — Витез и его племянник Ян Панноний, епископ Печа и известный поэт эпохи Ренессанса. Под предлогом того, что король пренебрегает интересами страны на турецком фронте, впустую расходуя финансы на ведение совершенно бесполезных войн на севере, они организовали заговор. На самом же деле они чувствовали себя обделенными властью и вниманием Матьяша в связи с его претензиями на «самоуправное правление». Они намеревались заменить его Казимиром — младшим принцем из Ягеллонов. Однако к тому времени, когда тот осенью 1471 г. вторгся в пределы Венгрии, Матьяш уже покончил с заговором, просто появившись на заседании государственного собрания среди баронов и дворян, которые не ожидали, что он так скоро вернется из Богемии.

В условиях формировавшейся австро-чешско-польской коалиции Матьяш с начала 1470-х гг. столкнулся с необходимостью заключить мир, не уронив собственного достоинства; в этом ему немало помогли и Владислав с отцом, совершившие целый ряд грубых промахов. В 1474 г. они упустили свой поистине золотой шанс раз и навсегда покончить с честолюбивым венгерским королем, окруженным в силезском городе Бреслау (Вроцлав) значительно превосходящими силами противника. Матьяша спасло лишь то, что его недруги не смогли установить реального соотношения сил, а его армия сумела перерезать маршруты снабжения польской и богемской армий. По условиям перемирия, которые были подтверждены в договоре от 1478 г., заключенном в Оломоуце, Матьяш получал Моравию, Силезию и Лужицкую область (самые развитые в экономическом отношении территории Центральной Европы), тогда как Владиславу отошла лишь Богемия, при этом оба они сохранили свои права на титул короля Богемии. Правда, из них двоих Фридрих III сначала включил в синклит правителей «Священной Римской империи» Владислава. Позднее он пообещал это же и Матьяшу — и действительно предпринял соответствующие шаги в этом направлении. Казалось, что эти договоры заложили фундамент долговременной стабильности в регионе.

Однако обещание Фридриха III являлось лишь одним из пунктов мирного договора, заключенного между ним и Матьяшем после чрезвычайно удачной для венгерского короля военной блиц-кампании. Не считая краткого затишья после 1464 г., отношения между этими двумя правителями всегда были напряженными из-за взаимных — и небезосновательных — подозрений в организации заговоров и мятежей. Кроме того, Фридрих III не выплатил (фактически не мог выплатить) сумму, установленную в договоре от 1463 г., и не оказывал Венгрии никакой поддержки в борьбе против турок. В 1476 г. Матьяш женился на принцессе Беатрисе, дочери неаполитанского короля Фердинанда I. Этот брак дал ему новых могущественных союзников в Италии, и он решил добиваться императорского трона, не размениваясь по мелочам. Турецкие набеги на венгерские территории мешали дипломатическому конфликту перерасти в следующую стадию до тех пор, пока в 1482 г. Матьяш не объявил войну, и к 1487 г. его силы, значительно превосходившие армию императора, заняли большую часть Штирии и Нижней Австрии. Матьяш перенес столицу в Вену, захвачен- ную в 1485 г., и принял титул герцога Австрии. И хотя курфюрсты Германии, напуганные военными успехами Матьяша, выбрали королем Рима (т. е. наследником трона «Священной Римской империи») сына Фридриха III, австрийского эрцгерцога Максимилиана, к концу своего правления Матьяш фактически создал собственную империю.

Подобная переориентация внешнеполитических интересов с юга на северо-восток и запад, совершенная Матьяшем, всегда была предметом научных споров. Даже современники обвиняли его в пренебрежении военной угрозой со стороны Турции ради достижения личной славы на Западе. Противники такой точки зрения утверждают, что Матьяш, не получая внешней поддержки в борьбе против турок, изыскивал любые возможности противопоставить территориальному и численному могуществу Османской империи ресурсы объединенной Восточно-Центральной Европы, которая и без него находилась в стадии образования конфедераций государств под эгидой сильных правителей.

Матьяш действительно прекрасно понимал, что экспансия Османской империи коренным образом изменила соотношение сил в регионе и что пока не будет гарантии реального военно-финансового союза христианских государств (объединенных в масштабах, прежде никогда не виданных), оптимальной для Венгрии остается политика мирного сосуществования с турками или же «активная оборона» вместо бесполезных наступательных операций. Однако различные королевства региона, объединявшиеся в собственные союзы при сохранении внутренней независимости, едва ли могли достичь организационного единства, необходимого для совместных политических и военных действий. И хотя Матьяш явно пытался обеспечить себе надежный тыл в Центральной Европе, логику его внешней политики невозможно проследить без анализа созданной им системы государственности и той роли, какую в ней играла армия, отвечавшая необходимости внутренней консолидации общества (а позднее и поддержания спокойствия), а также защиты от турок. Как показали военные операции против Османской империи на южном фронте в 1463–64 гг. и в 1476 г., даже самая сильная европейская армия того времени могла решать лишь весьма ограниченные задачи (взятие Яйце заняло более двух месяцев, а осада Шабаца, наскоро возведенного года за два до этого, — почти два месяца). Однако армия не могла бездействовать, в частности и потому, что она должна была сама себя кормить, и, значит, предпочтительнее было давать ей работу на Западе, чем на отсталых, уже разграбленных и опустошенных Балканах, где шансы на добычу были очень малы. Наконец, при анализе западной ориентации Матьяша необходимо было учитывать его личностные качества. Он ощущал себя основателем новой династии и потому был самонадеян и страшно властолюбив. Сама мысль о том, что представители законных династий региона считают его выскочкой, приводила его в ярость. Он был готов силой оружия добывать то, что другие получали по праву рождения.

Этой же задаче, по крайней мере, частично, служило и его щедрое покровительство наукам и искусствам. Это была вторая — после военной — статья его расходов. Внук рыцаря-иммигранта из захолустной Валахии, он верил, что его эрудиция (он говорил на нескольких языках и не только коллекционировал, но и читал книги) и щедрость (израсходовал около сотни тысяч форинтов на предметы искусства) станут для него лучшей рекомендацией. Современники-гуманисты с этой точки зрения высоко ценили Матьяша, ставя его в один ряд с такими знаменитыми меценатами того времени, как Джан Галеаццо Мария Сфорца из Милана, Федерико да Монтефельтро из Урбино и даже флорентиец Лоренцо Великолепный Медичи.

История восприятия гуманистических идей Ренессанса в Венгрии весьма показательна для понимания противоречивого процесса развития венгерской культуры в целом. Тогда как в большинстве стран Европы к северу от Альп новая ученость стала пускать корни лишь на рубеже XV–XVI вв., существовавшие еще со времен дома Анжу династические, политические и экономические связи Венгрии с Италией привели к тому, что ростки гуманизма в Венгрии обнаружились значительно раньше. Уже во время правления Жигмонда, в 1420-х гг., живописец Мазолино и ученик архитектора Филиппо Брунеллески работали для Филиппо Сколари. Создание знаменитого литературного кружка надьварадского епископа Яноша Витеза, «отца ренессансного гуманизма в Венгрии», относится к 1440-м гг. В такой среде сформировался дар и племянника Витеза, Яна Паннония, одного из самых, ярких писавших по-латыни лириков Европы того времени. Именно этот круг лиц, состоявший в основном из священников, которые получили образование в разных университетах Италии, привлекал внимание ведущих деятелей итальянского Возрождения, таких, как писатель и философ Галеотто Марцио, философ Франческо Бандини, друг неоплатоника Марсилио Фичино, и немецкий астроном и математик Региомонтан. Все они посетили Венгрию в 1460–80-х гг.

Эти вершины, однако, не были видимой частью айсберга глобального процесса развития культуры. Скорее они являлись результатом усилий интеллектуальной элиты в условиях общей культурной отсталости Венгрии. В стране не было высших учебных заведений. Университет, основанный Жигмондом в Обуде в 1395 г. (и вновь открытый в 1410 г.), вскоре постигла судьба его предшественника в Пече, а заложенный Витезом в Пожони в 1467 г. (Academia Istropolitana) ненамного пережил своего основателя, который умер в заключении вскоре после заговора 1471 г. К концу своего правления Матьяш безрезультатно пытался превратить Доминиканский колледж в Буде в университет. Большинство венгров училось в деревенских, городских и соборных школах. Уровень преподавания в них зависел, прежде всего, от образованности школьного учителя, от того, учился ли он сам в университете за границей. Будущие юристы и адвокаты изучали азы гражданского права в нотариальных конторах и присутственных местах (hiteleshély). За университетским образованием очень многие молодые дворяне и даже простолюдины уезжали за границу — в Вену и Краков, где студенты из Венгрии имели даже свои собственные факультеты, или в какой-нибудь итальянский университет. Большинство из них ограничивалось общим курсом наук, не специализируясь ни по юриспруденции, ни по теологии, ни тем более по медицине. И все же многие возвращались на родину другими людьми, особенно из Италии. Так, Ян Панноний, получив образование в Ферраре и Падуе, так и не мог примириться с тем, что творилось дома, горько сетуя на грубость и варварство своих современников.

Как и его дядя, Ян умер вскоре после разоблачения их заговора в 1471 г. Проживи он на десять лет дольше, вполне возможно, он смирился бы с ситуацией на родине, которая весьма значительно изменилась, по крайней мере, в том, что касалось королевского двора. Усилиями известных скульпторов из Далмации и Тосканы королевские здания в Буде и Вишеграде превратились в прекрасные дворцовые комплексы. Тем, что Буда стала столицей, городом, действительно достойным того, чтобы быть резиденцией королей, она, прежде всего, обязана двум монархам — покровителям искусств — Жигмонду и Матьяшу, который, кроме того, финансировал строительство зданий в готическом и ренессансном стиле примерно в 110 населенных пунктах страны. Расцвет архитектуры периода Раннего Возрождения в Венгрии способствовал распространению нового стиля в Европе. Капелла, построенная в Эстергоме в начале 1500-х гг. и названная в честь Тамаша Бакоца (прелат из низов, карьера которого началась при Матьяше), стала первой европейской ренессансной церковью к северу от Альп.

Однако свою поистине всеевропейскую славу двор Матьяша снискал в основном благодаря его библиотеке (Bibliotheca Corviniana), уникальнейшему книжному собранию того времени. Корвин — это прозвище, данное Матьяшу итальянскими гуманистами в честь известного древнеримского рода. Оно часто ассоциировалось с вороном (лат. corvus) на гербе семейства Хуньяди, хотя, возможно, происходит от Corvino vico — названия деревни в низовьях Дуная, упоминавшейся Бонфини как местожительство отца Матьяша. Библиотека, созданная по образцам книжных собраний Витеза и Яна, состояла из более, чем 2 тыс. томов (несколько сотен сохранились до наших дней, но оказались разбросанными по всему свету). Таким образом, по количеству книг она уступала только библиотеке Ватикана (и никакому иному собранию по количеству книг на греческом). По составу она также отвечала всем требованиям того времени, поскольку включала основные произведения античных авторов; сочинения отцов христианской церкви, византийских писателей и средневековых схоластов; произведения писателей Раннего Возрождения в двуязычных (греко-латинских) версиях. Библиотека создавала ученым-гуманистам, гостям Буды, превосходные условия для работы. И хотя с 1473 г. немец Андреас Гесс начал издавать в Буде печатные тексты, большинство томов в библиотеке Матьяша — это великолепно иллюстрированные рукописи. Сначала их заказывали в основном в Италии, а затем во все большем количестве они стали изготавливаться в книжных мастерских Буды, созданных Матьяшем.

Следует также добавить, что Матьяш оказывал покровительство не только корифеям новой учености. В частности, им был приглашен в Венгрию замечательный мыслитель схоластической школы доминиканец Петрус Нигри, позднее назначенный руководителем колледжа в Буде. Автор первой венгерской хроники, изданной типографским способом в 1488 г., Янош Туроци вряд ли испытал влияние гуманизма Возрождения. Его историческая мысль была сосредоточена на проблеме родства венгров и гуннов, которые прибыли в Венгрию из Скифии и первые правители которых избирались «высокопоставленными особами». Эта идея приобрела особую популярность среди венгерского дворянства.

Сила оружия и блеск двора Матьяша обеспечили ему славу и уважение, однако судьба обделила его, основателя династии, главным — у него не было законного наследника. Напрасно последние годы своей жизни он, прибегая ко всякого рода уловкам, пытался сохранить престол за своим побочным сыном Яношем Корвином, рожденным в 1473 г. Так и не добившись решения вопроса с наследником, Матьяш умер в зените своей славы. Это случилось в Вене 6 апреля 1490 г. «Умер Матьяш, и с ним умерла справедливость» — так, по преданию, говорили в XVI в. простые венгры. «Матьяш умер, и теперь книги в Европе станут дешевле», — якобы воскликнул, по свидетельству очевидцев, Лоренцо Великолепный, услышав сообщение о смерти короля Венгерского Ренессанса.

Социально-политический кризис и

«отклонение» от Запада

Вскоре после смерти Матьяша была открыта Америка. Это совпадение можно считать символическим для судьбы Венгрии, а, по сути, всей Восточной и Центральной Европы (польский современник Матьяша король Казимир IV умер в 1492 г.). Этот период считается началом Новой истории, когда развитие торговли, финансов, промышленности, вооруженных сил, мореплавания и системы государственного управления постепенно стало придавать Западной Европе черты глобального превосходства, плодами которого она пользовалась в течение всего XVIII и XIX вв. В Центральной и Восточной Европе в то же время начинает проявляться тенденция к разукрупнению, считавшаяся «современной» по западным стандартам. Период относительного политического могущества региона подошел к концу. Долгосрочные перспективы экономического и социального развития его государств стали казаться не столь очевидными. Социальное расслоение общества, продолжавшееся несколько десятилетий, по сути, разрушило централизованные монархии. Хотя братья из династии Ягеллонов, казалось, реализовали мечту Матьяша о центральноевропейской «империи», поделив между собой все престолы в регионе, их государственные структуры, а также земельная собственность попадали под все более и более усиливавшееся влияние различных аристократических и дворянских фракций.

По иронии судьбы усиление власти дворянства в регионе обусловливалось процессом нового европейского «разделения труда», вызванного географическими открытиями. Освоение природных ресурсов Нового Света с неизбежностью превратило Западную Европу в торговый, промышленный и финансовый центр Старого Света, тогда как за странами Центральной и Восточной Европы закрепилась роль поставщиков сырья и сельскохозяйственной продукции. Происходившая в Европе XVI в. «революция цен», вызванная притоком из-за океана огромного количества золота и серебра, привела к постоянному и заметному росту цен на продукты питания. Столь благоприятное для помещиков-землевладельцев стечение обстоятельств подвигло их на борьбу за увеличение аграрного производства и рост экспорта, но, прежде всего, за укрепление своей власти над крестьянами. В парламентах именно они составляли подавляющее большинство, поэтому им не составило особого труда добиться принятия нужных законов. Во времена правления Владислава, Яна Ольбрехта и их потомков парламенты Богемии, Венгрии и Польши один за другим издавали эдикты, привязывавшие крестьян к земле, усиливавшие их правовую зависимость от помещиков, возрождавшие барщину (corvée) в манорах. Это было т. н. «вторичное закрепощение»: прежняя тенденция замены барщины денежным оброком и превращения крестьянина в свободного арендатора изменилась на 180 градусов. Крестьяне оказались в положении, более похожем на полурабское существование русских крепостных, чем на жизнь независимых фермеров, которые уже в то время стали появляться на Западе. Это, разумеется, привело к крестьянским волнениям и к их подавлению силой, что весьма укрепило в дворянстве гонор и чувство самоуверенности, что, в свою очередь, подрывало политические устои централизованной власти, ослабляя ее и создавая благоприятные условия для нападения извне.

Социальные структуры венгерского общества в том виде, в каком они складывались на протяжении всего средневекового периода, оказались хорошо приспособленными для подобного хода событий при всей непредсказуемости новой ситуации. Около 60 % (а то и более) годовых доходов в казну при Матьяше поступало от сельского хозяйства. Выше уже говорилось, что основными статьями венгерского экспорта были скот (в XV в. его экспорт достигал 100 тыс. голов в год), вино и полезные ископаемые. Помимо золота и серебра, которыми Венгрия снабжала большую часть Европы до тех пор, пока на рынке не появились драгоценные металлы из Америки и Африки, к концу XV в. важное значение приобрела медь. Ее добыча была механизирована Яношем Турзо — дворянином, членом Краковского городского совета, венгром по рождению. Он вместе с Фуггерами[10] из Аугсбурга занялся монополизацией в этой отрасли металлургии. Таким образом, отсутствие готовой продукции в составе венгерского экспорта не было чем-то неожиданным для страны. С другой стороны, среди импортируемых товаров в сколь-либо существенных объемах фигурируют только ткани и кожи, поэтому можно предположить, что собственные ремесленные промыслы и внутренний рынок работали достаточно энергично. Однако «настоящих» городов — вольных королевских городов с фортификационными сооружениями и советами самоуправления — в конце XV в. (скорей всего, это был период их застоя или упадка) в стране насчитывалось всего три десятка. Их население в совокупности не превышало 90 тыс. человек, что совершенно не впечатляет, особенно при сравнении с численностью граждан благородного — дворянского — происхождения, почти ничего не имевших за душой, помимо врожденного высокомерия, подпитываемого правом на привилегии. Не обладая материальным достатком или интеллектуальным превосходством над окружающими, они, тем не менее, составляли группу с огромным политическим влиянием, которая сражалась за свои подлинные или мнимые интересы. Среди около 3,5 млн. подданных венгерской короны один из 20 или 25 был дворянином (во Франции этот показатель составлял 1:100), тогда как один свободный горожанин приходился на 40 человек (во Франции 1:10), и это в том случае, если согласиться с убедительной концепцией, согласно которой жители оппидумов, или торговых городков, по своему социальному статусу были ближе к сельскому населению, пользующемуся максимумом крестьянских «свобод», нежели к горожанам с минимумом городских прав.

Эти особенности социальной структуры отражались в общественных отношениях, институтах и обычаях страны, а они, в свою очередь, также оказывали влияние на социальную структуру. Так, ни в Англии, ни во Франции никому бы и в голову не могло прийти, что в парламентах может не быть представителей самоуправляемых городов. В Венгрии, напротив, мало кто даже догадывался о необходимости присутствия на заседаниях государственного собрания представителей вольных городов. И вполне закономерно, что там — в стране, где в конце XIII в. и с еще большей активностью после 1400 г. начала вызревать идея автономности «политического общества», стало принято считать, что депутаты от дворянства являются представителями «всего общества». На Западе в XIV–XV вв. монархи, сталкиваясь с политическими кризисами, в значительной мере, опирались на городскую экономику, тем более, что к тому времени дворянство ослабло, частично утратив влияние и власть над крестьянством. Оно само нуждалось в помощи государства, надеясь на получение должностей или на участие в войнах. Не имея над собой подобных сдерживающих начал, энергичное венгерское дворянство возложило все бремя разрешения политических и экономических кризисов на ту часть населения, которая за предшествующие столетия оказалась наиболее «продвинутой по-западному», — на крестьянство, которое теперь утратило все, что завоевало прежде, т. е. весьма ограниченные права и свободы. Таким образом, распад государственности, созданной Матьяшем, и перестройка европейской экономики привели к укреплению тех начал социального устройства, которые отличали Венгрию от западных моделей, и к подавлению тенденций, прежде способствовавших их сближению.

Парламентское заседание по избранию на престол наследника Матьяша было намечено на май 1490 г. В претендентах недостатка не было. Помимо Яноша Корвина, которого поддерживали все давние сторонники клана Хуньяди среди дворянства и который был сказочно богат, венгерского престола добивался Максимилиан Габсбург. Его право на это предусматривалось договором от 1463 г., подписанным Матьяшем и Фридрихом III. О венгерской короне мечтали также оба брата Ягеллоны, чья мать была внучкой Жигмонда и сестрой Ласло V. В довершение ко всему на наследие Матьяша претендовала даже его вдова — королева Беатриса.

Корвин (позднее он сумел это доказать) был хорошим воином (организовал оборону южных границ), но не имел дара политика. Во всяком случае, его кандидатуру отвергли самые влиятельные военные и государственные деятели времен Матьяша. Возможно, они считали, что, отказав всем иноземным претендентам, они заведут Венгрию в ситуацию с непредсказуемыми последствиями. Претензии Максимилиана были самыми обоснованными, и именно с ним можно было связывать надежды на помощь против турок (активизации которых ожидали сразу после смерти Матьяша), но господствующие сословия, прежде всего, хотели получить такого короля, контроль за которым находился бы в их руках. Этому требованию идеально соответствовал Владислав. Он был коронован как Уласло II, но при условии подписания предвыборных обещаний, в частности об отмене всех нерегулярных налогов, займов и других «вредных нововведений» Матьяша. Корвина попытались умилостивить титулом герцога Славонии и тем, что он оставался самым богатым магнатом страны. Такая к нему благосклонность осталась даже после того, как он взбунтовался и был разгромлен военачальником Кинижи, некогда служившим Матьяшу. В 1491 г. были также разгромлены войска Максимилиана и Яна Ольбрехта, брата Владислава. В боевых действиях против них использовали наемную армию Матьяша. Однако затем, когда наемникам не заплатили за несколько месяцев, они принялись грабить местное население, за что и были разогнаны в 1492 г. войсками Кинижи.

На первый взгляд, большая часть правления Владислава прошла спокойно как внутри королевства, так и на его границах. Борьба, связанная с наследованием венгерского престола, сначала разожгла аппетиты турок, которые предприняли несколько, правда неудачных, попыток захватить стратегически важные укрепления, но в 1495 г. был заключен мирный договор, продлевавшийся в течение нескольких лет. Не возобновлен он был только в 1501 г., когда Владислав присоединился к коалиции римского папы и Венецианской республики. Однако главной его целью было получение солидной субсидии, предложенной ему союзниками, и потому он уклонялся от решающих сражений или штурмов. Ситуация изменилась в 1512 г., когда более воинственный султан Селим I Грозный пришел к власти, низложив своего отца Баязида II, и боевые действия на южном фронте возобновились и велись с переменным успехом. В целом, за весь тот период к туркам отошел только боснийский банат Среберник. Тем не менее, общее соотношение сил было неблагоприятным для Венгрии; вылазки и набеги без объявления войны участились в окрестностях крепостей, возведенных Матьяшем, что нарушало коммуникации между ними, препятствовало бесперебойному снабжению гарнизонов. Сдерживать натиск турок становилось все труднее и труднее.

Единственным серьезным конфликтом между Венгрией и ее христианскими соседями стала война, объявленная Максимилианом в ответ на заявление венгерских сословий о том, что ни один иностранец не должен быть избран королем Венгрии в случае, если Владислав уйдет из жизни, не оставив наследника. Конфликт был улажен тайным договором о наследовании от 1506 г. В соответствии с ним внук Максимилиана должен был жениться на дочери Владислава, а сын последнего, если он родится, должен был взять в жены Марию — сестру Фердинанда. Когда условия этого тайного договора стали достоянием гласности, собрание представителей сословий Венгрии потребовало, чтобы король объявил императору войну, но Людовик, сын Владислава, родился через несколько месяцев, и вопрос о войне фактически отпал.

Если судить по хронике событий, в политическом отношении это был самый безмятежный период со времени правления Жигмонда; не было ни одной попытки низложить Владислава силой оружия либо искусной интригой. Однако истинной причиной стабильности являлось то, что магнаты нашли «законные пути» навязывания своей воли как правителю, так и другим сословиям. Они не предпринимали никаких мер по преобразованию институтов и стиля правления Матьяша. Они скорее экспроприировали их. Контроль полностью перешел к Королевскому совету, решения которого Владислав никогда не оспаривал. Отсюда его прозвище — Владислав Добже (что в переводе с польского означает «хорошо»). Канцлер стал чрезвычайно могущественной фигурой. В течение почти всего правления Владислава должность главы как большой, так и тайной канцелярий занимал Тамаш Бакоц, чья блестящая карьера началась при Матьяше с должности рядового чиновника. Когда Владислав взошел на венгерский трон, Бакоц был уже епископом Дьёра, затем Эгера и, наконец, архиепископом эстергомским. Став канцлером, он оставался в сане кардинала. Сохранилась даже практика сбора нерегулярных налогов или чрезвычайных займов. Только теперь, когда не стало «черного войска», они собирались самими баронами для укрепления их военных отрядов и комитатами для содержания наемников. Результаты были вполне предсказуемыми: численность армии в стране резко уменьшилась, а доход королевской казны упал до 200 тыс. форинтов и меньше, т. е. даже ниже того уровня, с которого Матьяш начинал.

Чтобы установить круг лиц, имеющих право собирать военные налоги и субсидии, государственное собрание на заседании 1498 г. приняло законы, закреплявшие процессы расслоения внутри самого дворянства. В законах были указаны имена 41 крупного землевладельца, имевшего право и обязанного содержать войско под собственным знаменем. Список этих лиц стал демаркационной линией между потомственной аристократией и теми дворянскими семьями, которые пришли к власти недавно. Он также сыграл роль поворотного пункта в истории превращения венгерского государственного собрания в двухпалатный парламент, каким со временем оно и стало. Помимо королевского двора, высшая аристократия, с одной стороны, и дворянство средней руки, с другой, стали полюсами, в силовых потоках которых разворачивались сложные политические баталии с частой сменой позиций и союзников на бурных парламентских заседаниях в период правления династии Ягеллонов. Состав группировок магнатов и баронов, а также их тактика менялись весьма часто. Поэтому лишь в ущерб исторической точности позицию аристократии часто характеризовали как «прогабсбургскую», тогда как среднему дворянству приписывалась «национальная» ориентация. Можно не сомневаться, полемика на парламентских заседаниях изобиловала патриотической риторикой по поводу венгерской доблести и заботами об общем благе. Все это подавалось в терминологии скифской концепции, освященной хроникой Туроци, но по иронии судьбы в действительности происходило на фоне явного ослабления обороноспособности страны и быстрого ухудшения ее стратегического положения с точки зрения противостояния Османской империи. Как и прежде, дворянство, ведомое патриотизмом и чувством благоразумия, нашло героя в собственных рядах. На сей раз им стал Янош Запольяи, воевода Трансильвании с 1510 г. Именно его имели в виду депутаты, когда в 1505 г. принимали декрет об иноземных и «национальных» королях.

Среднепоместное дворянство, для которого путь наверх становился все более и более затрудненным, постаралось отыграться на крестьянстве и оппидумах, которые получали большую часть прибыли от оборота сельскохозяйственной продукции. У них было немного крестьян, поэтому именно они страдали от свободной миграции земледельцев, которые, в целом, стремились попасть в услужение к более крупным помещикам, где повинности были менее тяжелыми, а товарооборот — более активным. Под массовым давлением со стороны среднепоместного дворянства парламент начиная с 1492 г. обязал всех землевладельцев (даже горожан, купивших маноры) собирать девятину натуральным оброком, затем уменьшил сумму штрафа, налагавшегося на помещика, не разрешавшего крестьянам уходить к другим землевладельцам, и, наконец, вообще отменил право крестьян на передвижение. Владельцы земли все активнее стали требовать от своих арендаторов отработки барщины (corvée). При Матьяше даже один день барщины в неделю казался избыточным, а при Ягеллонах три дня в неделю на барщине стали вполне обычным явлением. Это наступление дворянства на права крестьян многими из них было встречено болезненно. Само крестьянство к тому времени было уже очень сильно расслоено. Одни из них благодаря своей экономически успешной деятельности за последние полвека стали весьма зажиточными, уверенными в своих силах, имеющими довольно широкий кругозор гражданами. Эти материально обеспеченные, а нередко и хорошо образованные арендаторы и жители торговых городков оппидумов (многие из них занимались прибыльным делом вроде торговли скотом или изготовлением вина) быстро отреагировали на брошенный им вызов. Отдельные акции протеста местного значения, не заставившие элиту образумиться, вскоре переросли в организованное крестьянское восстание, самое крупное в истории Венгрии.

В 1513 г. Бакоц был назван одним из кандидатов на папский престол. Выборы он проиграл, и, чтобы компенсировать ему это поражение, вновь избранный папа Лев X назначил его своим легатом, ответственным за организацию крестового похода против османских турок. Несмотря на предостережения тех, кто хорошо знал Османскую империю, соответствующая папская булла была оглашена в апреле 1514 г., и вскоре около 40 тыс. крестьян-крестоносцев были собраны в лагерях. Самый большой из них располагался в Пеште. Им командовал Дьёрдь Дожа, офицер-кавалерист с южной границы. Боевой дух добровольцев-крестьян вполне мог поддерживаться их ненавистью к туркам или же отпущением всех прежних грехов. Но главным в тот момент оказалось ощущение всеобщего беспокойства, глубокое недовольство своей жизнью и судьбой. Это недовольство росло по мере того, как дворяне, не желавшие расставаться со своими и без того немногочисленными работниками, а также обеспокоенные концентрацией неуправляемой массы, стали активно мешать своим крестьянам присоединяться к крестоносцам. В начале мая это привело к нескольким кровавым стычкам. В ответ Бакоц приказал отменить поход.

Однако крестьяне и Дожа, горя желанием идти в поход против турок, не подчинились, разгромили отряды, направленные для того, чтобы их остановить, и в течение двух месяцев предавали огню особняки помещиков, грабили замки и уничтожали документы, удостоверявшие права сеньоров. Их поддержали популярные в массах монахи-францисканцы самого строгого толка, которые обычно вели миссионерскую работу и которых давно уже тревожила несправедливость, творящаяся в селах и оппидумах, где они сами жили. Монахи и выработали особую идеологию «народных крестоносцев», которая основывалась на следующем: помещики, саботируя защиту королевства и мешая «святому воинству Христову» выполнить свою миссию, утратили права на свои привилегии, а крестьянство в случае успеха восстания должно получить все те свободы, которыми пользуются секеи в Трансильвании. К концу июня король и дворянство, выйдя из состояния первоначального шока, вызванного неожиданным развитием событий, подавили мелкие очаги бунта, а основная армия под предводительством Дожи 15 июня 1514 г. сдалась на милость Запольяи, пришедшего на помощь осажденным в замке Темешвар, гарнизон которого более месяца отражал атаки крестьян.

Дожа был казнен зверским образом — его поджарили на раскаленном железном троне, а соратников заставили съесть куски его плоти, после чего замучили насмерть. Однако, если не считать отдельных вспышек жестокости в первое время после подавления восстания, большинству его участников удалось избежать серьезных наказаний. Этому явно помогло понимание того, что рабочая сила еще понадобится. Конечно, крестьян заставили расплатиться за нанесенный ими ущерб. В качестве такого коллективного наказания государственное собрание в октябре 1514 г. приняло законы, согласно которым крестьяне подлежали «вечной зависимости» (perpetua rusticitas), т. е. им всем было запрещено переходить от хозяина к хозяину и иметь оружие. Кроме того, они были обязаны выполнять трудовые повинности. И хотя эти законы не всегда строго выполнялись, они в качестве юридической нормы действовали вплоть до 1848 г. На том же заседании государственного собрания депутатам был представлен знаменитый Трипартитум — объемный свод обычного права Венгерского королевства, составленный юристом Иштваном Вербеци по парламентскому поручению от 1498 г. Вербеци был юристом, рьяным сторонником Запольяи и дворянской фракции в государственном собрании, а потому настаивал на равенстве прав всего дворянства, как бы это ни противоречило реальному положению дел, и на том, что абстрактное понятие «власть короны» есть корпоративная, сословная власть всего дворянства. Эта идея была очень близка идее «дворянской республики», в том же веке получившей полное развитие в Польше. Неудивительно, что текст устава так и не был обнародован и не высылался Королевским советом в комитаты. Тем не менее, он был опубликован в Вене в 1517 г., стал широко известным и в течение трех столетий играл роль справочника, использовавшегося в судопроизводстве, особенно в местных комитатских судах.

Наиболее тяжелыми последствиями крестьянской войны стали вызванные ею разрушения. Совпавшие по времени с европейским экономическим кризисом, начавшимся в 1512 г., они усилили его воздействие на хозяйство страны в период, когда она более всего нуждалась в материальных ресурсах. Даже в конце XIV в., когда Османская империя по размерам не превышала территорию Венгерского королевства, она была значительно сильнее его в военном и стратегическом отношениях. Завоевания турецких султанов в XV в., особенно Мурада II и Мехмеда II Фатиха, на Балканах и Ближнем Востоке имели следствием то, что территориально империя в два раза стала превосходить королевство. Победы Селима I Грозного после 1512 г. в Сирии, Египте и Ираке довели это соотношение до трех к одному. Поскольку все остальные цели были менее соблазнительными или слишком далеко расположенными от Османской империи, вполне логично предположить, что теперь, с восшествием в 1516 г. на венгерский престол десятилетнего сына Владислава — Лайоша (Людовика) II, очередь дошла до Венгрии. Когда Селим умер и его место занял его сын Сулейман I (позднее названный Великолепным), бароны, управлявшие страной от имени еще несовершеннолетнего короля, почувствовали такое облегчение, что не удосужились ответить на предложение о мире, присланное новым султаном (более того, они посадили в темницу его посланника). Это был очень грубый просчет. Честолюбивый, оскорбленный Сулейман уже на следующий год повел войска на Венгрию. Шабац и Белград пали летом 1521 г., открыв с юга проход на венгерскую территорию.

Различные указы по организации южной обороны, рассматривавшиеся на парламентских заседаниях, были либо чистой говорильней, либо столь тесно связаны с фракционной борьбой, что, по сути, отменяли друг друга. В 1523 г. Лайош II, поддавшись на уговоры своей жены Марии Габсбург и последовав примеру своего шурина, Фердинанда Австрийского, попытался взять бразды правления в свои руки. Однако произведенные им перемены в правительстве, в целом, оказались неэффективными. Они лишь подлили масла в огонь усобицы и нестабильности, в результате чего политическая атмосфера в стране накалилась, как перед началом гражданской войны. Королю удалось несколько упрочить свои позиции лишь на государственном собрании в апреле 1526 г., когда его поддержала, как это ни парадоксально, тайная организация, созданная за год до того с целью защиты интересов дворянства. Не дали желаемого результата и мероприятия, которые при других обстоятельствах были бы разумными и взвешенными, как, например, отзыв контракта с Фуггерами на разработку северных шахт. Единственное решение, оказавшееся удачным, было принято в 1523 г. Оно было связано с назначением калочского архиепископа Пала Томори главным капитаном. Томори, как и Запольяи, сумел нанести несколько поражений туркам, которые, в свою очередь, сломали сопротивление первой линии южных укрепленных районов. В Западной Европе в это время разгорался конфликт между католическими и протестантскими государствами, а Германия стояла накануне страшной крестьянской войны. Парламент «Священной Римской империи» и император Карл V, второй шурин Лайоша II, занятые соперничеством с французским королем Франциском I, оставили без внимания многочисленные отчаянные просьбы венгерского государя о помощи.

В то время, когда в 1526 г. заседало государственное собрание, армия Сулеймана, значительно большая, чем в 1521 г., уже находилась на марше. Это была кампания, которая положила начало постепенному процессу расчленения средневекового Венгерского королевства. Вплоть до июня в Венгрии не проводилось никакой серьезной подготовки к отражению наступления, пока все же не началась мобилизация, и тогда даже церковная утварь и предметы богослужения из драгоценных металлов были экспроприированы для монетного двора. Армия, давшая, наконец, бой туркам 29 августа 1526 г. у города Мохач, состояла из войск южных гарнизонов под ко- ролевскими знаменами и соединений под знаменами баронов Южной Венгрии. Общая численность этих войск не превышала 25 тыс. солдат, т. е. противостоявшая им турецкая армия имела почти трехкратный численный перевес. Наемники из Богемии, войска из Хорватии и армия воеводы Запольяи не сумели подойти вовремя. Битва была короткой и кровавой. Поначалу казалось, что атака венгерской легкой кавалерии оттеснила турок, но она захлебнулась и была отбита. Исход сражения стал предрешенным. В течение двух часов венгерской армии и ее командованию был нанесен смертельный удар: как минимум 10 тыс. пехотинцев, практически вся кавалерия и 35 прелатов и баронов пали на поле боя. Пытаясь спастись бегством, король в очень тяжелой броне упал с лошади в Дунай и утонул. Сулейман получил возможность свободного прохода маршем до Буды. Как и после битвы при Мохи (1241), казалось, Венгерское королевство находится на грани исчезновения.

IV. В кольце империй

(1526–1711)

В XV в. Венгрия считалась достаточно влиятельным и могущественным королевством Европы. Ее столица была достойной резиденцией одного из самых великих императоров «Священной Римской империи» в первой половине столетия и родоначальника плеяды блестящих ренессансных государей Европы к северу от Альп во второй. Сетования Яна Паннония в 1460-х гг. по поводу варварства страны, хотя и не лишенные, в целом, определенных оснований, должны все-таки рассматриваться в русле литературных традиций. Напротив, когда в 1620 г. Мартон Сепши Чомбор в своих путевых записках, многозначительно названных «Europica varietas» выразил беспокойство по поводу все расширявшейся пропасти между образом жизни на Западе и на его родине, это была горестная, но объективная оценка ситуации. И хотя эта оценка разделялась далеко не всеми его современниками, именно с этого времени подобное ощущение отсталости определило мировоззрение венгерских мыслителей на многие века. И действительно, к концу XVII в. Венгрия была опустошена, разграблена и отброшена с основного пути европейского развития. Анализ сложившейся ситуации, энергичное сопротивление полному порабощению страны иностранными державами и стремление выжить во что бы то ни стало не дали Венгрии оказаться на обочине европейской культуры и системы ценностей, хотя очень трудно было предсказать, насколько ее накопленный таким образом и по преимуществу нравственно-интеллектуальный опыт может пригодиться в условиях все ускоряющегося прогресса в последующий исторический период.

Само собой разумеется, что выяснение причин упадка страны стало наиболее часто обсуждавшейся полемической темой в венгерской историографии. Мнения историков разошлись: одни склонны были во всем винить олигархический режим, установленный при Ягеллонах, другие видели причину в подавлении крестьянства и отчуждении его от национально-оборонительных акций после событий 1514 г., третьи — в отдаленности Венгрии от мировых торговых путей, проходивших через Атлантический океан, а иные — в османском иге или же в габсбургской «колонизации». Выше я уже подчеркивал структурные слабости, связанные с относительно ранним развитием страны, следствием которых явилась незащищенность в условиях воздействия этих новых факторов. Косность социального устройства венгерского общества, несомненно, была усилена разгромом восстания Дожи и распадом страны, особенно если учесть то обстоятельство, что самые плодородные земли Венгрии оказались захваченными Османской империей — политической силой, принадлежавшей, по европейским меркам, к совершенно чуждой цивилизации. Однако тогда же Польша, не знавшая серьезных крестьянских войн и счастливо избежавшая османского ига, стала классическим примером исторического рецидива — «вторичного закрепощения», — равно как и «дворянской демократии», при которой корпоративно-групповые интересы настолько обескровили организм государства, что это привело к полнейшему его краху в конце XVIII в.

Травма, вызванная распадом средневекового Венгерского королевства и тем фактом, что его территория более, чем на полтора века превратилась в театр военных действий для двух великих экспансионистских держав — Османской и Габсбургской империй, стала в определенном смысле «последней каплей», если сравнивать венгерскую историю с польской. Трагизм культурного и интеллектуального упадка страны и решимость людей противостоять неизбежному создавали тот фон, на котором происходили перипетии борьбы Реформации с Контрреформацией. И это только усиливало смятение умов, вызванное тем, что до страны с ужасающим демографическим балансом и развалившейся экономикой все же докатываются волны западноевропейского процветания. Сельскохозяйственный бум, продолжавший стимулировать в течение всего XVI в. венгерскую хозяйственную деятельность не привел, однако, к структурным изменениям в производственных отношениях, не стимулировал процесс капитализации аграрного производства и возникновения связанных с ним отраслей промышленности. Что касается известного мнения о том, что причиной всего этого было владычество Габсбургов, то следует иметь в виду одно обстоятельство, а именно: все названные негативные тенденции уже существовали в венгерском обществе в самом начале XVII в., когда оно консолидировало свои ряды vis-à-vis с венским двором задолго до того, как в этом же веке стало сказываться тормозящее воздействие габсбургского абсолютизма. Не подлежит сомнению, что благоприятной социально-экономической ситуации не способствовала частичная утрата независимой государственности при сохранении ее лишь в Трансильванском княжестве, т. е. в той части средневекового Венгерского королевства, где западноевропейские структуры и влияния были менее всего выражены и которая во внешней политике была вынуждена постоянно балансировать между своими соседями — двумя великими державами. При этом не надо забывать, что к началу XVI в. Венгрия уже не могла долее сдерживать турецкую экспансию. Это с неизбежностью должно было привести к тому, что остатки ее территории станут буферной зоной против Османской империи — зоной, зависевшей от Габсбургов, которые после гибели короля Лайоша II на поле битвы при Мохаче получили и венгерскую корону, и шанс исполнить свою главную историческую миссию — защитить Европу, сначала сдержав, а затем, уже в конце XVII в., разбив наголову и изгнав из пределов Центральной Европы самого агрессивного за всю историю Запада завоевателя, пришедшего с Востока.

Христианский бастион, или Венгрия, разделенная на три части

Через 12 дней после битвы при Мохаче и почти 36 лет со дня смерти Матьяша торжествующий султан и его армия маршем вошли в Буду. Овдовевшая королева Мария вместе с двором бежала в Пожонь. Султан со своей свитой тоже вскоре покинул Буду, предав ее огню и опустошая все, что попадалось по дороге домой. В середине октября он вернулся на Балканы с такой огромной добычей, что даже в 1528 г. рабы и драгоценные металлы на рынке в Сараево стоили еще очень дешево. Венгрия явным образом на какое-то время оказалась предоставленной самой себе. Поспешность турецкого отхода была вызвана тем, что в укреплениях, остававшихся еще в тылах и на флангах, содержались гарнизоны, представлявшие определенную угрозу войскам Османской империи.

На самом же деле политическая ситуация для турок была более, чем благоприятной. Лайош II не оставил наследника, и два противоборствовавших претендента заявили свои права на венгерский трон. Один из них подтверждал свои права решением государственного собрания от 1505 г. о необходимости выбирать «национального короля», другой — брачным договором 1506 г., соединившим династии Ягеллонов и Габсбургов. На государственном собрании, созванном в Секешфехерваре 11 ноября 1526 г., подавляющим большинством голосов венгерского дворянства королем был избран Янош Запольяи (коронованный как Иоанн I). Запольяи надеялся быстро связать руки Габсбургам, имевшим среди магнатов немногочисленную группу своих сторонников, объединенных вокруг королевы Марии, которая отвергла его брачное предложение и, следуя чешскому примеру, решила признать законным королем Фердинанда I, эрцгерцога Австрии, который и был 17 декабря того же года избран прогабсбургской группировкой. Для Габсбургов, во времена Лайоша II регулярно вмешивавшихся во внутренние дела Венгрии, унаследовать венгерский трон и заполучить западные и северные провинции страны стало делом жизни и смерти, даже при том, что тогда еще они не могли помышлять о подавлении турок. Когда вооруженные силы Габсбургов, занятые в итальянских войнах императора Карла V, после разграбления в 1527 г. Рима оказались освобождены от участия в последующих операциях, прекрасно обученные немецкие наемники начали вытеснять войска Запольяи из всех центральных районов Венгрии. Признав реальное соотношение сил не в пользу Запольяи, многие из прежних его сторонников переметнулись к Фердинанду, поддержав его кандидатуру на заседании государственного собрания, состоявшемся в ноябре 1527 г. в Секешфехерваре, в то время как король Иоанн сначала был загнан в Трансильванию, а затем стал искать убежища в Польше.

Османская империя теперь могла приступить ко второй стадии своей поэтапной захватнической операции, столь успешно отрепетированной на Балканах. Первым мощным ударом турки уже ослабили экономическую и военную составляющие региональной власти. Во многих ключевых крепостях они оставили свои гарнизоны. К тому же в стране появилась политическая сила, готовая в обмен на их поддержку официально признать турецкое присутствие: подбодряемый турками, король Иоанн стал искать союза с султаном Сулейманом против Фердинанда. По договору, заключенному в Стамбуле в январе 1528 г., он был признан единственным законным правителем земли, силой захваченной султаном, и ему была обещана всемерная поддержка. Дворянство, приведшее Запольяи на трон, легко можно было успокоить внушением представления о турках как всего лишь союзниках, что подготовило бы последнюю фазу захвата части или даже всей территории страны с включением ее в состав Османской империи, или, по меньшей мере, превратило бы ее в полностью зависимое буферное государство, как, например, это случилось с соседними румынскими княжествами.

Третья стадия турецкой экспансии датируется 1541 г., когда Буда была захвачена и оккупирована турками на последующие 145 лет. До этого, в 1529 г., они уже ее захватывали, вынудив двор Фердинанда бежать из столицы, однако вскоре после безуспешной попытки штурма Вены были вынуждены отойти из обоих городов. В 1532 г. вторая попытка захватить престол Габсбургов была остановлена защитниками крошечной задунайской крепости Кёсег. В течение последовавших «мирных лет» — а фактически целого десятилетия не прекращавшейся гражданской войны между сторонниками двух королей — султан довольствовался тем, что укреплял свое военное присутствие на захваченной им территории с помощью войск, оказывавших открытую поддержку Запольяи в его борьбе против Фердинанда. Отдельные магнаты, осознав, что происходит расчленение страны, попытались взять инициативу в свои руки, созвав «бескоролевские парламенты» с тем, чтобы низложить обоих королей. Были и такие, кто, никак не умея определиться, менял свои привязанности. Все это приводило к тому, что у территорий, контролировавшихся Фердинандом и Иоанном, границы постоянно менялись, однако большая часть Венгрии, хотя бы номинально, подчинялась последнему. Но он не был там полноправным хозяином. Помимо присутствия на территории турецких войск, власть Иоанна была серьезно урезана Лодовико Гритти — венецианским банкиром (незаконным сыном дожа), купцом и фаворитом Сулеймана. Когда он в 1534 г. был убит трансильванскими дворянами, султан, занятый войной в Персии, не смог отомстить сразу, но в 1536 г. направил свои войска в Восточную Славонию.

Осознав прямую связь между гибелью Гритти и захватом Славонии, которую в следующем году безуспешно попытался отбить Фердинанд, Запольяи начал понимать, что его собственная привязанность к трону выгодна туркам, и стал свыкаться с мыслью, что страну после его смерти придется передать Габсбургам, имевшим больше возможностей ее защитить. Длительные переговоры между представителями двух королей завершились мирным договором, подписанным в Надьвараде 24 февраля 1538 г., по условиям которого Фердинанд назывался единственным претендентом на трон, а прямые наследники Запольяи должны были получить щедрое вознаграждение. Тогда у Запольяи вообще не было детей. Но в следующем году он женился на Изабелле, дочери польского короля Сигизмунда I, которая в 1540 г. родила ему сына. Уже умирая, король Иоанн взял клятву со своих баронов, что они откажутся исполнять условия Надьварадского мира. Так и вышло — всемогущий советник и последний казначей покойного короля Дьёрдь Мартинуцци («брат Дьёрдь», варадский епископ) добился того, что младенец Янош Жигмонд был избран королем Иоанном II и признан в Блистательной Порте. Напрасно Фердинанд, заботясь о соблюдении условий договора, посылал своих представителей в Трансильванию, а в Буду — в 1540 и 1541 гг. — войска, чтобы захватить город.

Армия Фердинанда, осадившая Буду летом 1541 г., была вынуждена отойти при приближении войск султана Сулеймана, намеревавшегося, по его собственным словам, защитить права малютки-короля. И действительно, пока свиту и младенца развлекали в лагере, солдаты без боя вошли в город 29 августа 1541 г. Через два дня королевский двор покинул Буду и направился в земли, лежащие к востоку от реки Тиса и Трансильвании, отданные королеве Изабелле и ее сыну в управление за ежегодную дань султану. Разделение Венгрии на три части, начатое в 1526 г., теперь было полностью завершено. Уже в период между битвой при Мохаче и падением Буды король Иоанн I прочнее всего удерживал власть над Трансильванией и теми несколькими восточными венгерскими комитатами (Парциумом), которые после 1541 г. оказались под общим управлением и образовали новое государство, Трансильванское княжество, имевшее внешнеполитическую зависимость от Османской империи, но автономное во внутренней политике. Вся остальная часть, номинально управлявшаяся Иоанном, уже до 1541 г. фактически была театром военных действий, где разыгрывалось соперничество между двумя великими державами и где венгерские вооруженные силы играли второстепенную роль. К 1541 г. одна из этих держав, Габсбургская, уже создала в северных и восточных частях страны контуры централизованной администрации, руководимой из Вены. Теперь и Османская империя стала обосновываться в центральных районах, превращая их в свою провинцию.

К тому времени, когда Габсбурги укрепились в Венгрии, в Вене уже была создана целая сеть органов управления, совершенно не зависимая от местных сословий и в значительной степени напоминавшая структуру власти Бургундского герцогства. Она увеличила собой число чиновников-профессионалов, живущих в Вене на получаемое жалованье. Поскольку король Венгрии и Богемии Фердинанд руководил также наследственными австрийскими владениями и правил от имени своего брата Карла V «Священной Римской империей», все его государственные занятия и дела не были строго разграничены по территориальному признаку. Главный его административный орган, Тайный совет, состоявший из немецких и австрийских аристократов, а также из юристов-законников, принимал все основные политические решения, утверждаемые также придворным казначейством. Придворная канцелярия оформляла все эти решения в письменном виде. Ей также вменялось в обязанность вести все текущие дипломатические дела. В 1556 г. был учрежден также Военный совет. Этот совет стал единственным австрийским органом власти, сфера деятельности которого непосредственно распространялась и на венгерские территории. Никогда не собиравшийся переезжать в Венгрию Фердинанд, как только его избрали королем Венгрии, сразу создал свое правительство, или губерниум, главой которого был палатин, а в случае если этот пост оказывался вакантным, бразды правления получал один из венгерских архиепископов или епископов. Поэтому губерниум никогда не превращался в простое орудие в руках Габсбургов. Даже венгерские феодалы не считали его органом чужой власти, как и другое ведомство, созданное в 1528 г. в Буде и реорганизованное в 1531 г. в Пожони, — Венгерскую палату. В принципе венгерские учреждения не были напрямую подчинены начальству из Вены. Только палата и канцелярия были, в определенной мере, зависимы от решений австрийского двора. Система управления оказалась противоречивой: двор был иноземным и находился за границей, венгерские советники и другие консультанты короля по Венгрии часто чувствовали себя в Вене чужими и плохо представляли свои обязанности, поскольку никакой серьезной роли при принятии политических решений не играли.

И все же власть Габсбургов как венгерских королей, которые понимали, что нельзя управлять Венгрией без учета ее ситуации и ее законов, не была абсолютной. Она ограничивалась в связи с двумя весьма существенными обстоятельствами. Первым был политический и экономический вес магнатов. Владения венгерских баронов, образовавшиеся главным образом в результате чрезмерных наград, которыми их осыпали и король Иоанн, и сам Фердинанд, перекупая друг у друга их преданность в период противостояния, подчас достигали размера провинций. Властные полномочия централизованных учреждений практически не пересекали границ этих частных владений. Семьи Баттяни, Батори, Эрдеди, Надашди, Зриньи и им подобные занимали в Пожони высокие официальные должности или же возглавляли комитат и имели под командованием многочисленные группы местного среднего дворянства. Они содержали значительные частные армии и роскошные дворы, специально ориентированные на замещение прежней социальной и культурной роли дворов венгерских королей. Второе обстоятельство заключалось в том, что сословия, считая себя едва ли не на равных с габсбургской администрацией, ревностно отслеживали ее шаги, задевавшие их собственные права. Король не мог игнорировать заседаний венгерского государственного собрания, поскольку по закону не имел права вводить налоги без согласия феодалов, а они обычно голосовали против, пока не получали обещаний исправить допущенные несправедливости. И хотя романтическая историография не склонна называть XVI столетие периодом активных «антигабсбургских сражений», это было время конституционного разграничения властных полномочий между Веной и венгерскими феодалами.

Тем не менее, роль венгерского дворянства была сведена исключительно к вопросам внутренней жизни. Оно, конечно, претендовало на участие во внешней и в военной политике, но безуспешно, поскольку в этих сферах безраздельно господствовала Вена. К тому же доля, какую Венгрия могла внести в расходы на оборону, была слишком мала, чтобы страна играла здесь сколь-либо серьезную роль. Ко времени восшествия Габсбургов на венгерский трон примерно сто крепостей в стране не обладали достаточным запасом прочности, чтобы пережить более двух дней артиллерийского обстрела. Их модернизация и содержание требовали огромных средств, и это не считая жалованья для 15–20 тыс. расквартированных там солдат, которым надо было платить даже в мирное время. Общая сумма военных расходов по этим статьям примерно с 800 тыс. форинтов в середине XVI в. поднялась к концу века до миллиона. Доход, поступавший в австрийское казначейство с венгерских владений, не достигал и половины этой суммы. Разницу необходимо было изыскивать, собирая значительные средства по подпискам и субсидиям, которые утверждались начиная с 1530-х гг. на заседаниях немецкого имперского парламента (Türkenhilfe — «помощь против турок»), а также на собраниях австрийского дворянства (проводимых, прежде всего, в пограничных с Венгрией районах). Дипломатические переговоры, особенно с папской курией, а также личный кредит дома Габсбургов помогали изыскивать дополнительные средства даже в годы войны, когда внутренние ресурсы оказывались недостаточными. Современники не могли не понимать, что, не обладай Габсбурги такой кредитоспособностью, Венгрия пала бы перед турками в течение каких-то месяцев.

Вскоре после того, как семейство Запольяи со свитой и обозом покинуло Буду, турки начали устанавливать свою власть над территориями, захваченными ими шаг за шагом с 1526 по 1541 г. Они превращали эти земли в свои провинции и в плацдарм, необходимый для развертывания дальнейших военных операций. Как и прежде на Балканах, их совершенно не интересовало местное административное деление. Буда стала центром провинции, или вилайета, Венгрия, подразделяемой, в свою очередь, на санджаки и еще более мелкие единицы. Паша, или бейлербей, Буды был военным, административным и судебным правителем вилайета. Он также мог вызвать войска соседнего, созданного ранее вилайета Босния, и войска другого вилайета, который был основан несколько позднее, после завоеваний Сулеймана к востоку от Тисы, с центром в Темешваре. В распоряжении паши имелось великое множество чиновников и должностных лиц, а совещательным органом был диван — совет высших сановников вилайета. Паши могли действовать, в значительной мере, по своему собственному усмотрению, и в сферу их деятельности входило практически все, что могло представлять хоть какой-то политический или военный интерес для Блистательной Порты. Но при этом они не могли подбирать себе подчиненных — их назначали непосредственно в Стамбуле, да и самих пашей Порта могла снять произвольно в любой момент: за 145 лет в Буде их сменилось 99. Военное и гражданское управление санджаками находилось в руках беев, хотя кади, или судьи, их власти не подчинялись и даже, напротив, осуществляли над ними своего рода прокурорский надзор. В Венгрии, в отличие от Балкан, институты местного самоуправления сохранялись до тех пор, пока они не начинали мешать туркам и были способны исполнять хоть какие-то административные функции. Например, в торговых поселках Среднедунайской равнины сборы с продаж и налоги, а также судебные разбирательства производились самими венгерскими властями. Не были завоеватели заинтересованы и в обращении местного населения в ислам. Как и на Балканах, где греческие и южнославянские православные церкви оказались интегрированными в систему власти Османской империи, в Венгрии они также терпели и католические, и протестантские конфессии, пока это соответствовало их основным целям — стабильности в империи и регулярности получения доходов.

Вслед за турецкими солдатами в страну вскоре прибыли податные чиновники, имеющие богатый опыт по установлению оптимального размера налогов и податей, и уже в 1545 г. в Венгрии была произведена первая обширная оценка финансовых возможностей местного населения. Налоговая система разрабатывалась турками с учетом предшествовавшей венгерской практики. Как и следовало ожидать, вся структура землевладения была полностью приспособлена к османской традиции: самые ценные источники доходов (оппидумы, таможни, речные переправы и пр.) были переданы казначейству империи (baas — казенная собственность), тогда как все остальное было роздано высшим должностным лицам в право пользования на период службы либо распределено между солдатами и мелкими чиновниками на длительное владение. Однако сумма налогов особенно не зависела от категории владения. Казначейство требовало ежегодный списочный налог (haradzh или dzhizye), которым облагался каждый двор и который равнялся примерно 1 форинту. Такую же сумму — помимо всяких податей, трудовых повинностей и налога на скот, на производство вина (все это в некоторых местностях выплачивалось в виде одной общей ежегодной суммы) — надо было выплатить деньгами помещику.

Иными словами, размеры и виды податей особенно не отличались от тех, что выплачивались в дотурецкие времена. И, тем не менее, два обстоятельства предопределили значительное ухудшение положения налогоплательщика. Во-первых, частая смена землевладельцев. Каждый из них старался обогатиться, по возможности больше и быстрее, поэтому зависящие от произвола властей размеры налогового бремени становились непредсказуемыми. И, во-вторых, что имело еще более тяжелые последствия, помимо турецких господ, на подати своих бывших вассалов и арендаторов рассчитывали также венгерская знать и церковь, рассматривавшие турецкое иго как временную аномалию. Солдаты гарнизонов тех крепостей, что оставались еще в их руках, осуществляли практику «двойного обложения» куда успешнее, чем турки во время набегов на сопредельные территории.

Все это объяснялось тем простым фактом, что в треугольнике захваченной турками венгерской территории власть Османской империи не была ни сплошной, ни полной. В отличие от ситуации на Балканах, где консолидация турецкого владычества включала, помимо всего прочего, еще и высокий уровень обращения в ислам и появление множества «ренегатов» на высоких должностях как в армии (даже в чине великих визирей), так и в местной администрации. В Венгрии, особенно после наглядной дискредитации политики Запольяи, почти не было коллаборационизма с турецкими властями. В то время как многие из 17–19-тысячной армии «турецких» солдат, несших гарнизонную службу в османских крепостях Венгрии, в действительности были балканскими славянами (как, впрочем, и многие солдаты из пограничных венгерских замков), венгерские крестьяне, мечтавшие о военной карьере, предпочитали убегать за границу, как и большая часть дворянства и даже зажиточные горожане и жители оппидумов. В Венгрии захватчики находились во враждебной им обстановке. Тщательно охраняемыми колоннами они передвигались между принадлежавшими им крепостями и замками. Их общение с местными жителями сводилось к более или менее регулярным рыцарским поединкам с воинами венгерских крепостей по ту сторону приграничной зоны.

Различие между ситуацией, сложившейся на Балканах, и венгерской, в значительной мере, было обусловлено крахом местной системы правления в первом случае и хотя бы частичным ее сохранением во втором, что, в свою очередь, было обусловлено двумя причинами. Во-первых, в Венгрии турки столкнулись с социально-политической структурой, пусть несовершенной и незаконченной, но, тем не менее, организованной по западным стандартам и закрепленной в течение нескольких веков устойчивого развития, структурой, придавшей всей системе правления куда большую способность к сопротивлению по сравнению с соседними эфемерными балканскими государственными образованиями. Во-вторых, когда в XVI в. Венгрия попала в обстоятельства, сходные с теми, в каких в XV в. находилась северная часть Балкан, держава Габсбургов, сохранив Венгрию в качестве юго-восточной буферной зоны, оказалась более надежным тылом, т. е. сделала то, что не сумела сделать сама Венгрия эпохи Ягеллонов с поясом безопасности, созданным Матьяшем в Боснии.

Сулейман, тем не менее, не оставил планов дальнейшего расширения своих владений и через регулярные промежутки времени либо вел лично, либо приказывал вести в Венгрии военные кампании в течение всех последующих лет своего правления. После бесславной попытки имперских войск Фердинанда возвратить в 1542 г. Буду султан захотел обезопасить как центр своей венгерской провинции, так и завоеванные им земли вдоль Дуная. С этой целью он за кампанию 1543 г. захватил Эстергом, Секешфехервар, Тату, Печ и Шиклош. В течение еще двух последующих лет местные турецкие войска взяли также более далекие крепости в Южном Задунавье и на землях между Дунаем и Тисой. Пытаясь решить задачу укрепления тех замков, которые вдруг оказались за последние годы в приграничной зоне, Фердинанд даже подумать не мог о том, чтобы отвоевать утраченное. И это несмотря на тот факт, что быстро милитаризирующееся венгерское общество приспособилось к условиям жизни при постоянно ведущихся боевых действиях: и дворяне, и простолюдины, вынужденные покинуть свои земли, как и свободные гайдуки (hajdus — первоначально «погонщики скота»), нанимались на военную службу во все возраставшем количестве. Однако в октябре 1547 г. Фердинанд подписал в Адрианополе (Эдирне) пятилетний мирный договор с султаном, обязавшись выплачивать Блистательной Порте 30 тыс. форинтов ежегодной дани за те части Венгрии, которые остались под его управлением.

Именно в этот период борьбы Трансильванское княжество заявило о себе как самостоятельном государстве, хотя его правитель Мартинуцци, осознав ошибку, совершенную неисполнением условий Надьварадского мира, сначала даже вел переговоры с Фердинандом относительно воссоединения земель Венгерского королевства. Королева Изабелла, однако, воспрепятствовала этим попыткам, и бывшая провинция организационно стала принимать формы отдельного государственного образования. И все же договор 1549 г. подтвердил прежние обещания Мартинуцци вернуть Фердинанду трансильванские владения Яноша Жигмонда за компенсацию в виде герцогских поместий в Силезии. Наемники, служившие в армии империи и направленные оккупировать Трансильванию в 1551 г., были недостаточно многочисленными, чтобы удержаться при ответном ударе турок. И хотя укрепления, отданные бейлербею Румелии Мехмеду Сокуллу во время его стремительного контрнаступления, вскоре были вновь отбиты, в сложившейся ситуации Мартинуцци чувствовал, что ему следует предпринять какие-то шаги, дабы убедить Порту в своей лояльности. Однако эти его уловки были квалифицированы генералом империи Джамбаттистой Кастальдо как предательство. С молчаливого согласия Фердинанда Мартинуцци был предан смерти в декабре 1551 г.

Крупная военная кампания, проведенная в следующем году турецкими войсками под командованием будского паши Али и вице-визиря Ахмеда-паши, закончилась сдачей очень важных в стратегическом отношении венгерских крепостей. Однако она показала, что при благоприятных обстоятельствах и твердой решимости остановить можно даже этих грозных бесчисленных турок. Пока Али брал Веспрем и несколько более мелких крепостей к северу от большого изгиба Дуная, Ахмед взял Темешвар. Обе армии сомкнулись под Сольноком, недавно возведенным на берегу Тисы. Покончив и с этой крепо- стью, войско, насчитывавшее примерно 70 тыс. солдат, маршем продвинулось к Эгеру — «вратам Верхней Венгрии», — гарнизон которого за счет округи мог пополниться только до 2 тыс. защитников. И хотя ожидавшаяся помощь так и не подошла, оборонявшиеся под командованием легендарного Иштвана Добо отбили все постепенно выдыхавшиеся атаки турок в течение пятинедельного штурма. Когда армия пашей в конце 1552 г. отошла, стратегическое положение Венгрии казалось совершенно отчаянным, но первый пример стойкого сопротивления защитников Эгера оказал очень глубокое психологическое воздействие на страну.

Частные успехи, подобные описанному и тем, что были достигнуты в последующие годы, все же не меняли общего соотношения сил и не предполагали возможности ответных ударов. Хотя большие расстояния и кратковременность летних кампаний ограничивали масштабность и эффективность боевых действий османской армии, турки даже с помощью местных войск могли расширять занятые ими территории, как в 1554 и 1555 гг., когда они воевали в Южном Задунавье и в Верхней Венгрии. С другой стороны, Фердинанд не мог пытаться возвратить себе земли даже при отсутствии в зоне военных действий главной армии султана, поскольку не располагал ресурсами «Священной Римской империи». Эти ресурсы находились в руках его брата императора Карла V, более интересовавшегося религиозным конфликтом внутри империи, чем всеобщей антитурецкой кампанией, организации которой так долго от него ждали. В 1555 г. в Аугсбурге был подписан договор, примирявший католиков и протестантов, а в 1556 г. престарелый Карл V отрекся от испанского престола в пользу своего сына Филиппа II и от императорской короны в пользу Фердинанда II. Однако и это не слишком изменило ситуацию. Единственным реальным улучшением стали централизация и усовершенствование управления всей системой крепостей, проведенные недавно созданным придворным Военным советом.

Ни одной крупной крепости у турок не было отбито, когда стареющий Сулейман в 1566 г. возглавил свою седьмую и последнюю венгерскую кампанию. В то время как силы вице-визиря Пертава-паши взяли после шести недель осады важный замок Дьюла в долине реки Кереш, армия султана дошла до Сигетвара — крепости, расположенной к западу от Печа по пути на Вену. Защитники крепости под командованием Миклоша Зриньи — дворянина хорватского происхождения, чьи дед, дядя и брат погибли в битвах против турок, — более месяца удерживали крепость, пока она не превратилась под огнем артиллерии в один большой костер. Но и тут оборонявшиеся не сдались. Они бросились из крепости в атаку и погибли почти все до единого. Тем временем Максимилиан I Австрийский (он же Максимилиан II как император «Священной Римской империи»), сменивший в 1564 г. на троне Фердинанда, собрал на выручку осажденным гарнизонам значительные силы. Они отбили Веспрем и несколько более мелких замков в Задунавье, но затем расположились лагерем неподалеку от Дьёра, чтобы перекрыть подходы к Вене. Сулейман Великолепный умер в последние дни осады Сигетвара, и турки, удовлетворившись малыми завоеваниями, отступили задолго до начала распутицы и холодов.

Второй Адрианопольский мирный договор, заключенный между Максимилианом и Селимом II, сменившим Сулеймана на османском престоле, был подписан 17 февраля 1568 г. Этот договор признал турецкие завоевания 1552 и 1566 гг. и действовал в течение четверти столетия. Грабительские набеги, рейды и местные стычки, которые иногда имели следствием переход отдельных мелких укрепленных пунктов из рук в руки, не рассматривались в качестве нарушения договора и не приводили к изменению баланса сил. Два года спустя с помощью еще одного договора, наконец, был установлен статус-кво между всеми частями прежде единого Венгерского королевства. Янош Жигмонд со своей матерью вернулся в 1556 г. в Трансильванию, где Фердинанду так и не удалось установить своего владычества. Времена изменились, и Порта не вмешивалась более в нюансы местных дел, как это было при Мартинуцци, а Трансильвания стала постоянно укреплять внутреннюю независимость, хотя султаны ожидали, что ее правители будут соотносить свою внутреннюю политику с целями, преследовавшимися Стамбулом. Фактически Янош Жигмонд во время летнего наступления 1566 г. командовал третьим крылом османских сил, ударив по Северной Венгрии с востока. По соглашению, подписанному в Шпейере 16 августа 1570 г., Янош Жигмонд признал Максимилиана I законным правителем Венгрии, имеющим все права на Трансильванию после ухода со сцены династии Запольяи. И хотя последний пункт так и не был реализован на практике, Надьварадский договор 1538 г. был как бы восстановлен и послужил основой для дальнейшего развития отношений между этими двумя венгерскими государствами в течение целого столетия. Несмотря на зависимость от Порты, трансильванские господари рассматривали свои владения как неотчуждаемую собственность Священной венгерской короны, а себя — подданными королей Венгрии (против которых они, тем не менее, бунтовали без зазрения совести каждый раз, когда это отвечало их собственным интересам).

Позднее Трансильванию стали называть «сказочной страной» за блеск ее культурных достижений и тот вес, какой она обрела в международных делах в период своего расцвета в 1610–40-х гг. Трансильванию вполне можно было бы так назвать и за ее загадочность; за необъяснимость ее чудесного явления, вроде бы никак не вытекавшего из амбивалентности ее социокультурной и политической ситуации. Богатая природными ресурсами, имеющая очень пестрое в этническом отношении население, Трансильвания была относительно бедным регионом бывшего Венгерского королевства, где западные влияния и тенденции ощущались слабее всего. Горожане и фермеры-саксонцы, свободные землепашцы секеи и собственно венгерское дворянство — эти три группы имели свою особую юрисдикцию, им всем как единой массе противостояла четвертая этническая группа — румыны, составлявшие треть трансильванского населения в XVI в. и значительно большую часть — в XVII в. и в основном относившиеся к категории людей зависимых. Это весьма способствовало формированию в сознании жителей региона этнической и корпоративной солидарности при том, что корпоративные связи в Трансильвании всегда были менее развиты по сравнению со всей Европой. Именно это явление объясняет то обстоятельство, что и Янош Жигмонд, и его последователи были вынуждены часто — как минимум дважды, а то и по пять или восемь раз в году — собирать заседания местного парламента. Важная причина подобного поведения состояла в том, что заседания эти выполняли часть функций, которые в остальных регионах Венгрии входили в обязанности местных, комитатских органов самоуправления. Основная же роль парламента заключалась в одобрении предложений, выдвинутых правителем, а тот выбирал и менял членов своего совета по собственному усмотрению, часто оставляя вакансии. Лояльность и надежность признавались самыми главными качествами при выборе советников. Они ценились значительно выше родовитости или опытности в делах. И так было при подборе всех остальных должностных лиц для этого весьма рудиментарного бюрократического аппарата. Господари Трансильвании не занимались централизацией системы управления или же, тем более, установлением абсолютистских форм правления. Просто в специфических условиях Трансильвании они изначально обладали властными полномочиями очень высокой степени концентрации.

Основой княжеской власти здесь была земельная собственность, принадлежавшая казне. Князь являлся самым крупным землевладельцем региона, во много раз превосходя в данном отношении своих подданных. Местные князья тщательно старались сохранить такое положение вещей, избегая общевенгерской практики передачи земель и доходов с них в частные руки. Поэтому в Трансильвании не сложилось ни крупных латифундий, ни альтернативных источников власти, как это было в остальных частях Венгрии. Вдобавок все князья после Яноша Жигмонда, умершего бездетным в 1571 г., избирались на парламентских заседаниях. Однако они становились вполне законными лишь после того, как получали atname — специальную грамоту из Блистательной Порты, в которой давалось согласие на их избрание, а также гарантировалась поддержка им в борьбе против внутренних или внешних врагов. В результате столь уникального статуса князя очень многое зависело от его личных качеств. При одаренном правителе жизнь в Трансильвании быстро расцветала и столь же быстро ухудшалась, когда его сменял правитель менее толковый.

Хотя Стамбул, считая Трансильванию детищем султана Сулеймана, настаивал на ее вассальной зависимости и на беспрекословном послушании в международных вопросах, дипломатические возможности местных князей постоянно расширялись. В XVI в. Трансильвания установила отношения с Францией, а в XVII в. были подписаны договоры с протестантскими державами — Англией, Нидерландами и Швецией. Трансильвания подчас избегала призывов Порты к оружию и пыталась подтвердить право господства средневековых венгерских королей над Валахией и Молдавией, с XVI в. находившихся в вассальной зависимости от Османской империи. В Трансильвании сохранялась также надежда на скорое воссоединение королевства. Сначала ожидалось, что Габсбурги смогут силой оружия освободить ее из крепких турецких объятий. Затем эта надежда приняла несколько иные формы, породив идею, что именно Трансильвании суждено стать основой объединения. Очарованность этой идеей — весьма иллюзорной в свете того, что такое воссоединение противоречило интересам Османской империи, способной с легкостью, одними лишь местными войсками воспрепятствовать ее реализации, — тем не менее, вызвала у трансильванцев такой прилив сил, что они просто превзошли собственные возможности. Поскольку королевский двор Венгрии и административные учреждения в то время находились за границей, Трансильвания стала превозносить свой собственный административный аппарат как единственную сохранившуюся сокровищницу венгерской государственности и культуры.

Культура эта обрела сильную протестантскую окраску. Янош Жигмонд, отлученный от церкви римским папой как союзник неверных, не вмешивался в процессы распространения в его княжестве новой веры. Он даже сам лично воспринял ее различные версии. В то время, когда, по условиям Аугсбургского религиозного мира, немцы должны были придерживаться веры своего землевладельца, когда в Англии католики и пуритане преследовались законом, а во Франции свирепствовала третья из восьми религиозных войн, — Трансильвания стала чудесным приютом религиозной терпимости, даже при том, что православие — вера трансильванских румын — такую веротерпимость не восприняло.

Протестанты и католики: творческое соперничество

Вскоре после того, как Мартин Лютер, по преданию, прикрепил на врата собственной церкви в Виттенберге список своих аргументов, они начали оказывать свое воздействие на Венгрию. Первоначальное влияние протестантизма в стране можно оценить лишь по объему мер, направленных против его распространения. В 1521 г. эстергомский архиепископ сделал достоянием гласности папскую буллу, в которой Лютер отлучался от церкви. В том же году епископ Вербеци, лично полемизировавший с Лютером на заседании парламента «Священной Римской империи» в Вормсе, потребовал принятия антилютеранских законов, первые из которых и были одобрены в 1523 г. Указы и законы, утвержденные парламентом в 1520-е гг., были чрезвычайно суровыми. Это, в значительной мере, обусловливалось боязнью потерять поддержку папского престола в борьбе с турками. Однако, хотя и было сожжено несколько книг и даже проповедников, общее умонастроение здесь склонялось к тому, что еретиков все же лучше переубеждать, чем преследовать.

Это очень благоприятствовало распространению нового вероучения, среди ранних приверженцев которого большинство составляли — явно из-за языкового барьера — немецкие бюргеры из свободных королевских городов и саксонских поселений и, что довольно удивительно, придворные королевы Марии. Ранними центрами лютеранства, из которых оно в первые годы после битвы при Мохаче волнами стало растекаться по округе, были помещичьи усадьбы магнатов, например, Петера Переньи, воеводы Трансильвании, имевшего владения в Шиклоше и в Шарошпатаке, или верховного судьи Тамаша Надашди в Шарваре. Их самих в истинности протестантизма убедили выпускники иностранных университетов, признавшие ценность и значение лютеранского требования проповедовать Слово Божие на национальных языках, или же бывшие католические священники и монахи, часть из которых, особенно францисканцы, сами активно призывали к обновлению христианской веры и Церкви Христовой. Затем быстрое распространение и чрезвычайная популярность протестантизма объяснялись в основном тем, что он мог дать удовлетворительные ответы на вопросы, волновавшие венгерское общество. Не стоит пояснять, что самые глобальные из них были связаны с османской напастью. Согласно католической трактовке, турки были небесной карой, ниспосланной на венгров за их безбожие. Соответственно подразумевалось, что стоит им только исправиться и принять истинную веру, как они вновь обретут милость Господа, который поможет им изгнать поганых турок. Напротив, по протестантской концепции, венгры были богоизбранным народом, который всегда подвергался Всевышним самым суровым ударам и испытаниям, но, доказав твердость своей веры, они будут освобождены от турецкого ига, как некогда израильтяне были освобождены от вавилонского рабства или из египетского плена.

Под влиянием подобных рассуждений, а также благодаря пылкому проповедничеству священников, в основном работавших в торговых поселках (оппидумах), мироощущение простого венгерского люда в 1540-х гг. оказалось пронизано протестантизмом. Временной показатель в данном случае очень важен как свидетельство того, что все основные реформаторские учения в Венгрии появились одновременно и сразу в готовом виде. Следовательно, лютеранство не имело времени создать здесь свою церковную организацию до того, как кальвинизм отнял у него большую часть его приверженцев, чтобы, в свою очередь, выделить из своих рядов антитринитариев (не признающих догмат о Троице), т. е. унитариев, или социниан. Показательно, что несколько волн реформаторского движения породили последовательные этапы развития духовного сознания даже у отдельных его пропагандистов. Такова, в частности, была эволюция религиозных убеждений ученого-гуманиста Матьяша Девай Биро, который первым начал распространять «чуму Лютера» среди венгров, пройдя шаг за шагом весь путь от католицизма к лютеранству, а затем и к кальвинизму. Многие из этих священников-новаторов были похожи на Иштвана Сегеди Киша, который за время своей деятельности проповедника прошел всю венгерскую территорию, находящуюся под турецким игом. Они часто обладали особым личным магнетизмом, и поэтому постоянно были окружены толпами учеников и новообращенных граждан.

Основным видом религиозной полемики в этот период был публичный теологический диспут проповедников различных убеждений перед церковной паствой. Эти диспуты часто заканчивались изгнанием одного из спорящих, которого считали «проигравшим». В такой пограничной зоне, как Трансильвания, диспуты становились особенно горячими. Полемисты, приобретавшие широкую известность и даже славу, такие, как Петер Мелиус Юхас, епископ-кальвинист из Дебрецена, или Ференц Давид, неутомимый религиозный новатор, который стремился пойти даже дальше антитринитарианизма, приглашались ко двору Яноша Жигмонда (ставшего приверженцем этого направления к концу жизни), чтобы поучаствовать в религиозных диспутах, проверить силу своей эрудиции и прочность своих убеждений. Католики обычно проигрывали на этих дебатах, поскольку их оппоненты-протестанты были гораздо более сведущими в Библии, и к началу 1560-х гг. они практически исчезли из круга споривших. При этом в стране сохранялись высшие католические церковные иерархи, десятина собиралась повсеместно даже с протестантов, а собственно католическая паства оставалась лишь в редких приходских общинах. Лютеран тоже было немного, в основном среди немецкого и словацкого населения, тогда как даже самые радикальные секты того времени (анабаптисты, саббатариане) уже приобрели своих последователей. К 1580-м гг., когда новое религиозное разделение страны несколько стабилизировалось на ближайшие полвека, не менее 80 % населения Венгрии были протестантами. Кальвинистов было более всего — больше всех остальных вместе взятых. Габсбурги считались яростными защитниками католицизма, но даже в их владениях изменения протекали удивительно мирно, без вспышек особого насилия, обычно направленного против крайне радикальных сект. Преследование за религиозное инакомыслие хотя и считалось официальной позицией властей в Венгерском королевстве, однако производилось весьма вяло. Османских правителей религиозная полемика в Венгрии вообще оставила равнодушными, тогда как в Трансильвании на заседании государственного собрания в Торде (1568) было принято постановление о равноправном сосуществовании здесь четырех «признанных» религиозных ортодоксий (recepta religio): католицизм, лютеранство, кальвинизм и антитринитарианизм. И хотя дальнейшее религиозное новаторство при преемнике Яноша Жигмонда — католическом князе Иштване Батори — было запрещено, такое положение вещей сохранялось и в течение большей части следующего, XVII века.

Наступление Реформации, попытка протестантизма отстоять свое место в современной культуре, взаимодействие последних по времени культурных течений с тем, что еще сохранялось и давало свои плоды от старой культуры, бесконечные войны и, как следствие, разрывы в плавном течении культурной и духовной жизни страны сделали XVI век чрезвычайно ярким, особенно замечательным периодом в истории венгерской культуры. Его первые десятилетия дали высшие образцы поздней готики в архитектуре и изобразительном искусстве, а также непревзойденные памятники религиозной риторики в жанре католической проповеди. Деревянный скульптурный триптих работы некоего «мастера Павла» в церкви Св. Якуба в Лёче (Левоче), вырезанный между 1508 и 1518 г., поражает не только художественным совершенством форм, но и своими размерами — это самый крупный деревянный алтарь в Европе. Пельбарт Темешвари и Ошват Лашкаи — два великих новатора-католика в области проповедничества начала века, — оставили после себя проповеди, которыми духовенство пользовалось в течение почти всего столетия и влияние которых на венгерское общественное сознание трудно переоценить, не говоря уже о видных деятелях, воспитанных на их слове. Каждый четвертый из 46 литературных сборников на венгерском языке, составленных и переписанных в монастырях за этот период, датируется первым десятилетием после битвы при Мохаче.

Ренессансный гуманизм в Венгрии не умер вместе с королем Матьяшем. Напротив, если прежде дворянство, вкусы которого были еще довольно деревенскими, считало транжирством расходы Матьяша на культуру, теперь оно само возжаждало красоты и совершенства, признав за гуманистической ученостью способность трезво и критически оценивать современные условия. В этот же период постепенно зарождается культ Матьяша, чья «сильная рука» теперь, после 1526 г., кажется благословением. Историческая судьба Венгрии настолько углубила понимание насущных проблем и настолько обострила чувство любви к родине, что национальное венгерское самосознание удивляет своей зрелостью, неожиданной для столь раннего периода. Кроме того, венгерская трагедия анализируется гуманистами с помощью категорий, которые были плодом историографической и политической мысли эпохи Возрождения. Подобно протестантам, гуманисты клеймили грехи венгров, усматривая именно в них главную причину бед. Однако, поскольку сами они были почти лишены набожности и религиозности, грехи эти представлялись простыми дефектами нравственности. Так, например, канцлер и епископ Иштван Бродарич в своем описании битвы при Мохаче подчеркивал честолюбие, эгоизм и развращенность господствующего класса, разлагавшие все общество, подрывавшие его изнутри. Литературные произведения гуманистов, освещавшие проблемы истории, всячески внушали мысль о неразрывности чувства любви к родине и национального самосознания людей: среди низших слоев венгерского населения широкое хождение получили рифмованные повествовательные песни поэта, певца-скитальца Шебештьена Тиноди, в которых изображались подвиги венгерских защитников крепостей в 1541–52 гг. Представители высших сословий наслаждались историческими сочинениями, написанными на безукоризненной латыни и воспроизводящими модели классической историографии. Таковыми среди прочих были сочинения епископа Ференца Форгача и политического деятеля Миклоша Иштванфи.

Как и в случае с Яном Паннонием сто лет назад, именно в лирической поэзии венгерская литература достигла особенных высот. Балинт Балашши стал первым светским поэтом Венгрии, сочинявшим на венгерском языке. Его поэзия, начисто лишенная дидактики или нарочитой искусственности, до сих пор кажется свежее и искреннее творчества многих наших современников. Он, этот солдат из аристократического рода, писал о любви, о галантных чувствах и о глубокой вере в Бога. В его личности жизнелюбие гуманиста сочеталось с изысканной чувствительностью трубадура. Балашши проявил себя также в драме, переведя и адаптировав одну итальянскую пастораль. Получилась «Превосходная венгерская комедия». Однако, в целом, венгерская драматургия того времени оказалась рупором протестантских идей. И поэтому вполне закономерно, что единственной пьесой этого периода, идущей даже в современных театрах, стала переделка шедевра Софокла — «Венгерская Электра», написанная учителем Балашши, лютеранским проповедником Петером Борнемиссой.

Что касается живописи и архитектуры, то век не способствовал их развитию. Роль отсутствовавшего королевского двора не могли сыграть домочадцы и свита князей Трансильвании, пока уже в самом конце столетия, при Батори, не начался период экономического процветания. Если не считать нескольких перестроенных по последним требованиям европейской моды поместий и дворцов, таких, как дворец семейства Переньи в Шарошпатаке, дом семьи Надашди в Шарваре и др., или общественных зданий типа Городского совета или Дома Турзо (оба в Лёче), — итальянские мастера в 1540–50-х гг. в основном занимались фортификационными работами. И поэтому их замки и крепости стали своеобразными и весьма впечатляющими архитектурными памятниками эпохи и стилистики Ренессанса. В первой половине XVII в. широкую известность в качестве меценатов получили магнаты и князья Трансильвании. Они финансировали самые дорогостоящие и роскошные строения, в частности дворцовый ансамбль князя Габора Бетлена в Дьюлафехерваре.

Протестанты имели много общего с современными им гуманистами. Они учились у одних и тех же деятелей Ренессанса предшествующих поколений, учились друг у друга. И, самое главное, подобно гуманистам всех эпох, а также подобно представителям более поздней литературы Просвещения, протестанты появились в такое время и при таких обстоятельствах, что сразу почувствовали себя членами единой европейской семьи духовно и интеллектуально близких людей, испытывавших потребность в поддержании между собой постоянных контактов. Это было особенно важно для тех членов сообщества, кто работал на периферии, вдали от центров интеллектуального развития континента. Паломничество в какой-нибудь из университетов Германии или Швейцарии, в такие города, как Виттенберг, Гейдельберг, Женева или Цюрих, а также визиты в дома выдающихся деятелей Реформации не только давали богатую пищу умам будущих пасторов, но и способствовали установлению личных контактов с этими центрами. В результате создавалась разветвленная информационная сеть, благодаря которой основные события духовного и культурного развития Европы не оставались без внимания даже в самых глухих, отдаленных местечках континента, сколь бы ни были там неблагоприятными и даже враждебными условия человеческого существования, а провинция имела возможность принимать самое непосредственное участие в этом процессе. Латинские памфлеты и теологические труды (summae) Иштвана Сегеди Киша, созданные им в 1560-х гг. в крошечном селении Рацкеве (чуть южнее Пешта — в то время османская провинция), были признаны достойными публикации в Базеле (1585) и стали учебными материалами для протестантских центров Западной Европы.

Возможно, самым значительным вкладом Реформации в историю венгерской культуры стала ее пропаганда национальных наречий и диалектов в качестве языка интеллектуального общения. Эта пропаганда привела к резкому улучшению всей системы школьного образования и к созданию целой отрасли книжной культуры, основанной на печатном слове. Привязанность Лютера к народному языку и словоупотреблению в Венгрии нашла почти мгновенное понимание. Автором первой грамматики венгерского языка, опубликованной в 1538 г., был не кто иной, как Матьяш Девай Биро, «венгерский Лютер». Три года спустя был издан первый полный венгерский перевод Нового завета, хотя перевод всей Библии, выполненный Гашпаром Каролем, священником из Вижоя, был закончен лишь к началу 1590-х гг. И именно этот перевод заложил грамматические стандарты и стилевые параметры, подхваченные протестантской письменностью и ставшие на долгие времена основополагающей нормой венгерского литературного языка.

Все протестантское вероучение уделяло особое внимание развитию и функционированию системы образовательных учреждений всех уровней. Даже в самых бедных приходских школах самых маленьких сел можно было найти превосходных школьных учителей. Причем молодым людям, избравшим специальности священников или педагогов, отныне не было надобности искать высшее образование за границей: в стране уже имелся целый набор хороших лютеранских, кальвинистских и антитринитарианистских колледжей, самыми знаменитыми из которых стали учебные заведения в Папе, Шарошпатаке, Дебрецене, Коложваре и Брашшо (Брашов). Сеть учебных заведений бесперебойно обслуживалась многочисленными передвижными или стационарными типографиями, создававшимися при дворах магнатов или в самих колледжах, а позднее и как чисто коммерческие предприятия, принадлежавшие священникам или бюргерам (например, типографии Иоханнеса Хонтеруша или Гашпара Хелтаи, видных протестантских литераторов). Между 1529 г., когда после эфемерных попыток конца XV в. типографское дело в Венгрии было, наконец, снова налажено, теперь более основательно, и 1600 г. в стране было опубликовано почти 900 наименований книг, из которых примерно 60 % религиозного содержания. Они были рассчитаны на обслуживание не только потребностей образования, но и чисто ренессансной любознательности растущей и изменяющейся читательской аудитории. Организация публичных городских библиотек, к великому изумлению гостей, финансируемых из казны таких городов, как Бартфа (Бардеево) или Эперьеш (Прешов), а также распространение частных книжных коллекций свидетельствуют о появлении знакомого нам типа «читателя»: человека, берущего в руки книгу из чистой любознательности, подобно тому как политик знакомится с изданием по астрономии, бюргер — со справочником по артиллерии, магнат — с теологическим сочинением, а все вместе в Венгрии XVI в. — с изданиями, публикующими карты и атласы новых, только что открытых районов земного шара. И, наконец, следует сказать о тех серьезных экономических предпосылках, без которых создание массовой книжной культуры было бы совершенно невозможно: «обычной книгой» во времена Матьяша считался иллюстрированный рукописный сборник, стоимость которого равнялась целому состоянию, а всего столетие спустя печатное издание Гомера можно было купить на рынке по цене, равной стоимости килограмма мяса или галлона вина.

Растущий престиж венгерского языка и его шлифовка не означали упадка латинской грамотности. Напротив, имеются свидетельства того, что латынь в этот период получает довольно широкое распространение в Венгрии именно как разговорный язык, и это несмотря на то, что в период турецкого ига латынь перестала играть роль общегосударственного языка — парламентские заседания и законодательство Трансильвании стали вестись на венгерском языке, он же стал использоваться в качестве средства общения между властями и населением в провинции Османской империи, а также между всеми нижними уровнями управления начиная с комитатов во владениях Габсбургов. Образованные люди обычно владели латынью, которая оставалась основным средством общения с иностранцами. Без знания этой венгерской ситуации совершенно непонятным представляется то удивление, с каким Сепши, упоминавшийся в самом начале главы, обнаружил в 1620 г., что на лондонских улицах трудно найти человека, говорящего на латыни. Напротив, английский путешественник Эдвард Браун, посетивший Венгрию поколение спустя, был изумлен тем, что венгры очень хорошо владеют латинским языком, причем не только дворяне и воины, но также кучера и паромщики вполне свободно на нем говорят. Сходные наблюдения содержатся и в отчетах миссионеров-иезуитов, присылавшихся в Венгрию во все возраставших количествах с тех пор, как архиепископ эстергомский Миклош Олах впервые пригласил их в 1562 г. (впрочем, свидетельства их могли быть необъективными, оправдывающими неспособность самим выучить венгерский язык).

Католицизм долгое время не мог справиться с тем потрясением, какое он пережил в результате лавинообразного наступления Реформации. Лишь только в начале XVII в. он сумел перейти в контрнаступление. В Трансильвании и в османской провинции кальвинизм так и остался религией большинства, тогда как в Венгерском королевстве Габсбургов к 1660 г. католицизм, в общем и целом, восстановил свои позиции. В этот начальный период Контрреформации процесс шел в основном без прямого вмешательства Вены, которая, по общему мнению, стала играть роль одного из форпостов католической веры, и с меньшим применением насилия, чем где бы то ни было еще (меньшим даже в сравнении с последующими событиями этого же столетия, когда мероприятия Леопольда I, направленные на укрепление вертикали власти, сопровождались физическим насилием над протестантами в Венгрии). Рекатолизация, скорее, обусловливалась тем, что высшие венгерские сословия, достигнув компромисса с правительством Габсбургов после первого антигабсбургского движения, возглавленного Иштваном Бочкаи в 1604–06 гг. (см. ниже), пришли к убеждению, что дух противоречия, заложенный в протестантизме, для них более не обязателен, тогда как он продолжал возбуждать умы низших классов, вдохновляя их на неповиновение и борьбу. Власть имущих сумели «переубедить». Деятели Контрреформации свои проповеди адресовали в основном магнатам, аристократии и дворянству. Проповеди, которые теперь зазвучали в храмах на живом, понятном венгерском языке и в которых они непременно подчеркивали, что протестантизм сам по себе ненадежен, что в нем заложена внутренняя тенденция к разделению на все более многочисленные учения и конфессии.

Переход нескольких магнатов в старую веру мог способствовать, казалось, сотворению чуда массового обращения. Там, где их личного примера оказывалось недостаточно, они применяли даже силу, особенно по отношению к людям, проживавшим в их собственных владениях. Однако для ускорения процесса возврата к католицизму церкви нужны были необычайно одаренные, тактически гибкие, способные быстро применяться к обстоятельствам деятели. Новая тактика предполагала новые подходы, методы и стили в подаче Слова Божия верующим. Сражаясь с протестантизмом его же оружием, проповедники Контрреформации сделали упор на усилении контактов между пастырями и паствой. В основе этого общения лежал, однако, не совместный поиск религиозных истин, а обоюдное переживание истинной веры. Переживание, которое могло лишь усиливаться проповедью на родном языке и привлечением опыта христианской мистики, но в пределах, доступных пониманию рядовых прихожан. При этом католики стремились использовать все доступные формы эстетического воздействия на умы и души верующих, особенно возможности поэтики барокко. Богатые, пышно украшенные католические храмы, хорошо поставленные процессии и праздники святых значительно сильнее захватывали воображение народа, чем клинически стерильные молельни и обряды протестантов. Все эти новые тенденции обычно ассоциируются с возрождением с середины XVI в. католицизма в основном орденом иезуитов, монастыри которого в скором времени густой сетью покрыли всю Венгрию. Остальные монашеские ордены, будь то старинные францисканцы или павликиане, или же новые вроде пиаристов и капуцинов, также были вдохновлены результатами деятельности иезуитов.

Самым выдающимся деятелем Контрреформации в Венгрии стал кардинал Петер Пазмань, архиепископ эстергомский в 1616–37 гг. Он родился в семье кальвинистов. В детстве был обращен в католичество иезуитами Коложвара, учился в Кракове, Вене и, наконец, в Риме, где его личным наставником был выдающийся богослов неосхоластической школы Роберто Беллармино. Затем Пазмань стал профессором философии в иезуитском Грацком университете. Здесь он написал ряд известных полемических трактатов и заложил основы венгерского варианта богослужения для контрреформированного католицизма, описанного выше. Ключом к успеху для него стала не только огромная теологическая эрудиция, включавшая даже протестантскую богословскую литературу, но и сам стиль, энергичный и свежий. В XVI в. основными создателями венгерской языковой культуры были, безусловно, протестанты. В XVII в. главная роль в дальнейшем упорядочивании и модернизации венгерского языка принадлежала, конечно же, творчеству Петера Пазманя, хотя собственно теоретические разработки венгерской грамматики (принятые по обе стороны религиозных баррикад), создавались такими фигурами, как стойкий кальвинист Иштван Катона, епископ трансильванский, или придворный пастор князя пуританин Пал Медьеши, или самый влиятельный из них — Миклош Мистотфалуши Киш. Однако по популярности и силе воздействия на читателей из современников с Пазманем мог сравниться только его оппонент-кальвинист, ученый и писатель Альберт Сенци Мольнар, который, помимо филологических и лингвистических работ (в 1604 г. он издал первый латинско-венгерский словарь), попытался соперничать с Пазманем в богословских жанрах, создавая столь же проникновенные и простые для понимания проповеди и молитвы, поражающие библейской подлинностью звучания. Его венгерские переводы молитв Кальвина и Буллингера, как и перевод знаменитого кальвиновского «Наставления в христианской вере», помогли венгерской реформированной церкви принять свой окончательный — кальвинистский — облик, а перевод Псалтыри лег в основу венгерской протестантской обрядовости: псалмы хором распевались в церкви по окончании службы.

Хотя в самом начале века особняки аристократии и замки трансильванских князей еще строились и перестраивались в традициях позднеренессансного стиля, вместе с возвращавшимся католичеством в Венгрию проникает барокко, которое вскоре становится здесь господствующим стилем. Это было более, чем удивительно, поскольку королевский двор не мог себе позволить в то время заниматься меценатством, а барокко было дорогим искусством, особенно в архитектуре, ибо требовало размаха, щедрости и роскоши. Роль состоятельных патронов архитектуры выполняли аристократические семейства Задунавья и Верхней Венгрии, построившие для себя величественные особняки и давшие деньги на строительство красивых храмов. Достойны здесь упоминания особняк семьи Баттяни в Бороштьянке (Бернштейн), дворец Палфи в Верешке (Ротштейн) и хоромы семейства Эстерхази в Кишмартоне (Айзенштадт). Два палатина из клана Эстерхази — Миклош и Пал — стали также самыми крупными заказчиками по строительству церковных сооружений. Первый из храмов этого ряда был начат в 1629 г. и строился по образцу знаменитого храма Иль Джезу в Риме. Закончен он был уже после смерти Миклоша в его владениях в Надьсомбате (Трнава) и считается одним из красивейших в Европе. Помимо местных архитекторов, на этих стройках были заняты итальянские и австрийские мастера, многие из которых трудились в Венгрии в течение нескольких десятилетий. Большинство художников, расписывавших алтари в храмах и стены в дворцах аристократов, например, фрески в особняке Надашди в Шарваре, живописующие батальные сцены и героические подвиги Ференца Надашди в битвах с турками, также были иностранцами.

Надьсомбат знаменит не только иезуитским храмом, о котором только что говорилось, но также и университетом, основанным Пазманем в 1635 г. и обучавшим венгерских студентов всем университетским наукам, кроме медицины. Созданием университета и чуть позже, в 1660 г., академии в Кашше (Кошице) инфраструктура системы иезуитского образования в Венгрии была завершена. Ее основой стала сеть гимназий, рассредоточенных по всей стране. Уровень преподавания в этих гимназиях отвечал самым высоким европейским стандартам благодаря единым нормам требований, повсеместно введенным орденом иезуитов. Развивалась также начальная и средняя школа: даже в самых маленьких деревушках и селах были свои школьные учителя, многие их которых имели высшее образование, как католическое, так и протестантское. Протестантские школы и колледжи не обрели столь громкой славы, однако многие из них процветали в течение по крайней мере, одного-двух десятилетий XVII в. С 1650 по 1654 г. в колледже Шарошпатака, например, работал самый выдающийся из педагогов своей эпохи Ян Амос Коменский. В колледже Дьюлафехервара (Альба-Юлиа) преподавало немало немецких профессоров, бежавших от ужасов Тридцатилетней войны. Германия в тот период по-прежнему оставалась главным источником вдохновения для обновленного протестантизма в его борьбе с католицизмом. Так, в середине века венгерские лютеране знакомятся с распространявшимся тогда мистическим течением пиетизма. Определенное влияние на венгерских протестантов оказывал также пуританизм, импортируемый из Англии. Молодые люди протестантской Венгрии часто выбирали для учебы английские и нидерландские университеты (хотя, разумеется, большая часть 5-тысячной армии венгерских студентов, в XVII в. выезжавших за границу для получения образования, училась все же в немецких и польских университетах). Именно поэтому Венгрию XVII в. часто описывают как страну иезуитов и пуритан. Действительно, при отсутствии светской интеллигенции наиболее высокообразованными деятелями страны в то время были представители этих двух групп.

Честь быть венгерским первооткрывателем в области чисто научного, экспериментально-позитивистского мышления, становившегося в Западной Европе XVII в. доминирующим в интеллектуальной жизни, принадлежит крупнейшему представителю венгерской научной мысли Яношу Апацаи-Чере, пуританину, изгнанному из ортодоксально кальвинистского колледжа в Дьюлафехерваре за религиозные воззрения. Апацаи иногда называют первым «современным» венгром. Его инаугурационная речь в Дьюлафехерваре «Изучая мудрость» (1653) была превосходно аргументированной защитой идеи прогресса, основанной на критическом исследовании источников и авторитетов, а его же «Венгерская энциклопедия», опубликованная в том же году, была, в целом, по натурфилософским концепциям картезианской, хотя и не избежала некоторого влияния теоретиков «естественных законов», к тому же в ее социальных и политических статьях заметен интерес автора к идее народного суверенитета и тираноборчеству. В Венгрии у Апацаи тогда почти не было единомышленников. Одним из них можно считать разве что Яноша Пошахази из Шарошпатака, создавшего по схеме Ф. Бэкона свою собственную эклектическую натурфилософию и оспорившего в своей диссертации, защищенной в Утрехте (1654), гоббсовскую концепцию «естественного закона». Эти мыслители изолированно работали в условиях, когда протестантские и католические учебные заведения, по сути, почти ничем не отличавшиеся от немецких учебных заведений и даже от других, расположенных еще западнее, по-прежнему абсолютизировали Аристотелеву схоластику, а самые важные для них темы и принципы политического мышления — солидарность с христианской Европой, привязанность к «национальному» и к «отечеству», понятия государственного блага в противовес политической целесообразности — определялись трагическим расчленением страны на три части.

Мир, война и столетие распада

Естественными следствиями политических перемен, которые произошли в Венгрии в XVI в., должны были стать ее дальнейшее отставание от постоянно прогрессировавшей Западной Европы, а также углубление различий между отдельными частями некогда единого королевства. В последней трети века, однако, эти тенденции встретили сильное противодействие со стороны двух привходящих обстоятельств. И даже возобладав, наконец, в следующем столетии, они не обрели необратимого характера. Во-первых, как мы уже видели, Реформация помогла Венгрии сохранить культурное единство, а также не только поддержать, но и усилить, укрепить связи с западной цивилизацией. Во-вторых, хозяйственная деятельность Европы оказывала противоречивое влияние на венгерскую экономику: ее возможности по долгосрочной модернизации и развитию оказывались все более и более ограниченными, тогда как формирование краткосрочной благоприятной для Венгрии конъюнктуры укрепляло ее внутриэкономические связи и сохраняло ее коммерческие контакты со странами Запада. Такое равновесие сохранялось до тех пор, пока Венгрия не понесла серьезные потери в результате череды войн и эпидемий, которые обрушились на нее на рубеже XVI–XVII вв. Начало всем несчастьям положила Пятнадцатилетняя война (1591–1606). В ходе ее и вплоть до изгнания из страны турок Венгрия потеряла такое количество населения и оказалась настолько опустошенной в экономическом смысле, что достигла, пожалуй, самой нижней точки в своем историческом развитии. Выбраться из этой пропасти и восстановить хотя бы тот хозяйственный потенциал, который страна имела еще сто лет назад, казалось почти нереальным.

Турецкие войны в 1526–68 гг. на удивление мало повлияли на демографию Венгрии в том виде, как она сложилась еще в Средние века. Хотя в период боевых действий многие поля зарастали, а села пустели, они вскоре оживали и заселялись вновь. Венгрию обошел стороной европейский процесс роста населения в XVI в., но благодаря иммиграции балканских славян оно хотя бы не уменьшалось. Традиционно сырьевой характер венгерского экспорта, новая ситуация, сложившаяся в Западной Европе, сокращение посевных площадей и отсутствие прироста населения — все это в сочетании предопределило специфику экономики страны. Значение венгерских рудников уменьшилось в результате ввоза большого количества драгоценных металлов из Нового Света, но рост населения Западной Европы породил беспрецедентный спрос на аграрную продукцию, особенно на продукты питания, как раз тогда, когда отсутствие прироста населения в самой Венгрии привело к уменьшению внутреннего рынка, а сокращение посевных площадей создало практически неограниченную возможность для развития скотоводства. В результате Венгрия оказалась в идеальной ситуации монополиста: удовлетворяя спрос западного рынка, она превратилась в самого крупного в мире поставщика мяса, ежегодно экспортируя в 1580-х гг. до 200 тыс. голов крупного рогатого скота.

Поэтому Венгрия имела огромное внешнеторговое положительное сальдо. Однако существенная часть прибыли оставалась у иностранных купцов, замыкавших торговую цепочку. К тому же успехи венгерского аграрного сектора обусловили консервацию старого способа производства и производственных отношений. Дешевые ткани, продукция металлообработки и ремесленные изделия, в целом, составлявшие основные статьи венгерского импорта, буквально душили местную промышленность, которая и без того находилась в плачевном состоянии. Количество промыслов и специальностей, получивших хоть какое-то распространение в венгерских городах, обслуживавших, как правило, самые элементарные, насущные потребности населения и находившихся в рамках почти уже вымерших в Европе цеховых организаций, составляло от четверти до половины существовавших в городах Германии того времени. Соответственно такой же была в пропорциональном отношении и численность ремесленников среди городского населения Венгрии, если данные по ней сопоставить с демографическими показателями тогдашних немецких городов. Отрасли промышленности, требующие высокой концентрации капитала, такие, как текстильная промышленность или стройиндустрия, имелись лишь в зачаточном состоянии и только в самых крупных городских центрах Венгрии.

В то же время из-за специфики конкретных условий выпасное скотоводство давало счастливую возможность хоть как-то компенсировать неразвитость городского сектора, без которого трудно развивать промышленность и рассчитывать на формирование гражданского самосознания. Находившийся вне рамок феодального производства, основной единицей которого был пахотный земельный участок (sessio) в той или иной степени зависимого земледельца, выпас скотины никак не облагался податями со стороны помещиков, которые предприняли несколько безуспешных попыток взять в свои руки этот вид деятельности, вытеснив из него крестьян и жителей оппидумов. Однако им пришлось удовлетвориться теми огромными прибылями, которые приносила поставка зерна войскам страны. Потом, поскольку выпасное скотоводство является весьма трудоемким занятием, оно, в значительной мере, зависело от договоров с оплачиваемыми наемными работниками, что уже само по себе предполагало некий прообраз рыночных отношений и могло привести к капитализации экономики. Множество крестьян, привлеченных в выпасное скотоводство и прежде не выезжавших за пределы своего округа, теперь вместе со стадами преодолевали значительные расстояния. Это очень расширяло их кругозор, помогало выработке независимого поведения и способствовало восприятию нового. Аналогичное воздействие оказывало виноделие. Раньше центром производства вина была область Срема. Но в начале XVI в. она оказалась под турками, и виноделие переместилось в Тольну и Баранью (Южное Задунавье) и даже, в еще большей степени, в Токай — северный район долины реки Тиса. (Вино даже стало вытеснять скот как главный предмет венгерского экспорта, когда в начале XVII в. экономический спад в Италии и Германии — главных потребителях венгерского мяса — вызвал падение спроса на говядину.) После значительного ухудшения положения, к которому привела крестьянская война под руководством Дожи, казалось, вновь наступили времена, благоприятные для появления самодостаточной прослойки «крестьянской буржуазии». И наконец, поскольку большая часть экспортируемого скота выращивалась на Среднедунайской равнине, захваченной турками, куда немногие западные купцы рисковали соваться, и поскольку сами турки или южные славяне отнюдь не были желанными гостями в Венгерском королевстве, венгерские купцы из вилайета и их люди были необходимым звеном в этой торговой цепи. Но и они не очень любили пересекать границы Османской империи, почему коммерсанты из королевской Венгрии также играли важную роль посредников. В результате Венгрия, несмотря на ее политическое расчленение и множество пограничных и таможенных постов вдоль всех ее искусственных границ, сохраняла свою экономическую целостность, действуя как единый рыночный механизм.

То хрупкое экономическое равновесие, которое все же могло вселять некоторый оптимизм относительно условий существования и будущего страны, поддерживалось миром, наступившим после подписания Адрианопольского договора и просуществовавшим почти четверть века. Но после вновь была развязана война, бушевавшая в течение пятнадцати лет. Конечно, официальный мирный договор между двумя великими державами часто нарушался разного рода вылазками, грабительскими набегами и даже внезапными наступлениями, заканчивавшимися захватом малых замков и крепостей. Причем виновниками постоянной нестабильности в пограничной зоне в основном были турки. И хотя при своем восхождении на австрийский трон Рудольф I (он же Рудольф II как глава империи) горел желанием изгнать турок, Военный совет 1577 г. принял предложение Лазаруша Швенди, командующего войсками Верхней Венгрии, воздерживаться от провокаций и сохранять мир, укрепляя тем временем линию обороны (последнее было исполнено без должной эффективности). Таких же взглядов придерживался Иштван Батори (Стефан Баторий), сменивший в 1571 г. Яноша Жигмонда в качестве князя Трансильвании, а затем, в 1576 г., избранный на польский престол. Он (а в его отсутствие его губернаторы) с помощью Порты обезопасил свою должность от соперников, а затем даже изучал возможности подчинить себе королевскую Венгрию, одновременно укрепляя линию обороны между Трансильванией и Османской империей. Но никто не планировал «войну за освобождение». Самые крупные деятели не догадывались, что со смертью Сулеймана I Османская империя прошла зенит своего могущества, и не горели желанием, по словам венгерского генерала Миклоша Палфи, «вскрывать этот ящик», в котором, как они думали, было полно «ядовитых гадов, всяких паразитов и скорпионов».

И даже тогда, когда в 1591, 1592 и 1593 гг. Хасан, паша Боснии, откровенно нарушая только что возобновленный мирный договор, предпринял многократные попытки захватить крепость Сисек в Хорватии, в результате чего его сильная армия оказалась наголову разбита значительно уступавшими ей по численности войсками Габсбургов, именно император поспешил умилостивить султана богатыми дарами. Но все оказалось напрасно: в августе 1593 г. Мурад III объявил войну и послал великого визиря Синан-пашу, главу стамбульской партии войны, против Венгрии. Бой под Сисеком оказался тем частным эпизодом, который, как спусковой механизм, привел в действие всю военную машину. Мятеж янычар, которые по окончании персидской кампании 1590 г. слонялись без дела и плохо оплачивались, заставил почти обанкротившуюся Порту пообещать им новые завоевания и добычу. Этот удар, впрочем, диктовался и пониманием того, что Габсбургам удалось укрепить свое положение в Центральной Европе.

Война для Османской империи началась успешно. Синан захватил не только Сисек, но и важные крепости в Задунавье, такие, как Веспрем и Палота. Однако планы, отложенные в 1577 г. Военным советом на потом, теперь достали с полки. Основой новой стратегии стали наступательные действия в зимнее время, которое турками обычно рассматривалось как не вполне подходящее для ведения войны и в течение которого они старались лишь удерживать то, что было захвачено летом огромной экспедиционной армией, присылаемой в Венгрию из Турции лишь на один сезон. Иными словами, совет хотел использовать то обстоятельство, что зимой турецкие боевые части находились на крайнем пределе своего «радиуса действия»: боеспособность армии Османской империи в периоды крупных кампаний зависела от личного участия султана и от той армейской группировки, которую он приводил с собой из Турции. Однако султан никогда долее, чем с весны до осени, не покидал своей резиденции. Впервые со времен битвы при Мохаче армия королевской Венгрии оказалась способной перейти от обороны к наступлению и отбила у турок относительно небольшой, но территориально цельный район за зиму 1593–94 гг. После победы под Ромханем в ноябре войска Палфи заставили противника вывести гарнизоны из большинства крепостей в комитате Ноград.

Эти неожиданные успехи весьма способствовали возрождению идеи антитурецкой коалиции у христианских держав, что было крайне необходимо, поскольку стоимость войны равнялась 6 млн. форинтов в год. Начиная с 1594 г. римский папа Климент VIII собрал фонд (около 3 млн. форинтов за 10 лет), а несколько позднее организовал еще итальянские вспомогательные войска в поддержку Венгрии. Тонкой дипломатией он также сумел добиться от Франции вынужденного нейтралитета по отношению к Габсбургам. Имперское, австрийское и богемское дворянство и другие сословия также основательно раскошелились на войну, хотя до Венгрии в реальности дошло менее половины суммы в 13 млн. форинтов, утвержденной парламентом империи. Но что было еще важнее, так это выход румынских княжеств и Трансильвании из турецкого лагеря и присоединение их к «Священной лиге». В отсутствие Иштвана Батори Трансильвания сначала управлялась его племянником воеводой Криштофом, а затем советом княжества от имени сына Криштофа — Жигмонда, который после смерти своего отца в 1581 г. был избран князем, еще не достигнув совершеннолетия. Человек несомненных талантов, но при этом очень неуравновешенный, Жигмонд Батори, обретя в 1586 г. все полномочия княжеской власти, установил связь с воеводой Валахии Михаем Витязулом и с воеводой Молдавии Ароном, чтобы свергнуть турецкое господство и разгромить «османскую партию» внутри самой Трансильвании. В январе 1595 г. он также заключил мирный договор с Рудольфом. Помимо военной взаимопомощи, по этом договору Батори брал в жены герцогиню Марию Кристину Габсбург и признавал все условия Шпейерского соглашения 1570 г.

Последующие военные события показали, что в результате всех этих действий силы двух империй уравнялись и что турки не имели более подавляющего превосходства. Однако это вовсе не означало, что перевес оказался на другой стороне. Боевые действия велись с переменным успехом, и война становилась затяжной. Летом 1594 г. попытка эрцгерцога Матвея (Матьяша) взять Буду провалилась уже под стенами Эстергома, тогда как Дьёр, который считался ключом к Вене, пал под ударами войск Синана. В 1595 г., когда Порта оказалась вынужденной вести войну на два фронта, королевская армия наконец-то взяла Эстергом. Батори захватил укрепления в долине Марош и, объединившись с силами воеводы Михая, выиграл большое сражение при Джурдже в низовьях Дуная. Кампания 1596 г., которую лично возглавил новый султан Мехмед III, вновь оказалась за турками. Они взяли Эгер и, переломив поначалу неудачно складывавшийся для них ход сражения, разбили войска Батори и эрцгерцога Максимилиана в трехдневной битве при Мезекерестеше, которую можно считать одной из самых великих битв XVI в. В 1597 г. «Священная лига» безуспешно пыталась захватить Темешвар и Дьёр, хотя последний был легко взят в следующем году в результате неожиданной атаки Палфи. Последовавший за этим штурм Буды оказался неудачным, как и новые попытки взять венгерскую столицу в 1602 и 1603 гг. Если не считать нескольких крепостей, захваченных турками на более или менее длительное время, таких, как Эгер (1596) и Канижа (1600), ставшая центром четвертого вилайета на территории Венгрии, успехи обеих сторон, в целом, ограничивались тем, что одни и те же укрепленные пункты переходили на протяжении войны из рук в руки.

Первоначальное воодушевление сменилось глубоким разочарованием, обостряемым огромными человеческими жертвами и материальными разрушениями, приносимыми войной. На территориях передвижения войск таких, например, как Среднедунайская равнина, по которой турецкая армия маршировала всякий раз в очередные свои кампании, в комитатах, по которым проходила задунайская линия обороны, в части земель Верхней Венгрии севернее Дуная и в некоторых районах Трансильвании в податных ведомостях регистрировалось сокращение дворов на 60–70 % от того, что было до начала этой войны. Крушение надежд и планов порождало чувство горечи, мешавшее эффективности совместной антитурецкой деятельности как внутри страны, так и за рубежом. Со вздорностью характера Батори, самого слабого звена лиги, связан первый кризис. Отрекшись в 1598 г. от престола в пользу Рудольфа в обмен на герцогские владения в Силезии, он вскоре передумал и вновь занял трон Трансильвании, чтобы снова оставить его в 1599 г. На сей раз под давлением Польши он был заменен его племянником, кардиналом Андрашем Батори, который хотел вновь вернуть Трансильванию Порте. Желая воспрепятствовать этому, валашский воевода Михай, ободряемый Веной, вторгся в Трансильванию, разгромил Батори и был назначен Габсбургами правителем княжества. В 1601 г. Жигмонд Батори в последний раз появляется на политической сцене. Его снова избирают князем, но войска воеводы Михая и габсбургского генерала Джорджо Басты его изгоняют. После битвы наемники-валлоны убили воеводу Михая, и правителем беспокойной Трансильвании стал сам генерал. Он организовал здесь настоящий террор. Голод, охвативший все княжество, сопровождался массовыми преследованиями протестантов, неслыханными грабежами и истреблением местного населения, невообразимыми выкупами, которыми облагались города, все еще сохранявшие какие-то признаки былого процветания.

Временное согласие, к которому пришли дворянство и двор ради мобилизации всех сил королевской Венгрии на войну, также расстроилось из-за безрезультатности усилий. Даже до начала войны отношения между ними были напряженными, потому что Королевский совет стал терять свое значение и на влиятельные посты в венгерскую администрацию все чаще и чаще назначались иностранцы. Теперь, когда иностранные займы доставались со все более возрастающими трудностями, казначейство двора решило покрыть финансовый дефицит за счет дворянства, которое, по мнению чиновников, недостаточно пожертвовало на войну. Против нескольких магнатов были возбуждены уголовные дела с целью востребовать с них недоданные налоги. Те, кто оказал сопротивление, были приговорены к смертной казни и конфискации имущества как виновные в государственной измене. Особенно оскорбительным был процесс против верховного судьи Иштвана Иллешхази, стареющего магната, который (подобно некоторым другим обвиняемым) был твердым сторонником двора. Вместе с указом, добавленным к пакету законов, принятых парламентом в 1604 г., и запрещавшим отныне законодательному собранию обсуждать какие бы то ни было религиозные вопросы, все это казалось скоординированным наступлением на те права, которые дворяне и сословия сумели отвоевать для себя у двора после сражения при Мохаче.

Ситуация взорвалась, когда в октябре 1604 г. Джакомо Бельджойозо, главный капитан Верхней Венгрии, атаковал укрепления магната-кальвиниста Иштвана Бочкаи в комитате Бихар. Бочкаи всегда был одним из самых преданных сторонников прогабсбургской политики в Трансильвании, однако за последнее время его отношения с двором подпортились из-за недоданной им суммы налогов, к тому же его потом обвинили в заигрывании с турками. Оказавшись под силовым давлением, Бочкаи решил оказать сопротивление. Сначала он заручился поддержкой гайдуков — бойцов нерегулярных резервных армейских частей, обычно набиравшихся из погонщиков скота или же из обездоленных войной крестьян. Одержав небольшую победу, Бочкаи обеспечил себе массовую поддержку. Города и крепости открывали перед ним ворота. И хотя его плохо организованные войска без конца терпели поражения, габсбургский военачальник Джорджо Баста, которому было предписано выступить против него, оказавшись во враждебном окружении, смог лишь медленно отходить на запад. 21 февраля 1605 г. Бочкаи был избран князем Трансильвании. Через два месяца сословное собрание Верхней Венгрии провозгласило его также князем Венгрии, и хотя магнаты Задунавья сохранили верность Габсбургам, он даже начал подумывать об объединении под своим скипетром двух доменов и обратился к Порте с ходатайством о короне.

Видимо, захват турками Эстергома осенью 1605 г. обозначил опасность, таившуюся в союзе с Османской империей, а кроме того возымели действие разумные советы Иллешхази и других, осознавших, что Габсбурги все еще совершенно необходимы для поддержания обороны, и предложивших компромиссы. Во всяком случае, Бочкаи изменил свое решение. В ноябре он принял от Порты корону, но лишь как персональный подарок, а не в качестве символа власти, и начал переговоры с королевским двором, а именно с эрцгерцогом Матвеем, которому очень нужна была поддержка венгерского дворянства, чтобы низложить Рудольфа, своего умственно отсталого брата, который к тому времени уже много лет проживал в полном уединении у себя в легендарном Пражском граде, отдаваясь своей страсти к алхимии, оккультным наукам и искусствам. Договор, подписанный в Вене 23 июня 1606 г., потребовал от Габсбургов соблюдения прав протестантов, назначения палатина, пост которого был вакантным в течение нескольких десятилетий, воздержания от назначения иностранцев на важные должности в венгерской администрации и от незаконного привлечения [11] органов правосудия. Бочкаи, который тем временем отплатил гайдукам за помощь, предоставив им почти 10 тыс. земельных наделов с многочисленными привилегиями, был утвержден в качестве князя Трансильвании.

В мирном договоре, которым завершилось первое антигабсбургское движение венгерского дворянства на условиях в высшей степени для него благоприятных, также оговаривалась необходимость окончания войны с турками. Порта под давлением восстания в Анатолии и боевых действий в Персии уже многократно с 1599 г. выражала желание заключить мир. Теперь, когда восстание Бочкаи лишило империю Габсбургов остатка сил, ситуация созрела окончательно. Мирный договор, подписанный 11 ноября 1606 г. в Житватороке, сохранял статус-кво (т. е. Габсбурги оставляли за собой малые территориальные приобретения, завоеванные в самом начале войны, а туркам отдавали Эгер и Канижу). Вместо ежегодной дани император теперь выплачивал только одноразовую компенсацию в размере 200 тыс. форинтов и признавался во всех отношениях равным султану. Кроме того, Порта, согласившись, что венгерские землевладения на границах ее завоеваний освобождены от турецких налогов, не смогла запретить венгерского налогообложения на землях своей провинции. Очевидно, султан отказался от своих претензий на абсолютную власть над всей Венгрией.

Во многих отношениях мирные договоры просто узаконили положение, казавшееся неизменным к концу войны, ужасающие последствия которой для населения и материальной культуры страны трудно преувеличить. Вплоть до конца XVI в. все потери и разрушения, причиняемые турецкой оккупацией, представлялись восстановимыми. К концу долгой войны стало совершенно ясно, что Венгрия никогда не станет тем, чем могла бы стать, при определенных оговорках, по своим потенциальным возможностям. В отличие от прежних кампаний, большие войсковые соединения турецкой армии теперь не возвращались домой, а оставались в стране на период всей войны. Среди них были и вспомогательные татарские части, отличавшиеся особой жестокостью и ко времени подписания мирного договора опустошившие территории своего пребывания. Система прежнего расселения жителей пришла в полный упадок. Разрушенные деревни и села не восстанавливались. Население страны резко уменьшилось, и то, что не смогла сделать война, было довершено повторявшимися эпидемиями чумы, которая, вспыхнув впервые в 1620 г., в течение полувека оставалась эндемической для Венгрии.

Вместе с окончанием аграрного бума и последующим резким падением доходов от основных статей венгерского экспорта, которое и при нормальных условиях могло бы вызвать очень большие трудности, война привела к экономическому упадку и к исчезновению торгово-производственных групп населения, которые столь энергично формировались в течение предшествовавших десятилетий. Теперь они не могли конкурировать не только с компаниями-монополистами, финансируемыми из государственной казны, но и с «греческими» купцами, приезжавшими из Османской империи с куда более скромными капиталами. Таким образом, важный или, пожалуй, самый многообещавший путь модернизации социальной структуры Венгрии оказался, в значительной мере, заблокированным. Крестьянину, чтобы выбиться в люди, оставался только один путь — войти в привилегированное сословие либо купив за умеренную плату патент на дворянство, либо выслужив его на воинском поприще в гарнизоне или же подразделении гайдуков. Вследствие этого тенденция к излишней многочисленности дворянства при слабой развитости «средних сословий», и прежде наличествовавшая в венгерском обществе, в XVII в. только усилилась, оказав очень глубокое и долговременное воздействие на господствовавшую систему ценностей.

С демографической точки зрения последствия войны оказались необратимыми. Это относилось не только к численности и плотности населения, но и к его этническому составу. Средневековое Венгерское королевство было многонациональной страной, где почти 20 % граждан не являлись венграми. Большинство его этнических меньшинств проживало на окраинах государства, тогда как центральные регионы были почти исключительно венгероязычными. Однако именно центральные регионы оказались основным театром военных действий, и, следовательно, этнический баланс начал меняться в пользу других национальностей: словаков на севере, румын на востоке, сербов на юге. Образовалось пестрое смешение культур. Примесь православных элементов к римско-католическим, а также наличие протестантского субстрата имели куда более определяющее воздействие на общий облик венгерской культуры, чем несколько заимствованных турецких слов, какие-то блюда из турецкой кухни, здания бань и мечетей, оставленных турками. Однако все эти приобретения имели следствием такие противоречия, которые оказались неразрешимыми с наступлением Нового времени. Все предпосылки возникновения проблемы национального самосознания в Венгрии в период становления национальных государств в Центральной и Восточной Европе были заложены в столетие распада страны, которое началось с Пятнадцатилетней войны.

Мирные договоры закрепили политическое разделение Венгрии. С этим надо было считаться и, по трезвом размышлении, признать, что ситуация носит долговременный характер. И следовательно, необходимо было искать положительные стороны даже в этой суровой реальности. Политический опыт, накопленный за годы войны, показал, что у венгерской элиты из различных провинций имелся хоть и труднореализуемый, но все-таки шанс успешно балансировать между двумя великими державами. Габсбурги способны были обеспечить королевской Венгрии необходимую внешнюю поддержку, чтобы сдерживать экспансию Османской империи. В то же время Трансильвания могла, в случае необходимости обратившись за помощью к Порте, помешать Габсбургам проводить в королевской Венгрии политику удушения венгерского дворянства. Такой расклад редко поддерживался осознанно. Мешали различия в политических взглядах, враждебность и взаимная подозрительность обеих сторон, разделенных внутренней границей. В результате венгерские политики часто сбивались с этого очень узкого пути, что имело печальные последствия.

Договоренности 1606 г. поначалу казались непрочными. Император Рудольф все еще мечтал в своем пражском уединении об изгнании турок и наказании зачинщиков восстания Бочкаи. Однако в начале 1608 г., когда уже прошло больше года и гайдуки, не желая сражаться на стороне Рудольфа против венгерского дворянства, стали проявлять недовольство, был созвано государственное собрание. Венский мирный договор на нем был ратифицирован, а религиозные разногласия улажены под председательством эрцгерцога Матвея. Эрцгерцог также нашел у венгерских представителей поддержку своей идее насчет отречения его брата. Рудольф, столкнувшись с единой позицией австрийских, моравских и венгерских сословий, действительно передал Матвею власть над этими землями (сохранив за собой престол Богемии до 1611 г. и титул императора вплоть до своей смерти в 1612 г.). Ценой, которую Матвей заплатил за корону, была реставрация корпоративной системы власти почти в полном объеме, как это было при Ягеллонах сто лет назад. «Предвыборные законы» 1608 г. лишали монарха единоличного права объявлять войну или мир без согласия национальных собраний. Палатин был уполномочен целиком и полностью заменять монарха в его отсутствие. Один из законов увековечил довольно важное завоевание предшествующего века: создание отдельной палаты в парламенте для группы наследственных баронов, появившихся при Фердинанде I (группы, куда входили магнаты с титулами графов и даже герцогов империи, что лишь подчеркивало исключительность их заслуг). На том же заседании парламента короля обязали отвечать за снабжение крепостных гарнизонов, попросив его удалить иностранных наемников и назначать офицерами только венгров. Ему не дозволялось в будущем издавать хартии, гарантирующие самоуправление городам, а законодательство, регулирующее свободную миграцию крестьянства, было отдано на усмотрение администрации комитатов. Однако представительство сословий не было достаточно сильным и не ставило перед собой вполне ясных целей, чтобы на деле иметь возможность ограничивать власть правительственных чиновников.

Ситуация в Трансильвании оставалась в высшей степени нестабильной в течение нескольких лет после подписания мирных договоров. Бочкаи умер в конце 1606 г., а его заместитель и преемник Жигмонд Ракоци был смещен в марте 1608 г. Габором Батори с помощью гайдуков. Привлекательный и эксцентричный гуляка и вольнодумец Габор, по характеру очень похожий на последнего князя из известной династии, за пять лет правления ухитрился растерять почти всех своих сторонников как внутри, так и за пределами Трансильвании. Большинство из его инициатив не были результатом тщательно обдуманных и взвешенных планов. Он начал свое правление, унизив магистраты гордых саксонских городов Надьсебен (Сибиу) и Брашшо (Брашов). В 1611 г. атаковал Валахию, чтобы восстановить трансильванскую гегемонию над румынскими княжествами, чем вызвал приступы гнева как в Порте, так и в Польше. Батори пережил несколько заговоров, часть из которых планировалась в королевской Венгрии, пока, наконец, его бывший советник Габор Бетлен не сменил его при поддержке Османской империи.

Должно было пройти какое-то время, чтобы забылись некоторые подробности восхождения Бетлена на престол, особенно после того, как в 1616 г. ему даже пришлось осаждать своих собственных солдат в крепости Липпа, чтобы передать ее, как он и обещал, туркам за оказанную ими помощь. За год до этой осады он был со скрипом признан Веной, теперь же его сразу объявили там предателем и даже подержали неудачную попытку одного из претендентов убрать его силой. Тем временем, однако, необычайные организационные способности и политический гений Бетлена стали оказывать свое воздействие на Трансильванию. Его личность и достижения часто сопоставляют с образом Матвея Корвина, и он, несомненно, в чем-то был похож на первого короля Венгерского Ренессанса. В случае с Бетленом вполне уместно говорить о «венгерском Макиавелли», поскольку это не будет анахронизмом с собственно исторической точки зрения. Выходец из дворянской семьи среднего достатка, вынужденной покинуть комитат Темеш из-за прихода турок, Бетлен не приобрел мировоззрения магната даже тогда, когда стал советником князя, а затем сам стал князем. Для этого венгерского государственника par excellence[12] добродетель как таковая определялась исключительно способностью человека воспользоваться теми благоприятными обстоятельствами, которые предоставляются ему судьбой, во имя осуществления исторической необходимости. Концепция политической мудрости в том виде, как она разрабатывалась Макиавелли, прекрасно согласовывалась у Бетлена с его кальвинистской верой в предопределение.

Бетлен почти не менял существовавшую систему организаций и институтов. Он удовлетворялся тем, что смог полностью воспользоваться весьма обширными прерогативами княжеской власти в Трансильвании. Он покончил с кровавыми разборками, заменил неуправляемых гайдуков регулярно оплачиваемой армией (в действительности, в значительной мере, набранной из тех же гайдуков и секеев). Опираясь на группу помощников, подбиравшихся очень умело, он был безжалостен при сборе княжеских податей, и в результате годовой доход казны взмыл к концу его правления до беспрецедентного миллиона форинтов. И хотя Трансильвания в течение Пятнадцатилетней войны, возможно, потеряла не менее половины своего населения, экономически она все же пострадала меньше других частей Венгрии, а хозяйственно-финансовая политика Бетлена укрепила ее внутренний рынок и положение Трансильвании в европейской экономической системе. С одной стороны, была сохранена самодостаточность страны. С другой, поскольку соседние румынские княжества были сельскохозяйственными житницами Османской империи, они сами нуждались в продукции трансильванской промышленности, способствуя ее развитию. Кроме того, Трансильвания оставалась важным посредником в товарообмене между Европой и Османской империей.

Опираясь на эти экономические достижения, Бетлен уделял много внимания культурному развитию Трансильвании и особенно княжеского двора в Дьюлафехерваре — единственного из оставшихся в Венгрии институтов монаршей власти. «Здесь нет ничего варварского!» — воскликнул посланник одной из западных стран в 1621 г., не сумев скрыть своего изумления. Княжеский дворец, разрушенный во время войн, был перестроен в величественной манере итальянскими архитекторами и скульпторами. Они обильно украсили его фресками, лепными потолками, фламандскими и итальянскими гобеленами. Различные невероятно экзотические предметы его убранства, балы, театральные постановки, музыкальные концерты, проводившиеся в его стенах, равно как и учтивость придворных манер, соответствовали всем высшим представлениям об изысканности, господствовавшим в те времена. Бетлен поддерживал идею зарубежного образования, но одновременно в 1622 г. объявил о создании в Дьюлафехерваре колледжа на базе кальвинистской школы и принял несколько прославленных немецких профессоров, искавших убежища от ужасов Тридцатилетней войны. При Бетлене Трансильвания стала одним из процветающих центров европейской историографии, которая благодаря таким ученым, как Иштван Самошкези, Гашпар Бойти Вереш, Янош Саларди и др., разорвала последние узы, все еще связывавшие ее с церковным диктатом.

Во время правления Бетлена, принимавшего участие в Тридцатилетней войне, крошечное, периферийное княжество Трансильвания вдруг явным образом обрело международное стратегическое значение. Элита Трансильвании, состоявшая в основном из венгров, проявляла глубокий, встречающий ответное понимание интерес к делам своих соплеменников из королевской Венгрии, которые из-за Габсбургов сами стали важным фактором баланса сил в европейской политике. Габсбурги, со своей стороны, не очень-то желали распрощаться с давними претензиями на господство в Трансильвании. Если к этому добавить то обстоятельство, что даже среди католических монархов были склонные, как Иштван Батори, к идее религиозной свободы, то не удивительно, что Трансильвания в международном плане могла стать идеальным, расположенным прямо в тылу врага, союзником протестантских сил или держав антигабсбургской коалиции. Бетлен ясно видел подоплеку всего этого и, восстановив в государстве законность, порядок и экономическую стабильность, лишь дожидался подходящего случая, чтобы приступить к реализации своей политической мечты — воссоединению Венгрии и, быть может, даже реставрации «империи» времен Матьяша I.

Благоприятная ситуация сложилась в результате восстания богемских сословий против Фердинанда, возведенного на престол в 1617 г. вместо болезненного Матьяша и преступившего при этом клятву. Нарушив законы страны, он организовал яростную кампанию Контрреформации. Восстание началось 23 мая 1618 г. К этому времени Фердинанд II уже стал также и королем Венгрии. Некоторое время спустя именно венгерские протестанты установили связь между богемскими повстанцами и князем Бетленом. Сословия Богемии полностью поддерживали их первоначального кандидата — Фридриха V, лидера немецкого протестантского союза. Однако первым из монархов Европы против Габсбургов выступил Бетлен. Его наступление осенью 1619 г. оказалось настолько сильным, что, взяв Верхнюю Венгрию, он смог объединить свои силы с богемской и моравской армиями и пойти на штурм Вены. И хотя затем Бетлен был вынужден отойти, последовавший мирный договор был в высшей степени для него выгодным. Он сохранил за собой все занятые во время наступления территории. Более того, венгерское государственное собрание 25 августа 1620 г. низложило Габсбургов и объявило Бетлена королем Венгрии. Сам Бетлен считал этот шаг преждевременным. Блистательная Порта могла бы дать согласие на его восхождение на венгерский трон только в том случае, если бы он покинул Трансильванию. Он на это не пойдет: поменять прочную позицию на перспективу бесконечной борьбы с венгерскими сословиями при непредсказуемом ее результате — сделка хуже некуда. Кроме того, к осени 1620 г. богемское восстание превратилось во всеевропейскую войну. Большая часть сколь-либо значительных государств подержала Габсбургов. Отвлекающие маневры Бетлена оказались недостаточными, а высланные им подкрепления не смогли подойти вовремя, чтобы предотвратить сокрушительное поражение, понесенное богемскими повстанцами 8 ноября 1620 г. в битве у Белой горы. Этим сражением завершилась первая фаза войны. Богемские владения Габсбургов утратили всякое подобие политической автономии.

Этот драматический итог вызвал некоторую пани- ку среди венгерского дворянства, поспешившего в Вену со знаками выражения собственной преданности. Бетлен, даже оставшись один на поле боя, сумел выстоять. Он отбил контрнаступление, дав время всем протестантским силам Европы на реорганизацию, а Трансильвании подарил почетный Никольсбургский (Микуловский) мир (31 декабря 1621 г.). Бетлен отказался от королевского титула и регалий, как и от большей части захваченных им земель, но сохранил герцогские владения в Силезии и семь комитатов в Верхней Венгрии. Важно также отметить, что в этом договоре впервые не было упомянуто о габсбургских претензиях на Трансильванию. Неделю спустя Фердинанд дал слово представителям венгерских сословий, что их привилегии, в том числе и те, что значились в Венском мирном договоре, будут сохранены. Государственное собрание избрало в палатины лютеранина.

Хотя основной театр военных действий затем переместился на территорию Германии, Бетлен продолжал в них участвовать по дипломатическим каналам, лишь в двух случаях использовав свои вооруженные силы. В первый раз, в 1623 г., он выступил в ответ на отказ отдать ему в жены дочь Фердинанда. В 1626 г. он принял участие в войне по просьбе англо-датско-голландского союза. В обоих случаях боевые действия не привели к сколь-либо существенным результатам, и мирные договоры, подписанные в Вене и Пожони, попросту подтвердили положения, достигнутые в Никольсбурге. Политика, проводившаяся Бетленом в 1620-е гг., особенно во время второй военной кампании, не пользовалась уже столь безоговорочной поддержкой у венгерского дворянства. Господствовавшие сословия рассматривали эту политику исключительно как проявление личного честолюбия правителя, лишь слегка прикрываемое риторикой о свободе для протестантов. Скорее всего, они боялись, что любая неудача может лишить их привилегий, тогда как Вена прямо им самим не угрожает. И все же достижения Бетлена были значительными. Он оказался единственным среди участников антигабсбургской коалиции, кто мог похвастаться победами над врагом. Двое из лучших полководцев «Священной Римской империи» — Букуа и Дампьер — пали в битве против него в 1621 г., а третий, Валленштейн, был вынужден отступить перед ним в 1623 г. Сохранив единство и целостность Трансильвании, Бетлен укрепил международные позиции венгерского дворянства независимо от того, поддерживало оно его политику или нет.

Безвременная смерть Бетлена в 1629 г. вызвала легкий кризис власти в Трансильвании. По брачному договору, его непопулярная и политически неопытная жена Екатерина Бранденбургская должна была унаследовать престол Трансильвании. Государственное собрание выполнило это условие, но одновременно назначило брата Габора Бетлена — Иштвана, крайне посредственного политика, опекуном княгини. Свары между ними лишь помогали католической части дворянства королевской Венгрии, возглавляемой палатином Миклошем Эстерхази, интриговать против них с целью присоединить Трансильванию к владениям Габсбургов. Государственное собрание Трансильвании воспрепятствовало этому, отстранив вдову и брата Бетлена от власти и избрав своим князем соратника Бетлена, богатого магната из Верхней Венгрии Дьёрдя Ракоци. Он оказался идеальным преемником: то, что Бетлен получил с помощью своей политической прозорливости и изобретательности, Дьёрдь I Ракоци сумел сохранить благодаря своей осторожности и надежности. Он был менее одарен, чем его предшественник, но, к счастью, сам это сознавал. Золотой век Трансильвании, начавшийся при Бетлене, продлился вплоть до конца правления Дьёрдя I, в значительной мере, из-за самообладания и самодисциплины этого князя. Он сохранил все основные параметры внутренней политики Бетлена, особенно в части системы управления и финансов. В религиозной сфере, однако, он существенно сузил рамки терпимости, все более и более ориентируясь на ортодоксальный кальвинизм. Если Бетлен финансировал перевод Библии, осуществлявшийся иезуитом Дьёрдем Кальди, позволял православным румынам иметь собственного епископа и укрывал анабаптистов, то при Дьёрде I унитарии оказались урезанными в гражданских правах, а еще более радикальные секты, например, саббатариане, подвергались судебным преследованиям и приговаривались к тюремному заключению с конфискацией имущества.

Едва Ракоци оказался на престоле, как протестантские правители принялись натравливать его на Габсбургов. Он, однако, с этим не спешил даже после того, как сумел отбиться от претендента Иштвана Бетлена, с помощью турок в 1636 г. попытавшегося захватить престол Трансильвании. В 1644 г. он, наконец, присоединился к войскам шведско-французского союза, и в результате затяжной кампании, которая велась с переменным успехом, его армия заняла Верхнюю Венгрию и вошла в Моравию навстречу силам шведского командующего Леннарта Торстенссона. По мирному договору, завершившему эту кампанию и подписанному в Линце в конце 1645 г., он вернул семь комитатов Верхней Венгрии, которые после смерти Бетлена были возвращены Габсбургам. Свидетельством международного престижа, завоеванного Бетленом для Трансильвании и сохраненного Дьёрдем I Ракоци, является автограф ее князя, который красуется на мирных договорах, подписанных в Вестфалии (Мюнстер и Оснабрюк) и положивших в 1648 г. конец Тридцатилетней войне.

В том же году Ракоци умер, оставив Трансильванию на вершине экономического процветания и в поле зрения обеих политических партий, на которые была разделена элита королевской Венгрии. Одну из них можно охарактеризовать как «прогабсбургскую», хотя ее сторонники не были предателями, подкупленными дарами и должностями. Ход Пятнадцатилетней войны убедил их, вернее, укрепил во мнении, что основная задача — изгнание турок — невыполнима без опоры на Габсбургов. Поэтому любые попытки противодействовать Габсбургам, как, например, восстание Бочкаи, любые силы, не интегрированные в государственность империи (в частности, гайдуки), рассматривались ими как противоречащие интересам нации, отождествлявшимся у них с собственными интересами. После 1608 г., когда Габсбурги почти всегда соглашались уважать корпоративные привилегии, венгерским дворянам особенно не на что было жаловаться, и между ними и Фердинандом II (а после 1637 г. и Фердинандом III) установилось гармоническое взаимодействие, укреплявшееся по мере того, как они всё активнее стали возвращаться в лоно католической церкви. Они призывали к реформам в военной области и в сфере налогообложения, к сдержанности в отношениях с Османской империей до тех пор, пока Габсбурги не вздохнут свободнее, избавившись от натиска протестантских держав на западных своих границах, и вновь, как они надеялись, повернутся лицом к южным границам своих владений. Поэтому они возмущались вылазками, в период Тридцатилетней войны совершаемыми против Габсбургов Трансильванией, которую они считали форпостом Османской империи, непрезентабельным политическим образованием, где князь обладал чрезмерной, сверхцентрализованной властью. Отсюда та настойчивость, с какой палатин Эстерхази действовал против этого княжества. Вторая партия считала, что, прежде всего, необходимо покончить с иноземным владычеством. Поэтому ее сторонники видели в Трансильвании Бетлена, а затем и Ракоци колыбель, в которой может вырасти вновь объединенная Венгрия. И хотя многих могли увлечь надежды, связанные с восстанием в Богемии и с первоначальными военными успехами Бетлена и, казалось, приближавшие день воссоединения национального королевства, все же в течение большей части данного периода партия эта оставалась в меньшинстве.

Hic Rhodus, hic salta[13] — могли бы сказать депутаты венгерского государственного собрания Габсбургам после того, как Вестфальский мирный договор 1648 г. развязал им руки на западных границах. Фердинанд III, однако, не имел ни малейшего намерения прыгать. Он даже медленным шагом не собирался идти на войну с Портой. Тридцатилетняя война действительно истощила империю Габсбургов. Но ничто не могло убедить могущественную группу в основном католических магнатов, до сих пор занимавших бескомпромиссную прогабсбургскую позицию и объединенных вокруг Пала Палфи, что не пришло еще время исполнить ожидания, томившие их почти полвека. В 1649 г. Палфи был избран палатином. Значительную поддержку в этом ему оказал Жигмонд Ракоци, младший сын покойного князя Трансильвании. В качестве мужа Генриетты, дочери павшего короля Богемии, Жигмонд Ракоци оказался в родственных отношениях с несколькими протестантскими правителями Европы, и резиденция его семьи в Шарошпатаке в Верхней Венгрии превратилась в политический центр, соперничавший с самой Веной. Здесь даже размышляли о возможности создания нового антигабсбургского движения. Однако и Палфи, и Ракоци вскоре умерли, и все надежды венгерской аристократии оказались связанными с братом последнего — Дьёрдем II Ракоци, новым князем Трансильвании. Его поддерживал и Миклош Зриньи, бан Хорватии, один из ближайших сподвижников Палфи. Он был не только талантливым политиком и блестящим военачальником, но и первоклассным лирическим поэтом, автором эпической поэмы «Сигетское бедствие» (1651) о защите Сигетвара, где доблестно сражался и в 1566 г. погиб его собственный прадед. Зриньи также написал значительные труды по военной и политической теории «Храбрый командир» (1653), «Размышления о жизни короля Матьяша» (1656), где в манере Макиавелли анализировал процессы создания национальной армии и национальной монархии.

Поначалу казалось, что Дьёрдь II Ракоци оправдывает возлагавшиеся на него надежды — на престолы Молдавии и Валахии помог сесть претендентам, которых поддерживало бунтовавшее население, и таким образом завоевал политический вес в этих двух румынских княжествах. Лишь следующим своим деянием он обнаружил свойственные ему слабости. Отсутствие опыта и политического здравомыслия, торопливость и упрямство в сочетании с чрезмерным личным честолюбием привели к краху его самого и страну. Его отец обдумывал возможность приобретения польского престола для его брата Жигмонда, когда в 1648 г. умер Владислав IV. Однако польский сейм избрал тогда сына умершего короля Яна Казимира.[14] Дьёрдь II вспомнил об этом, когда шведский король Карл X в 1655 г. захватил Польшу, но, столкнувшись с коалицией государств, в которую вошли империя Габсбургов, Россия, Нидерланды и Дания, призвал к себе на помощь князя Трансильвании, предложив ему польскую корону.

Ослепленный этой перспективой, Ракоци вместе со своими румынскими и казачьими союзниками начал военную кампанию в совершенно неподходящее для нее время — в январе 1657 г. Ему и в голову не приходило, что католическая Польша едва ли с нетерпением ждет осуществления его протестантских миссионерских замыслов. От его внимания ускользнули и те серьезные изменения, которые произошли в Османской империи в результате реформ, проведенных начиная с 1656 г. великим визирем Кепрюлю Мехмедом. Он не обратил внимания на приказ Порты воздержаться от этой кампании. Первоначально его продвижение было безостановочным. В июне 1657 г. он даже взял Варшаву. Однако к тому времени наступление датчан заставило шведского короля увести свою армию, а Польша начала контрнаступление, вступив на территорию Трансильвании. Ракоци добился мира за огромный выкуп в 1,2 млн. форинтов и ринулся домой, бросив на поле боя основную массу своих войск, которые по приказу турок были разбиты татарской конницей. Также по требованию Порты государственное собрание Трансильвании низложило Ракоци, чьи злоключения доказали, что ни далекий король Швеции, ни ненадежные восточные соседи не являются достаточной опорой для правителя княжества, если он решается идти на конфликт с обеими империями — Османской и Габсбургской — одновременно.

Золотой век Трансильвании подошел к концу, но осенью 1657 г. сам Ракоци получил последний шанс от группы венгерских магнатов, в частности Зриньи, палатина Ференца Вешшелени, верховного судьи Ференца Надашди и архиепископа эстергомского Дьёрдя Липпаи. Они помешали Габсбургам напасть на Ракоци во время его польской кампании и сейчас предложили военную помощь, чтобы он восстановил свою власть в княжестве и отстоял себя vis-à-vis с турками и венским двором. Взамен Ракоци должен был поддерживать молодого Леопольда I, только что избранного королем Венгрии, на предстоявших выборах императора. Поскольку французская дипломатия, возглавляемая Мазарини, вела интриги за лишение династии Габсбургов короны «Священной Римской империи», Леопольду нужны были веские аргументы в пользу его непревзойденных достоинств. Положение борца против турок представлялось вполне убедительным доводом. Международная обстановка действительно казалась вполне благоприятной для создания новой антитурецкой лиги. В начале 1658 г. Ракоци вновь обретает власть князя Трансильвании. Ему обещано подкрепление в несколько тысяч солдат армии Габсбургов, и он одерживает ряд побед.

Его возвращение во власть оказалось эфемерным. Вскоре после того, как в июле Леопольд стал императором, он уверил Порту, что отнюдь не собирается нарушить мирный договор, вступившись за Ракоци. Не прошло и месяца, как 120-тысячная турецко-татарская армия напала на Трансильванию, методично опустошая все на своем пути. По масштабам разрушений этот удар намного превзошел последствия Пятнадцатилетней войны, и на территории Венгрии появился пятый турецкий вилайет с центром в Надьвараде, вырезанный из Трансильвании. Ракоци сражался еще в течение двух лет, пока не скончался от ран, полученных в битве под Сасфенешем. К этому времени он по приказу Кепрюлю уже был смещен из князей Акошем Барчаи, в свою очередь, также изгнанным в 1661 г. Яношем Кеменем, некогда служившим офицером у Ракоци. Кеменя поддерживало присутствие в княжестве габсбургских войск под командованием генерала Раймунда Монтекукколи, прибывшего, наконец, за год до этого в Трансильванию. Однако Монтекукколи вскоре вернулся домой, как только Порта ясно дала понять, что не собирается включать всю Трансильванию в состав Османской империи, и выдвинула в князья свою новую марионетку — дворянина Михая Апафи, который был весьма образованным, но совершенно не разбиравшимся в политике человеком. Кемень в июне 1662 г. погиб в битве, и Апафи остался в полном одиночестве на политической сцене Трансильвании, которой после стольких лет хаоса и беспорядка никогда уже не суждено было снова стать «сказочной страной» Бетлена.

В свете той роли, какую играла Трансильвания в течение нескольких последних десятилетий, а также тех ожиданий, которые связывались с ней на будущее, ее крах и особенно соучастие в этом крахе, как тогда принято было считать, самого императора, вызвали в Венгрии на первых порах глубокое недоумение и разочарование. Католики отреагировали на это первыми. Предчувствуя и используя желание Рима вновь вернуться к идее создания антитурецкой лиги, национальный венгерский синод 1658 г. призвал к восстановлению религиозного единообразия в стране как главному предварительному условию укрепления национальной обороны. Начавшаяся таким образом яростная контрреформаторская кампания оказалась «национальной» еще и в том смысле, что местные магнаты, участвуя в разделе имущества церквей, школ, типографий, а также личной собственности тех, кто бежал, делали это с оглядкой на возможность нежелательного появления иностранных иезуитов. Такое наступление католичества предопределило атмосферу, господствовавшую на съездах государственного собрания в 1659 и 1662 гг. Во время первого из них, в ситуации всеобщего разногласия только Зриньи благодаря своему авторитету смог привлечь внимание депутатов к важной теме военной реформы. В 1662 г. даже это не остановило разочарованных делегатов-протестантов. Не сумев привлечь большинство к обсуждению своих несчастий, они покинули съезд. Тем не менее, указы, принятые этим собранием, обнаружили растущее в стране понимание взглядов Зриньи относительно необходимости по-новому подойти к проблеме защиты страны.

Хотя в 1649 г. мир между Габсбургами и Портой был возобновлен еще на 22 года, обычные пограничные набеги и вылазки никогда не прекращались. Молодой Зриньи принимал в них весьма деятельное участие. Одновременно венгерский «феникс века» (к нему самому пристало определение, которое он дал королю Матьяшу) много сил тратил на разработку теории и пропаганду национального возрождения: он клеймил широко распространенные, по его мнению, в венгерском обществе, и особенно среди дворянства, леность и праздность, недоброжелательность, эгоизм и равнодушие к общественным делам. Он призывал сограждан обрести утраченный ими воинственный дух предков и создать постоянную армию на базе дворянства, гайдуков, свободных солдат из пограничных районов и даже из крестьян — армию, расходы на которую должны оплачиваться из налогов, поступавших в казну. Многие пункты этой программы были приняты государственным собранием в 1662 г. Для популяризации этих идей Зриньи сел за свой самый знаменитый памфлет «Целебное средство против турецкого дурмана» (1663), когда новый великий визирь Кепрюлю Ахмед отдал приказ начать новую военную кампанию против Венгрии.

Вооруженные силы Габсбургов под командованием Монтекукколи, который в начале 1662 г. с легкостью оккупировал Венгрию во главе 30-тысячной армии, приобретшей дурную славу по причине своей жестокости, не сумели подготовиться к отражению нависшей угрозы, и турецкие завоевания осенью 1663 г. завершились образованием шестого вилайета на территории Венгрии, к северу от Дуная. Пока император медлил, палатин Вешшелени сам обратился с просьбой к руководству Рейнского союза имперских держав и получил их поддержку. Под нажимом венгерского государственного собрания командующим венгерскими войсками был назначен Зриньи. В этой должности в союзе с войсками империи под командованием Юлиуса Вольфганга Гогенлоэ Зриньи провел очень красивую зимнюю кампанию 1664 г., глубоко проникая на территории Южного Задунавья, давно захваченного турками. Он освободил целый ряд крепостей и сжег мост в Эсеке через реку Драва, нарушив снабжение османской армии под аплодисменты всей Европы. Франция и Апафи выразили ему горячую поддержку и готовность помочь. Затем Зриньи приступил к штурму огромной крепости Канижа, однако Кепрюлю на сей раз объявил раннюю мобилизацию, и осаду пришлось снять. Армия Монтекукколи, получившая приказ вмешаться в ход боевых действий только в случае прямой угрозы Вене, безучастно наблюдала, как турки захватили и разрушили только что возведенную крепость Зриньи («новый замок Зриньи»). Турецкое наступление было окончательно остановлено 1 августа 1664 г., когда объединенные войска христианских государств одержали крупную победу в битве при Сент-Готарде.

И в Венгрии, и за ее пределами было распространено мнение, что сложившееся стратегическое превосходство необходимо использовать для развертывания долгожданной освободительной войны с турками. К великому изумлению общественности, Леопольд I предпочел использовать этот шанс для заключения Вашварского мирного договора. Таким образом, император мог сконцентрировать свои силы на войне против Франции, а Кепрюлю начал войну с Венецианской республикой за обладание островом Крит. Порта сохраняла территории, захваченные ею в прошлом году, а обе договаривающиеся стороны дали обязательство не оказывать поддержки венграм и сообщать друг другу о любых враждебных действиях венгерской стороны. Зриньи, несмотря на свое глубочайшее разочарование и гнев, понял, что ярость, вызванная содержанием венгерского мирного договора, способна перерасти в антигабсбургское восстание лишь с помощью турок. Но такой вариант развития событий запрещался этим же договором. Поэтому Зриньи предпочел продолжить развивать венгерское политическое движение, направленное на медленное, но систематическое восстановление сил и обретение независимости, процесс, который, начавшись с Вестфальского мира, пережил и крах Ракоци, и военное правление Монтекукколи, и турецкую кампанию Кепрюлю. Мысленным взором он видел модернизированное венгерское общество, состоящее из дворянства, исправно платящего налоги, и крестьянства, защищенного государством. Новая Венгрия должна иметь постоянную армию и быть в союзническом договоре с Хорватией и Трансильванией, чтобы совместными усилиями полностью в течение двух десятилетий освободиться от османского ига. Не считая Бетлена, самый проницательный, самый энергичный венгерский политический деятель своего столетия, Зриньи в запасе имел значительно меньше времени, чем того требовали его далекоидущие планы: через три месяца после подписания мирного договора в Вашваре он погиб на охоте.

Его соратники, возглавляемые палатином Вешшелени, — архиепископ Липпаи, верховный судья Надашди, брат Зриньи и его преемник в качестве бана Хорватии Петер и Ференц Ракоци (сын Дьёрдя II и зять Петера Зриньи), не желая принимать сложившуюся ситуацию и ощущая собственное бессилие, неспособность что-либо изменить, придали движению конспиративный характер. Они сначала безуспешно попытались найти поддержку у Людовика XIV и Венеции, а затем обратились к Порте, предложив признать верховное владычество Османской империи в случае, если она гарантирует им функционирование венгерской конституции и право свободных выборов, а также не потребует участия венгерских войск в военных кампаниях султана. Это предложение было довольно рискованным: оно могло поставить страну в столь же безнадежное положение, в какое поставил ее много критиковавшийся Вашварский договор, не гарантируя ей даже безопасности перед лицом быстро милитаризировавшейся империи Габсбургов. Ибо заговорщики должны были понимать, что Сент-Готард не был простой случайностью, это был симптом и результат ослабления Османской империи. Местные власти в турецкой провинции уже оказались беспомощными перед набегами венгерских воинов пограничных крепостей. Административная власть на оккупированных землях, в значительной мере, вновь оказалась у «комитатов беженцев» или даже «крестьянских комитатов», спонтанно создававшихся местным населением с целью самообороны и самоуправления. Тенденция развивалась в направлении создания турецко-венгерского кондоминиума, вполне пригодного для существования в условиях чисто формальной зависимости, но все же не снимающего вопрос о целесообразности расчета на державу, не способную защитить страну от Габсбургов.

Весьма прохладный прием в Порте избавил заговорщиков от столь мучительного выбора. Они решили начать свое собственное восстание. То, что самые способные из остававшихся лидеров — Липпаи и Вешшелени — умерли в 1666 и 1667 гг. соответственно, не могло содействовать успеху заговора, и первая попытка поднять восстание в 1668 г. оказалась неудачной: детали плана были сообщены в Вену кем-то из самих заговорщиков. Весной 1670 г. Ракоци возглавил мятеж в Верхней Венгрии, но он не обрел общенационального размаха. На помощь не пришли ни турки, ни западноевропейские союзники (как раз из-за попытки договориться с Портой), и заговорщики сами опять поспешили сдаться на милость венского двора. На сей раз им было в ней отказано: в апреле 1671 г. Петер Зриньи, его шурин Ференц Франгепан и Надашди были казнены. Ракоци избежал этой участи, выплатив огромный выкуп (он был самым богатым магнатом страны) и обнаружив чрезвычайное усердие в отречении от соратников и разоблачении «дурных советников». Еще около двухсот человек проходили в следствии по делу об участии в заговоре.

Наказание виновных не шло ни в какое сравнение с теми репрессиями, которые пятьдесят лет назад были уготованы мятежникам Богемии (в Праге было обезглавлено 27 человек и более 600 приговорено к конфискации имущества после битвы под Белой горой). Несопоставимые размеры восстания и отсутствие какой-либо международной реакции на него не оправдали бы слишком свирепого возмездия, да и военно-политическое положение страны (существование Трансильвании, присутствие турок и усиление корпоративных институтов в предшествовавшие десятилетия) делали попытки полностью лишить государственное собрание самостоятельности практически неосуществимыми. Тем не менее, как и Фердинанд в случае с богемцами, Леопольд заявил, что венгры, не отличающиеся верностью, сами лишили себя прав на самоуправление, что они заслужили приостановки действия их конституции и должны управляться центральным аппаратом по законам и указам империи. Для управления был создан специальный орган — губерниум, состоявший из семи чиновников. Страну заполонили многочисленные немецкие наемники, оплачиваемые за счет немыслимых налогов. Когда эти налоги полностью собрать не удавалось, наемники компенсировали недостачу элементарным грабежом населения, а двор (при горячей поддержке католических венгерских первосвященников) — организацией жестоких преследований протестантов. В 1674 г. около 700 их священнослужителей вызывались на заседания дисциплинарного суда. Среди прочих претензий звучали и обвинения в пособничестве туркам, и 42 самых «упрямых» из опальных священников (т. е. не пожелавших перейти в католицизм или, по меньшей мере, оставивших свои приходы[15]) были проданы на галеры в Неаполь (где два года спустя они были освобождены голландским флотом).

Впрочем, сопротивление населения очень затрудняло процесс конфискации церквей и школ, а без этого было невозможно объявить вне закона все протестантские деноминации. Нельзя было отменить и все основные сословно-корпоративные функции. Не избирался лишь палатин. И что еще важнее: расформировав две трети гарнизонов венгерских крепостей, которые были конфискованы для нужд немецких войск, венский двор, по сути, создал вполне боеспособную силу, которая поддерживала в стране дух недовольства и мятежа. Удаляясь в горы Трансильвании или же в пограничные районы, где они находили поддержку со стороны турок, мятежники первоначально называли себя «скитальцами» (bujdosó — букв, «скрывающиеся»), а затем куруцами-крестоносцами (предположительно, по аналогии с крестьянами-крестоносцами Дожи, хотя происхождение слова kuruc не вполне ясно) и долгое время, начиная с осени 1672 г., были головной болью для габсбургской администрации.

Движение куруцев, испытывавшее серьезные внутренние противоречия, так и не добилось сколь-либо серьезных успехов, пока не получило поддержки от Варшавского договора между Францией, Польшей и Трансильванией (1677). Людовик XIV, встретив отпор на западном фронте со стороны войск императора, предложил весьма заманчивую сумму ежегодной выплаты Апафи, если тот будет помогать скитальцам. Апафи согласился и, полагаясь на группу умных советников, сумел на удивление ловко сохранить равновесие, балансируя, как канатоходец, на противоречиях между Портой и Веной. Кроме того, он привел в порядок финансы княжества и укрепил собственную позицию (действительно, последний князь Трансильвании правил дольше любого из своих предшественников). Однако более всех от Варшавского договора выиграл новый и чрезвычайно талантливый глава куруцев Имре Тёкели — очень молодой и честолюбивый отпрыск богатого семейства, которое относительно недавно обрело статус магнатов. Он навел некоторый порядок в военной организации и в образе жизни довольно неуправляемой массы беженцев — бывших воинов, с готовностью делясь с ними частью своего личного дохода и будучи готовым самому разделить их судьбу. Летом 1678 г. движение Тёкели переросло в боевые действия. В этом году, а также в 1680-м кавалерия куруцев совершала дальние набеги, пройдя всю Моравию и взяв несколько крепостей в Верхней Венгрии. И хотя у куруцев не было хорошо вооруженной пехоты, способной надолго удерживать захваченную территорию, Тёкели приобрел международную известность и все возраставшее число сторонников — «новых куруцев» — среди известных фамилий королевской Венгрии. И Вена, и Порта поняли, что Тёкели стал главной силой Венгрии и что именно с ним необходимо было считаться, а не с Апафи, который с возраставшей ревностью наблюдал за независимыми инициативами своего союзника.

Вена усвоила урок, осознав, что подавить венгерский «бунт» невозможно, и пересмотрела свою политику абсолютистского диктата, проводившуюся ею в течение последнего десятилетия. Губерниум и новая налоговая система были упразднены, признано было право протестантов на собственное богослужение, и на заседании государственного собрания в 1681 г. вновь был избран палатин. Таким образом, было восстановлено разделение власти между сословиями и короной. Куруцы, приглашенные на заседание государственного собрания, участвовать в нем отказались. Для Тёкели более важными представлялись взаимоотношения с турками. Интерес, который Порта проявляла к его персоне, объяснялся тем, что, закончив войну с Россией, Османская империя готовилась к решающей битве с Веной. Несмотря на приказы из Стамбула, Апафи не спешил начинать боевые действия против Габсбургов ни в 1681, ни в 1682 г. Тёкели, напротив, не переставая сражаться с ними, не только женился на вдове Ференца Ракоци Илоне Зриньи, расширив базу своей личной власти благодаря огромным поместьям Ракоци, но и принял от Порты титул князя Верхней Венгрии — четвертой части некогда единого Венгерского королевства — после захвата им осенью 1682 г. Кашши.

Пользуясь свойственными ему энергией и великолепными организаторскими способностями, Тёкели принялся создавать каркас политического сообщества, которое, по его убеждению, сможет заменить одряхлевшее трансильванское и станет хранителем венгерской государственности до полного восстановления суверенной власти. Однако посредственный Апафи оказался более реалистичным политиком, чем блестящий Тёкели. В чем они решительно расходились, так это в оценке баланса сил между империей Габсбургов и Османской империей. И это различие оказалось определяющим. Апафи, тактично отказавшийся принять власть над Венгрией, объединенной с Трансильванией под турецким покровительством, был прав, по крайней мере, в данном конкретном отношении, тогда как Тёкели и все бесчисленные его современники, которые считали, что турки, начавшие военную кампанию 1683 г. не без влияния его личных успехов, разобьют армию Габсбургов, ошибались. Третья турецкая осада Вены оказалась бесславной и стала поворотным пунктом в войне, которая закончилась изгнанием турок из Венгрии, а заодно стерла с лица земли сначала эфемерное государство Тёкели, а затем, несколько лет спустя, и Трансильванское княжество.

Hungaria eliberata?

Изгнание турок и война за

независимость под руководством

Ракоци

К 12 сентября 1683 г. 150-тысячная армия великого визиря Кары Мустафы уже в течение почти двух месяцев осаждала столицу Габсбургов. Однако недавно модернизированные укрепления и отчаянно сражавшиеся защитники выдержали всю бомбардировку и все штурмы. А в этот день политика альянсов, которую Леопольд активизировал в течение последних месяцев, дала наконец свои плоды. Римский папа собственным влиянием удерживал французов от ударов в спину Австрии, а силы империи во главе с Карлом Лотарингским, объединенные с войсками Яна III Собеского, короля польского, равно как и герцогов Баварии и Саксонии, подошли на выручку защитников столицы и нанесли осаждающим сокрушительное поражение. Великий визирь, отступая, отверг предложение о немедленном мире. В результате силы христианских государей, преследуя его арьергард, выиграли еще несколько сражений и взяли Эстергом, расположенный недалеко от Буды. Тогда стало ясно, что столь долгожданный разгром турок, о котором прежде можно было разве что мечтать, стал вполне реальной целью. Императору пришлось приступить к изгнанию турок из Венгрии.

Это решение соответствовало атмосфере всеобщего ожидания, воцарившейся в Европе, на что римский папа отреагировал созданием в марте 1684 г. «Священной лиги» из империи Габсбургов, Польши и Венеции. Леопольд должен был начать наступление против турок в Венгрии, Собеский — на Украине, а дож Маркантонио Джустиниани — в Средиземноморье. Главным военным событием 1684 г. стала безуспешная попытка взять Буду. Усвоив урок, Карл Лотарингский в следующем году основные удары нацеливал на турецкие фланги, включая верхневенгерское княжество Тёкели. К концу 1685 г. большая часть куруцких крепостей перешла в руки Габсбургов (за единственным исключением замка Мункач, который продержался под командованием доблестной жены Тёкели Илоны Зриньи вплоть до начала 1688 г.). Сам Тёкели, который предусмотрительно не участвовал в осаде Вены и воспользовался беспорядками военного времени для расширения собственных владений, в Порте теперь представлялся источником всех бед и несчастий. В октябре 1685 г. он был арестован пашой Надьварада. И хотя вскоре он был отпущен, ему со временем пришлось покинуть Венгрию вместе с турецкими войсками. Его особые дарования, которые заставили Порту сделать ставку на него, а не на Апафи, ускорили также его падение, когда карта Османской империи оказалась битой. Его кругозор в отношении европейской политики оказался недостаточным, чтобы почувствовать всю тщетность попытки освободить Венгрию от габсбургского владычества. Но по иронии судьбы именно его трагическая ошибка, совершенная в 1683 г., когда он в борьбе с Австрией решил опереться на поддержку Османской империи, ускорила реализацию второго этапа его замысла — освобождение страны от турецкого ига.

Падение Тёкели также, в значительной мере, сделало возможным реальное участие венгров в военных действиях христианских союзников. В начале войны большая часть боеспособных венгерских войск находилась на турецкой стороне. Это была именно та ситуация, вероятность которой некогда пугала Зриньи, призывавшего к созданию национальной армии с целью избежать вполне предсказуемых последствий освобождения страны от турецкого ига исключительно силой иноземного оружия. В освобождении Буды в 1686 г. приняли участие около 15 тыс. венгерских воинов и не менее 30 тыс. в последующих боевых действиях. Большинство из них в прошлом были солдатами Тёкели. В составе войск союзных держав, которые были оснащены по самому последнему слову техники эпохи европейской военной революции, венгры в основном играли роль вспомогательных родов войск: численность регулярных венгерских полков — гайдуков и гусар — не превышала одной десятой от общей численности армии империи.

Финансово-материальные пожертвования страны в дело своего освобождения в пропорциональном отношении были значительно более весомыми, особенно если учесть скудность ее ресурсов и возможностей после 150 мучительных лет жизни под турецким игом. Во время войны ежегодно от 50 до 70 % расходов на военные нужды собирались в Венгрии, не считая того, что она снабжала местные гарнизоны, что ее магнаты делали личные пожертвования и что граждане обеспечивали союзные войска рабочей силой, необходимой для транспортировки военных грузов и боеприпасов, для строительства бастионов и выполнения различных земляных работ, подвергаясь при этом дополнительному налогообложению на нужды армии, потребности которой постоянно превышали суммы всех поборов. В XVII в. бесчинства и зверства нищих солдат и жадных офицеров были обычным явлением. Положение Венгрии в данном отношении было особенно тяжелым, поскольку здесь все меры, обычно применяемые властями для защиты населения и его имущества, оказались совершенно неэффективными. Один только оппидум Дебрецен, в котором на зиму 1686 г. были расквартированы войска генерала Антонио Караффы, выплатил в качестве выкупа почти миллион форинтов, т. е. сумму, превышавшую совокупный взнос на войну с турками трех самых богатых регионов Германской империи. Год спустя Караффа взял город Эперьеш, где организовал военно-полевой суд и по вымышленному обвинению в пособничестве Тёкели приговорил 24 дворян и горожан (все они были состоятельными протестантами) к смерти и конфискации имущества. По всей Европе поползли слухи об ограблении Венгрии (одновременно, как это ни парадоксально, габсбургская пропаганда также оказывала влияние на умы, изображая Леопольда наследником венгерской государственности и «форпостом христианства», а княжество Тёкели — территорией, захваченной «врагами христианства»). В Венгрии распространилось мнение, что немцы за несколько лет войны содрали с них больше, чем турки за полтора века. Несомненно, это было очень сильное преувеличение. Тем не менее, оно показательно и существенно помогает объяснить тот горький привкус антигабсбургских настроений, который появился в стране к концу войны за освобождение.

Во второй половине 1686 г. война была в полном разгаре, когда объединение армий под командованием Карла Лотарингского в течение двух с половиной месяцев вело осаду Буды. На сей раз штурм увенчался победой. 2 сентября 1686 г. столица Венгрии, представлявшая тогда собой сплошное пепелище, и несколько сотен ее несчастных жителей, отданных решением высокого командования измученным солдатам на трехдневное разграбление и поругание, были освобождены от турок, владевших городом 145 лет. Это событие отмечала вся Европа: от Рима до Амстердама и от Венеции до Мадрида победу праздновали салютом, народными гуляньями и благодарственными процессиями. Это было величайшее европейское достижение века, в которое свою лепту внесли и дипломатия папской курии, и международная банковская система, и польско-немецкий боевой гений, и франко-итальянские военные технологии, и промышленность Венеции, Штирии и Силезии, и солдаты множества разных национальностей, и Венгрия с ее бесчисленными человеческими и материальными потерями.

Наступление продолжалось, и до конца года были взяты также Печ и Сегед, а все завоевания 1686 г. оказались упроченными в результате наглядного триумфа войск «Священной лиги» в битве под Надьхаршанем в августе 1687 г. Эта победа открыла путь к захвату Белграда, честь освободить который в сентябре 1688 г. выпала баварскому курфюрсту Максимилиану Эммануэлю. Весь следующий год войска империи, теперь уже под командованием баденского маркграфа Людовика, вели успешные боевые действия в низовьях Дуная. Многие крепости, все еще удерживаемые турками, в результате столь активного наступления оказавшись отрезанными от основных сил, сдавались или пустели почти без боя (как Эгер в 1687, Секешфехервар в 1688, Сигетвар в 1689 или Канижа в 1690 г.).

В ходе войны Трансильвания также перешла под контроль Габсбургов. В 1684 г. осторожный Апафи воздержался от приглашения вступить в «Священную лигу». Осенью 1687 г. ему ничего не оставалось делать, кроме как принять покровительство императора, несмотря на все усилия сохранить независимость Трансильвании. «Покровительство» предполагало выплату Вене ежегодной дани, по размеру превосходившей суммы, что взимались Портой, тогда как княжество фактически оказалось оккупированным войсками Карла Лотарингского. Ситуация подошла к своему логическому завершению в 1690 г., когда после смерти Апафи Вена отказалась признать его сына законным наследником престола. В ход событий в последний раз попытался вмешаться Тёкели. Султан объявил его князем Трансильвании, и местное государственное собрание утвердило это назначение. Тёкели даже выиграл одно крупное сражение у габсбургских войск, но после оказался в стратегически проигрышной ситуации и был вынужден навсегда покинуть венгерскую землю. Он умер в 1705 г. в Никомедии как изгнанник. 16 октября 1690 г. император издал т. н. «Диплом Леопольда», который определил конституционный статус Трансильвании вплоть до 1848 г.: отныне ею должно было управлять (сначала с помощью нового губерниума, а затем — трансильванской канцелярии) как самостоятельной провинцией Венгерского королевства, но на основании ее собственного законодательства.

После четырех лет беспрерывного наступления союзники-христиане были вынуждены временно остановиться по целому ряду причин. В конце 1688 г. Людовик XIV денонсировал мирный договор, который был подписан четыре года назад. Лучшие боевые части и генералы Габсбургов были переброшены на западный фронт империи. Тем временем новый великий визирь Кепрюлю Мустафа предпринял отчаянные попытки перейти в контрнаступление. В 1690 г. ему удалось не только взять крепости в северной части Балкан, потерянные в предыдущем году, но также и Белград. Англия, присоединившись к антифранцузской Аугсбургской лиге, существенно сняла давление с западного фронта. Это привело к крупной победе в сентябре 1691 г. под Саланкеменом. Однако, в целом, армия Габсбургов придерживалась здесь оборонительной тактики вплоть до конца войны с Францией в 1697 г. 11 сентября того же года по войскам Османской империи, измученным пятнадцатью годами войны, был нанесен решающий удар. В битве у Зенты, во многих отношениях антиподе битвы при Мохаче, армия, направленная султаном для восстановления контроля над Трансильванией или Верхней Венгрией, была почти полностью уничтожена. Победителем стал не кто иной, как габсбургский военачальник принц Евгений Савойский, чья блестящая карьера началась с того, что он, оставив двор Людовика XIV, присоединился к войскам, сражавшимся с турками во время осады Вены (1683). Он воевал против турок вплоть до 1688 г., а затем — в Северной Италии — против французов, чтобы вернуться на южный фронт империи уже верховным командующим. В знак признания его заслуг он был награжден огромным имением в Рацкеве (южнее Пешта), где построил в барочном стиле один из самых роскошных дворцов Венгрии. 26 января 1699 г. между государями держав, входивших в «Священную лигу», и Портой в местечке Карловцы был подписан мирный договор. Почти все досталось Габсбургам: практически вся Венгрия, за исключением части территорий Темеша и Срема.

После того как театр военных действий передвинулся в южные пограничные районы, ситуация внутри страны стала нормализоваться. Правительство Леопольда также разработало целый ряд мероприятий по реализации своих планов. На заседании государственного собрания в 1687 г., когда делегатам еще памятны были виселицы, установленные Караффой в Эперьеше, венгерское дворянство и сословия вели себя еще вполне покладисто. Они охотно согласились с требованиями императора изменить конституцию страны, выразили ему глубокую признательность за то, что он вмешался на их стороне в войну с турками и передали Габсбургам право наследования венгерского престола, отрекшись от собственного права восставать против власти — права, дарованного им Золотой буллой 1222 г.

Покорность венгерского государственного собрания можно было принять за жест доброй воли и основу для совместного управления новыми владениями Габсбургов как представителями венского двора, так и местных элит, сохранивших значительную часть своих прав на земли, бывшие под турками. Но Леопольд, во многом лично повинный в ухудшении отношений между Габсбургами и Венгрией, так не считал. Из всех многочисленных предложений он выбрал только те, которые имели целью переломить хребет венгерскому парламентаризму, и не шел ни на какие реформы. Вена от своих новых владений ждала в основном денег, чтобы покрыть дефицит бюджета, взмывший до 30 млн. форинтов в результате долгов, наделанных за время войны. Вся полнота власти над новыми территориями была отдана Имперской палате, которая и создала особую «Комиссию по новым приобретениям» (Neoacquistica Commissio). Эта комиссия потребовала, чтобы все землевладельцы, имевшие собственность в освобожденных районах, предоставили документальные свидетельства законности своих прав. Тем, кто смог это сделать, было предложено заплатить репарацию за ущерб, принесенный Австрии войной. Таким образом, многие поместья были проданы с аукционов иностранным генералам, аристократам и армейским снабженцам. Все венгерские полки были расформированы, как и гарнизоны внутренних крепостей, подлежавших разрушению. Защита новой южной линии обороны была доверена примерно 200 тыс. сербам, бежавшим во главе с патриархом Арсением Черноевичем на север в 1689 г. во время последнего возвращения турок. Люди, в целом, чувствовали, что все мероприятия Леопольда по заселению обезлюдевшей Среднедунайской равнины и Задунавья были направлены именно против венгров, которых он считал чересчур беспокойным, мятежным народом. Немцы-католики (в Венгрии их стали называть «швабами») были расселены в Задунавье, тевтонский орден в качестве залога получил обширные земли между Дунаем и Тисой, а православным сербам Черноевича были дарованы существенные гражданские права и церковная автономия. Венграм-протестантам в этом было решительно отказано. Наступила «власть (католических) попов», как пелось в венгерских народных песнях.

Первая волна недовольства выплеснулась уже весной 1697 г., когда бывшие офицеры Тёкели после подготовки, занявшей у них чуть более года, собрали достаточно сил, чтобы начать восстание среди крестьян Токайского винодельческого региона, который, пережив турецкое иго и до последнего времени сохранив какие-то остатки былого экономического процветания, теперь оказался нищим из-за тяжелейших налогов. Восстание было подавлено, так как его организаторы не смогли заручиться поддержкой обеспеченных, людей, особенно молодого Ференца Ракоци, которого приглашали возглавить движение. Внук князя Трансильвании Дьёрдя II и пасынок Тёкели был разлучен со своей матерью Илоной Зриньи после падения замка Мункач. Он получил воспитание; и образование, достойные княжеского отпрыска и придворного аристократа, в школе иезуитов в Южной Богемии, а затем в Пражском университете. Сам будучи герцогом «Священной Римской империи», он женился на немецкой герцогине и чувствовал себя довольно неуютно на родине, когда вернулся в 1694 г. в свои обширные владения в Верхней Венгрии. Отвергнув предложение куруцев, он тотчас же поспешил в Вену, чтобы снять с себя подозрения, и даже хотел обменять свои домены на собственность в Германии. В этом ему было отказано, и он вернулся с целью восстановить и модернизировать свое хозяйство.

Регулярное общение с соседями — в основном с магнатами-протестантами, которые, не войдя в узкий круг венгерских аристократов, допущенных к государственным должностям, с особой остротой чувствовали на себе экономическое, правовое и религиозное давление габсбургского двора, — за два года совершенно изменило его взгляды. Особое влияние оказал на него Миклош Берченьи, пробудивший в нем чувства княжеского долга и ответственности перед своей страной. Когда в 1700 г. Людовик XIV заявил права династии Бурбонов на испанский престол, незанятый после смерти последнего испанского правителя из Габсбургов Карла II, не имевшего наследника, и Европа оказалась на пороге новой войны, международная ситуация стала благоприятствовать поиску союзников против Габсбургов. Через несколько недель после кончины короля Испании Ракоци рискнул отправить со своим курьером Людовику XIV письмо, написанное венгерскими заговорщиками. В апреле 1701 г. Ракоци был арестован вместе со многими из своих сподвижников по заговору и доставлен в венскую тюрьму Нойштадт. Берченьи удалось скрыться в Польшу. Именно в Варшаве они встретились вновь через несколько месяцев, когда Ракоци при довольно романтических обстоятельствах удалось бежать из заключения. Король Франции, однако, несмотря на то, что весной 1701 г. началась война за Испанское наследство, не пожелал связывать себя никакими обязательствами. Польша воевала на севере против шведского короля Карла XII, а связи, установленные Ракоци с изгнанником Тёкели, также не дали сколь-либо ощутимых результатов. Положение, таким образом, казалось безнадежным.

Тем не менее, в самой Венгрии ситуация накалялась. Бремя налогов и податей, теперь, с образованием монополий и введением дополнительных поборов, даже усилившееся, породило контрабандный черный рынок, функционирование которого помогло связать все отдаленные районы страны и создало определенную согласованность в разрозненных действиях скрывавшихся куруцев. Кроме того, первоначальные успехи Франции на западном фронте значительно уменьшили габсбургское военное присутствие в Венгрии. В 1703 г. французы вошли в Тироль, и стало даже казаться, что, если все куруцы объединятся, то вместе с войсками Франции они могли бы пойти на штурм Вены. С конца 1702 г. главный координатор антигабсбургского движения Тамаш Эсе — крестьянин, ставший предпринимателем par excellence и торговавший солью, — вновь принялся искать подходящего вождя. Теперь, когда арест и фантастический побег добавили некоторую харизматичность облику князя по рождению и воспитанию, кандидатура Ракоци представлялась идеальной. Эсе посетил его в маленьком замке Брежаны на юго-востоке Польши. Ракоци дал согласие и 6 мая 1703 г. написал воззвание с требованием освобождения Венгрии от «незаконного и невыносимого гнета». Через месяц он прибыл в Венгрию под флагами с латинской надписью Cum Deo pro Patria et Libertate (С Богом за отечество и свободу).

Его поначалу маленький лагерь стал быстро наполняться простым людом, особенно после того, как 28 августа 1703 г. он обещал поместным крестьянам, которые присоединятся к его армии, освобождение от налогов, податей и повинностей. Это означало вмешательство в отношения между помещиками и крестьянами и призыв к обеим сторонам руководствоваться государственными интересами. Дворянство, которое на первых порах избрало выжидательную позицию, убедилось, что Ракоци, издавая свои воззвания, намерен поддерживать дисциплину в армии, законность и порядок в стране, и потому вслед за своими крестьянами примкнуло к его движению. Таким образом, войско Ракоци стало обладать не только значительной численностью, но и собственной иерархией и авторитетностью. Временное совпадение различных социальных интересов привело к тому, что опустошенная страна оказалась способной и, главное, захотела содержать национальную армию численностью в 70 тыс. человек в течение нескольких лет (на субсидии от Людовика XIV можно было содержать только малую толику этого войска). Военные успехи куруцев осенью 1703 г., когда войска Габсбургов были выбиты из самых богатых северо-западных районов страны, усилили позиции Ракоци, и хотя военная кампания генерала Шандора Карольи в 1704 г. в Задунавьи быстро закончилась ничем, Ракоци был избран князем Трансильвании, а затем, в сентябре 1705 г., на государственном собрании в Сечени получил титул «князя-предводителя» Венгрии.

Ракоци, обнаружив замечательные организаторские способности, управлял государством куруцев с помощью сената, состоявшего из прелатов, аристократов и дворян. Важные дипломатические задачи выполнялись канцелярией, во главе которой стоял Пал Радаи, а финансово-экономический совет отвечал за сбор налогов. Эта задача была основной и, в конечном счете, невыполнимой в стране, истощенной поборами последних десятилетий. По иронии судьбы налоги, введенные при Ракоци, были выше тех, что породили его движение. В то же время его система налогов оказалась новаторской для Центральной Европы, поскольку ставила целью охватить все слои населения и все виды деятельности и ресурсы в стране, облагая даже благородные сословия. Поэтому не удивительно, что налоги собирались с трудом и князь был вынужден экспериментировать даже с непопулярной и притом неэффективной денежной политикой. С возрастанием финансово-экономических трудностей дух солидарности, царивший в рядах его сподвижников, стал ослабевать. Командный состав, изначально вставший под его знамена и представленный в основном людьми скромного происхождения, раздражало то, что офицерские посты передаются примыкавшим к движению аристократам, которым, в свою очередь, отнюдь не улыбалась перспектива освобождения крестьянства, столь воодушевлявшая крепостных на бой «за отечество и свободу». Ракоци балансировал между этими двумя группировками, пытаясь найти форму приемлемого компромисса и в то же время не отказаться от своих обещаний солдатам из крестьян. И, наконец, стремясь подчеркнуть, что свою задачу он видит в примирении противоположных интересов различных социальных слоев, Ракоци заявлял о «конфедеративной природе» будущего государства. Однако от зоркого внимания ревнивых магнатов не могло укрыться, что в политике самого Ракоци, опиравшегося в основном на среднее дворянство, преобладали абсолютистские тенденции. Тем не менее, несмотря на все внутренние противоречия, логики самой борьбы и стремления к независимости как объединяющей цели все же хватило на то, чтобы 13 июня 1707 г., в самый разгар войны, на государственном собрании в Оноде было принято решение о низложении Габсбургов.

К этому времени на политической арене и в области международных военных отношений произошли такие изменения, которые с очевидностью обнаружили всю бесперспективность попыток отделения страны от монархии Габсбургов силой оружия. Реальной целью могли быть только поиски политического компромисса. После крупного поражения французских и баварских войск в битве с войсками английского герцога Мальборо и Евгения Савойского при Гохштадте 13 августа 1704 г. венграм неоткуда было ждать внешней военной помощи. Сами же куруцкие войска, если не считать их энтузиазма и стойкости, по боеспособности значительно уступали вооруженным силам Габсбургов. Хотя Ракоци и предпринял героические усилия, чтобы приспособить венгерские войска, привычные к тактике стихийных боевых действий, к требованиям современных, четко организованных операций, он не мог не видеть, что, помимо слабой вооруженности его солдат, причиной того, что за восемь лет боевых действий он не смог выиграть ни одного важного сражения, была заметная недееспособность его офицерского корпуса. Редкие победы, одержанные венграми, как, например, блистательный поход Яноша Боттяна (по прозвищу Слепец), который осенью 1705 г. сумел быстро захватить все Задунавье, во многом способствовали поддержанию боевого духа. Однако, в целом, большой численный перевес куруцев над относительно малочисленными имперскими войсками давал эффект только при внезапных атаках. На открытом поле боя несколько тысяч лабанцев (так прозвали лоялистов, по-видимому, из-за их растрепанных — loboncos — немецких париков) побеждали венгерские войска, превосходившие их в два, три, а то и более раз по численности. Но даже при этом вплоть до 1708 г. большая часть Венгрии находилась под контролем Ракоци: он прочно владел Верхней Венгрией и Среднедунайской равниной, тогда как Задунавье и Трансильвания постоянно переходили из рук в руки. К 1708 г. под влиянием неприятных известий с западного фронта о поражениях войск коалиции в битвах с Габсбургами армия куруцев стала понемногу уменьшаться, а унизительный разгром 3 августа 1708 г. в битве под Тренченом развеял сомнения относительно вероятного исхода войны за независимость.

Тот факт, что развязка наступила лишь почти три года спустя, во многом обусловливался состоянием дел на западном фронте, занимавшем внимание императора Иосифа I, сменившего в 1705 г. на престоле своего отца и несколько иначе смотревшего на венгерскую проблему. Трепетно относившийся к своим новым приобретениям в Италии, Иосиф был согласен на временное сохранение нынешнего баланса сил в Венгрии. Поэтому в 1708 г. на не слишком представительном государственном собрании в Пожони было объявлено, что император идет на уступки. Сложившаяся ситуация позволила Ракоци укрепить международные позиции своего движения. После низложения Габсбургов венгерская корона была предложена баварскому курфюрсту Максимилиану Эммануэлю, тогда как самому Ракоци представился некоторый шанс стать королем Польши. Первый из этих замыслов оказался неудачным, тогда как второй нуждался в тщательной подготовке и зависел от поддержки Петра I, императора России. Ракоци отчетливо понимал, насколько жизненно необходимо ему теперь выиграть время и устоять, пока вопрос об урегулировании положения в Венгрии не станет неотъемлемой частью всеевропейского мирного договора. Его посланники присутствовали на переговорах, которые начались в Гертруиденберге в 1710 г. Они выразили согласие на возвращение Габсбургов, но настаивали на принятии особого закона о наследовании, на свободе совести, на сохранении национальной венгерской армии и на международных гарантиях. Когда соотношение сил с военной точки зрения стало для куруцев безнадежным, Ракоци, чтобы выиграть время, наделил генерала Шандора Карольи полномочиями на ведение переговоров с командующим габсбургскими войсками Яношем Палфи, баном Хорватии. На личной встрече с Палфи Ракоци подчеркнул, что речь может идти лишь о таких договоренностях, которые устанавливают отношения между Габсбургами и Венгрией в рамках конфедеративного государства, и что никакие разговоры о безоговорочной капитуляции, прощении и помиловании, сколь бы великодушным ни был правитель, для него не приемлемы. Сразу после этого он уехал в Польшу на переговоры с Петром Великим. К тому времени, когда эта встреча состоялась, Карольи, получивший полномочия также от большинства депутатов конфедеративного всевенгерского государственного собрания 30 апреля 1711 г., подписал Сатмарский мир, и на следующий день армия куруцев объявила о своей капитуляции.

Условия мира представлялись разочарованным магнатам-лоялистам столь мягкими, что позднее они горько жаловались относительно надменных куруцких лидеров, «словно это они одержали победу над императором». Действительно, амнистия предполагала, что все не только избегут наказания, но и получат назад свои имения, как только признают власть императора (включая даже Ракоци и Берченьи, если они вернутся). Обещаны были также сохранение прав и свобод страны, сотрудничество в управлении с государственным собранием Венгрии в соответствии с ее собственными законами и обычаями, гарантии свободы вероисповедания и упразднение организаций типа «Комиссии по новым приобретениям». Таким образом, Сатмарский мир возвращал страну к ситуации до 1670 г. при несколько более укрепленной позиции короны: к разделению власти между венгерским дворянским собранием и Габсбургами, оказавшимися в выигрышной ситуации в результате проведенной ими освободительной войны против турок. Для куруцев, преследовавших цель восстановить сословно-корпоративные привилегии и осознавших иллюзорность независимости Венгрии, это тоже была своего рода победа. Они понимали, что их ожидало лишь сокрушительное поражение. С этой точки зрения, Карольи, которого часто квалифицировали как «предателя», был просто реалистичным политиком.

Вместе с тем мирный договор, не имея международных гарантий, стал зависеть от того, захочет ли Карл III, сменивший на троне Иосифа I, умершего за две недели до подписания мира, выполнять его условия. Однако новый монарх подчеркнул, что «спокойствие в Венгрии жизненно важно для Австрии», что к венграм поэтому «надо относиться с большей симпатией» и что лично он «доверяет им и уважает их не менее других народов». К этому следует добавить, что условия договора вовсе не отвечали надеждам и чаяниям очень многих участников движения куруцев, включая первых мятежников, принадлежавших преимущественно к народному его крылу, а также самого Ракоци и ближайших его соратников. Отнюдь не только по причине своего упрямства и донкихотства Ракоци никогда не вернулся в Венгрию и, постоянно изыскивая возможность возродить борьбу, из Польши переехал во Францию, а затем в Турцию, где и умер в 1735 г., так и не сумев смириться с поражением при всей очевидной иллюзорности его шанса на победу. Его влекла и воодушевляла отнюдь не только химера полной свободы, его захватывал сам процесс борьбы за независимость, ее этапы, потому что только так можно было раскрыть потенциал страны, ускорить в ней общественно-экономический прогресс и приблизить ее к западноевропейским стандартам. Краткий период общеклассовой солидарности в самом начале войны оказался решающим для его жизненного опыта и всего мировоззрения. Он пришел к убеждению, что Венгрия, отказавшись от привилегий в области налогообложения, освободив крестьян, создав профессиональную администрацию и национальную армию, куда успешнее сможет конкурировать на международной арене, чем страна, закосневшая в сословной иерархии и вечном рабстве.

Насколько взгляды Ракоци были реальными при сложившихся обстоятельствах — это предмет вечного спора для историков. Однако действительно он доказал то, что даже в самые тяжелые времена Венгрия всегда обнаруживала тенденцию противостояния неизбежности, преодоления границ возможного, обусловленных ее социально-экономической отсталостью, заторможенностью процессов восстановления сил и частичной политической зависимостью, — даже если эта тенденция реализовывалась в доблестной, но горькой судьбе неудачников. Но поскольку такая ситуация многое объясняет в современной истории Венгрии, война за независимость под руководством Ракоци, а также ее результаты достойны пристального внимания как открывшие одну из основных тем венгерской истории: тему сложного, случайно складывающегося соотношения между конституционной независимостью, национальными интересами, связанными с самосохранением, и политическим, социально-экономическим и культурным прогрессом.

V. Просвещение, реформы и революция

(1711–1849)

XVIII век в европейской истории примечателен тем, что вернул старому континенту его былое величие. После двух столетий опустошительных религиозных, гражданских и международных войн, после родовых мук нового социально-экономического порядка и преувеличенных сомнений относительно этических основ европейской цивилизации старушка Европа, казалось, поднялась на такую ступень развития, с вершины которой могла с гордостью сопоставить свои достижения с любыми альтернативами, как в прошлом, так и в настоящем. Сложная континентальная система разделения труда и веретена коммерции, все прочнее связывавшей своими нитями европейские государства, довели удовлетворение потребностей людей пусть не до идеального, но все же беспрецедентно высокого, нигде и никогда прежде не виданного уровня, одновременно развивая утонченность их вкуса и тягу к изысканным материальным, социальным и интеллектуальным наслаждениям. Осознание значения веротерпимости сделало возможным мирное, без всяких репрессий сосуществование множества различных религиозных учений; понимание необходимости гармонизации общественных интересов в государстве способствовало тому, что могущественные бюрократические системы, сформировавшиеся за несколько предшествовавших веков, стали мириться с властью закона, сохраняя при этом способность управлять государством; осмысление политики как системы уравновешивания сил хотя и не искоренило окончательно международные войны и конфликты, но уменьшило опасность увлечения идеей мирового государства — «всемирной монархии», обычно ассоциировавшейся с такими деятелями, как император Карл V или Людовик XIV. Новые политические воззрения имели также следствием выработку системы контроля над возможностью создания огромных армий, появившейся лишь в последнее время и обладавшей страшным разрушительным потенциалом. Это привело к формированию мирового общественного мнения и системы международного права, необходимых для того, чтобы трансформировать хаос и анархию, сопровождавшие борьбу соперничающих держав, во «всеевропейскую республику».

По крайней мере, так людям казалось. Конечно, просвещенные умы, упорно пытавшиеся разобраться в современной им цивилизации и в основном разделявшие эти общие для эпохи Просвещения идеи, никогда не делали вид, будто идеи эти уже были осуществлены, но разделяли убеждение, что они выявляют генеральное направление развития континента, так сказать, самую суть европейской истории. Просвещение не было эпохой поисков абстрактных метафизических истин. Напротив, оно стремилось постигать новые идеи и категории во всевозможной их полноте, сложности и противоречивости. Кроме того, деятели Просвещения предприняли попытку собрать и систематизировать всю имевшуюся массу знаний о человеке, о его природе и социальной среде с целью дальнейшего улучшения этой самой среды. Вот почему французская «Энциклопедия» стала наиболее грандиозным и самым совершенным par excellence достижением эпохи. Цели, которые преследовали энциклопедисты, и их взгляды, по сути, были своего рода квинтэссенцией всех противоборствовавших течений внутри Просвещения, объединявшихся исключительно верой в прогресс. Эта всепобеждающая уверенность в способности человека к развитию и вера в то, что он сам сможет управлять этим развитием, были унаследованы от Просвещения Иммануилом Кантом, который считал, что человек может стать независимым существом, если только сумеет освободиться от самовнушенной нравственной и интеллектуальной потребности в авторитетах, наставниках и поводырях. Вера в прогресс пережила даже ужасы Великой французской революции, сохраняя свое значение в течение почти всего XIX в.

Изгнание турок предоставило Венгрии шанс принять участие в этом всеевропейском динамичном процессе обретения уверенности в собственных силах, хотя конкретные условия ее существования весьма затрудняли возможность этим шансом воспользоваться. Затяжной экономический упадок в сочетании с бесконечными опустошительными войнами на ее территории вызвали такую разруху, что все путешественники из Западной Европы, посетившие Венгрию в начале XVIII в., описывали ее в своих заметках и отчетах как страну кричащих противоречий. Земли, отличавшиеся сказочно плодородными почвами, превратились в бескрайние заболоченные луга и пустоши (в 1720 г. было обработано менее 2,4 % всех пахотных площадей). Население страны стало крайне малочисленным и нищенски бедным. Например, к моменту освобождения Буды из примерно 200 населенных пунктов комитата Хевеш уцелели только два; на площади около 5 тыс. кв. км. к югу от города Вац в комитате Пешт тоже осталось всего два населенных пункта из 64 некогда цветущих поселков, сел и деревень. Если в Западной Европе за два столетия (XVI–XVII) население стран в среднем увеличилось на 60 %, то венгерское население, составлявшее в 1686 г. 3,5 млн. человек и едва ли превышавшее уровень 1500 г., теперь, после войны за независимость, чумы и освободительной войны под руководством Ракоци в конце XVII — начале XVIII в., должно было сократиться еще на нескольких сотен тысяч человек.

Как это по обыкновению бывает после демографических катастроф, восстановление численности населения затем пошло впечатляющими темпами: к середине XIX в. оно выросло в четыре раза по сравнению с его началом. Помимо естественного прироста, увеличение шло также за счет нескольких волн как организованной, так и стихийной иммиграции. Это усилило уже проявившуюся к этому времени тенденцию: от примерно 50 % в 1700 г. к середине XIX в. собственно венгры составляли не более 40 % общей численности населения. Поскольку слаборазвитая экономическая система нуждалась в большом количестве рабочих рук и поскольку вклад сербов, румын и немцев (не считая внутренних мигрантов — словаков, хорватов и русинов,[16] также оставивших глубокий след) в культуру и этногенез регионов, где они расселялись, был особенно ценным, значение переселения народов на венгерскую территорию в этот период трудно переоценить. Но, с другой стороны, главным образом по той причине, что османское иго надолго задержало не только социально-политическое развитие Венгрии, но и становление современного мировоззрения среди ее жителей, указанные изменения в этническом составе населения привели к зарождению межнациональной напряженности. Жизнь доказала неразрешимость межэтнических противоречий и антипатий, что и привело по окончании Первой мировой войны к распаду некогда единого и цельного Венгерского королевства.

Я уже отмечал одно крайне неприятное обстоятельство: политическая ситуация, которая сложилась в стране за несколько десятилетий до начала антитурецкой освободительной войны, привела к расколу как всего венгерского общества, так и его элиты. Причем значительная часть венгров оказалась воюющей не на «той» стороне. Но даже воевавшие против турок за освобождение страны представляли собой массу разрозненных индивидов. Они не создали единого военно-политического движения, о котором некогда мечтал Зриньи. Это обстоятельство использовалось пропагандой Габсбургов в качестве доказательства ненадежности венгров как нации и оправдания собственного желания подчинить их страну силой оружия. Это была серьезная угроза, поскольку Габсбурги стали могущественными, как никогда прежде. На западной их границе Франция, вечно противостоявшая императорам «Священной Римской империи» и доставлявшая им сильную головную боль своей готовностью помогать Польше, поддерживать турок или же венгерскую оппозицию, стала утрачивать свою гегемонию, тогда как успехи на юго-восточном фронте превратили Вену из осажденного приграничного города в подлинную столицу новой, «дунайской» империи Габсбургов.

Для Венгрии все это создало в высшей степени неблагоприятную ситуацию, которую смогла немного улучшить только война за независимость под руководством Ракоци. Полное отделение страны, обретение ею самостоятельности в качестве необходимого условия для социально-экономического прогресса не было и не могло быть осуществлено движением Ракоци, поскольку его внутренние и внешние ресурсы были очень ограниченными. Значительно более реальной представлялась борьба за социальные преобразования в составе Габсбургской империи, чтобы Венгрия, войдя в нее, сохранила бы свою целостность, равно как и толику автономности. Именно это и было достигнуто компромиссом 1711 г., который был бы совершенно невозможен, не приложи участники войны за независимость воистину титанических усилий и не пойди они на смертельный риск. Несмотря на все недостатки этого договора и на обоснованность претензий к нему со стороны Ракоци, он, выработанный Карольи и Палфи, без сомнения, принес в Венгрию гражданский мир и создал более благоприятные, чем прежде, условия для восстановления страны. Разумеется, договор способствовал усилению позиций дворянства и поэтому едва ли может рассматриваться как однозначно прогрессивный в смысле его исторического значения и роли в процессе социально-экономической модернизации венгерского общества. Однако, как показал польский вариант, отражая общую специфику восточноевропейской ситуации, как раз усиление сословно-корпоративных структур и институтов, тесное переплетение «национальных» интересов с частными, классовыми интересами дворянства делают государственность даже при самой полной ее политической независимости весьма слабым гарантом социально-экономического прогресса всей страны. Подчас она не может гарантировать даже собственной безопасности, не имея сил сопротивляться внешним захватчикам. В случае с Венгрией многое зависело от способности и желания ее дворянства реагировать на импульсы, исходившие от быстро менявшегося мира, причем источники многих этих импульсов находились совсем близко — в Вене. Иными словами, будущее страны во многом зависело от того, насколько полно ее элита сумеет проникнуться духом Просвещения, захочет ли она менять неторопливый барский образ жизни на беспокойное, напряженное существование предприимчивого и рачительного хозяина, озабоченного беспрестанным совершенствованием методов управления и культивации земли, кругозор которого расширился настолько, что смог включить в себя такие понятия, как «общественная польза» и «социальная ответственность». С одной стороны, можно считать, что венгерское дворянство со своей исторической миссией не справилось и являлось главным виновником сохранения в стране отживших свое время институтов и отношений, которые сильно мешали ей приспосабливаться к современной ситуации. Но с другой — оно свою миссию выполнило, поскольку его достижения, в целом, перевешивавшие недостатки, во многом подготовили события самого противоречивого, но и самого яркого периода в истории Венгрии — «эпохи реформ» и ее кульминацию — революцию и войну за независимость 1848–49 гг.

Монархия и сословия: пределы

компромисса

Административная система, установленная в Венгрии по условиям Сатмарского мира, по-прежнему, в целом, может быть определена как абсолютная монархия. Но это был режим куда более мягкий, более рациональный, нежели тот вариант абсолютизма, который оказался навязанным Фердинандом II Богемии после 1620 г. и который безуспешно пытался насадить в самой Венгрии Леопольд I после 1670 г. Однако Габсбургам оказалось трудно подавить самостоятельность венгерского дворянства, пока рядом находились турецкие войска и пока существовала независимая Трансильвания. Кроме того, австрийские самодержцы все же усвоили уроки, преподанные им движениями Бочкаи, Тёкели и Ракоци. Наконец, немаловажным оказался тот факт, что новый монарх был вынужден решать венгерский вопрос, находясь в совершенно необычной для него ситуации. Карл III (он же император «Священной Римской империи» Карл VI) готовился вступить на трон отвоеванных им испанских владений Габсбургов, поэтому мог взглянуть на венгерские проблемы как бы со стороны, безучастно и беспристрастно. Перспектива присоединения Испании к восточным владениям Габсбургов под властью единого государя настолько испугала их бывших союзников по войне за Испанское наследство, что они немедленно стали готовиться к сепаратному миру. Тем не менее, победоносная война Австрии с Людовиком XIV продолжалась вплоть до подписания Раштаттского мирного договора в марте 1714 г. Поэтому в 1712 г. Карл III хотел мира в своем венгерском тылу. В самом начале 1712 г., вскоре после своего прибытия из Испании (в Вену он возвращался через Франкфурт, где был избран и коронован императором), Карл III созвал заседание австрийского парламента. 30 марта он утвердил Сатмарский мирный договор и в своей хартии, изданной перед вступлением 21 мая 1712 г. на венгерский престол дал обещание сохранять территориальную целостность Венгрии и управлять ею в соответствии с ее обычаями и законами.

В принципе это положение стало основополагающим для всего свода законов, принятых государственным собранием в 1714–15 гг. (заседание которого несколько раз приостанавливалось из-за повторения эпидемических вспышек чумы). В этом своде законов все статьи Сатмарского мира получили юридическую формулировку. Иными словами, в отличие от самой Австрии или Богемии, где короне удалось вывести свое правительство из-под контроля феодальных сословий и, в определенной мере, ограничить их привилегии — особенно по части освобождения от налогов, — в Венгрии было сохранено политическое равновесие сил между короной и сословно-корпоративными институтами, т. е. венгерскому дворянству и духовенству, прежде всего, конечно, магнатам, удалось сохранить большую часть своего политического влияния и почти все социальные привилегии. Автономный статус Венгрии был закреплен законодательно и отныне все будущие монархи перед вступлением на венгерский престол были обязаны давать клятву в готовности соблюдать законы страны и регулярно созывать ее государственное собрание. Одновременно были аннулированы все законы, принятые в период правления Ракоци, и все участники войны за независимость, не почтившие своим присутствием заседание собрания, были обвинены в государственной измене. Также была разработана методика определения прав владения собственностью, возвращенной от турок. Чтобы покончить с правовой анархией, была предпринята попытка — при вялом сопротивлении части венгерского дворянства — реорганизовать всю судебную систему. Была создана регулярная армия, подчиненная королевскому Военному совету, хотя вопросы ее финансирования и набора военнослужащих оставались в компетенции государственного собрания. Все финансовые учреждения Венгрии были переподчинены Венгерской придворной канцелярии, созданной в Пожони. Венгерская придворная канцелярия обрела полную независимость от какой бы то ни было иной инстанции, хотя ее кадры набирались из ближайшего окружения монарха, а сама она находилась в Вене, выезжая в Пожонь только на период созыва государственного собрания.

К этому же времени относилась и многообещающая попытка провести реформу: специальная депутатская комиссия из представителей сословий должна была подготовить план по созданию «политической, экономической и военной систем» в стране. Отдельные предложения комиссии были разработаны графом Карольи, использовавшим свой богатый административный опыт, накопленный во время работы в аппарате Ракоци; помимо защиты интересов дворянства, эти проекты предлагали систематизированный подход к демографической проблеме, выдвигали требования по ограничению корпоративной власти гильдий и цехов, стимулировали мануфактурное производство, инициировали разработку правил речного судоходства в связи с возросшим объемом перевозок и особенно торгового грузооборота, подготавливали планы строительства каналов и пр. Однако комиссия прервала свою работу до созыва следующего государственного собрания в 1722 г., и многие из ее проектов так и остались на бумаге, в основном по причине отсутствия договоренности относительно источников их финансирования и специального общественного фонда. Все эти задачи, в конечном счете, были возложены на новое учреждение, созданием которого в 1723 г. и была завершена реорганизация административной системы Венгрии. Этим учреждением стал Государственный совет, или губерниум. Ему были приданы верховные полномочия по всем вопросам государственной жизни, за исключением законодательства, финансов и военного строительства. В состав губерниума сначала вошли 22, а чуть позднее — 25 членов из аристократов, священников и дворян (при подавляющем большинстве представителей первой категории). Председателем его автоматически становился действующий палатин, а если должность палатина оставалась вакантной (как, например, в 1765– 90 гг.), то главу губерниума назначал непосредственно король. И хотя губерниум заседал в Пожони, а с 1784 г., по настоянию государственного собрания, в Буде, подчинялся он исключительно монарху.

Что же касается восстановления единства всех земель, некогда принадлежавших короне Иштвана I Святого, на чем настаивало государственное собрание Венгрии (но не Трансильвании) в 1714–15 гг., а затем и позднее, то этого фактически не произошло. Явным образом из-за роли, какую Трансильвания сыграла в освободительных войнах XVII в., она вместе с частью Восточной Венгрии (Парциумом) сохранила свою автономию (позднее Мария Терезия даже дала этой территории статус «великого герцогства», подчеркнув, таким образом, ее независимость). Южные районы приграничной зоны со Славонией и Хорватией были непосредственно подчинены Военному совету империи, тогда как территория Темеша, отвоеванная у турок в войне 1716–17 гг. (завершившейся в 1718 г. Пожаревацким миром), вообще считалась отдельным районом — банатом Темеш, также подчиненным Военному совету и Венгерской палате вплоть до 1778 г., когда он вновь был включен в общий состав венгерских комитатов.

Еще одним источником постоянного напряжения оставался религиозный вопрос. Хотя при подписании Сатмарского мира Карл III обещал сохранить свободу совести и не нарушать статус-кво, сложившегося при правительстве Ракоци, когда были восстановлены многие протестантские церкви и школы, декретом 1714 г. они вновь были запрещены, а законы, принятые государственным собранием в 1715 г., обеспечили повсеместное усиление католицизма. Протестантские конфессии были сохранены лишь в границах договора от 1681 г., а протестантские приходы и общины перешли под юрисдикцию католических епископов. Практика открытых преследований и насильственного обращения отныне была прекращена, но поскольку католическая пропаганда стала господствовать в стране безраздельно, число протестантов начало естественным образом уменьшаться, а наиболее стойкие урезались в правах. Так, при устройстве на государственную службу соискатели должны были пройти проверку на религиозную благонадежность, в частности присягнуть на верность Деве Марии. С некоторыми оговорками и уточнениями эта практика позднее была закреплена распоряжением о положении протестантов Carolina Resolutio (1731), которое послужило основанием для самой эффективной в истории Венгрии кампании по контрреформированию церкви. Кампания эта длилась вплоть до 1781 г., когда Иосиф II издал патент о веротерпимости, гарантировавший всем подданным короля свободу совести.

Последний этап в формировании новой системы отношений между Венгрией и Австрией пришелся на 1722–23 гг. О создании Государственного совета, или губерниума, уже говорилось. Однако, созывая в 1722 г. государственное собрание, Карл III во что бы то ни стало хотел добиться от венгерского дворянства признания легитимности новой системы престолонаследия в империи Габсбургов — системы, известной в истории под названием «Прагматическая санкция». Эта система защищала неделимость всех владений семьи Габсбургов и позволяла даже женщинам при отсутствии наследника-мужчины наследовать престол. Принятию новых правил престолонаследия предшествовала довольно сложная и запутанная предыстория. Уже в 1703 г. Иосиф I и Карл договорились в тайном семейном соглашении, что если любой из них умрет, не оставив сына-наследника, то второй должен будет унаследовать все владения семьи, но с гарантией передачи их и власти даже по женской линии в случае отсутствия у него самого наследника мужского пола. Взойдя на трон в 1711 г., Карл III, в то время еще не имевший сына, утвердил это соглашение особым постановлением, содержание которого, впрочем, содержалось в тайне вплоть до 1713 г., когда он обсудил его в тесном кругу своих советников, среди которых было несколько венгерских аристократов. В 1716 г. у Карла III родился сын, но в том же году и умер. В течение последующих лет «Прагматическая санкция» была одобрена всеми дочерьми Иосифа I, сословными собраниями во всех родовых владениях Габсбургов, а к 1730 г. ее признали монархи наиболее значительных государств Европы.

Получить согласие венгерского государственного собрания, однако, оказалось не так просто. Трансильвания и Хорватия, имевшие собственные правительства, признали легитимность «Прагматической санкции» соответственно в 1721 и 1722 гг., тем не менее, большинство венгерских дворян считало, что уступки 1687 и 1711 гг. и так уже были с их стороны чрезмерными. И действительно, на государственном собрании в 1715 г. Карл III подтвердил право венгерских сословий избрать себе короля, если у него самого не будет наследника (тогда он еще надеялся на рождение сына). Поэтому до заседания государственного собрания весной 1722 г. необходимо было проделать большую подготовительную работу, чтобы закон о «Прагматической санкции» был принят. Представители двора провели множество неформальных бесед с целью обеспечить закону поддержку со стороны таких видных магнатов, как Карольи, Палфи или Эстерхази. Было роздано много земельных наделов, дворянских званий и прочих привилегий, не говоря уже о чистой пропаганде вроде намеков на пока еще актуальную османскую угрозу. Все это, в целом, помогло обеспечить необходимое большинство голосов. Сразу после объявления о начале работы собрания депутаты проголосовали за признание легитимности женской линии династии Габсбургов, хотя ограничили действие закона дочерьми Карла III, Иосифа I и Леопольда I и сохранили за собой право свободно избирать короля в случае вымирания всего потомства этих монархов (весьма наивная оговорка, если учесть, что потомство этих королей живо и поныне). Венгрия наряду с родовыми владениями Габсбургов была объявлена «единой и неделимой» территорией. Отныне ее свобода и целостность в случае иностранной агрессии находились под защитой всех остальных частей Габсбургской империи. Не считая очень краткого периода после принятия в 1849 г. Декларации независимости, именно эти законы и указы определяли политические взаимоотношения Венгрии с Австрией вплоть до 1918 г., хотя на заседаниях венгерского государственного собрания часто разгорались дебаты по поводу того, что законы I–III 1723 г. были сформулированы слишком уж обобщенно и нечетко. Что сделало эти законы классическим образцом политического компромисса между монархией и господствующими сословиями — прежде всего, разумеется, аристократией, — так это приостановка законодательной работы государственного собрания над конституционными нормами (конечно же, заявленная в качестве временной меры) взамен на твердое обещание государя сохранять в стране сословно-корпоративный строй и привилегии дворянства.

Далее, к социальным аспектам этого политического компромисса относятся натурализация в Венгрии довольно значительного числа австрийских и прочих имперских аристократов, а также установление более тесных связей между венгерскими магнатами и многонациональным классом крупной европейской знати, обосновавшейся в городе-космополите Вене. Накануне освободительных войн с турками более двухсот семей австрийских и богемских аристократов переселились в Венгрию, где получили огромные поместья за свои прошлые военные заслуги. Среди них были представители таких известных фамилий, как Харрукерны, Алтаны, Траутзоны и Шёнборны. Хотя многие из этой новой знати позднее либо продали свои имения местным магнатам по причине неприспособленности к здешним условиям, либо смешались с ними путем многочисленных брачных союзов, то обстоятельство, что они сразу были наделены правом голоса в венгерском государственном собрании, вызывало к ним всеобщее чувство недоверия.

Конечно, венгры-лоялисты сами прилично поживились при распределении земель, вновь отвоеванных у турок и конфискованных у Ракоци и других эмигрантов. В Венгрии XVIII в. проживало около двухсот очень богатых аристократических семейств, представленных либо потомками старинной знати — Эстерхази, Баттяни, Эрдеди или Палфи, — либо нуворишами вроде Грашальковичей, сумевших завладеть обширными владениями и приумножить их, либо крупными военными и государственными деятелями, как, например, Орци, Сапари, Дежевфи или Фештетичи. Их политический вес среди дворянства, насчитывавшего примерно 40 тыс. человек, в этот период постоянно увеличивался. Усиление их социально-политического влияния происходило на фоне резкого изменения самой природы лидерства сравнительно с XVI–XVII вв. Прежде родовые крепости и замки магнатов представляли собой не только центры общественной жизни регионов, но также места службы, где дворянская молодежь округа осваивала азы военного искусства и политики. К XVIII в. эти укрепления и замки либо были уже разрушены, либо утратили свои общественные функции. В империи остался один-единственный двор, и это был двор короля в Вене, а замки магнатов стали выполнять чисто хозяйственную роль феодальной усадьбы. Во время правления Марии Терезии, когда, наконец, в стране установилось относительное спокойствие и жизнь стала постепенно налаживаться, было построено около двухсот новых помещичьих особняков, превратившихся в средоточия провинциальной светской и культурной жизни для высших слоев венгерского дворянства. Один из таких особняков — дворец князя Миклоша Эстерхази в Фертеде с великолепными залами и гостиными, с парковым ансамблем и увеселениями, с театральными постановками, музыкальными концертами и оркестром под управлением самого Йозефа Гайдна, служившего этому княжескому роду в течение трех десятков лет после 1761 г., — вполне успешно, по мнению многих современников-иностранцев, соперничал даже с Версалем. Однако основным центром культуры, где будущим владельцам загородных дворцов прививали вкус к пышной изысканности позднего барокко и рококо и где отдельные венгерские магнаты также имели собственные дворцы, оставалась Вена. Хотя роль венгерской аристократии в центральном аппарате империи Габсбургов не может идти ни в какое сравнение с той, которую играло австрийское и богемское чиновничество, многие венгерские вельможи служили в Венгерской придворной канцелярии или в Венгерской палате, где трудились рука об руку с многонациональной элитой столицы Габсбургов.

«Обыностранивание» или, скорее, «отчуждение» этой уверенной в себе, космополитической, рафинированной «отечественной» элиты часто преувеличивалось. Сначала эту элиту поругивали представители среднего и мелкого дворянства, которые по мере угасания эйфории, связанной с новым обретением страной единства, поняли, что Вена отнюдь не нуждается в равной и безусловной поддержке со стороны всего венгерского дворянства. Магнатов, служивших венскому двору, обвиняли в чрезмерном честолюбии, их успехам завидовали. Их не любили во всех трех тысячах вполне обеспеченных дворянских семействах Венгрии (не говоря уже о массе провинциальных «босоногих землевладельцев»), критикуя политические взгляды, образ жизни и интересы космополитической аристократии. Высокая должность в иностранной столице, светскость манер и свободное владение современными европейскими языками, общекультурная и специальная научная подготовка, деловитость и целеустремленность — все это могло казаться всем принадлежавшим к элите «изнутри» единственным способом окультурить венгерское дворянство, поднять его до уровня ближайших западных соседей. Однако те, кто к элите не принадлежал, кто оставался «снаружи», клеймили этих вельмож за отсутствие у них патриотизма. «Аутсайдеры» чувствовали, что магнаты, сдав часть своих традиционных позиций, получили за это вполне солидную компенсацию, тогда как для представителей рядового дворянства усиление централизации власти с одновременной утратой магнатскими имениями их социально-административных функций обернулось крахом очень важного для них карьерного роста, ради которого прежде они могли проявлять свои способности и защищать свои интересы. Как только распались старинные узы социального партнерства, куда острее стала чувствоваться классовая неоднородность дворянства — жизнь магната как небо от земли отличалась от жизни сельского помещика, для которого заседания государственного, да и местного собрания стали слишком редкими событиями, чтобы можно было блеснуть там своим талантом. Поэтому в сельских поместьях часто царили грубость нравов и неотесанность манер. Помещик обычно правил своей семьей и хозяйством, как тиран. Он ничего не знал и знать не хотел о современной Европе, он развлекался, устраивая судебные тяжбы с соседями, занимаясь охотой или предаваясь пьянству. Эрудиция такого помещика в основном ограничивалась умением более или менее сносно изъясняться на латыни, знанием «старых законов» страны и региона, высшим авторитетом он считал Вербеци и свято верил в дворянские вольности. А поскольку такие помещики были склонны отождествлять себя со всей страной, а собственные права и интересы — с интересами национальными, то вся их оппозиционность (равно как и остаточная оппозиционность аристократии, также во что бы то ни стало стремившейся удержать собственный статус) ограничивалась демонстрацией своих обид и защитой своих интересов.

Всему этому было суждено претерпеть значительные перемены во второй половине XVIII в. Однако в описываемое нами время именно такие отношения обнаружили первые признаки непрочности компромисса, заключенного между Венгрией и Габсбургами. На государственном собрании в 1728–29 гг. Вена, обремененная большими долгами и считавшая, что лепта, вносимая Венгрией в бюджет империи, недостаточна, захотела увеличить размер военного сбора. Депутаты выразили протест, заявив, что крестьянство и без того уже слишком задавлено податями. Собрание отвергло также предложение ввести подворный принцип сбора, посчитав, что он мог стать первым шагом к налогообложению самого дворянства. Однако подлинное испытание компромисса на прочность имело место в 1740 г. и закончилось с поразительными результатами.

Карл III, последний мужской отпрыск династии Габсбургов, умер в октябре 1740 г. Это был крайне неблагоприятный момент для экспериментов с коронацией женщины в качестве королевы воюющей державы. Война против Османской империи, которая велась в 1737–39 гг. в союзе с Россией, оказалась весьма неудачной. После смерти Евгения Савойского в 1736 г. в австрийской армии не нашлось ни одного командующего, который был бы равен ему по таланту, и это привело к поражениям на полях боев. По мирному договору, заключенному в Белграде, Габсбурги потеряли все территории, освобожденные ими в 1718 г., за исключением Темеша. Эти неудачи при почти пустой королевской казне вызвали глубокое недовольство в Венгрии. Во-первых, во время этой войны от населения поступило неожиданно много жалоб на поведение войск, дислоцированных на венгерской территории, а во-вторых, территориальные потери вновь оживили воспоминания о реальности турецкой угрозы. И вот при таких обстоятельствах под королевой Марией Терезией, дочерью Карла III, вышедшей в 1736 г. замуж за герцога Франца Лотарингского, закачался австрийский престол. Фридрих II Великий, который только что сел на прусский трон и которому не терпелось попробовать в деле огромную армию, созданную его предшественником, стал первым из монархов, отказавшихся признать легитимность «Прагматической санкции». Он ввел свои войска в Силезию. Почти одновременно герцоги Баварии и Саксонии, женатые на дочерях Иосифа I (второй из них в 1735 г. стал даже королем Польши при поддержке Карла III), вторглись в Верхнюю Австрию, Моравию и Богемию, парламенты которых быстро подчинились их власти. Франция, как и можно было ожидать, встала на сторону врагов Австрии, а Великобритания оказалась слишком занятой колониальными войнами против Испании и Франции.

В такой критической ситуации буквально никто в Европе не сомневался, что венгры воспользуются предоставившейся им возможностью и добьются независимости от Габсбургов. Произошло, однако, нечто совершенно неожиданное. Сначала, несмотря на то, что государственное собрание в мае 1741 г. дало согласие короновать Марию Терезию 25 июня, отношения между королевой и венгерским дворянством оставались весьма натянутыми, поскольку молодая государыня отказалась от своих прежних обещаний выполнить длинный список административных и экономических требований. Однако по причине значительного ухудшения военного положения империи за лето 1741 г. Мария Терезия решила сама выступить перед венгерским государственным собранием и 11 сентября обратилась к депутатам с речью, в которой лично просила их взять под защиту венгерского оружия ее владения, Священную корону и жизнь ее семьи (хотя присутствие при этом младенца Иосифа, позднее сменившего мать на престоле, очевидно, является легендой). Вызванный этим обращением взрыв энтузиазма, с которым дворяне предложили свою «жизнь и кровь за короля» (девиз, который часто звучал здесь, но лишь сейчас наполнился конкретным содержанием), потряс многих сторонних наблюдателей, хотя в нем не было ничего особенно удивительного. Это был не столько жест рыцарской доблести из желания помочь молодой привлекательной женщине, оказавшейся в беде (такая чисто романтическая трактовка события тоже имела место), сколько весьма расчетливый поступок: у венгерских дворян не было своего собственного претендента на корону, турецкая угроза вновь стала реальностью, к тому же они не могли внутренне не осознавать, что их положению и привилегиям могли лишь завидовать дворяне остальных провинций империи Габсбургов да и почти всей остальной Европы.

Всеобщее вооружение дворянства, 4 млн. форинтов и 30 тыс. солдат, обещанные королеве венгерским государственным собранием, в определенной мере, так и остались благими намерениями. Депутаты вполне были готовы отдать за королеву «жизнь и кровь», но не кошельки. Однако даже тем, что было выполнено, венгры весьма существенно содействовали достижению, в целом, приемлемых для Габсбургской империи итогов двух династических войн середины XVIII в.: войны за Австрийское наследство (1740–48) и Семилетней войны (1756–63). Эти войны Габсбурги вели, защищая титул королевы Марии Терезии и стремясь отвоевать территории, утраченные в самом начале первой войны (в особенности Силезию — самую развитую в промышленном и экономическом отношении провинцию из всех владений Габсбургов в Центральной Европе). Венгерские войска и командиры в обеих войнах проявили себя достойно, заслужив уважение даже со стороны своих знаменитых противников, таких, как Фридрих Великий, а также признательность и награды от Марии Терезии. Свои дальнейшие реформы в Венгрии королева проводила с особой осмотрительностью, хотя обещания дать полную независимость венгерской администрации, объединить все бывшие венгерские земли, а также совещаться по венгерским вопросам только с самими венграми она выполняла не слишком последовательно. Ференц Надашди со своими гусарами занял в 1743 г. Лотарингию и сыграл центральную роль в битве под Колином, где в 1757 г. Фридрих Великий потерпел свое первое крупное поражение. В том же году кавалерия Андраша Хадика потребовала выкуп с Берлина.

Однако ни сила венгерского оружия, ни помощь Австрии в 1743 г. со стороны английских и голландских войск, ни новая военно-политическая расстановка сил, известная историкам как «дипломатическая революция» и имевшая место прямо перед началом Семилетней войны (когда Франция вдруг объединилась с Габсбургами, а Великобритания — с Пруссией), не могли сколь-либо серьезно изменить ситуацию, сложившуюся к 1742 г. По временному мирному соглашению, заключенному в этом году в Бреслау (Вроцлав) между Марией Терезией и Фридрихом II, последний получил завоеванную им Силезию, которую Габсбургам никогда уже не было суждено вернуть. Что они получили, так это признание Фридрихом II, согласно Дрезденскому мирному договору 1745 г., мужа Марии Терезии Франца Лотарингского императором «Священной Римской империи», а, по Ахенскому мирному договору 1748 г., король Пруссии также признал легитимность «Прагматической санкции» и, следовательно, законность титула Марии Терезии. Губертусбургский мир, подписанный в 1763 г., фиксировал неизменность довоенного статус-кво.

Итоги войны по своему значению для Венгрии превзошли все героические подвиги ее военачальников и рядовых солдат. Прежде всего, Венгрия вновь оказалась в центре политических интересов Вены: непредвиденные испытания открыли двору глаза на тот факт, что Венгрия с ее обширной территорией и значительными природными ресурсами составляет основу могущества монархии Габсбургов. А ресурсы, их правильная эксплуатация и распределение монархии были очень важны, ибо войны и их последствия показали, что империи необходимо поддерживать собственную конкурентоспособность в соперничестве с такими не столь обширными географически, но более эффективными в экономическом отношении государствами, как Пруссия. Для этого не обязательно было отказываться от политики запутанных союзнических договоренностей, но нельзя было ими ограничиваться. Приходилось полнее, чем прежде, пользоваться собственными внутренними ресурсами, что едва ли было возможно осуществить без далекоидущей структурной модернизации общества. Это и послужило обоснованием правительственных, административных и экономических реформ 1740-х гг., начавшихся в западных владениях Габсбургов. Вскоре они докатились и до Венгрии, где, однако, с неизбежностью встретили противодействие института сословных привилегий, со всех сторон защищенного сословно-корпоративной конституцией королевства.

Реформы Марии Терезии начались уже в 1742 г., когда Австрийская государственная канцелярия была отделена от Придворной канцелярии. В 1746 г. был создан общий директорат торговых дел, а в 1749 г. под руководством графа Фридриха Вильгельма Хаугвица была преобразована почти вся административная система, нацеленная на подавление власти господствовавших сословий и отмену налоговых привилегий дворянства во всех родовых имениях династии Габсбургов. В том же самом году канцелярии Австрии и Богемии были заменены единым учреждением Directorium in publicis et cameralibus, тогда как административная и судебная власти оказались разделенными на самом высоком уровне путем создания института верховного судейства (Oberste Justizstelle). И хотя в 1761 г. австрийская и богемская канцелярии появились вновь, это уже была единая организация, не имевшая возможности лоббировать региональные интересы. Опять же в 1761 г. по инициативе канцлера графа (позднее князя) Антона Венцеля Кауница, тайно руководившего рокировкой политических альянсов на европейской арене в 1756 г., был создан знаменитый Государственный совет (Staatsrat), взвешенные рекомендации которого оказывали самое серьезное влияние на политику Габсбургов вплоть до 1848 г.

Хотя компетенция Государственного совета номинально была ограничена родовыми владениями Габсбургов, он эффективно занимался также и венгерскими вопросами. В любом случае он был неким «творческим цехом», где ковались все звенья политики габсбургского просвещенного абсолютизма. Однако первые попытки привлечь Венгрию к общему процессу модернизации империи были предприняты за десять лет до создания Государственного совета и были обобщены в единой сложной программе обновления экономики монархии Габсбургов, стимулирования ускоренного развития всех ее секторов. Это должно было, в определенной мере, компенсировать утрату Силезии и привести к более справедливому, чем прежде, распределению налоговых обязательств на всех подданных.

Предполагалось, что достижению обеих этих целей будут способствовать тарифные соглашения 1754 г. Вдохновленные принципами меркантилизма и монетаризма, авторы программы создали систему внутренних таможен между Венгрией и всеми остальными землями Габсбургов. К западу от этого барьера, особенно в Богемии, промышленность и торговля должны были получать бюджетное финансирование, и хотя сельское хозяйство повсеместно тоже нуждалось в модернизации, ожидалось, что Венгрия станет основным поставщиком дешевых продуктов питания и сырья для индустриальных регионов, оставаясь крупным рынком сбыта их промышленных товаров. Все это обеспечивалось очень низкими пошлинами на товары, поставляемые в Венгрию из Богемии и родовых владений Габсбургов, и очень высокими — на товары, ввозившиеся из-за рубежей империи. Венгерские товары, экспортируемые за границу, также облагались большими таможенными сборами, равно как и промышленная продукция Венгрии, направлявшаяся в западные районы империи. В 1775 г. политика протекционизма по отношению к промышленности Австрии и Богемии была еще более ужесточена.

Новые тарифы носили явным образом дискриминационный характер. В определенной мере, они дали реальный повод ряду просвещенных дворян-экономистов в конце XVIII в. сетовать на «колониальный» характер экономической политики габсбургского двора, усматривая сходство между тем положением, в котором находилась Венгрия, и ситуацией, сложившейся в британских колониях Северной Америки перед Войной за независимость. Для депутатов государственного собрания 1790 г., разочаровавшихся в абсолютизме Иосифа II, но все еще очарованных его просвещенностью и усматривавших свою главную цель в достижении экономической и национальной эмансипации страны, эти параллели были не только хорошей пропагандой, но и почти реалистической интерпретацией текущей ситуации, поскольку главной силой, препятствовавшей осуществлению их цели, являлось венское правительство. Впрочем, если на эту проблему посмотреть в исторической перспективе и с учетом более широкого контекста, можно получить совершенно иную картину. Те историки XX в., которые продолжают трактовать экономическую политику габсбургского двора исключительно как «колониальную», явным образом не сумели разглядеть контуры этой иной картины.

Габсбургская политика, конечно, не способствовала развитию венгерской промышленности, но она ее и не душила — в то время там почти нечего было душить. Первые имеющие сколь-либо серьезное значение промышленные мануфактуры в Венгрии были созданы Францем Лотарингским в 1740-х гг. Экономическое неравенство между Венгрией и западными территориями Габсбургской империи сложилось не по причине новых тарифов и не усилилось из-за них. Разумеется, тарифы довольно ощутимо ударили по венгерскому экспорту. Торговля крупным рогатым скотом с Венецией, вином — с Польшей и Великобританией, зерном — со всеми западноевропейскими странами, всегда игравшая важную роль в экономике Венгрии, стала менее прибыльной, но и задолго до 1754 г. она не обеспечивала экономической независимости страны от Запада. Реальные новшества были связаны лишь с тем, что Венгрии пришлось поменять некоторых из основных своих торговых партнеров. Венгерскому покупателю, возможно, не нравилось, что более качественные и более дешевые товары из Силезии и Германии оказались вытесненными заметно уступавшими им по качеству и более дорогостоящими товарами из соседних габсбургских провинций. Но для венгерских ремесленников и редких промышленников конкуренция с австрийской продукцией была не столь опасна и, следовательно, даже стимулировала развитие ремесел и особенно промышленности, в которой, несмотря на все ограничения, наблюдался не только количественный, но и качественный рост (хотя в 1790 г. из всех 125 предприятий Венгрии только на семи трудилось более сотни наемных работников). Наконец, необходимо взвесить мотивы, которыми руководствовалась королева: нет ничего удивительного, что интересы империи, настоятельная необходимость преодолеть отставание Вены от ее более развитых соперников заставили Марию Терезию выбрать именно этот путь. Она решила в обеих частях своей империи стимулировать развитие уже сложившихся, традиционных там видов и отраслей экономической деятельности. Отсталость Венгрии действительно была использована, модифицирована и приспособлена к нуждам империи как единого целого, на что и была нацелена вся экономическая политика Габсбургов в XVIII в. Однако не эта политика являлась причиной отсталости Венгрии: причин было великое множество. Другое дело, что эта экономическая политика не принесла ожидаемых результатов, а именно: увеличения доходов казны. Экономическая слабость Венгрии обусловливала низкий уровень ее рыночного потенциала, поэтому таможенные сборы никоим образом не могли ликвидировать финансовый дефицит, образовавшийся в связи с освобождением дворянства от налогов, как поначалу рассчитывали в Вене.

Администрация Марии Терезии пыталась увеличить доходы с Венгрии также и другими способами, постепенно придя к необходимости пересмотреть привилегии дворянства. На государственном собрании в 1751 г. главным вопросом повестки дня стал размер военного налога, который в свое время безуспешно пытался увеличить еще Карл III. Мария Терезия, ссылаясь на финансовые трудности, вызванные недавно закончившейся войной за Австрийское наследство, просила депутатов поднять ежегодную сумму сбора в 2,5 млн. форинтов, утвержденную государственным собранием в 1728 г., на дополнительные 1,2 млн. форинтов. В значительной мере, благодаря вмешательству влиятельных венгерских аристократов, лояльно относившихся к Вене, депутаты, сначала угрожавшие остановить работу собрания, все же нехотя проголосовали за дополнительные 700 тыс. форинтов. Среднее дворянство также яростно сопротивлялось решению о выдаче четырем городам королевских грамот, так как независимые города обычно голосовали всегда в пользу правительства, и, следовательно, увеличение числа их представителей в государственном собрании расценивалось как «опасное ослабление» влияния комитатского дворянства.

Мария Терезия пыталась умиротворить недовольное дворянство самыми различными способами. Она даже стала привлекать его, как и представителей высшей аристократии, в Вену, чтобы оно, расширяя свой кругозор, могло проникаться симпатией к королевскому двору. Для этой цели в 1749 г. был создан специальный фонд для венгерских дворян, чтобы их дети могли учиться в Терезиануме (венская академия, готовившая дворянскую молодежь империи к государственной деятельности), а также в 1760 г. сформирован особый столичный полк королевской гвардии, в котором служили только венгерские дворяне. Подобные меры дали определенные результаты, однако, как выяснилось на государственном собрании 1751 г., в отношениях между основной массой венгерского дворянства и королевой появилось постоянно усиливавшееся обоюдное недовольство. Ее величество стала терять терпение из-за упрямства венгерских дворян, упорно защищавших все свои привилегии, особенно освобождение от налогов, с чем их собратьям из остальных владений Габсбургов уже пришлось распрощаться с великой неохотой.

Даже в самой Венгрии стали раздаваться отдельные голоса, убеждавшие в необходимости перемен. Венгерский канцлер граф Миклош Палфи в 1758 г. выдвинул предложение, чтобы дворянство Венгрии на свои собственные средства содержало регулярную армию, поскольку закон о всеобщей воинской повинности дворян, на основании которого они и были освобождены от налогов, давно уже превратился в фикцию. Военный «дворянский налог» должен был стать вкладом благородного сословия в общую сумму налогового бремени. Палфи, так же как и автор памфлета о необходимости реформирования королевства Венгрии (возможно, придворный советник граф Пал Фештетич), полагал, что все более и более очевидную отсталость страны невозможно преодолеть без уменьшения и стандартизации поборов и повинностей, которыми было обложено крестьянство. Йожеф Бенцур, ректор лютеранской высшей школы в Пожони, на основании исторических свидетельств доказывал, что сословия не имеют никакого права ограничивать власть венгерского государя.

Все эти доводы были сведены вместе в брошюре «Источники происхождения и неотчуждаемость законодательных прерогатив святой апостолической власти венгерского короля», опубликованной в 1764 г. Адамом Колларом — словаком, служившим придворным библиотекарем и пользовавшимся протекцией советника королевы Марии Терезии Герхарда ван Свитена. Хотя нет доказательств того, что работа была выполнена по заказу двора, фактически она освещала все основные положения программы, которую королева хотела провести через государственное собрание в том же году. Она требовала не просто дальнейшего увеличения суммы военного налога, но и, указывая на неэффективность системы дворянского ополчения, желала заменить эту почетную обязанность венгерского дворянина звонкой монетой из его кармана. Кроме того, она пыталась убедить господствовавшие сословия в необходимости законодательно урегулировать все отношения с зависимым крестьянством, особенно в области налогов и повинностей.

Брошюра Коллара и волна возмущения, которую она вызвала в среде венгерского дворянства и духовенства (Коллар предложил брать налоги и со священников), сильно накалили атмосферу перед государственным собранием. Теперь даже большинство аристократов выступило за разделение власти между короной и сословиями. Оскорбление сословий объявлялось государственной изменой, а попытка обложить их налогами квалифицировалась как обычный грабеж. И хотя сумма ежегодного военного сбора была вновь увеличена на 700 тыс. форинтов (опять-таки вместо запрошенных 1,2 млн.), все остальные предложения были решительно отвергнуты государственным собранием, на поддержку которого королева напрасно рассчитывала, стремясь реализовать свои реформы. Даже большинство прежде лояльных правительству венгерских лидеров открестилось от новой программы, разработанной в Вене, предпочитая ей старую форму компромисса. Государственное собрание и при Карле III, и при Марии Терезии созывалось относительно редко (по три раза при каждом из них). Отныне же королева решила вообще обходиться без него. Оставив вакантной должность палатина, она назначила своего зятя, эрцгерцога Альбрехта, наместником Венгрии, и государственное собрание не созывалось более ни разу вплоть до самой смерти ее сына Иосифа II в 1790 г.

В течение почти трех десятилетий Венгрия управлялась королевскими указами, которые подготавливались и обсуждались в относительно узком кругу людей, одержимых идеей реформ, и благоразумных государственников-практиков, а выполнялись также не слишком большой группой преданных должностных лиц. Шло время, и в этом списке стало появляться все больше и больше венгерских фамилий. Однако в самом начале духовные отцы реформ являлись в основном жителями Вены. В их числе были, в частности, канцлер Кауниц — очень опытный и тонкий дипломат, превосходно представлявший себе ту роль, которую Австрия играла на европейской сцене; ван Свитен — голландский лейб-медик и библиотекарь, отдавший много сил и времени вопросам образования и веротерпимости; Иосиф фон Зонненфельз — монетарист, преподаватель политической экономии в Венском университете; а также реформатор-аристократ Карл фон Цинцендорф. Нельзя не упомянуть и молодого эрцгерцога Иосифа, который сменил своего отца Франца Лотарингского на троне «Священной Римской империи» в 1765 г. и в том же году был назначен соправителем своей матерью Марией Терезией. Именно эти фигуры стали определяющими в процессе установления в Венгрии в середине 1760-х гг. власти просвещенного абсолютизма Габсбургов, но даже внутри этой группы единомышленников имелись противоречия и напряженность, обусловленные различием между более осторожной и традиционно мыслившей матерью и ее нетерпеливым сыном.

Монархия, сословия и границы

Просвещения

Просвещение не было чисто интеллектуальным движением гениальных одиночек, направленным на создание шедевров абстрактного умствования. Напротив, это было довольно общедоступное массовое движение, поставившее перед собой цель изучить человека в его природной и социальной среде с тем, чтобы, воспользовавшись результатами этого изучения, эту самую среду улучшить. Поэтому просветители не относились к поборникам разума, объявившего беспощадную войну традициям и авторитетам. Скорее, они были экспертами, пытавшимися дать оценку всякой традиции с точки зрения ее разумности, а также подкрепить авторитет доводами разума, глубоко надеясь, что результатом этих усилий будет новый миропорядок, куда более прочный, способный противостоять как суеверию, так и энтузиазму, как произволу власть имущих, так и оголтелому ниспровергательству. Когда Д' Аламбер в предисловии к объемному труду энциклопедистов перечислил имена Фрэнсиса Бэкона, Рене Декарта, Исаака Ньютона и Джона Локка как непосредственных их предшественников, он вовсе не относился к ним как к блаженным мудрецам. Для него это были, прежде всего, люди дела, практики, которые создали необходимые основы, способы и методы для изучения и понимания того, что такое человек и как функционирует вселенная.

Турки были изгнаны из Буды в то самое десятилетие, когда вышли основные сочинения Ньютона и Локка. Этот факт убеждает, что интеллектуальный климат Венгрии в то время был не самым благоприятным для укоренения и расцвета в ней идей Просвещения. Тем не менее, предпосылки их формирования на Западе, как в сфере традиционного мышления, так и вне ее пределов, здесь тоже давали о себе знать. Даже в XVII в. в Венгрии работал Апацаи, пуританский последователь Декарта. Но это был случай в общем-то уникальный. На исходе XVII в., однако, и особенно в начале XVIII в. число венгерских ученых стало расти. Многие из них вышли из лона религии, вдохновляясь светскими тенденциями, которые вторглись даже в святая святых теологии. Таков, в частности, был протестантский пиетизм — течение, подчеркивавшее интимно-индивидуальный характер религиозного переживания и необходимость его четкого отделения от мирских интересов и потребностей. Цели пиетистов носили чисто практический характер — улучшение условий существования людей и достижение социальной гармонии, поэтому наиважнейшее значение они придавали воспитанию, образованию — предпочтительно на родных языках — и эффективной службе социальной защиты (здравоохранение, приюты, дома для бедных и пр.). Заметным явлением в жизни страны стала переведенная на венгерский язык и опубликованная в 1711 г. книга известного деятеля, немецкого богослова, педагога, приверженца идей пиетизма Августа Германа Франке об образовании. Очень близок к нему по мировоззрению был Ференц Папай Париз, своего рода духовный наследник Апацаи. Его сочинения по практической философии, по образованию и поразительно современная книга по медицине «Pax corporis» (1690) в течение многих десятилетий пользовались значительной известностью. Однако еще большую популярность ему принесло переиздание венгерско-латинского словаря Сенци, составленного сто лет тому назад и исправленного с учетом современных требований. В этот же период получают распространение новые воззрения на человека и общество: попытки Ракоци добиться политической независимости и создать национальную монархию интерпретировались теперь пропагандистами его идей в современных категориях борьбы интересов, общественной природы государственности и естественных прав человека. С основами классической механики Ньютона венгерское общество было ознакомлено в учебных заведениях католического монашеского ордена пиаристов, который по причине своей способности адаптироваться к обстоятельствам все более и более вытеснял из школ иезуитов. Почти не отставала от Европы Венгрия и в области статистики. В первой половине XVIII в. данные по ее географии, природным ресурсам и полезным ископаемым, по истории, судебно-правовым и политическим институтам и организациям собирались и систематизировались довольно полно и научно. Staat-истика, т. е. «наука о государстве», привлекала особое внимание венгерских пиетистов. В 1735–42 гг. были опубликованы пять томов[17] «Нового географическо-исторического описания Венгрии» (на самом деле только десяти ее комитатов), главного труда Матвея Беля, словака по происхождению, который работал директором гимназии в Пожони. Он также был редактором первой венгерской периодической газеты — еженедельника «Nova Posoniensa», выходившего в 1721–22 гг. Ранние достижения в области статистики сразу определили основное направление просветительства, которое будет вызывать повышенный интерес и пользоваться в Венгрии, как и в остальных странах Центральной Европы, особым влиянием. Речь идет о комплексе дисциплин, в совокупности представлявших собой своего рода практически ориентированную политологию. Она разрабатывалась, в частности, в трудах профессора Галльского университета Кристиана Вольфа. Пресловутую эмансипацию личности он был склонен рассматривать не как самостоятельный процесс, а лишь в качестве составляющей общего процесса развития, главной целью которого является достижение более высокой ступени государственного порядка и эффективности управления. Поэтому в его доктрине огромная историческая роль катализатора общественного развития отводилась существующим властям.

Наш краткий обзор слишком фрагментарен и не позволяет судить о реальных взаимосвязях общественных явлений. Но все же отмеченные тенденции еще не вполне сформировались, когда в середине 1760-х гг. Вена дала ход реализации проекта просвещенного абсолютизма. Тем не менее, почва для взращивания рядовых деятелей и исполнителей этого проекта в стране была уже готова. Более того, она оказалась столь благоприятной для их роста, что они не испытали никаких особых сложностей, переходя от решения весьма узких задач, связанных с просветительскими реформами, предлагавшимися самой монархией, к более глобальной программе национального Просвещения. Просвещенный абсолютизм часто определялся как попытка правителей и политических деятелей периферийных государств (стран Скандинавии, Пиренейского и Апеннинского полуостровов, Центральной и Восточной Европы) сохранить свою конкурентоспособность vis-à-vis с державами «центра» путем усиления административной и финансово-экономической эффективности. К этому следует добавить, что в периферийных государствах было множество сфер и островков, в прямом и переносном смысле, которые по уровню своего развития значительно превосходили «периферийные районы» самого «центра», и реальной задачей просвещенных монархов являлась поддержка этих островков, дабы их не засосало окружавшее болото. Таким образом, монархи эти нуждались в специальном инструментарии, с помощью которого можно было либо поднять это болото до уровня развитых районов, либо найти ему соответствующее разумное применение. Отсталые регионы, «задавленные» или отверженные социальные группы должны были оказаться в центре общественного внимания, чтобы путем эмансипации или же улучшения социальных условий они получили возможность вносить свою лепту в дело укрепления государства и его положения на международной арене. Административная система, организованная по рекомендациям ученых, должна была помогать государственным деятелям и чиновникам разрабатывать и вести разумную, рациональную политику. Веротерпимость способствовала бы расширению круга лиц, которых можно было привлечь к государственному строительству. Лучше образованные и более защищенные в социально-правовом отношении подданные с большим желанием будут следовать разумной политике. Они будут также более ценными и эффективными работниками. Поскольку эмансипация личности воспринималась просвещенными монархами не как самоцель, а исключительно в качестве средства достижения более значительных результатов, просветительство просвещенного абсолютизма носило весьма ограниченный характер. Однако нигде и никогда его сторонники не подходили столь близко к его границам, а то и перешагивали их, как это было в Габсбургской монархии при Иосифе II.

Венгрия была преимущественно аграрной страной: примерно 80 % ее населения было занято в сельском хозяйстве и проживало в сельских районах. Поэтому и реформы должны были начаться именно с этой отрасли. Уже тарифные соглашения 1754 г. при всей их противоречивости учитывали аграрный характер венгерской экономики, а теперь правительство Марии Терезии вознамерилось подойти к решению этой проблемы с учетом интересов непосредственного производителя, т. е. смерда, крестьянина. В век западной «агротехнической революции» сельскохозяйственный сектор венгерской экономики все еще был отсталым. Несмотря на все усилия поднять новые земли, почти четверть равнинной территории — потенциально пригодная для обработки почва — оставалась заболоченной или же затапливаемой в течение большей части года. Новые культуры, такие, как картофель, кукуруза или табак, быстро становились очень популярными, стало внедряться стойловое животноводство. Однако до настоящего европейского уровня дотягивало только сельское хозяйство нескольких избранных районов да отдельные имения магнатов, тогда как в остальной Венгрии повсеместно еще господствовали устаревшие агротехнические методики вроде двухпольной системы и выпасного скотоводства. И самое главное, никакого стремления что-либо совершенствовать нельзя было ожидать от людей, теснее всего связанных с землей. Крестьянство, несшее основное бремя постоянно растущего военного налога, обязано было еще размещать у себя войска (в Венгрии до правления Иосифа II не было казарм), предоставлять им средства транспортировки и выполнять необходимые для них работы. Продолжалось наступление на крестьянские земли помещиков, стремившихся расширить собственные площади, свободные от ленных повинностей, а также еще более увеличить барщину, и без того чрезмерную, законодательно доведенную до трех дней в неделю, но выгодную для дворян из-за высоких цен на продукцию сельского хозяйства в военное время. Несколько крестьянских волнений и мятежей произошло начиная с 1735 г. К 1766 г. стало ясно, что, даже помимо соображений чисто гуманитарного плана, венское правительство обязано вмешаться в отношения между барином и холопом, если рассчитывает на нормальную собираемость налогов и понимает, что крестьянство — главный налогоплательщик. Поэтому все меры по улучшению положения крестьянства, предложенные Габсбургами и в принципе отвергнутые государственным собранием в 1764–65 гг., были узаконены специальным указом 1767 г.

В патенте об урбарии,[18] опубликованном Марией Терезией и разработанном специальной комиссией, которая была создана на следующий день после роспуска государственного собрания, разоблачалась легенда относительно частного характера феодальных взаимоотношений между землевладельцем и его арендаторами. В патенте устанавливались фиксированный размер крестьянского надела, как пахотной земли, так и пастбищ, с учетом категории плодородности земли, а также максимальный объем податей, который не должен был превышать одной девятой стоимости полученной с него продукции (т. е. все той же старинной девятины). Еще крестьянам гарантировались право пользования лесом не только для охоты и право торговать своим вином. И, что еще важнее, барщина была ограничена одним днем в неделю, если крестьяне работали на помещика с рабочим скотом, и двумя — без тягловой силы.

Патент об урбарии с особым энтузиазмом был принят крестьянами Задунавья, тогда как земледельцы Среднедунайской равнины, пользовавшиеся относительно большей свободой, отнеслись к нему значительно сдержаннее. Поскольку дворянство упорно сопротивлялось указу, понадобились добрый десяток лет и создание службы императорских комиссаров, чтобы он начал осуществляться на деле. Кроме того, рост населения очень быстро сделал нереальными расчеты по стандартизации крестьянских наделов, так как для новых поколений крестьянства земли просто не хватало. Тем не менее, в венгерском аграрном секторе все же начался медленный, постепенный и не всегда однозначный процесс улучшений, который к концу XVIII в. дал ряд примеров частных инициатив, ориентированных на немецкие образцы, а также идеи английского агронома Артура Янга. Вернувшись в 1767 г. домой по окончании университета, где приобрел необходимые специальные навыки и знания современных агротехнических методов, а также филантропический подход к образованию, лютеранский пастор из поселка Сарваш, расположенного на Среднедунайской равнине, Шамуэль Тешшедик основал показательную ферму, а в 1780 г. — еще и практическую агрономическую школу, где около тысячи молодых крестьян прошли подготовку по севообороту, садоводству и кормовому растениеводству. В 1784 г. он обобщил свой опыт и теоретические изыскания в весьма влиятельном труде «Крестьянин в Венгрии, кто он и кем мог бы быть». В 1797 г. в Кестхее Дьёрдем Фештетичем был создан Георгикон — самая первая сельскохозяйственная академия на Европейском континенте, действующая на постоянной основе.

Однако, в целом, система школьного образования не была отдана правительством на откуп частной инициативе. По сути, это было второе по значению, но не менее обширное поле для его реформаторской деятельности на первом этапе становления габсбургского просвещенного абсолютизма периода правления Марии Терезии. «Школьное обучение — это политика, и всегда останется таковым», — заявила королева, хотя материальная база его в Венгрии едва ли способствовала реализации подобных ожиданий. Численность учителей начальной школы не превышала 4,5 тыс. человек, т. е. составляла не более половины от общей потребности страны. И это при том, что подавляющее число школ имело всего одного учителя. Следовательно, в половине венгерских сел и деревень вообще не велось никакого школьного обучения, тогда как в среднем по Венгрии на одну школу приходилось около трехсот детей, и, значит, большинство их вообще в школы не ходило. Вопрос о реформе системы образования с особой остротой встал после того, как в 1773 г. был распущен орден иезуитов, в ведении которого находилось руководство единственным венгерским университетом и большинством начальных и средних школ. Университет, не имевший вплоть до 1769 г. медицинского факультета, теперь был взят под опеку правительства и в 1777 г. переведен из провинциального Надьсомбата сначала в Буду, а затем, в 1784 г., в Пешт (уже с первым в Европе инженерным факультетом, созданным в 1782 г. по указу Иосифа II).

Что касалось начальной школы, то собственность распущенного ордена иезуитов была передана Фонду образования, что позволило начать в Венгрии школьную реформу и структурные преобразования. В качестве образца была взята школьная система, введенная в 1774 г. в Австрии и обоснованная в трудах аббата Игнация Фелбигера. Венгерские распоряжения по системе образования «Ratio educationis» были подготовлены комитетом, возглавлявшимся Йожефом Ирменьи, советником Венгерской канцелярии. Таким образом, была создана независимая венгерская система школьного образования, отделенная от церкви и подчиненная особой комиссии по образованию при губерниуме. Вся страна была поделена на девять учебных округов. Каждым округом руководил особый суперинтендант, который должен был контролировать работу учителей, следить за соблюдением ими требований школьных программ, за использованием специально утвержденных учебников и текстов. Жалобы протестантов на такую унификацию образования в «католическом», по их убеждениям, государстве остались втуне не только при набожной Марии Терезии, но и при более либеральном Иосифе II. Начальное образование для детей от 7 до 13 лет стало считаться обязательным. При недостаточности материальной базы эти требования повисали в воздухе, равно как и программа, согласно которой ученики первого класса должны были научиться писать не только по-венгерски, но и по-немецки (готический шрифт), а в третьем классе уже овладеть и латинским. Многое из «Ratio educationis» осталось на бумаге. Однако то, что все же удалось выполнить, можно считать самым долговечным памятником габсбургскому просвещенному абсолютизму в Венгрии.

Своего апогея правительственная система просвещенного абсолютизма достигла при Иосифе II, сменившем на троне свою мать в 1780 г. Иосиф получил весьма солидное образование и был посвящен в arcana imperii[19] задолго до того, как стал соправителем страны в 1765 г. К управлению владениями Габсбургов он готовился осознанно и неустанно. Около семи лет своей жизни он провел, путешествуя в поисках опыта и знаний. Он ездил инкогнито как за границей (под именем графа Фалькенштейна), например, в 1777 г. по Франции, где изучал результаты, достигнутые просвещенным правительством министра Тюрго — выдающегося ученого-физиократа того времени, — так и по своим собственным провинциям, чтобы оценить их возможности и потенциал. Так поступал и великий противник просвещенного абсолютизма Габсбургов Фридрих II, которому Иосиф подражал со смешанным чувством восхищения и ненависти. Подобно Фридриху, Иосиф называл себя «первым слугой государства», подчеркивая, что в этом качестве монарх обладает абсолютной властью гаранта, обеспечивающего верховенство интересов общества и государства над интересами личности, сословий, провинций или регионов. Его империи суждено было стать Gesamtstaat, унитарным государством, состоящим не из разнородных частей и элементов, но основанным на ясных принципах разума и управляемым единым государем, который опирается на централизованный бюрократический аппарат и армию. Вдохновляемый более немецкими идеями о естественном праве и монетаристской политэкономией, чем гуманитарными доктринами французских просветителей (пользовавшимися популярностью у придворной аристократии, чье фривольное увлечение стилистикой рококо он презирал), Иосиф очень скоро понял, что основными препятствиями в достижении его государственных целей станут привилегии дворянства и церкви, региональные права и местные институты. В его ранних работах «Rêveries» («Мечтания», 1763) и «Memorandum» (1765), обобщавших принципы и устремления будущего короля, он полагал, что необходимо поприжать грандов и вельмож. Он мечтал о том, что, перед тем как взойти на престол, обратится к населению своей империи с просьбой дать ему на десять лет право неограниченной власти, чтобы он сумел сделать «все добрые дела, которые невозможно сделать при соблюдении всех правил, постановлений и клятв».

В действительности все это было лишь jeu d`esprit.[20] Что он мог и что ему удалось сделать, так это не признать во всеуслышание особого статуса Венгрии. Взойдя в 1780 г. на австрийский престол, он сумел избежать процедуры коронации в качестве венгерского короля и, соответственно, не давал никаких предвыборных обещаний и клятв. В 1784 г. он даже приказал перевезти Священную корону в Вену на хранение в сокровищнице Габсбургов, заслужив прозвище «король в шляпе» и вызвав резкое негодование в среде венгерского дворянства. В то же самое время ему удалось привлечь на свою сторону небольшое число преданных сторонников реформ: эти венгерские «слуги Иосифа» составили первую сколь-либо значительную прослойку современной управленческой и интеллектуальной элиты страны. Они поняли и признали политику, в которой забота об общественном благе была неразрывно переплетена с представлением Иосифа об имперском могуществе и величии, потому что эта политика казалась им отвечавшей их собственному стремлению улучшить жизнь в стране. Они готовы были следовать за ним, не чувствуя усталости и разочарования. Обучавшиеся в цитаделях современной науки, таких, как Геттингенский университет, они были знакомы с самыми последними политическими и экономическими учениями и школами и много путешествовали по странам Западной Европы. Они представляли собой компактную, внутренне взаимосвязанную социальную группу, члены которой регулярно общались друг с другом, работая стажерами в судебных инстанциях, учась в университетах, служа затем в различных административных органах или же посещая заседания какой-либо из тридцати масонских лож, существовавших в то время в Венгрии, где они могли сообща свободно обсуждать любые, даже самые дерзкие проекты, забыв о социальных предрассудках. В качестве официальных должностных лиц они собирали, систематизировали и интерпретировали данные о стране, ее достоянии и реальном положении дел, оставив, таким образом, бесценный материал для последующих поколений реформаторов. И самое главное, если магнетизм личности Иосифа и его успехи делали их еще более восприимчивыми ко всему новому, то его ошибки и неудачи обостряли в них чувство патриотизма. Всё это вместе взятое не только позволило им повлиять на характер национального движения, сформировавшегося сразу после кончины Иосифа II, но и перебросить мост из своих инициатив и последователей к поколению «великой» реформы 1820–40-х гг. В число «слуг Иосифа» входили и интеллектуалы-разночинцы вроде Йожефа Хайноци — превосходного адвоката, которого можно было бы назвать «первым венгерским либералом, если бы к тому времени либерализм уже появился, и дворяне наподобие выдающегося экономиста Гергея Берзевици, а также политики-аристократы, как Шамуэль Телеки, Ференц Сечени или Йожеф Подманицки.

С воцарением Иосифа II стиль политики просвещенного габсбургского абсолютизма резко изменился. Иосифа не волновал тот политический компромисс, видимость соблюдения которого, несмотря на отсутствие съездов государственного собрания, Мария Терезия ухитрилась восстановить в 1770-х гг., ублажая самолюбие венгерского дворянства знаками предпочтения и отличия, а также вернув Венгрии часть отвоеванных у соседей земель: саксонских городов комитата Сепеш, отнятых у Польши (по договору о первом разделе Польши между Россией, Пруссией и Австрией в 1772 г.), всего Темеша, возвращенного в число венгерских комитатов, а также аннексированного и присоединенного к Венгрии Фиуме — города-порта на восточном побережье Адриатики. Всегда чувствуя, что у него мало времени, Иосиф безоглядно бросился в стремнину реформ, убедив себя в том, что король имеет право издавать законы и указы, не советуясь с представителями сословий.

Первый комплекс нововведений касался взаимоотношений между государством и католической церковью, позиции которой, хотя уже несколько ослабленные реформами Марии Терезии, все еще держались на привилегиях, по мнению Иосифа, по-прежнему обеспечивавших ей статус государства в государстве. К тому же, с точки зрения государства, нежелание католической церкви на практике признать веротерпимость vis-à-vis с другими конфессиями ослабляло общество, порождало в нем напряженность при том, что католики в Венгрии составляли не более половины всего населения страны. Вторая половина была поровну разделена между протестантами (кальвинисты, лютеране, унитарии), с одной стороны, и православными и униатами — с другой (менее 1 % приходилось на долю иудеев и исповедующих другие религии). Прежде всего, Иосиф утвердил положение, которое первоначально было разработано еще в 1767 г. при Марии Терезии и согласно которому содержание папских булл, указов и других инструкций могло публиковаться исключительно с королевского разрешения (placetum regium), — распространив его действие также на Венгрию. Затем Иосиф убрал из-под церковного контроля цензуру; фактически он даже приказал перлюстрировать переписку католического духовенства с Ватиканом. Параллельная либерализация цензуры (индекс запрещенных книг сократился с более, чем 4 тыс. наименований до примерно 900) привела к замечательному расцвету книгоиздания, к появлению на рынке самой различной литературной продукции, в частности публикаций, критически оценивавших деятельность Иосифа с корпоративных, патриотических и прочих идейных позиций.

Затем пришло время мер, благодаря которым имя Иосифа, по-видимому, никогда не изгладится из народной памяти: в октябре 1781 г. был обнародован патент о веротерпимости, который заклеймил религиозные преследования и аннулировал большую часть ограничений в области обрядов богослужения, архитектуры, убранства храмов и пр., ранее касавшихся, прежде всего, лютеран, кальвинистов и униатов. Им были также возвращены все гражданские права (теперь они могли становиться старейшинами гильдий, получать университетские дипломы и т. д.) и открыт доступ на государственную службу. Два года спустя право свободного богослужения распространилось даже на иудеев. Хотя они и оставались ущемленными в своих гражданских правах, все специальные законы и положения, регулировавшие жизнь этой религиозно-этнической группы, были упразднены. И в довершение церковных реформ в январе 1782 г. Иосиф II распустил все монашеские ордена, не занимавшиеся школьным обучением. На базе их владений и собственности был учрежден особый «религиозный фонд», средства которого использовались на создание новых приходов, строительство новых начальных школ и на открытие в Пожони государственной семинарии, где будущие священники должны были воспитываться в духе реформ короля Иосифа. Стремясь всячески экономить, государь вникал даже в такие частности, как количество процессий и паломников в святые места, подвергал сомнению необходимость музыки во время богослужения, богатого внутреннего убранства, свечей и даже целесообразность (доходя до абсурда) использования гробов во время похорон, чем вызывал глухую враждебность со стороны как католического духовенства, так и самой паствы. Но даже персональный визит в Вену весной 1782 г. римского папы Пия VI не поколебал решимости Иосифа II.

В отношении аппарата управления Иосиф предпочитал через определенные промежутки времени непосредственно обращаться к своим чиновникам в т. н. «пасторальных письмах», в которых давал им инструкции, определял принципы политики и правила поведения. Еще в 1782 г. он начал реорганизацию правительства, объединив Австрийскую и Богемскую канцелярии с Венгерской палатой, а затем Венгерскую и Трансильванскую канцелярии. При этом он передал Венгерскую палату губерниуму и в 1784 г. перевел этот почти современный по структуре аппарат управления из Пожони в Буду — сердце всей Венгрии. В том же году король издал два патента, которые вызвали самый сильный переполох и волнения среди венгерского дворянства. В мае он объявил о введении немецкого языка в качестве государственного, на котором должны были вестись вся официальная и служебная переписка, а также все обучение в Венгрии и Трансильвании. Он заявил, что латынь, которой пользовалось венгерское дворянство, мертвый язык и сам факт ее применения в стране доказывал несовершенство местного языка и его несоответствие современным требованиям (не говоря уже о том, что отнюдь не все население страны с ее многочисленными этническими меньшинствами говорило по-венгерски). Должностным лицам давался крайний срок три года на изучение немецкого языка.

Представители господствовавших сословий еще не успели толком выразить всю глубину своего возмущения, как последовал новый указ Иосифа II о начале всеобщей переписи населения и составлении полного кадастра всей пахотной земли империи. Одной из основных целей переписи населения была объективная оценка числа подданных, годных к воинской службе. Подписные листы были составлены на немецком языке, и это вызвало широкий протест. Сам указ был объявлен как противоречащий венгерской конституции. С подозрением дворянство отнеслось и к обмеру земель, сочтя это началом наступления на их привилегии по освобождению от налогов. Практически каждый из комитатов выразил протест и потребовал съезда государственного собрания. В ряде случаев вместе с переписчиками приходилось направлять войска, чтобы взволнованное население не препятствовало чиновникам выполнять их обязанности.

И все же перепись была завершена, и ее результаты, опубликованные в 1787 г., удивили всех. Оказалось, что в Венгрии вместе с Трансильванией и Хорватией проживало 8,7 млн. человек. В подавляющем большинстве это были крестьяне, хотя необычайно высокой — 5 % — была также доля дворян. Столько же примерно было жителей свободных королевских городов. Самыми крупными городами являлись Пожонь и Дебрецен, насчитывавшие около 30 тыс. человек, однако население городов-близнецов Буды и Пешта в совокупности составило 50 тыс. В Венгрии работало около 20 тыс. священнослужителей, а чиновников и светской интеллигенции незнатного происхождения (honoratior) — всего-навсего 5 тыс. человек, хотя именно эта социальная группа определяла судьбу всех реформ Иосифа II.

Осуществление переписи стало несомненным успехом короля, но оно же привело к необратимому отчуждению между ним и венгерскими комитатами. Патент о языке оказался совершенно неисполнимым. Напротив, он даже стимулировал попытки осовременить и отшлифовать венгерский язык, которые, впрочем, предпринимались и прежде, однако теперь питательной средой для них, как это ни парадоксально, стал именно просвещенный абсолютизм Габсбургов. Он расширил кругозор очень многих молодых дворян, обучавшихся в Терезиануме, служивших в венгерской лейб-гвардии в Вене, отправлявшихся с различными поручениями в западноевропейские страны, где в то время общественная и интеллектуальная жизнь бурлила, буквально доходя до точки кипения. «Литераторы-гвардейцы» знакомились, в частности, с процессом совершенствования немецкого языка, которое к 1770-м гг. принесло свои плоды в лирике и прозе Гёте. Публикация в 1772 г. «Трагедии Агиса» Дьёрдя Бешеньеи — поэта, драматурга и автора философских сочинений, обычно считается началом аналогичного процесса в венгерской литературе. Бешеньеи затем издал ряд памфлетов, посвященных образованию, в которых одобрял, в целом, «Ratio educationis», но подчеркивал необходимость развития национального языка, для чего в 1779 г. предложил создать общество образованных, «патриотически» настроенных людей, убеждая, что «просвещение всякого народа достижимо на его родном языке».

Языковое и литературное возрождение, таким образом, неизбежно связано с широким культивированием национальных традиций: Венгрия оказалась на пороге национального пробуждения. В результате грамотное население страны практически одновременно вдруг разглядело «хунгарскую» основу своего сознания, восприняв идеи этнического единства и исторической общности. При этом, однако, произошло национальное пробуждение и ряда этнических меньшинств, интеллигенция которых стала усиленно муссировать национальную специфику собственных этносов. Например, в 1767 г. Матия Релькович издал славонскую (т. е. хорватскую) грамматику, хотя хорватские делегаты на государственном собрании в 1790 г., протестуя против принятия венгерского в качестве официального, государственного языка, не предложили в качестве альтернативы хорватский, а ратовали за сохранение латыни. Юрай Папанек стал автором первой (на латинском языке) истории словаков (1780), а Антон Бернолак написал словацкую грамматику и историю словацкой письменности (1787). Истоки современного сербского литературного языка — в творчестве Досифея Обрадовича. Но самым энергичным, пожалуй, оказалось национальное пробуждение румын. Его связывают с публикацией в 1780 г. румынской грамматики Самуила Мику-Клейна, наиболее известного представителя литературного круга знаменитой униатской школы в Балажфальве. Год спустя он опубликовал свою «Historia Daco-Romanorum», весьма авторитетное сочинение, в котором отстаивалась гипотеза о родственных связях между древними даками, населявшими испокон веков территорию Трансильвании, и современными румынами. Ссылаясь на эти якобы исторические права, Иосиф Мехеши, секретарь Трансильванской канцелярии, потребовал в петиции «Supplex Libellus Valachorum», представленной венскому правительству в 1791 г., конституционного признания румын в качестве четвертой нации, населяющей Трансильванию.

Испытывая раздражение от того, что считал защитой узкоклассовых привилегий, и приходя в ярость в случаях спорадического вооруженного сопротивления во время переписи, Иосиф после непродолжительных раздумий нанес решительный удар по центрам противостояния его власти — по администрации комитатов. В марте 1785 г. он целиком и полностью упразднил эту систему управления. Вместо нее было объявлено о создании десяти административных округов, каждым из которых должен был управлять назначаемый правительством ишпан, наделенный широким кругом административных, судебных и финансовых полномочий. Все остальные государственные должности также должны были заполняться чиновниками, лично одобряемыми государем и набираемыми из числа его «венгерских слуг», среди которых он еще пользовался относительным авторитетом, хотя даже они считали некоторые из его шагов совершенно необдуманными.

Одновременно с церковной и административной реформами Иосиф II уделял внимание преобразованиям в области сельского хозяйства, стремясь улучшить положение крестьянства и увеличить доход казны. С самого начала своего правления он продолжил политику вмешательства в отношения между помещиком и крепостными крестьянами, которую проводила его мать, но стремился сделать ее более эффективной путем принятия особых мер. Убедившись в поддержке короля, крестьяне Трансильвании, где патент об урбарии вообще еще не нашел применения, осенью 1784 г. восстали против своих помещиков. Это восстание, в котором приняли участие около 30 тыс. земледельцев, в подавляющем большинстве румыны, возглавили Василе Хория (который однажды лично подавал прошение Иосифу II), Ион Клошка и Георге Кришан. Это было самое крупное крестьянское восстание XVIII в. И хотя оно имело также антивенгерскую и антикатолическую направленность, основным его требованием была отмена крепостного права. К концу года восстание было подавлено, двух его главарей казнили и четвертовали (третий, Кришан, покончил с собой в тюрьме), но всех остальных пойманных мятежников оставили в живых. В августе 1785 г. Иосиф II особым патентом отменил крепостную зависимость, предоставив крестьянам право свободного передвижения, свободного выбора рода занятий и неограниченное право распоряжаться своей собственностью. Патент носил более символический характер, поскольку к реальным переменам в материальном положении крестьянства не привел. План реформирования системы налогообложения по проектам физиократов был полностью провален. Патентом от февраля 1789 г. вся земельная собственность в стране облагалась единым налогом: не только крестьянство, но и дворяне были обязаны платить в казну 12,25 % от своих доходов с земли (крестьяне, кроме того, должны были выплачивать своим помещикам еще 17,25 %, но полностью освобождались от бесплатной барщины).

Такое ухудшение материального, а отчасти и социального положения дворянства даже для большей части просвещенного меньшинства представлялось неприемлемым, особенно в то время, когда реформы Иосифа вызвали международный кризис. Параллельно с формированием оппозиции этим реформам в самой Венгрии сопротивление им возникло также в Австрийских Нидерландах (ныне Бельгия), где с 1787 г. приняло формы неприкрытого мятежа. Эта провинция, присоединенная к восточным владениям Габсбургов после войны за Испанское наследство в начале века, с ее территориальной удаленностью и сильными сословно-корпоративными традициями лишь добавила пестроты к и без того лоскутной Габсбургской империи, весьма затруднив попытки управлять ею на основе прозрачных, рациональных принципов, исповедуемых Иосифом II. Планы обменять Австрийские Нидерланды на соседнюю Баварию, однако, провалились из-за сопротивления со стороны Фридриха II. И в довершение всех бед Иосиф, выполняя условия двустороннего договора, заключенного им с императрицей Екатериной Великой в 1781 г., оказался втянутым в войну между Россией и Османской империей, которая разразилась в 1788 г.

Иосиф II, хотя и отличался большой осторожностью, всегда мечтал о воинской славе. Армейская реформа, начатая им еще во время регентства, привела к созданию в монархии Габсбургов вполне современных массовых вооруженных сил, численность которых в мирное время достигла 200 тыс. человек. Однако кампания нового призыва в армию и меры, предпринятые правительством по снабжению войск продовольствием в 1788 и 1789 гг. в связи с плохими урожаями, привели к сплочению различных элементов венгерского общества в его противостоянии политике Иосифа II. Разочарованные дворяне лелеяли планы восстания и хотели пригласить на венгерский престол английского или прусского претендента. В числе возможных кандидатов, способных заменить Габсбургов на венгерском троне, значился также Карл Август Веймарский. Эфемерные победы австрийского оружия вроде завоевания в октябре 1789 г. Белграда не могли изменить общей неблагоприятной обстановки на южных фронтах империи и не способствовали умиротворению населения Венгрии. Начиная с середины 1789 г. под влиянием событий Великой французской революции антиабсолютистские, радикальные и пацифистские умонастроения возобладали в венгерском обществе, которое в своих требованиях восстановить собственные права и свободы подошло к самому порогу вооруженного мятежа. Оставшиеся венгерские и австрийские соратники императора вкупе с его братом и будущим преемником Леопольдом, великим герцогом Тосканским, уговаривали его пойти на уступки. Разочарованный и смертельно больной Иосиф II сдался: 26 января 1790 г., за четыре недели до своей кончины, он отменил все свои патенты, за исключением патентов о веротерпимости, крепостных крестьянах и оплате низшего духовенства.

Смерть Иосифа II почти полностью развязала руки просвещенному дворянству Венгрии, первоначально черпавшему вдохновение из его убеждений, но затем все более и более отходившему от императора по мере того, как его упорная приверженность своим принципам окончательно утратила связь с реальностью. В определенной мере, ситуация в империи теперь напоминала положение Польши в период правления Станислава Августа Понятовского, когда реформы в сфере просвещения и экономики, по духу сходные с нововведениями Габсбургов, разрабатывались специальными комиссиями из образованного меньшинства всех сословий, деятельность которых завершилась принятием в 1791 г. конституции. Эта конституция включала бюргеров — жителей свободных городов — в число представительских сословий и законодательно установила права крестьянства в духе патернализма Марии Терезии и Иосифа II. Подобно польской шляхте, венгерское дворянство, протестуя против такого абсолютизма, стало склоняться к революционным идеям Французского Просвещения.

Такая ориентация не являлась совершенной новостью. Однако прежде она в основном была связана с вольнодумством Вольтера и подчеркивалась лестными для венгерского дворянского самомнения высказываниями Монтескье об особой значимости класса дворян в современной монархии вообще и о галантности дворян-венгров в частности. К 1790 г., когда Священная корона в атмосфере всеобщего энтузиазма вернулась в Венгрию, которая готовилась к съезду своего государственного собрания после 25-летнего перерыва, Монтескье воспринимался как оракул современного конституционализма, основанного на принципе разделения властей и конфедерации; у всех на устах был также Руссо с его идеями общественного договора и народного суверенитета. Разумеется, знакомство с этими авторами оставалось довольно выборочным. Тем не менее, в набросках новой конституции нашли отражение полемические суждения относительно власти Иосифа II как чистого произвола, после которого суверенитет вновь возвращается «народу», и, следовательно, правительство Венгрии должно быть создано на основе нового общественного договора. Петер Очаи Балог, формулируя программу радикально настроенного дворянства, по-прежнему считал, что единственной правильной формой подобного общественного договора будет свидетельство о коронации, в котором должна гарантироваться гегемония мелкого дворянства (populus) над аристократией в сенате с тем, чтобы государь независимой Венгрии получил настоящий политический противовес. Берзевици доказывал, что Габсбурги обманным путем заявили свое право на венгерскую корону и что уже пришло время создать национальную монархию. Хайноци, который и прежде поговаривал о насильственном свержении феодализма, пошел еще дальше, предложив дополнить новый общественный договор полным освобождением крестьянства, отменой всех налоговых привилегий и утверждением права простолюдинов занимать государственные должности. Между этими позициями существовал целый спектр оттенков мнений. Немало имелось также считавших, что любые попытки вернуться к догабсбургским порядкам опасны.

Весна 1790 г., таким образом, стала временем больших ожиданий и горячих дебатов, но и новый монарх не сидел, сложа руки. Леопольд II, разделявший фундаментальные принципы, но не доктринерскую прямолинейность Иосифа, был куда более искусным политиком, чем его брат. Он проверил свои взгляды и способности на Тоскане, которую сделал образцовым государством, управляемым просвещенным государем. В марте 1790 г., вскоре после своего восхождения на венгерский трон, он создал тайную полицию и сеть информаторов, а его агенты стали активно работать среди бюргеров и крестьян, натравливая их на дворянство. Цензура была ужесточена. Леопольд умилостивил многих аристократов, а также созвал конгресс сербов, которые требовали автономии и создания собственных административных органов. В автономии им было отказано, как и трансильванским румынам (см. выше о петиции «Supplex Libellus Valachorum»), но была создана Иллирийская (сербская) канцелярия. Новый правитель, без сомнения, умел лавировать между конфликтующими амбициями. Он также добился от Фридриха Вильгельма II, короля Пруссии, обещания не поддерживать венгерских «недовольных». Кроме того, он пошел на довольно невыгодное для себя перемирие, лишь бы упрочить свое международное положение.

При таких обстоятельствах в июне 1790 г. было созвано государственное собрание, которое в марте следующего года пришло к политическому компромиссу в духе, типичном для начала царствования Марии Терезии. Вместо различных радикальных, далекоидущих программ, рассмотренных выше, дворянство удовлетворилось гарантиями предоставления Венгрии и ему самому специального привилегированного статуса в составе империи Габсбургов. С одной стороны, в законах 1790 г. признавалась легитимность «Прагматической санкции», с другой — Венгрия в них описывалась как «свободное и независимое» королевство, которое должно было управляться только в соответствии с его собственными законами. Государственное собрание должно было созываться регулярно, раз в три года, и наделялось исключительным правом голосования по налогам и воинскому призыву. Самым прогрессивным итогом его заседания в 1790–91 гг. стало создание девяти комиссий (deputatio regnicolaris), в задачу которых входила выработка предложений для глобального реформирования государственного устройства страны, ее административной и судебной систем, образования, здравоохранения и экономики (налогообложение, таможенные сборы и акцизы, транспорт и связь, кредитно-денежная система и т. д.). В комиссиях активно стали работать многие из бывших сторонников реформ Иосифа II и такие деятели, как Миклош Шкерлец — один из ведущих просветителей Хорватии, автор глубоких трудов по экономике. В тот же период и в том же ключе видный экономист-статистик Мартон Швартнер закончил первый «отчет об основных характеристиках государства». Его «Статистика Венгерского королевства» (опубликована в 1798 г. на немецком языке) явилась многосторонним анализом населения Венгрии, его этнического состава, религиозной принадлежности, видов деятельности, доходов, жилищных условий, продукции сельского хозяйства и мануфактур, мер и весов, транспортной сети и системы связи, рынков и т. д. И хотя предложения, разработанные в комиссиях, оказались в итоге отложенными на потом, 96 томов, в которых они были собраны, стали важнейшим источником вдохновения для нового поколения венгерских реформаторов после решения государственного собрания 1825–27 гг. о публикации этих документов.

К тому времени, как комиссии представили свои наработки, Леопольд внезапно умер. В марте 1792 г. на престоле Габсбургов его сменил сын Франц I (Франц II как император «Священной Римской империи»). Он воспитывался сначала во Флоренции при своем отце, а затем в Вене у родного дяди. От обоих он воспринял вкус к бюрократической эффективности, не питая никаких симпатий к просветительству. На четыре десятка лет, последовавших со времени начала Великой французской революции, империя Габсбургов и Венгрия в ее составе оказались в руках упрямого, лишенного всякого воображения человека, чьей главной жизненной целью было стремление сохранять все старое. Изменения, связанные с бурной динамикой европейской жизни или же инициировавшиеся внутри его собственных владений, происходили независимо от него и даже вопреки его воле. Вполне символичным (хотя ни в коей мере не личным выбором) можно считать то обстоятельство, что первым важным событием его правления стала война, начавшаяся в апреле 1792 г., между революционной Францией и союзом Австрии с Пруссией.

Просвещенная часть венгерского дворянства с большим интересом следила за развитием Великой французской революции. Декларация прав человека и гражданина была переведена Хайноци на латинский язык, а Яношем Лацковичем — на венгерский даже до того, как французское Учредительное собрание приняло ее окончательную редакцию. Экземплярами парижской газеты «Монитёр» зачитывались в частных компаниях, в кружках любителей чтения и в масонских ложах. Новости из Франции составляли основную тематику латиноязычной газеты «Ephemerides Budenses» и «Мадьяр курир», выходившей на венгерском. Однако по мере того как революция во Франции стала принимать все более и более радикальный характер и началась гражданская война, общественное мнение Венгрии, как и повсюду в мире, оказалось резко поляризованным. Осуждение и казнь Людовика XVI (и Марии Антуанетты, тети Франца I), не говоря уже о якобинском терроре, вынудили большую часть просвещенного дворянства, пусть с большим скрипом и недоверием, но все же принять сторону их собственного извечного оппонента — королевского двора Габсбургов. Они послушно голосовали за все предложения по воинскому призыву, военным займам и налогам и все менее и менее активно выступали против цензуры. Таким образом, наиболее решительные реформаторы оказались без «зонтика». Если раньше они рассчитывали завоевать сердца всего дворянства, то теперь им остался открытым лишь путь дальнейшей радикализации их взглядов. В 1793 г. Хайноци уже берется за перевод якобинской конституции и сближается с кругом Берзевици, Лацковича, Ференца Сентмаряи, Вершеги, Ференца Казинци и некоторых других деятелей, порвав с бывшими единомышленниками и посещая совсем иные клубы и иные кружки любителей чтения.

Радикализация этих инициатив и создание на их базе политического движения венгерских «якобинцев» (ярлык, навешанный их врагами и используемый последующими поколениями за отсутствием иного короткого определения) стали делом Игнаца Мартиновича, еще одного разочаровавшегося поклонника Иосифа II. Он был талантлив и эрудирован, но при этом обладал чрезмерным тщеславием, честолюбием и душевной неуравновешенностью, являя некий тип интеллектуала-авантюриста. Сначала он был францисканским монахом, затем возглавил кафедру естествознания Лембергского (Львовского) университета. В 1791 г. он был зачислен в штат тайной полиции, созданной Леопольдом, и пытался произвести выгодное впечатление на государя, докладывая о заговорах иезуитов, тайных обществах и патриотах Венгрии, призывая монарха покончить с политической гегемонией помещиков и отказаться от конституционных традиций. Францем I он был уволен со службы и, вдохновляемый путаными идеями насчет социального прогресса, с уязвленным самолюбием отправился в Венгрию, чтобы доказать свое усердие в выявлении врагов престола. Бывший шпион теперь сам создал два тайных общества, идеологической основой которых стали взгляды Хайноци, особенно в области революционной тактики. Хайноци считал, что, прежде, чем приступить к реализации радикальной программы-максимум, необходимо осуществить программу-минимум, которая своей умеренностью будет приемлема для просвещенного дворянства. «Общество реформаторов» ставило целью путем дворянского восстания установить аристократическую республику, в которой собственность церкви и габсбургской династии будет национализирована, а крестьянство освобождено. Однако крестьяне не получат землю в собственность: она будет ими либо арендоваться, либо браться на условиях лизинга. До тех пор пока программа эта не будет осуществлена, члены первого тайного общества не должны были знать о существовании более радикального «Общества свободы и равенства», целью которого являлись отмена всех сословных дворянских привилегий и создание народной республики. Опасения Хайноци и его единомышленников были развеяны Мартиновичем, заявившим, что он получает приказы и финансовую поддержку от французского Национального конвента и что венгерское движение является частью революционного переустройства всей Центральной Европы. Когда в Польше в марте 1794 г. второй раздел страны вызвал народное восстание во главе с Тадеушем Костюшко, эти события как бы подтвердили ничем не обоснованные заявления Мартиновича.

Совершенно непрофессионально организованный заговор насчитывал уже 200–300 участников, когда в конце июля 1794 г., почти одновременно с падением Робеспьера в Париже, двадцать венгерских якобинцев вместе с Мартиновичем были арестованы в Вене. Именно на основании показаний Мартиновича, в которых сильно преувеличивался масштаб движения, были произведены новые аресты; спустя какое-то время состоялось непродолжительное судебное расследование преступной деятельности 53 человек, обвиненных в государственной измене. Семь лидеров были казнены в мае и июне 1795 г., тогда как многие другие — и среди них «цвет нации», как писал Берзевици, такие видные литераторы, как Ференц Казинци, Янош Бачани, Ференц Вершеги, — были приговорены к длительным срокам тюремного заключения в печально известных темницах Куфштейна, Шпилберга и Мункача. «Власть должна была преподать урок, чтобы страна испугалась», — прокомментировал цели и характер этого процесса Казинци.

Итак, эпоха грандиозных усилий по созданию общественно-политической системы просвещенного абсолютизма завершилась крахом, оставив после себя довольно запутанную и противоречивую ситуацию. Единственное детище этого абсолютизма — просвещенное дворянство — силой исторических обстоятельств было удержано от движения в том направлении, в каком оно могло бы развиваться далее. Наконец, тенденция, наметившаяся в процессе воздействия идей Просвещения на венгерскую жизнь и общество, требовала радикальных реформ, что было в высшей степени несвоевременно и обречено на провал. Наступила эпоха абсолютизма непросвещенного.

Непросвещенный абсолютизм и «эпоха реформ»

Собственно, управление Венгрией во времена Франца I не являлось абсолютизмом в полном смысле слова. Государственное собрание созывалось вполне регулярно, в основном потому, что по конституции, восстановленной в 1791 г., все дополнительные налоги и призывы в армию могли производиться только с согласия собрания представителей сословий. А государь очень остро нуждался и в деньгах, и в солдатах по причине войн, которые велись им сначала против революционной, а затем, после 1799 г., и против наполеоновской Франции. Судьба Людовика XVI привела его к глубокому убеждению, что положение монарха самым непосредственным образом зависит от системы привилегий и институтов, ассоциируемых со старым режимом. Поэтому, хотя его первый премьер, граф Стадион, планировал лишить Венгрию ее особого статуса, построив отношения с ней на «новой основе», Франц I оставил все как было, не притронувшись даже к структуре администрации, созданной его предшественниками. Впрочем, структуру эту он рассматривал просто как фабрику по производству бумаги. Отсюда тонкое, хотя и несколько более позднее замечание канцлера Меттерниха относительно того, что «монархия Габсбургов не управляется, а администрируется». Все важные решения король предпочитал принимать тайно, консультируясь с узким кругом приближенных, которых современники называли «камарильей». Начисто лишенный всяких талантов, он не доверял людям, одаренным выше среднего, даже собственному брату эрцгерцогу Иосифу, преданному, толковому, популярному губернатору, а затем в 1795–1847 гг. палатину Венгрии. Князь Клеменс фон Меттерних, министр иностранных дел и фактический глава австрийского правительства в 1809–21, канцлер в 1821–48 гг., был замечательным исключением, которое лишь подтверждало правило. Другой особенностью режима Франца I являлся пристальный контроль за общественной жизнью со стороны правительства. Шпионы тайной полиции загубили много карьер, но еще более ощущался прессинг цензуры. В 1798 г. были запрещены все кружки любителей чтения, а в 1799 г. — библиотеки, выдававшие книги на дом. В начале 1790-х гг. венгерскую периодику представляли около двадцати изданий, среди которых, помимо уже упоминавшихся газет, был и журнал «Мадьяр музеум» («Мадьярский музей»), публиковавший будоражившие общественное сознание литературно-критические обозрения, и научно-популярная газета «Минденеш дьюйтемень». К 1805 г. осталось всего пять изданий, из которых только одна газета выходила на венгерском языке, но и в ней нечего было читать. Более 2,5 тыс. сочинений, опубликованных при Иосифе II, были запрещены в 1803 г. новой цензорской комиссией. За запрещенными книгами охотились на границах и внутри страны, видя в них подрывную силу.

Поскольку основная масса венгерского дворянства, напуганная возможностью широкого распространения французской заразы, поняла, что ее интересы совпадают с интересами короля, в течение почти двух десятилетий государственное собрание, проявляя постоянную готовность сотрудничать с венским правительством, проголосовало за набор почти миллиона рекрутов и за военные налоги в 30 млн. форинтов. Все это предназначалось на войну против Франции и почти полностью ложилось на плечи трудового крестьянства. Лишь однажды проголосовав против предложения сверху, государственное собрание и в этом случае покрыло себя позором. Дело было так. Во время одной из военных кампаний Наполеона, когда французские войска подошли к Дьёру, император Франции предложил венгерскому государственному собранию восстать против Габсбургов. Собрание отвергло это предложение и объявило всеобщее ополчение дворянства. Французы с легкостью его разбили, обратив оставшихся в безоглядное бегство. Ошеломляющий итог этого сражения долгое время потом являлся одним из самых неоспоримых аргументов в устах сторонников отмены дворянских привилегий. Венгрия поставляла армии империи Габсбургов более четверти военнослужащих: в любой момент войны численность венгерских частей равнялась примерно 110 тыс. человек. Венгрия приносила в казну империи около трети всех финансовых поступлений. Территория Венгерского королевства составляла более половины территории всех габсбургских доменов. Такое математическое несоответствие часто заставляло двор сетовать на то, что доля финансовых тягот Венгрии непропорционально мала. Однако эта точка зрения не учитывала сравнительной бедности страны, по причине которой ее вклад в общее дело был вполне реальным и соразмерным.

Мировоззрение венгерского дворянства в его противостоянии модным французским принципам, в значительной мере, оказалось окрашенным в официальные цвета национального возрождения, описанного в предыдущей главе. Это мировоззрение, впрочем, не достигло глубин и интеллектуальной значимости немецкого политического романтизма, который сформировался в то же самое время и при сходных обстоятельствах. Древняя слава и достоинства нации, народа воспевались в поэмах, стихотворениях и песнях, восхвалялись в речах и памфлетах. Стали модными национальные костюмы и народная музыка — особенно так называемые «рекрутские песни», воспроизводившие мелодии венгерского фольклора. Этот «дворянский национализм» часто специально демонстрировался Вене. На каждом из пяти заседаний государственного собрания, состоявшихся между 1796 и 1811 г., звучали жалобы на несправедливые тарифы и просьбы признать венгерский язык официальным. Но до тех пор, пока война определяла повышенный спрос на продукцию сельского хозяйства, а административные меры не очень мешали дворянам обогащаться, все противоречия казались разрешимыми. Численный рост армий создавал устойчивый рынок для зерновых, цена на которые из года в год неизменно повышалась. Так, с середины 1790-х гг. по 1811 г. она увеличилась в тринадцать раз, значительно перекрыв восьмикратный уровень инфляции. Эта ситуация оказалась благоприятной не только для всех помещиков, но даже и для части крестьянства.

В 1811 г., однако, двор, оказавшись по уши в долгах, предпринял денежную реформу: выпущенные им в большом количестве денежные ассигнации обесценились в пять раз, что означало соответствующий рост государственных налогов. Государственное собрание, с которым по этому поводу даже не совещались, пришло в ярость, но в мае 1812 г. Франц I распустил его и издал указ о девальвации, определив его как «временный», т. е. действующий до созыва нового собрания. И хотя меморандум Меттерниха, в котором требовалось отменить сепаратный конституционный статус Венгрии, был отвергнут, государственное собрание не созывалось в течение тринадцати лет. Венгерские комитаты оставались, в целом, самоуправляемыми, однако королевские комиссары, а по необходимости и войска, вполне обеспечивали там выполнение распоряжений венского правительства. Конфликт возник в 1821– 22 гг., когда государь потребовал призвать на военную службу столько солдат, сколько их было поставлено Венгрией во время последних антинаполеоновских кампаний 1813–15 гг. Одновременно он дал указание, чтобы налоги, размер которых был учрежден государственным собранием десять лет назад в эквиваленте бумажных ассигнаций, взимались в серебряных монетах (т. е. речь шла о фактическом увеличении суммы сборов примерно на 150 %). Венгрия без Трансильвании и Хорватии насчитывала 41 комитат; только 17 из них подчинились обоим распоряжениям монарха, причем без применения силы хотя бы по второму предписанию, а 7 комитатов отказывались выполнять и то и другое до самого конца. В этих двух группах комитатов проживала примерно четверть венгерских дворян, и, значит, как бы ни подавлялось в Венгрии сопротивление абсолютизму и сколь бы ни была послушной значительная часть дворянства, широкой базы для своего упрочения монархия здесь не имела. С одной стороны, абсолютизм противоречил региональным интересам Венгрии, с другой — страна хотя бы территориально была слишком велика, чтобы Вена вообще могла не считаться с ее интересами. Побуждаемый палатином Иосифом, а затем и самим Меттернихом, Франц I нехотя дал согласие на созыв в 1825 г. венгерского государственного собрания.

Тот факт, что император (теперь император Австрии, поскольку «Священная Римская империя» была упразднена Наполеоном), нуждавшийся в рекрутах и деньгах, чтобы Австрия могла, поддерживая свое членство в Священном союзе, подавлять в начале 1820-х гг. революционные восстания в Италии и Испании, встречал сопротивление со стороны венгерских дворян, вовсе не свидетельствовал о либеральности их убеждений. Большинство из них просто хотело вернуться к политическому компромиссу 1790–91 гг. и защитить старую венгерскую конституцию. Многие еще мыслили категориями, заимствованными у старинного движения куруцев в лучшем случае, или же в правовом акте, составленном в 1498 г. Вербеци, малопривлекательность которого лишь отчасти прикрывалась романтическим налетом. Тем не менее, не все традиции Просвещения оказались скованными летаргическим сном. Опыт трех десятилетий — со времени суда над венгерскими якобинцами и до начала нового противостояния между прогрессистами и ретро- градами-реакционерами — подпитывался тем, что оставалось еще от идей Просвещения в сфере культуры и мироощущения, воплощаясь в энергичное движение национального романтизма, в социально-политические идеи, в программу усовершенствования общественной жизни на принципах либерализма.

Что касается выдающихся общественных деятелей этого периода, то, прежде всего, следует упомянуть венгерских якобинцев. Двое из них — Ференц Казинци и Янош Бачани, осужденные в 1795 г., в молодости начинали свою карьеру как сторонники Иосифа, но отошли от его реформ после того, как император захотел «онемечить» Венгрию. Они были соучредителями основанного в 1788 г. литературно-критического журнала «Мадьяр музеум». И в заключении, и после освобождения Бачани сохранил свои радикальные убеждения, которые сложились у него как реакция на сделку между венгерским дворянством и Леопольдом II. Он сочинял не только превосходную элегическую поэзию, но и отстаивал необходимость освобождения Венгрии от Австрии и перевел на венгерский прокламацию Наполеона «К мадьярам» (1809). Казинци от прямой политической деятельности несколько отошел, став влиятельным лидером движения за усовершенствование родного языка. С тех пор как в Венгрии распространилось предсказание Иоганна Готфрида Гердера — немецкого философа, проповедовавшего романтизм и национальную самобытность искусства, — что венгерской нации суждено раствориться в окружающих ее славянах, немцах и румынах, вопрос о венгерском языке приобрел особую остроту. Действительно, этот язык был родным для меньшей части населения страны. Казинци и его единомышленники «неологисты» восприняли национальную идею Гердера во всей ее полноте. Для них, как и для него, нация была той единственной средой, в которой могут развиваться потенциальные возможности индивида и которая обязана своим существованием родному языку.

Даже в этот ранний период возвеличение мадьярского языка неологистами было чревато потенциальным конфликтом с их коллегами, принадлежавшими к немадьярским народам, также населявшим страну. Эта тенденция содержала опасность трансформации более широких представлений о «хунгарском» патриотизме в более конкретное и узкое понятие мадьярского национализма, направленного против всех других «национализмов» — румынского, сербского, хорватского, словакского. Эта тенденция усиливалась чувством социального и культурного превосходства у венгерского дворянства (позднее передавшимся как венгерской интеллигенции, так и представителям среднего сословия) по отношению ко всем этническим меньшинствам, которые, за исключением хорватов, не имели собственной феодальной элиты. И все же пользу, которую принесли неологисты, трудно переоценить. Представить ее можно даже количественно: они ввели в обиход не менее 10 тыс. новых слов (многие из которых употребляются и сегодня), приспособив венгерский язык к выполнению целого ряда новых для него функций. Но самое главное, они дали носителям венгерского языка чувство интеллектуальной уверенности, поскольку на нем теперь с легкостью можно было обсуждать любые явления и взаимосвязи, существующие в постоянно меняющемся современном мире. Особое коммуникативное значение в этот период приобрела литература, ибо новые литературные темы и стили способствовали генерированию новых вкусов, эмоций и этических норм, осваивая которые, венгерское общество адаптировалось к современности.

Дебаты по поводу выработки норм нового литературного языка сначала концентрировались вокруг поэзии Михая Чоконаи-Витеза — лирического поэта, мастерски владевшего и изысканной техникой рококо, и стилистикой фольклорного стихосложения. Он был также одним из первых поэтов Венгрии, мечтавшим зарабатывать себе на жизнь исключительно литературным трудом. Вместе с неологистами венгерская словесность получила еще и Даниэля Бержени, «венгерского Горация», лирика которого отражала поиски устойчивых моральных ценностей и содержала надежду на возрождение героического прошлого венгерского дворянства; а также Йожефа Катону, автора знаменитой национальной драмы «Банк-бан» (1820) (о событиях XIII в. — времени правления короля Эндре II), воспринимавшейся как смелый протест против засилья иностранцев, нищеты крепостных и гнета тирании. Драма Катоны в течение нескольких лет никак не могла пробиться на сцену, хотя публичные театральные постановки на венгерском языке шли в Пеште с 1790 г.

Расцвет языкознания и литературы был поддержан типографами и издателями, также стремившимися внести свою лепту в развитие научной и литературной жизни страны. Особую известность среди них обрела «династия» Траттнеров. Янош Траттнер был издателем «Тудоманьош дюйтемень» («Научный сборник»), который начал выходить в 1817 г., а также «Ауроры» — литературного альманаха (первый выпуск в 1821 г.), стимулировавшего творчество молодых талантов, а также публиковавшего произведения близких друзей издателя, таких, как Казинци, Андраш Фай или Ференц Кёльчеи. Отличавшийся строгостью эстетических и этических принципов, Кёльчеи позднее стал одним из самых выдающихся ораторов Венгрии, возглавив либеральную оппозицию на заседаниях государственного собрания в период реформ 1830-х гг. Самое знаменитое его философско-политическое стихотворение «Гимн» было написано в 1823 г. в атмосфере общественного возбуждения, вызванного неконституционными притязаниями Франца I, а затем стало текстом венгерского национального гимна. К началу заседания государственного собрания в 1825 г. молодой поэт Михай Вёрёшмарти опубликовал романтический национальный эпос «Бегство Залана» (1825), живописующий один из подвигов Арпада времен венгерских завоеваний.

Из других сторонников реформ Иосифа, сохранивших свое влияние и в XIX в., можно назвать Йожефа Подманицки, бывшего правой рукой палатина Иосифа в администрации Венгрии вплоть до своей кончины в 1823 г. Гергей Берзевици, также переживший увлечение реформами Иосифа и якобинством, подводит нас к проблемам социально-экономических условий и потенциала страны с точки зрения науки того времени. В 1795 г. Берзевици уехал в свое имение на севере Венгрии и за всю оставшуюся жизнь лишь единожды позволил себе участвовать в политике — в 1809 г. набросал проект венгерской конституции для Наполеона. В имении большую часть своего времени и сил он посвятил созданию трудов по политэкономии — двум большим исследованиям на латыни (поскольку он не разделял широкого понимания венгерского патриотизма в духе Казинци): «Промышленность и торговля в Венгрии» (1797) и «Положение крестьянства» (1804), — а также великому множеству аналитических статей. В своих работах он доказывал пагубность для страны политики Габсбургов и, сражаясь против распространенного на Западе образа Венгрии (в основном инспирируемого Веной) как варварского и мятежного захолустья, вскрывал внутренние причины ее отсталости. Как и его приятель Ференц Сечени, тоже из бывших сподвижников Иосифа, он находился под сильнейшим впечатлением от промышленного переворота в Англии, индустрия и коммерция которой были окончательно освобождены от пут феодальной системы. В определенной мере, Берзевици предвосхитил воззрения Иштвана Сечени, сына Ференца, относительно того, что именно крепостничество является главной причиной бедственного состояния Венгрии. Пользуясь научной статистической методикой, Берзевици доказал, что патент об урбарии не обеспечивает необходимого уровня защищенности крестьян от помещиков, что доходы земледельцев не позволяют им вырваться из нищеты и, следовательно, кормильцы страны вынуждены жить в неуверенности, отчаянии или полном безразличии. Будучи крайне невысокого мнения о современном ему дворянстве, Берзевици закономерно связывал свои надежды с вмешательством государства в хозяйственную жизнь страны.

Впрочем, несмотря на остроту научной мысли и эрудированность Берзевици, вполне объективно оценивавшего степень отсталости страны, его мрачным прогнозам все же не суждено было сбыться. Жизнь Венгрии оказалась более сложной и менее предсказуемой. Все очаги нового, столь трепетно охранявшиеся сторонниками реформ Иосифа от того, чтобы не погаснуть окончательно, едва приметно разгорелись и усилились среди окружавшего их болота. Бюрократический абсолютизм Франца I часто выглядел угнетающе дилетантским и бездарным, как ни странно, именно потому, что не мог соответствовать требованиям ускоренного общественного развития. Во время правления Франца I как бы ни с того, ни с сего началось всестороннее развитие социального организма, стали ускоряться процессы в экономической, политической и духовной сферах его жизнедеятельности. И хотя это ускорение в европейском масштабе было более, чем скромным, ни Венгрия, ни какой-либо другой регион Центральной Европы никогда прежде не знали таких темпов роста. Для состоятельной и предприимчивой части венгерского дворянства, составлявшей примерно одну пятую от более, чем полумиллионного знатного сословия страны, этот процесс явного ускорения мог служить доказательством истинности и полезности либеральных ценностей. Но даже тем дворянам, кто был вынужден дополнять свои скромные доходы или вообще зарабатывать на жизнь собственным трудом — содержать гостиницы, заниматься перевозками, а подчас даже сапожным делом или возделыванием земли, — идея «равных возможностей» или же перспектива «карьеры, достигаемой лишь усердием и талантом», уже не казались столь отталкивающими. Без сомнения, задача убедить массы мелкопоместного дворянства отказаться от единственного их достояния — классовых привилегий, чем они в основном и отличались от крестьянства, — была необычайно сложной. Они никак не хотели верить, что отмена системы привилегий лично им принесет больше пользы, чем вреда. И все же, несмотря на то, что большинство дворян поддавалось манипуляциям со стороны правительства, по крайней мере, часть из них удалось привлечь в лагерь сторонников либеральной программы с ее требованиями равенства всех и каждого перед законом, свобод и прав граждан, представительной, ответственной перед избирателями власти.

Что касается миллионов крестьян, то, конечно, новоиспеченный выпускник какого-нибудь немецкого университета мог быть потрясен, подобно Тешшедику в 1767 г., столкнувшись с их «глупостью, безразличием, суевериями и предрассудками» вместо ожидавшейся пасторальной идиллии. Уровень жизни венгерских крестьян к концу XVIII в. едва ли вновь достиг той отметки, на какой он находился в самом начале XVII в., перед всеобщим упадком. Хотя почти 60 % крестьян на пороге XIX в. не имели собственных наделов, в целом, их быт стал понемногу улучшаться: при строительстве домов начали учитывать и удобство, и красоту жилища. Около 20 % материально обеспеченных крестьян, по-видимому, были грамотными, что позволяло им не только читать религиозную литературу или приключенческие и готические романы ужасов, которые можно было купить на любом крестьянском рынке, но и делать расчеты, необходимые в частном предпринимательстве. Преступность в венгерской деревне начала XIX в. выросла не потому, что молодежь убегала из дома, опасаясь вербовщиков, а по причине роста благосостояния населения — появилось что грабить. Десятки тысяч деревенских парней, не сумевших избежать призыва в армию, вернулись домой совершенно другими людьми — их кругозор значительно расширился за то время, что они строем шагали по Европе, пройдя ее всю вдоль и поперек. Иногда они даже удостаивались высоких воинских званий, как, например, доблестный óbester (полковник) Йожеф Шимони.

Продуктовый бум военного времени и относительный избыток денежной массы побуждали помещиков не только ремонтировать, украшать свои сельские особняки и приобретать «предметы роскоши» (например, для обновления гардероба, прежде собиравшегося несколькими поколениями предков), но также делать инвестиции в развитие сельского хозяйства, промышленности, средств связи и транспорта. Несмотря на то, что первая паровая машина на Европейском континенте была установлена на шахте Северной Венгрии в 1722 г., а в период правления Иосифа II наметился значительный рост числа индустриальных предприятий, механизация венгерской промышленности по-настоящему началась лишь с 1800-х гг., когда магнаты, иногда в сотрудничестве с нарождавшейся буржуазией, пошли на решительные преобразования в текстильной, сталелитейной и кожевенной отраслях. К началу 1840-х гг., когда объем промышленного производства в стране вырос в четыре раза сравнительно с временем Иосифа II, а численность рабочего класса достигла примерно 30 тыс. человек, во всех важнейших отраслях промышленности работало по одному-двум заводам, оборудованным по последнему слову науки и техники. Однако в стоимостном выражении вся продукция венгерской промышленности составляла лишь 7 % от стоимости валового промышленного продукта всей империи Габсбургов (которая, в свою очередь, по уровню индустриализации очень сильно отставала не только от Великобритании или Бельгии, но даже от Франции).

Пока основные отрасли промышленности оставались в руках магнатов, а самая прибыльная торговля (например, рынок зерновых) — у «греков» (выходцев с Балкан), позднее — у еврейских купцов, социально-политический вес класса бюргеров не соответствовал даже его собственной малой численности. Население свободных городов к началу 1840-х гг. достигло примерно 600 тыс. человек, т. е. по численности сравнялось с дворянством, однако лишь одна треть горожан была занята в коммерции или на производстве. И все же рост населения городов существенно опережал общий прирост народонаселения страны, что видно при сопоставлении с данными переписи, произведенной при Иосифе II. В городах наблюдался строительный бум, особенно в Пешт-Буде, как в то время стали называть города-близнецы, подчеркивая пусть официально еще не признанную реальность того, что они образовали единый общий центр страны, хотя основная масса правительственных учреждений по-прежнему оставалась в Пожони, где проходили заседания государственного собрания. Достигнув совокупной численности в 150 тыс. жителей, Пешт-Буда отнюдь не случайно стал столицей Венгерской революции 1848 г., а его внешний вид начал обретать изысканную красоту. К этому времени в нем уже велись работы по созданию системы канализации, были разбиты парки и скверы, а на окраинах появились роскошные особняки и виллы. Почти половина городских улиц была покрыта брусчаткой и оборудована освещением.

Процедура созыва и начала работы государственного собрания 1825–27 гг. после 13-летнего перерыва вовсе не означала, что политика правительства резко изменилась и неопределенные полномочия венгерского парламента оказали воздействие на жизнь страны. Ныне историки связывают наступление «эпохи реформ» лишь с началом 1830-х гг. Что касается повестки дня государственного собрания, то двор рассчитывал, что депутаты основное внимание уделят проблемам налогообложения, а также утверждению проектов, разрабатывавшихся в парламентских комиссиях в 1790–91 гг. Депутаты же намеревались обсуждать злоупотребления властей, в течение тринадцати лет практиковавших незаконные поборы и открыто нарушавших венгерскую конституцию. Венгерское государственное собрание не знало практики количественного подсчета голосов. Любой вопрос на нем обсуждался и как бы «взвешивался» до тех пор, пока то или иное решение не получало одобрения явного большинства, становясь, таким образом, «взвешенным» решением. Поэтому в обеих его палатах столь велико было значение влиятельных группировок, способных уговаривать массы. Все влиятельные группировки, представленные на государственном собрании 1825–27 гг., преследовали одну-единственную цель: защиту конституции. Поэтому они требовали принятия законов, гарантирующих обязательный созыв собрания не реже одного раза в три года и право комитатов на свободное общение друг с другом, а также предусматривающих наказание должностных лиц за антиконституционные меры. В результате словесных баталий стороны вновь пришли к компромиссу: законы, принятые в 1790–91 гг., были объявлены имеющими силу (австрийский двор отказывался от управления с помощью указов), а делегаты проголосовали за налоги, в сумме почти ничем не отличавшиеся от требуемых Веной. Собрание отвергло любые попытки облегчить налоговое бремя крестьянства, тогда как правительство отказалось обсуждать вопросы торговли и таможенных сборов, равно как и законопроект о параллельном использовании венгерского и латинского языков в судебных кодексах и уставах.

Итог заседания государственного собрания, следовательно, был вполне традиционным, и оно вряд ли оставило бы заметный след в истории, если бы не два его решения, сыгравших впоследствии чрезвычайно важную роль. Первое — о создании комитета для переработки проектов 1790–91 гг., прежде всего, тех, что были связаны с давно наболевшим крестьянским вопросом, а также для подготовки законодательных инициатив на рассмотрение следующего государственного собрания. Второе решение было связано с созданием «Венгерского ученого общества», впоследствии ставшего Академией наук. Решающее значение в этом вопросе имела поддержка со стороны графа Иштвана Сечени. Подражая в меценатстве своему отцу Ференцу, по инициативе и при поддержке которого в 1802 г. были созданы венгерская национальная библиотека и национальный музей, Иштван Сечени предложил внести годовой доход со всех своих имений в фонд организации, которая занималась бы развитием национальной культуры. Его примеру последовали еще несколько спонсоров, и «Венгерское ученое общество» в 1830 г. начало работать под патронажем палатина эрцгерцога Иосифа. Вскоре оно стало крупнейшим научным и культурным учреждением, оказывавшим влияние на политическую жизнь страны.

Возврат к конституционным нормам правления, а также пересмотр реформаторских проектов 1790-х гг. на заседаниях парламентского комитета в 1828–30 гг. создали атмосферу, в которой либеральное дворянство «эпохи реформ» попыталось обеспечить мирное обновление страны. И Иштван Сечени в числе первых крупных исторических деятелей поддержал это направление. Еще в юности этот представитель одного из самых богатых аристократических родов Венгрии принял участие в последних Наполеоновских войнах в качестве кавалерийского офицера. Сочетание личного мужества и обаяния принесло ему немало боевых наград и благосклонность дам во время Венского конгресса. В его характере совершенно отсутствовали традиционно дворянские инерция и праздность. Он сам, будучи хорошо знакомым с трудами современных ему классиков социально-политической мысли от Руссо и Адама Смита до Иеремии Бентама, работал над развитием своих способностей, расширением кругозора и воспитанием в себе чувства ответственности. Его путешествия по Западной Европе, Италии и Балканам открыли ему глаза на отсталость его собственной страны. Как и его отец, он находился под очень сильным впечатлением от увиденного в Англии — британской судебно-правовой системы, ее институтов, нравов и социального строя. Уже в начале 1820-х гг. Сечени приходит в отчаяние от узколобой и недалекой стратегии, избранной венгерской дворянской оппозицией в частности, и от состояния всей феодальной системы Венгрии вообще. Он был прекрасно информированным и язвительным критиком политики, проводимой Священным союзом, стремившимся противостоять всем либеральным движениям и подавлять всякую борьбу за свободу в Испании, Италии и Греции. При этом Сечени решительно отвергал насилие и революции. Однако его предложение выступить посредником между королевским двором и венгерской нацией с целью осуществления неизбежного перехода от абсолютизма к управлению представительного типа путем социально-экономических преобразований было отвергнуто канцлером Меттернихом, который в конце 1825 г. по-прежнему предпочитал сотрудничать со старой оппозицией, нежели с «новыми реформаторами».

В последующие годы Сечени, выступая с цивилизаторской миссией, оказывал весьма благотворное влияние на общественное сознание и подготавливал, таким образом, страну к избавлению от наиболее очевидных пережитков старины, особенно в среде венгерской элиты, в которой он видел основной инструмент преобразования общества. Он внедрял и реализовывал проекты, охватывавшие самые различные стороны жизни: от обучения правилам личной гигиены (сделав эту тему модной) и популяризации активных форм досуга вроде катания на коньках и гребли до приобщения страны к культуре коневодства и организации скачек. Он считал, что все виды конных состязаний, с которыми он познакомился в Англии, во многом способствовали улучшению жизни этой высокоразвитой страны. Хотя, как он подозревал, очень многие из его соотечественников придут в ярость, если только узнают, что на самом деле «он хотел дрессировать не лошадей, а их самих». В 1827 г. он по образцу английских клубов создал в Пеште клуб «Национальное казино» как место встречи для тех, кто желал бы «интеллектуально пообщаться». Эта инициатива позднее была подхвачена многими провинциальными центрами, где возникли клубы, ставшие излюбленными местами сбора для молодых реформаторов. Затем Сечени сконцентрировался на более практических проектах, в основном в сфере развития транспортной системы, которая, как он понял, чрезвычайно важна для преодоления экономической отсталости. С его самым активным участием в конце 1810-х гг. было создано Дунайское пароходное общество, а в 1830-х установлена эффективная судоходная связь между Веной и низовьями Дуная. По его инициативе и его стараниями как уполномоченного губерниума были выработаны (по планам Пала Вашархейи) правила судоходства для Дуная в 1830-х гг. и для Тисы в 1840-х. Добился Сечени и строительства первого постоянного моста на Дунае, соединившего Пешт и Буду, желая содействовать превращению городов-близнецов в единую столицу страны. Мост был возведен в 1842–49 гг. с помощью британских инженеров. В той или иной степени Сечени принял участие в создании почти всех финансовых и индустриальных предприятий, которые в течение нескольких последующих десятилетий оставались форпостом прогресса в борьбе за экономическое развитие.

Всей своей деятельностью Сечени доказал, что никоим образом он не был равнодушен к идее национальной независимости, но все же считал, что политика конституционных претензий и обид, избранная национальной элитой в качестве основного способа общения с Веной, бессмысленна. Ему хотелось направить внимание и энергию своих знатных земляков к тем сферам, в которых они могли бы с большей пользой и смыслом проявить свой патриотизм. Иными словами, он предлагал воспользоваться опытом других стран, также игравших роль «младших партнеров» в разных политических конгломератах Европы, — например, Шотландии, в XVIII в. доказавшей, что ни для модернизации страны, ни для формирования в ней влиятельного общественного мнения и глубокого национального самосознания вовсе не обязательна полная политическая независимость — она лишь желательное дополнение к первым двум реалиям. Политика королевского двора и зависимость Венгрии от Австрии, конечно, во многом объясняют бедственное положение страны, однако главной его причиной было сохранение феодальной системы. Сечени пришел именно к такому выводу и всей своей общественно-предпринимательской деятельностью, равно как и известными теоретическими и полемическими работами, стремился доказать его истинность.

Центральной темой его главной работы «Кредит» (1830) было парализующее влияние на экономический потенциал страны отсутствия у нее капитала и возможности приобрести кредит. Некредитоспособность страны, в свою очередь, обусловливалась действием в ней таких допотопных законов, как aviticitas (неотчуждаемость помещичьей земли) и fiscalitas (возврат земли в государственную казну в случае вымирания помещичьего рода). Из-за таких нормативов, восходящих к Позднему Средневековью, венгерский дворянин, даже владея обширными имениями, бесплатным трудом множества крестьянских рук и будучи полностью освобожденным от выплат и налогов, не мог подчас уплатить свои долги или же произвести модернизацию своего хозяйства по причине отсутствия и денег, и приемлемых для кредитора залоговых гарантий. (Сечени сам испытал дикость этого положения вещей, когда в 1828 г. банкир отказал ему в выдаче займа.) Полемика против этих ограничений в «Кредите» затем была продолжена в последующих работах Сечени: «Мир» (1831) и «Стадиум» (1833; с наброском примерного графика проведения необходимых реформ), дополняемая критикой гильдий, монополий и иных форм бюрократического вмешательства в коммерцию и промышленность. Сечени ратовал за полную их отмену, как и за отказ от внутренних акцизов и сборов, от подневольного труда земледельцев, от девятины и судебных функций помещиков. Наконец, разоблачив всю экономическую неэффективность феодальной системы даже с точки зрения тех, в чьих интересах она вроде бы сохранялась, он подчеркнул нравственные страдания и чувство несправедливости, постоянно испытываемые непривилегированными сословиями, участь которых он предлагал облегчить и защитить «бастионами конституции».

В течение 1830–31 гг. произошел целый ряд событий как за пределами страны, так и в самой Венгрии, сформировавших очень благоприятную для инициатив Сечени общественную атмосферу. В отличие от освободительных движений 1820-х гг., охвативших главным образом южные государства Европы и подавленных, за исключением греческого, под натиском объединенных сил реакции в лице великих держав, революционная волна 1830-х гг. обрушилась в основном на Западную и Центральную Европу. Утверждение конституционной монархии во Франции и некоторых германских государствах, образование независимой Бельгии, избирательная реформа в Великобритании явились долговременными результатами этого всеобщего революционного подъема. Однако даже те эпизоды борьбы, которые закончились поражением, как, например, восстания в габсбургских владениях в Италии, в Папской области и особенно попытка Польши стряхнуть с себя российское ярмо, также не могли не затронуть венгерское общественное сознание. Баррикады в Париже в 1830 г. если и вызвали прилив энтузиазма в Венгрии, то разве что среди молодежи, прежде всего, у студентов. Дворянство отнеслось к ним с осторожностью, предопределившей ту покорность, с которой государственное собрание осенью 1830 г. проголосовало за все предложения австрийского двора по военным налогам и воинскому призыву. Однако объявление поляками независимости и жестокое подавление восстания в сентябре 1831 г. вызвали демонстрации сочувствия и готовность венгерских дворян всячески помогать полякам, например, сбором средств во время восстания и предоставлением после его разгрома убежища польским дворянам-иммигрантам, с которыми они имели многообразные отношения и до восстания. С начала 1831 г. правительство Вены, поддерживавшее царскую Россию, становится объектом все более и более решительной критики.

Другие события этого порядка были связаны с крестьянским восстанием в Венгрии, вспыхнувшим летом 1831 г. Это было самое крупное восстание после крестьянской войны 1784 г. в Трансильвании. Непосредственным поводом к восстанию стала эпидемия холеры, унесшая около четверти миллиона жизней. Меры предосторожности, предпринятые властями, вызвали ярость обездоленных батраков в пяти комитатах на северо-востоке Венгрии. Эти безземельные крестьяне жили на заработки с сезонных работ на полях Среднедунайской равнины. Правительство, опасаясь распространения эпидемии, выставило кордоны, не пропускавшие батраков к местам работы, лишив их, таким образом, средств к существованию. Примитивные методы дезинфекции способствовали распространению слухов о том, что власти сами отравляют колодцы. Гнев выплеснулся в неорганизованный мятеж, в котором приняли участие около 40 тыс. румынских, словацких и русинских крестьян. Мятеж был быстро подавлен. Многие напуганные восстанием помещики стали во всем обвинять реформаторов с их идеями и требовать жестоких наказаний для острастки. Однако теперь уже было много и дворян, которые признали, что напряжение, давно уже свойственное отношениям между помещиком и крестьянином, достигло критической отметки и что в сочетании с этническими конфликтами это будет постоянно таить в себе угрозу общественному спокойствию, и, значит, реформы станут неизбежными. Как внешние, так и внутренние события 1830–31 гг. привели к резкой поляризации общественного сознания в Венгрии.

Взгляды Сечени не были полным откровением. К ряду аналогичных выводов приходили такие деятели, как Берзевици, или — тоже экономист — Янош Балашхази. Однако общественное положение Сечени, его авторитет вкупе с логической стройностью его доводов сделали именно его программу построения капитализма и освобождения предметом горячего одобрения или же яростной критики. Одни считали «Кредит» основополагающей работой, другие находили, что книга заслуживает костра. Йожеф Дежевфи выступил публично с опровержением аргументов этого труда. В чем-то он шел даже дальше Сечени по пути радикальных реформ, однако, в целом, его собственные взгляды опирались на избитые идеи дворянского Просвещения, согласно которым феодальные корпоративные структуры нужно не отменять, а обновлять, создавая, таким образом, конструктивную оппозицию Вене. Сечени, напротив, надеялся переманить и магнатов, и двор на сторону поборников реформ. Обе эти позиции, по существу, оказались нереалистическими. Весной 1832 г. издание «Стадиума» было запрещено. Книга была напечатана в Германии на следующий год. Сечени совершенно разочаровался в дворянском парламентаризме, где делами в основном заправляли влиятельные помещики средней руки, и несколько отошел от общественно-политической деятельности, причем как раз в то время, когда всеобщее восхищение им достигло своего апогея.

Даже внутри либерализма политические концепции начали дробиться и множиться. Это и привело к постепенному расхождению взглядов между Сечени и его близким другом, политическим союзником и постоянным спутником в их совместных путешествиях в 1820-х гг. — трансильванским бароном Миклошем Вешшелени. Его политический трактат «О заблуждениях» разделил судьбу «Стадиума» в части цензурного запрета. Трактат содержал в себе и большую часть практических предложений Сечени, изложенных, правда, менее систематически, и многое другое. В отличие от Сечени, Вешшелени считал, что освобождение крестьянства от феодальной зависимости должно не просто проходить под контролем государства, но сопровождаться демонтажем абсолютизма, в котором он усматривал основную причину отсталости, и созданием конституционно-монархического строя, основанного на гражданской свободе. Он также полагал, что корпоративные структуры и дворянская оппозиционность вполне пригодны для реализации антиабсолютистских политических реформ и что они сами уже содержат в себе семена современной конституционной государственности. Надо только убедить дворян в том, что предлагаемые реформы — это не столько дань моде с ее вечным стремлением к дурной новизне, сколько возврат к конституционным ценностям старины, к «дворянской демократии». Сечени не одобрял подобного фрондерства Вешшелени. Он слишком хорошо знал правительство Габсбургской монархии и международное положение. Его опасения, что Вена может нанести ответный удар прежде, чем Венгрия успеет окрепнуть в достаточной мере благодаря экономической, социальной и культурной модернизации, были обоснованными. Именно по этой причине он изо всех сил старался избегать прямой конфронтации и по возможности перенести реформаторскую деятельность в политически нейтральные сферы.

В определенной мере, оба этих подхода впоследствии доказали свою жизнеспособность. Практическая деятельность Сечени, конечно же, имела воспитательное значение как для элиты, так и для рядовых депутатов, которые на заседаниях государственного собрания в 1830–40-х гг. выступали за реформы со все возраставшими умением и решимостью. Однако обращения Вешшелени к дворянству комитатов и его программа по укреплению дворянского движения и превращению его в современную оппозицию, представляющую национальные интересы и потому поддерживающую внутренние реформы, казались куда более притягательными и исполненными силы, нежели осторожные, взвешенные предложения аристократа Сечени. Тем не менее, вопреки ожиданиям Вешшелени, во главе дворянского движения оказались не представители высшей знати, а сельские помещики в основном из среднего дворянства. Именно они обнаружили наибольшую восприимчивость к идеям Сечени и к социальным моделям Вешшелени, скопированным по западным образцам. Среднепоместное дворянство продемонстрировало свою приверженность реформам и свой нравственный авторитет на собраниях сословно-корпоративных органов власти всех уровней. Тех самых органов, к которым со столь глубоким недоверием относился Сечени — «отец венгерского либерализма». В процессе обсуждения в 1831–32 гг. коммерческих, конституционных, правовых и земельных проектов на заседаниях парламентских комитетов дворянское движение за реформы, как и надеялся Вешшелени, обнаружило себя вполне реальной политической силой. Вместе с недворянской интеллигенцией (honoratior) и с наиболее образованной частью аристократии оно в течение всего последующего столетия стало доминировать на венгерской политической сцене в качестве «исторического» среднего класса. В начале 1830-х гг. реформаторски настроенное среднее дворянство по-прежнему было еще в меньшинстве. Однако избрание в 1832–36 гг. многих из них, таких, как Ференц Деак, Габор Клаузал, Иштван Безереди или Кёльчеи, в депутаты государственного собрания, протоколы комитатских собраний по указанным выше проектам и, в определенной степени, даже наказы, которые получили депутаты от своих избирателей в комитатах, позволили дворянским реформаторам появиться на съезде с программой всеобъемлющих реформ.

Непосредственной целью на заседаниях государственного собрания 1832–36 гг. для оппозиционеров были, по словам Кёльчеи, «свобода и собственность». Они хотели создать «единство (национальных) интересов», освободив крестьян от крепостной зависимости посредством «договорного откупа» (т. е. на основе личной договоренности каждого крестьянина с помещиком относительно размеров компенсации за свою свободу и за землю, приобретаемую земледельцем в собственность). После продолжительных дебатов этот проект был провален, и оппозиции пришлось удовлетвориться возможностью освобождения крестьянства от феодальных повинностей, но без земли. Аналогичная судьба ожидала и попытку оппозиции отменить aviticitas, а также ее предложение законодательно санкционировать право крестьян на владение землей или же требование присоединить к Венгрии Трансильванию. С последним предложением сам Вешшелени выступил также в 1834–35 гг. на государственном собрании Трансильвании, частично побуждаемый желанием таким образом усилить позиции довольно слабо организованной и не отвечавшей велениям времени либеральной оппозиции в этом княжестве.

Если судить по практическим результатам, то первое реформаторское заседание венгерского государственного собрания оказалось в значительной степени провальным. Но при этом оно способствовало расширению социальной базы реформ, поскольку привлекло к своей работе внимание всего общества, дав стимул к разработке новой стратегии борьбы, к мобилизации общественного мнения в стране. В 1832–36 гг. на венгерской политической сцене заявили о себе «молодые парламентарии» — довольно многочисленная группа, состоявшая из юных, радикально настроенных студентов двадцати с небольшим лет, которые или представляли отсутствовавших на заседаниях магнатов, или были делегированы комитатами для копирования официальных документов. Некоторые молодые люди присутствовали на заседаниях, пользуясь правом свободного посещения парламента. Даже самим фактом своего присутствия, подчас весьма заметного, они оказывали существенную поддержку депутатам-либералам. С лозунгом «Нация и прогресс», заимствованным у Сечени, но при этом выступая активными сторонниками представительной демократии, многие из этих молодых людей сумели сыграть ведущие роли в венгерской политике эпохи либерализма. Их первой серьезной акцией стало копирование документов для «Известий государственного собрания», которые стали появляться с декабря 1832 г. Издание газеты организовал Лайош Кошут, в то время сам бывший молодым юристом. Этот отпрыск безземельной помещичьей семьи из комитата Земплен был делегирован на съезд несколькими своими земляками-магнатами в качестве их представителя. Поскольку официальные отчеты о заседаниях государственного собрания были неполными, печатались ex post facto,[21] а также подвергались цензурному контролю, что еще более обесценивало их надежность в качестве источника информации о том, что же действительно происходило в стенах парламента, «Известия» Кошута приобрели важное значение в качестве средства привлечения общественного мнения страны к проблемам, обсуждавшимся на государственном собрании. Распространяясь в виде литографических листков, частных писем, они обходили закон о цензуре, но при этом циркулировали в сотнях экземпляров и становились известными тысячам читателей и еще большему числу слушателей, благодаря чему явились столь же важным фактором формирования общественного мнения в Венгрии, как и сочинения Сечени. По окончании сессии государственного собрания Кошут из Пожони переехал в Пешт, где стал издавать, также минуя цензуру, «Известия законодательного органа». В этой газете он публиковал материалы, отражающие жизнь комитатов, при этом сам старался принимать непосредственное участие в дебатах на комитатских собраниях. Кроме того, он резко выступил против мер королевского двора по отношению к лидерам дворянской оппозиции после закрытия сессии государственного собрания.

К этому времени международное положение империи Габсбургов упрочилось. В 1833 г. ею были подписаны договоры о взаимных союзнических обязательствах против любых внешних и внутренних врагов с двумя другими авторитарными державами региона — Пруссией и Россией. В самом начале 1835 г. венское правительство предприняло ряд согласованных действий, направленных на то, чтобы сбить активность венгерской оппозиции. В этом же году умер Франц I, оставив на троне после себя своего слабоумного сына Фердинанда V. Вся власть в стране оказалась фактически сконцентрированной в руках Меттерниха, в то время главы только что образованного высшего правительственного органа Staatskonferenz, и его коллеги и соперника графа Франца Коловрата, отвечавшего за всю внутреннюю политику и внутренние дела империи. Недавно назначенный канцлер Венгрии граф Фидел Палфи был вполне исполнительной марионеткой. Он якобы взялся дирижировать (после закрытия сессии государственного собрания Трансильвании в 1835 г.) следствием и судебным разбирательством деятельности Вешшелени, обвиненного в государственной измене, а также (после окончания работы венгерского государственного собрания в 1836 г.) возбуждением уголовного дела против Ласло Ловаши и некоторых других лидеров из «молодых парламентариев». Арест Кошута, активно выступившего в поддержку Вешшелени, последовал в мае 1837 г. Сам Вешшелени смог еще раз проявить свою легендарную физическую силу и мужество: во время катастрофического разлива Дуная весной 1838 г., унесшего жизни более 400 человек и разрушившего половину зданий Пешта, он спас многих людей, прежде, чем был арестован, а затем довольно быстро освобожден из-под стражи по причине резко ухудшившегося состояния здоровья. Остаток своей жизни ослепший Вешшелени провел в уединении, совсем отойдя от политики. Ловаши, приговоренный к десяти годам тюремного заключения, в одиночной камере лишился рассудка. А Кошут отбывал свой трехлетний срок, читая классику политологии и политэкономии и изучая английский. Из тюрьмы он вышел с еще большей решимостью бороться и с неизмеримо возросшим авторитетом в глазах современников.

Освобождение Кошута произошло в мае 1840 г. по политической амнистии, объявленной императорским двором, где уже осознали, что политика репрессий не принесла желаемого результата. Хотя все меньше и меньше комитатов открыто продолжали протестовать против деятельности правительства, все они не спешили с выражением своей признательности и благодарности в адрес Вены за оказанную им милость. С их стороны это означало бы признание законности действий австрийских властей. Напротив, оппозиция, влияние которой в это время постоянно возрастало и которую тогда возглавлял Ференц Деак, настояла на включении в повестку дня государственного собрания, созванного в 1839 г., вопроса о свободе слова и мнений. Умно маневрируя, Деак с помощью группы магнатов из верхней палаты собрания, куда входили, помимо Сечени, граф Лайош Баттяни, барон Йожеф Этвёш и др., смогли провести решение об отказе государственного собрания обсуждать проблемы налоговых сборов и воинской повинности прежде, чем будет рассмотрен и решен вопрос о свободе слова. Венское правительство, вновь столкнувшись с внешнеполитическими сложностями, и при этом подталкиваемое группой молодых венгерских консерваторов во главе с графом Аурелом Дежевфи на серию ограниченных реформ вместо репрессий, пошло на компромисс. Палфи уже был снят ранее, и государственное собрание в 1839–40 гг. добилось не только амнистии для всех политических заключенных, но и приняло ряд важных законов по реформированию общественно-политического строя в стране. Была определена фиксированная сумма откупа, выплатив которую, крестьяне получали возможность стать независимыми землевладельцами. Иными словами, идея откупного раскрепощения была полностью реализована, хотя она оказалась недостаточной для фактического решения проблемы: к 1848 г. всего лишь 1 % крестьянских общин были раскрепощены таким путем. Государственное собрание добилось также дальнейшего расширения сферы официального использования венгерского языка. Инициировало оно и эмансипацию евреев — процесс, который растянулся на последующие полвека, — разрешив им почти свободно выбирать себе место жительства, род занятий или профессию, а также даровав им право на владение недвижимостью. Законы, принятые в 1840 г. в области коммерции, промышленности и банковской системы, создали законодательную базу, весьма благоприятную для развития венгерского капитализма в ближайшие несколько десятилетий.

Австрийский двор от ответных административных мер воздержался, и ситуация стала складываться в пользу политики развертывания реформ. В 1840-х гг. в Венгрии появилось множество благотворительных организаций, ассоциаций социальной защиты, обществ взаимопомощи, комитетов содействия экономическому и культурному прогрессу. Они становились массовыми, способствуя разрушению барьеров между различными сословиями. Общее число участников примерно 600 общественных организаций в Венгрии и Трансильвании к 1848 г., по всей видимости, достигло не менее 100 тыс. человек. Некоторые из более, чем 200 казино и читательских клубов, насчитывавших десятки тысяч членов, политизировались, став своего рода питомниками разных политических партий, появившихся в 1846–47 гг. В знак временного примирения Кошута не только освободили из тюрьмы, но и разрешили ему издавать с января 1841 г. новую либеральную газету «Пешти хирлап» («Пештский вестник»). По сути, правительство рассчитывало одним выстрелом убить двух зайцев: во-первых, оно надеялось, что неистовый характер Кошута приведет к расколу либерального движения, а во-вторых, что с помощью цензуры его самого можно будет держать под контролем. В реальности оказалось, что традиционная цензура была совершенно не готова справляться с теми трудностями, которые возникли при столкновении с абсолютно новым для нее типом политической журналистики, созданным Кошутом. Опираясь на разветвленную корреспондентскую сеть, образованную еще во времена «Известий законодательного органа» и теперь охватывавшую всю страну, Кошут заполнял свою газету самыми острыми и свежими фактографическими материалами и, что было еще важнее, пользуясь своим незаурядным талантом писателя-публициста, давал собственную оценку самым насущным проблемам современной жизни. Его насыщенные правдивой информацией статьи содержали все детали его программы реформирования Венгрии. За несколько месяцев все это принесло «Пештскому вестнику» более 5 тыс. подписчиков, что, в целом, составляло 50-тысячную читательскую аудиторию, или четверть всех потенциальных читателей периодики того времени в стране. Само собой разумеется, что другие газеты последовали примеру Кошута, совершив, таким образом, подлинную революцию в венгерской журналистике. Пресса, прежде представлявшая собой сухую хронику событий, превратилась в сферу информационного общения, где события не только регистрировались, но и активно обсуждались. Авторы пытались дать им всесторонние оценки, интерпретации, выразить свои мнения, предоставить пищу для ума читателей, заставить их задуматься, определиться со своими позициями и взглядами.

Не привела редакторская деятельность Кошута и к расколу либерального движения Венгрии, хотя среди широкого спектра носителей либеральных воззрений было очень немного деятелей, кто, подобно ему, обнаруживал бы восприимчивость к собственно демократическим идеям. Он был достаточно гибок и дисциплинирован, чтобы воздерживаться от шагов, которые могли бы стоить ему поддержки самых влиятельных из либералов, возглавлявшихся Деаком. В течение нескольких месяцев существования «Пештского вестника» в передовых статьях освещались самые вопиющие случаи социальной несправедливости и самые наглядные примеры отсталости страны. Рассказывая о случаях порки крестьян плетьми по приказу зарвавшихся помещиков или же о безобразном состоянии дорог, Кошут пытался убедить читателей, что все эти примеры — не случайное стечение обстоятельств, а прямое порождение существовавшей в стране общественно-правовой системы. Эту болезнь он предлагал лечить путем создания подлинной «общности интересов», осуществления социального и политического освобождения человека, более справедливого распределения общественных обязанностей и тягот, достижения экономического прогресса и модернизации производства, при этом ссылался на накопленный опыт капиталистической индустриализации и политического либерализма в странах Западной Европы и Америки. Вместо аристократии в качестве движущей силы процесса реформирования общества он рассматривал среднепоместное дворянство, которое, как он рассчитывал или, скорее, надеялся, в достаточно полной мере, уже прониклось идеями просвещения и свободы духа, чтобы выступать за его программу реформ. Одним из важнейших положений этой программы являлось требование незамедлительного раскрепощения крестьян, которое, по убеждению Кошута, должно носить обязательный характер и оплачиваться из государственных фондов. Это, в свою очередь, требовало отмены налоговых льгот для дворянства. Однако яростное сопротивление подавляющей массы помещиков включению требования о пропорциональном распределении муниципальных налогов в наказ депутатам, избранным на сессию государственного собрания 1843–44 гг., побудило Кошута сделать еще шаг вперед и расширить действие конституционных норм на недворян, а также добиться реформы для тех групп населения, которые уже находились «под защитой» конституции, например, для олигархической верхушки свободных городов.

Если не считать требования административного объединения Венгрии с Трансильванией, Кошут не выдвигал предложений, связанных с изменением действовавшей конституции. Тем не менее, в некоторых из своих статей он подчеркивал значение для страны экономической независимости, которую рассматривал как предварительное условие независимости политической. Его знакомство с работами немецкого экономиста Фридриха Листа, посвященными критике теории laissez-faire,[22] и нависшая угроза присоединения монархии Габсбургов к созданному в 1839 г. таможенному союзу германских государств (Zollverein), которая могла привести к уничтожению всех внутренних таможенных барьеров, действовавших в империи с 1751 г., и к тому, что скромным венгерским фабрикам пришлось бы напрямую конкурировать с мощной немецкой индустрией, сделали Кошута, бывшего защитника свободной торговли, поборником экономического протекционизма. Развернутая им агитация имела следствием создание местных организаций общенационального движения «Покупай венгерское!». Кошут был избран председателем «Общества защиты отечественной промышленности», основанного в 1844 г. видными аристократами-либералами. Поскольку у Венгрии не имелось серьезной индустрии, экономическое значение этого движения было весьма ограниченным, но оно существенно способствовало процессу формирования национального самосознания и сепаратистских устремлений. В целом, и Кошут, и «Пештский вестник» также поощряли процесс мадьяризации страны, хотя оговаривали опасность чрезмерно активной пропаганды венгерского языка.

За деятельностью Кошута с возраставшим беспокойством следили из Вены. Более того, в самой Венгрии его программа встретила резкую критику. Одна группировка его противников была представлена аристократическим движением новых консерваторов (или «осторожных прогрессистов», как они сами себя величали) во главе с Аурелом Дежевфи. Они проповедовали идею укрепления центрального правительства путем его опоры на аристократическую элиту Венгрии. В этом случае, полагали «осторожные прогрессисты», будет достаточно минимума преобразований, лишь бы они привели к усилению эффективности административного аппарата и к более полному удовлетворению различных корпоративных и национальных интересов. Разумеется, речь, в первую очередь, шла об их собственных интересах. Их отношение к реформам было противоречивым: часть требований они вроде бы поддерживали, как, например, положение о договорном освобождении крестьянства от феодальных повинностей или требование всеобщего равенства перед законом, но об отмене права aviticitas, которое считали «фактором национального самосохранения», и слышать не желали. Соглашаясь с тем, что дворянство также должно платить муниципальные налоги, они взамен этого требовали увеличить число своих голосов в представительских органах местной власти прямо пропорционально своему финансовому вкладу в их фонды. Они призывали к созданию объединенного фронта всех имущих против неимущих, ведомых Кошутом, который, как они считали, был отравлен плохо переваренными им либеральными и радикальными аксиомами, и надеялись вбить клин между ним и такими деятелями, как Сечени, Баттяни и Деак.

Между тем, Сечени и сам был настроен против издателя «Пештского вестника», которого уже в июне 1841 г. атаковал в памфлете «Народ Востока», по объему не уступающему книге. Конфликт между двумя ведущими деятелями эпохи модернизации Венгрии — это тема, придающая изменениям в стране подлинно драматический накал. Она естественным образом стала одной из самых популярных и в высшей степени плодотворных тем для венгерской исторической науки, прежде всего, для истории венгерской политологии вплоть до наших дней. В глазах Сечени Кошут был политическим наследником Вешшелени, даже более одаренным, чем его предшественник, и поэтому еще более опасным. Вроде бы не призывая открыто к фактическому пересмотру статей существующей конституции, Кошут играл на национальных чувствах земляков, и требование самоопределения, пусть в скрытом виде, вполне отчетливо просматривалось в его программе действий. И чем успешнее казалась деятельность Кошута, тем более серьезные последствия ожидали страну в случае ответных действий Вены, которые непременно таким образом будут спровоцированы. В этом Сечени нисколько не сомневался. Конечно, его с Кошутом противостояние вызывалось не только различием их политических взглядов и нравственных оценок, но в какой-то степени и личной завистью со стороны Сечени к более молодому и влиятельному политику. Он упрекал Кошута в том, что тот нахватался «французских манер» и, тяготея к дешевой популярности, чрезмерно усердствовал в поверхностной критике режима, слишком враждебно настраивал общественность против существующего порядка и против власти. Подготавливая таким образом революцию, Кошут якобы подвергал опасности дело реформ. Сечени также в своем знаменитом выступлении в Академии (1842) критиковал чрезмерную увлеченность части либералов венгерским национализмом (отождествляя их с Кошутом и его кругом) и объяснял обострившееся чувство национализма у этнических меньшинств исключительно необходимостью самозащиты перед угрозой мадьяризации страны. Подобные идеи Сечени едва ли могли привлечь к нему основные массы молодых либералов, которых он безуспешно пытался объединить в умеренный либеральный центр. Критические суждения такого рода характерны для всех полемических работ Сечени, направленных против Кошута, начиная с «Народа Востока» и кончая «Фрагментами политической программы» (1847). И хотя он признавал талант и силу убежденности Кошута, а Кошут неоднократно заявлял, что его политические взгляды вполне совместимы с убеждениями этого «величайшего из венгров», Сечени двигался не к центру либерализма, а к политическому вакууму, тогда как Кошут превращался в одного из самых влиятельных вождей оппозиции.

Сечени первым привлек внимание к проблеме многонационального характера населения Карпатского бассейна. Эта проблема оказалась самой сложной, практически неразрешимой дилеммой из всех политических задач, стоявших перед венгерским либерализмом, в основе которого лежала идея о возможности распространения гражданских и юридических прав, которыми пользовалось дворянство, на недворянские сословия. Либералы надеялись, что, поскольку этот процесс будет осуществляться под руководством самих дворян, они смогут сохранить за собой и свое положение, и политический вес, приобретя заодно еще и нравственный авторитет вкупе с солидными капиталами. Такое расширение сферы действия прав и привилегий должно было привести к замене сословно-корпоративного политического образования natio Hungarica современной венгерской нацией, состоящей из свободных граждан. В то же время венгерские либералы считали, что язык и этнос — еще не достаточный фундамент для создания современной нации, нужна также единая для всех граждан история и многовековая традиция государственности. Из всех национальных меньшинств они не отказывали в праве на национальное самоопределение только хорватам. Реформаторы были представлены в основном венгероязычным дворянством. Поэтому вполне логичным представляется их вывод о том, что историческое прошлое и государственность Венгрии, а также венгерский язык как средство официального и социального общения должны стать общим достоянием всей венгерской нации в широком смысле этого слова, включая как мадьярских, так и немадьярских простых людей, наделенных абсолютно равными правами граждан одной страны. И хотя публично либералы выступали за использование венгерского языка лишь в культуре и общественной жизни нации, в хозяйственной и законодательной сферах, а также в области высшего образования, на деле они часто оказывали поддержку инициативам отдельных комитатов или же крупных землевладельцев по ускорению процесса ассимиляции немадьярского населения на их землях путем введения венгерского языка как единственного через систему начального обучения, церковное богослужение или иными путями. Одержимость учением Гердера,[23] страх перед химерой панславизма (идеей братского объединения всех славянских народов) и вера в то, что по причине отсутствия у национальных меньшинств собственного деятельного дворянства они легко отрекутся от своей этнической самобытности, в совокупности предопределили радикализм позиции венгерских либералов по национальному вопросу. Обусловливались их взгляды и собственно теоретической аксиоматикой дворянского либерализма, полагавшего, что концепция «единой венгерской политической нации» подразумевает разрушение как сословных, так и этнических перегородок. Либералы считали, что внедрение принципа индивидуальных прав человека сделает коллективные, корпоративные права ненужными даже в глазах представителей национальных меньшинств, которые, подобно тому, как раскрепощенное крестьянство сразу примирится со своими помещиками, легко ассимилируются в единую «венгерскую нацию». В целом, эти представления были иллюзорными. Тем не менее, они отражали и положительную сторону венгерского национального движения — его интернационализацию, особенно привлекательную для жителей городов, приветствуемую не только еврейскими горожанами-интеллигентами или же немецкими бюргерами, проживавшими в столице, но и многими словаками, сербами, греками, армянами и представителями других этносов. С тех самых пор, как венгерскую политическую элиту стали обвинять в насильственной мадьяризации населения страны, появились сведения о многочисленных случаях добровольной мадьяризации граждан.

Что же касается понятия «единая политическая нация», то эта концепция была абсолютно чужда взглядам лидеров национального движения среди этнических меньшинств, особенно подчеркивавших роль собственных языков и этносов для достижения подлинного самосознания народов. Они не сразу смогли бросить вызов идее исторической цельности такого понятия, как «Венгрия», и поначалу довольствовались сопротивлением собственной насильственной мадьяризации, требуя для себя языковых и культурных прав. Однако сам факт признания того обстоятельства, что территория (реальная или воображаемая) принадлежит языку и его носителям, на ней проживающим, уже содержал в себе зародыш тенденции, которая рано или поздно приведет к требованию политической независимости данной территории. С учетом этнического состава и картины расселения языковых групп по территории Венгрии вплоть до конца Первой мировой войны, эти противоборствовавшие воззрения не могли не вызывать растущего напряжения. Согласно данным известного эксперта в области статистики Элека Феньеша, население Венгрии в 1842 г. составляло почти 13 млн. человек. Только 38 % от этого числа, а именно 4,8 млн., являлись мадьярами, румын было 2,2 млн. человек (17 %), словаков — 1,7 млн. (13 %), немцев — 1,3 млн. (10 %), сербов — 1,2 млн. (9 %), хорватов — 900 тыс. (7 %), русинов — 450 тыс. (3,5 %), евреев — 250 тыс. (2 %); имелись также представители как минимум еще десяти мелких этнических групп. Только часть всех этих народов проживала в виде компактных общин или диаспор. Остальные были переплетены с другими наподобие многоцветной мозаики или лоскутного одеяла, что делало совершенно невозможным сколь-либо точное выделение «национальных округов». На этом фоне, в принципе, вполне невинно звучавшее, хотя и не лишенное некоторого националистического энтузиазма высказывание румынского историка Когэлничану (сделанное им в стенах Академии наук в Яссах в 1843 г., вскоре после того как Молдавия добилась для себя частичной независимости): «Я считаю своим отечеством любую землю, где говорят на румынском языке», — обретало несколько зловещий оттенок смысла.

Все эти причины обусловили особенно буйный расцвет в 1820–40-х гг. национальных культур Карпатского бассейна. Михай Вёрёшмарти оставался ведущим поэтом венгерского национального романтизма, продолжая создавать эпические поэмы на историческую тематику и философскую лирику, в которой выражал собственное отношение к либеральным реформам и связанные с ними надежды. Его «Призыв» (1837) стал текстом второго национального гимна, помимо «Гимна» Кёльчеи. Фольклорная поэтика, которая после Чоконаи выродилась в художественный провинциализм, вновь возвратилась в большую поэзию в творчестве Шандора Петёфи и Яноша Араня. Их популярный эпос — «Витязь Янош» Петёфи и «Толди» Араня, воспевающие героев низкого социального происхождения, — превосходная лирика и великолепные любовные песни, пленительная красота их венгерских пейзажей, поэзия о людях из народа и для народа, в целом, обеспечили этим двум поэтам славу самых известных венгерских стихотворцев всех времен. Особенно это относится к Петёфи, который, помимо всего прочего, создал еще и высокие образцы подлинно революционной поэзии благодаря сочувственной к простому народу, а также критической направленности многих его произведений с социальной проблематикой.

В это же время в венгерской литературе появился жанр исторического романа. Пионерами его стали трансильванский барон Миклош Йошика и Жигмонд Кемень. Научное изучение венгерского фольклора началось с собирания произведений устного народного творчества, а также памятников средневековой письменности. Работа историков из ордена иезуитов, начатая в XVIII в., была продолжена подготовкой и последующей публикацией официальных документов и других письменных материалов по истории Венгрии. Исторические труды на венгерском языке, рассчитанные на широкого читателя, появились в начале XIX в. и в течение довольно долгого времени концентрировали внимание в основном на славных, героических страницах венгерского прошлого. В лице Михая Хорвати, который начал публиковаться в 1840-х гг., Венгрия получила первого своего историка в современном понимании этого слова, ученого, интересовавшегося историей общественных структур и социальных конфликтов.

В эти же 1840-е гг. Ференц Лист — музыкант-космополит, царивший в концертных и бальных залах Парижа и Вены, — вдруг осознав свои национальные корни, ввел в классическую музыку Европы мелодии вербункоша,[24] популярные еще у предыдущего поколения Венгрии благодаря творчеству Яноша Бихари и его цыганскому оркестру. Эти мелодии превосходно передавали романтические настроения эпохи и эмоциональность венгерского народа. Тогда же формируется венгерское оперное искусство, начало которому было положено оперой Ференца Эркеля «Ласло Хуньяди» (1844). В Венгрии издавна гастролировало великое множество театров и театральных трупп, но в 1837 г. на народные пожертвования здесь был создан собственный Национальный театр, предназначенный для постановки оперных и драматических произведений. Конечно, само здание театра было довольно скромным, особенно если его сравнить с великолепными сооружениями — дворцами правосудия, залами общественных собраний и ассамблей или с Национальным музеем в Пеште (1847), а также с бесчисленными дворцами, особняками и загородными виллами, возведенными по канонам классицизма такими венгерскими архитекторами, как Михай Полак, Йожеф Хильд и др. В этот же период Венгрия получила и своего первого художника европейского уровня — Миклоша Барабаша, создавшего целую галерею образов своих знаменитых современников.

Культурная жизнь национальных меньшинств в этот период в основном была сосредоточена на проблемах нормирования языка, на культивировании собственных языков и литератур. Как уже отмечалось, единственным этносом, в какой-то степени признаваемым венгерскими либералами, были хорваты. Хорватский литературный язык после неудачной попытки искусственно соединить все три его диалекта все же родился, но родился под флагом политического движения иллиризма (призывавшего к объединению всех южных славян). Поэтому его отцом стал идеолог этого движения Людевит Гай, выбравший из всех диалектов один — с самой богатой письменной традицией и более всего похожий на сербский язык (в то время уже обладавший собственной утвержденной грамматикой и нормированной лексикой благодаря усилиям Вука Караджича в 1810-х гг.). С целью закрепления новых языковых норм и правил в 1835 г. была основана газета «Хорватске народне новине» (позднее новости стали называться «иллирийскими»), а в стенах Хорватского народного дома в Загребе, бывшего дворца Янко Драшковича, разместились различного рода культурные организации и объединения. Венгерские реформаторы признавали справедливость требований, связанных с применением хорватского языка в делах внутреннего управления Хорватией, однако они активно протестовали против расширенного толкования этого требования и попыток хорватов (которых подстрекал Коловрат, весьма охотно пользовавшийся хорватским прецедентом против «вредной и даже враждебной мадьяризации» Венгрии) сделать свой язык также официальным языком государственного собрания. Венгерские либералы считали, что государственным языком для законодательного органа страны должен быть только венгерский язык, сколь бы это ни оскорбляло национальные чувства хорватских депутатов.

Словацкая проблема носила несколько иной характер. Лютеранская интеллектуальная элита некоторое время еще продолжала настаивать на преимущественном употреблении чешского варианта словацкого литературного языка, который был систематизирован еще в конце XVIII в. Бернолаком и на котором Ян Коллар создал свой апофеоз славянства, священное для панславизма произведение — поэму «Дочь Славы» (1827). Обеспокоенность, которую вызывала у окружающих пропаганда панславизма, дала толчок антиславянским выступлениям в «Пештском вестнике», а они, в свою очередь, заставили сотни словацких священников посылать бесчисленные петиции в Вену. В результате в 1845 г. появился словацкий вестник новостей, издававшийся Людовитом Штуром, открылись различные культурные организации и учебные заведения. Ориентируясь на широко распространенный среднесловацкий диалект и на собственно словацкий этнос, независимо от попечительства чешского дворянства, с которым Коллар и его соратники прежде связывали все свои надежды и чаяния, Штур и круг его единомышленников открыли новый этап в истории национального словацкого движения.

Одержимость угрозой панславизма несколько притупляла восприимчивость венгерских либералов к национальным устремлениям со стороны румынского меньшинства, хотя они вполне четко были сформулированы уже в конце XVIII в., а затем распространялись таким влиятельным печатным органом, как «Газета де Трансильвания», издававшаяся с 1838 г. Георге Барициу. Помимо целенаправленной деятельности в области развития и обогащения родного языка (обновление которого продолжалось и в течение второй половины XIX в. под сильным влиянием французского и итальянского языков), газета очень активно вела борьбу с мадьяризацией венгерского общества.

К середине 1840-х гг. либерально-национальное движение в Венгрии, казалось бы, набрало полную силу, в какой-то степени соперничая с национализмом всех иных этносов, проживавших на землях, некогда принадлежавших Королевству Венгрии. Весьма многочисленной оказалась группа оппозиционеров-либералов на сессии государственного собрания 1843–44 гг. Тем не менее, они сочли эту сессию для себя провальной. После горячих дебатов, особенно с хорватскими депутатами, там был принят закон о признании венгерского языка официальным, а также закон о праве недворян владеть землей, к этому времени имевший скорее символическое, нежели практическое значение. Куда более важные законы о муниципальной реформе и о таможенных тарифах съездом были отклонены. Ход полемики и результаты сессии убедили политических соперников в необходимости перестроить свои ряды. В мае 1844 г. правительство Вены — Staatskonferenz — решило доверить бразды правления Венгрией новым консерваторам, назначив графа Дьёрдя Аппони вице-канцлером Венгрии, а барона Шаму Йошику — Трансильвании, а также заменив во многих комитатах ишпанов и усилив вес и значение так называемых администраторов — королевских комиссаров, которые фактически являлись на местах чиновниками центрального аппарата, преследовавшими свои собственные политические цели. Одновременно Меттерних не преминул воспользоваться разногласиями, проявившимися в лагере либеральной оппозиции. Разочарованный ничтожностью результатов государственного собрания, Йожеф Этвёш в конце 1843 г. предложил свою поддержку правительству империи в случае, если оно пойдет на реализацию программы реформ.

Этвёш, по-видимому, был самым опытным, толковым и тонким политиком из всех венгерских реформаторов XIX в. Родился он в знатной семье. С самого детства много ездил по Западной Европе. В 1840 г. он, пережив банкротство, стал профессиональным политиком и свободным писателем, возглавив группу либеральных реформаторов — «централистов». В эту группу входили историк Ласло Салай, Агоштон Трефорт, Антал Ченгери и др. Они поклонялись английским вигам, Бенжамену Констану и Алексису де Токвилю, ратуя за создание единой централизованной системы управления страной. Они отвергали «муниципализм», в венгерских условиях означавший усиление реакционного потенциала консервативного провинциального дворянства, и выступали за сильную исполнительную власть, которая, по их мнению, должна подчиняться только парламенту, освобожденному от практики слепого исполнения наказов своих избирателей, а также за реорганизацию системы местного самоуправления с целью уравновесить ею власть центрального правительства. Критика всего устройства политической и общественной жизни, ограниченной узкими рамками отдельного комитата, весьма ощутимая в социальном романе Этвёша «Деревенский нотариус» (1845), сделала централистов в глазах Меттерниха достойной политической силой, с которой следовало сотрудничать хотя бы для того, чтобы оттеснить в сторону Кошута. В середине 1844 г. издатель «Пештского вестника», являвшийся доверенным лицом австрийского правительства, спровоцировал отставку Кошута. Кресло главного редактора газеты было предложено Салаю. Кошут, однако, вскоре нашел новый выход для своей энергии и новый рупор для обнародования своих идей — «Общество защиты отечественной промышленности». Слишком теоретизированные материалы авторов-централистов, а также некоторая расплывчатость их политических целей представлялись крайне невнятными целому ряду читателей из пестрой аудитории, в свое время привлеченной яркой публицистикой Кошута. «Пештский вестник» лишился многих из прежних подписчиков, но газета все равно оставалась самым влиятельным печатным органом оппозиции.

В целом, политическая атмосфера в стране начала обнаруживать отчетливую тенденцию к усилению консервативных элементов. Этому способствовала система власти, установленная в комитатах администраторами. Либералы в 1845–46 гг. организовали несколько политических конференций для обсуждения сложившейся ситуации, но на создание общенационального движения либеральной оппозиции реформаторов смогли подвигнуть только потрясения 1846 г. Во-первых, венгры близко к сердцу приняли события, происходившие в соседней Польше. В феврале антигабсбургское восстание шляхты Галиции было легко подавлено, в значительной мере, благодаря той помощи, которую местное крестьянство оказало властям, убив собственноручно или же передав им несколько сотен плененных мятежных помещиков. Во-вторых, в ноябре была создана венгерская Консервативная партия, в программу которой, подготовленную Эмилем Дежевфи и Анталом Сечени, вошел целый ряд реформаторских предложений, заимствованных у либералов, тогда как основные требования реформаторов остались без всякого внимания.

В это время никто иной, как сам Кошут, вновь взял инициативу в свои руки. В страстных статьях, публиковавшихся в еженедельной газете «Общества защиты отечественной промышленности», он принялся убеждать колеблющихся дворян в необходимости немедленных действий. Он указывал на недостаточность консервативной программы реформ и на то, что вариант с польской шляхтой может повториться и в Венгрии. Он предупреждал дворян, что реформы неизбежны и что они будут осуществлены «либо с ними [с дворянами] и благодаря им в случае, если они сами этого захотят, либо без них и против них, если так будет необходимо». Сечени вновь принялся разоблачать Кошута как «зачинщика революции» в своих «Фрагментах политической программы», опубликованных в начале 1847 г. Однако к этому времени комитет объединенной оппозиции, возглавлявшийся Баттяни, уже подготовил проведение национальной конференции, на которой по настоянию Кошута в марте 1847 г. был подготовлен манифест оппозиции, окончательно утвержденный в июне после заключительной правки, внесенной в документ Деаком.

Это была программа новой оппозиционной партии. В ней отстаивалась необходимость создания ответственного представительного правительства и защиты гражданских свобод людей в дефеодализированной Венгрии. Именно эта программа стала основой для тех наказов, которые Кошут получил от своих избирателей из округа Пешт при избрании его в депутаты государственного собрания. Открывшаяся 12 ноября 1847 г. его сессия оказалась последней в истории венгерского феодального парламентаризма. При рассмотрении этих событий в ретроспективе, можно отметить, что данная ситуация весьма напоминала ту, что сложилась во Франции в 1788 г., когда началось последнее заседание сословного Национального собрания. Однако у французов не было столь тщательно прописанной программы действий по трансформации существующего строя, как у венгров. Но в обоих случаях очень немногие люди могли предсказать ход последовавших событий, а именно что собрание сословий, апеллируя к авторитету короля и, следовательно, выражая свою готовность подчиняться существующим законам, за несколько недель доведет дело до демонтажа феодальной социально-политической системы и вместо нее сумеет возвести основы современной гражданской буржуазной государственности.

Революция и война за независимость 1848–49 гг

Сначала казалось, что Вена сумеет достойно противостоять вызову, брошенному ей либералами. Предпринимавшиеся ею меры вроде бы подтверждали мнение консерваторов, что правительство открыто для реформ. Его предложения по отмене aviticitas, о компенсациях за вольные грамоты, о реформе тюремной системы внесли раскол в ряды оппозиции. Как и деятельность Сечени, который добился своего избрания в нижнюю палату, чтобы противодействовать там влиянию Кошута и вынести на рассмотрение съезда грандиозный план по финансированию строительства железной дороги Пожонь — Пешт — Дебрецен (первый отрезок от Пешта до Ваца был уже открыт с 1846 г.). Несмотря на все нападки оппозиции, Вена решительно сохраняла в комитатах свою систему администраторов. К февралю 1848 г. дебаты в государственном собрании окончательно зашли в тупик, из которого едва ли имели шанс выбраться, не докатись до Венгрии волна европейских революций.

Революции 1848 г. были вызваны целым комплексом причин, среди которых можно назвать и недовольство людей консервативной международной системой, установленной в 1815 г., и серию экономических и финансовых кризисов первой половины 1840-х гг., и связанный с их пересечением и взаимовлиянием эмоциональный эффект, который, подобно цепной реакции, охватил весь континент (при том, что эмоциональное воздействие не могло иметь сколь-либо глубокого практического значения, а при чисто внешнем сходстве революционной идеологии восставших народов цели, ход и результаты борьбы весьма различались, отражая преимущественно местные проблемы и обстоятельства). Венгерская революция идеально вписалась в эту цепную реакцию, которая началась в Палермо, перекинулась на Париж, Центральную Италию, Пьемонт, Вену и Будапешт, а затем докатилась до Берлина, Милана, Венеции, Праги и Бухареста. Хотя первый революционный толчок сотряс политическую почву в Неаполитанском королевстве 12 января 1848 г., за день превратив его в конституционную монархию, истинным катализатором для европейских революций стали события, которые 22–25 февраля разыгрались в Париже. По словам Баттяни, все политические новаторы с 1789 г. начали «поглядывать на этот город» в поисках вдохновения и все никак не перестанут этого делать. Новости о низложении «короля банкиров» Луи Филиппа объединенной группой нуворишей, рвавшихся к личной политической власти, радикалов, стремившихся к расширению избирательного права, и социалистов — к социальному равенству — то есть к целям, не имевшим ничего общего с задачами, которые в тот период стояли перед либералами Центральной Европы, — достигли 1 марта Пожони и вызвали там сильное возбуждение, чем тотчас же не преминул воспользоваться Кошут. В пламенной речи, произнесенной 3 марта, он призвал своих коллег-депутатов «поднять уровень своей политики до высоты текущего момента» и потребовал немедленной реализации всей программы реформ, предлагавшейся оппозицией. В специальном обращении к монарху эти требования были сформулированы сжато и категорично. Речь Кошута, переведенная на немецкий, тогда же достигла Вены и подлила масла в огонь уже полыхавшего восстания. 13 марта Меттерних был лишен всех своих полномочий, и государь пообещал народу конституцию и гражданские свободы. Под влиянием этих революционных новостей палатин эрцгерцог Стефан незамедлительно одобрил в верхней палате петицию Кошута. 15 марта делегация венгерского государственного собрания выехала в столицу империи Габсбургов, чтобы лично передать этот документ правителю. Население Вены встретило делегацию с большим воодушевлением.

В тот же день восстание началось и в Пеште. Кошут действительно после 3 марта обратился к оппозиционным кругам официальной столицы Венгрии, чтобы они своими петициями поддержали его борьбу на государственном собрании. «Двенадцать пунктов», набросанных Йожефом Ирини, пошли еще дальше послания Кошута королю, также требуя (первым пунктом) свободы печати и равенства всех граждан перед законом. Ирини, изобретатель безопасной спички, был представителем группы радикально настроенных интеллектуалов, которых стали называть «молодыми мартистами»[25] и к которым принадлежали также Петёфи, будущий великий романист Мор Йокаи, поэт Янош Вайда и десятки других политически сознательных молодых интеллигентов. Их регулярные собрания в кафе «Пильвакс» посещались также студентами — в то время в Пеште их было около тысячи, — бюргерами и даже людьми из низших социальных слоев. Они планировали устроить 19 марта митинг, чтобы петицию смогли поддержать более широкие массы населения. Однако под влиянием известий о революции в Вене, которые пришли 14 марта, они решили действовать незамедлительно. На следующее же утро под их руководством собрались студенты, которые пошли сначала к бывшему издателю газеты Кошута, чтобы он напечатал в обход цензуры «Двенадцать пунктов» и только что написанную Петёфи «Национальную песню», затем, уже во главе 20-тысячной толпы, — к зданиям городских собраний Пешта и Буды и, наконец, — к зданию губерниума. Все эти учреждения поддержали «Двенадцать пунктов». Всеобщий энтузиазм вылился в акт публичного освобождения из тюрьмы единственного политического заключенного в Венгрии — радикального писателя-утописта Михая Танчича и представление в Национальном театре запрещенной драмы Катоны «Банк-бан».

И хотя революционные выступления не были ограничены территорией Пешт-Буды и массовые митинги состоялись также в Дьёре, Секешфехерваре, Дебрецене, Пече, Темешваре и других провинциальных центрах, революционные радикалы никогда не претендовали на роль главных движущих сил революции. Пешт не был Парижем: Кошут приветствовал «патриотические чувства» жителей города, но всегда, апеллируя к ним в предупреждениях, направленных колеблющимся венгерским дворянам и в посланиях в Вену, тем не менее, давал очень ясно понять, что не допустит «узурпации» столицей роли полновластного «хозяина», поскольку она сама является лишь частью всей страны. Государственное собрание, подчинившееся Кошуту, оставалось главным средством преобразования государства, особенно после того, как известия о революции в Пеште достигли Вены. Послание государственного собрания было одобрено, и 18 марта Staatskonferenz назначил графа Лайоша Баттяни премьер-министром Венгрии, поручив ему сформировать свой кабинет. В тот же день массовое революционное движение началось в Милане, заставив Австрию взяться за оружие, чтобы удержать свои итальянские владения. Эти обстоятельства вкупе с тем, что происходило в самой Австрии, почти парализовали центральный аппарат империи vis-à-vis с венграми. Единственным эффективным ходом австрийского двора с целью противостоять венгерскому давлению было назначение Й. Елачича, верного офицера габсбургской армии и страстного хорватского патриота, баном Хорватии. Однако истинное значение этого хода проявилось позднее, несколько месяцев спустя.

Повсеместно в Европе в 1848 г. достижения революции должны были закрепляться наспех созванными конституционными или общенациональными ассамблеями. Однако ко времени, когда их удавалось, наконец, собрать, баланс политических сил явным образом начинал склоняться в пользу контрреволюции. Напротив, в Венгрии революционный взрыв произошел в тот самый момент, когда заседала последняя сессия феодального государственного собрания. И хотя он вроде бы должен был просто-напросто продемонстрировать наличие у венгерского народа его старинных феодальных свобод, на деле за три недели своей работы сессия создала законодательную базу для той программы преобразований, которая вырабатывалась целым поколением реформаторов в борьбе, продолжавшейся в течение двух десятков предшествовавших лет. Тот факт, что, создавая новые законы, государственное собрание нарушило фундаментальные положения dietalis tractatus — процедурные требования старой конституции, — делает заявления относительно «законной революции», часто использовавшиеся для характеристики этих событий, скорее апологетическими, нежели точными в строго научном смысле. Как бы там ни было, венгерская революция не только торжествовала победу, но и сумела кодифицировать свои достижения в законах, принятых весной 1848 г.

Пакет из 31 «апрельского закона», по сути являвшийся новой конституцией, в некоторых деталях воспроизводившей бельгийскую конституцию 1831 г., был санкционирован 11 апреля 1848 г. Фердинандом V. Венгрия стала наследственной конституционной монархией, сохранив при этом единство короны и прямую связь с Габсбургской монархией, поскольку обе они управлялись одним королем. Государь оставил за собой право объявлять войну и заключать мир (хотя законы не запрещали Венгрии проводить свою собственную внешнюю политику или же «оказывать влияние» на международную политику империи через «министра при особе короля»), а также назначать высших должностных лиц государства. Однако легитимная связь Венгрии с Австрией становилась слабее, поскольку палатин объявлялся заместителем короля, обладающим всей полнотой власти в отсутствие последнего. Однако решения обоих не считались действительными до тех пор, пока не были завизированы хотя бы одним из министров местного правительства. Правительство, в свою очередь, несло ответственность перед законодательным собранием страны, которое должно было созываться ежегодно и состояло из верхней палаты (титулованная знать и выдающиеся деятели) и нижней палаты, депутаты которой должны были раз в три года переизбираться на основе довольно либерального закона о выборах. Размер избирательного имущественного ценза был достаточно скромным, благодаря чему право голоса приобрели 7–9 % населения вместо прежних 1,6 % (по этому показателю венгерское законодательство было прогрессивнее английского Билля о реформе 1832 г. или же Прусского кодекса 1848 г.). Было провозглашено объединение Венгрии и Трансильвании. Необходимо было создать новую венгерскую администрацию. Некоторые ограничения, связанные с прессой, возмущали радикалов Пешта, не мешая им, однако, вести в расцветшей периодической печати оживленные дискуссии и энергично критиковать правительство. Граждане стали равными перед независимыми судами, и каждому по закону гарантировались личная безопасность и неприкосновенность его собственности. Все христианские течения объявлялись равноправными. Полная эмансипация евреев не была провозглашена, чтобы не спровоцировать антисемитских выступлений. На практике революционное правительство очень терпимо относилось к евреям, завоевав этим их непоколебимую лояльность. И наконец, самое важное: «апрельские законы» отменили все налоговые льготы, aviticitas и другие ограничения, мешавшие свободной циркуляции земли, материальных ценностей и трудовых ресурсов; они также освободили крестьян из-под судебной власти помещиков, от личной зависимости и манориальных повинностей. И хотя было очевидно, что многие из 900-тысячной армии безземельных батраков и помещичьей челяди так и останутся неимущими сельскохозяйственными работниками, у 600 тыс. крестьян появилась возможность стать собственниками наделов, прежде арендуемых ими у помещиков, которым правительство гарантировало выплату государственных компенсаций, не уточнив сроки выплат.

Переехавшее 14 апреля в Пешт правительство Баттяни было коалиционным. «Министром при особе короля» был князь Пал Эстерхази, очень опытный дипломат консервативных взглядов. Лазар Месарош, кавалерийский генерал, назначенный военным министром, не принадлежал к политическим группировкам, как, впрочем, и Сечени, который, временно переборов свой пессимизм, признал историческую правоту Кошута и стал министром связи, путей сообщения и общественных работ. Умеренные либералы были представлены Деаком (министр юстиции) и Габором Клаузалом (министр сельского хозяйства и промышленности). Левое крыло бывшей оппозиции представляли сам Кошут (министр финансов) и Берталан Семере (министр внутренних дел), «централисты» имели своего министра образования и религии — Этвёша. Определение, которое было дано в 1800-х гг. британскому кабинету Уильяма Питта — «министерство всех талантов», — вполне могло бы подойти и первому венгерскому современному правительству. Кругозор, преданность делу, политический профессионализм и авторитетность были его козырными картами, равно как и отсутствие в Венгрии периода его работы социальной напряженности. Сочетание этих обстоятельств со спецификой переходного периода помогло ему удержаться у власти дольше всех остальных европейских революционных правительств, созданных в 1848 г.

Тем не менее, новое венгерское правительство столкнулось с двумя проблемами, которые оказались для него неразрешимыми и привели к войне между Венгрией и Австрией и отставке той же осенью кабинета Баттяни. Одна из этих проблем возникла в связи с тем, что «апрельские законы» породили ситуацию неопределенности в сфере иностранных дел и финансов, а также обошли полным молчанием вопросы строительства и содержания вооруженных сил. Было совершенно неясно, как должны распределяться доходы двух государств, а также выплаты по государственному долгу (венгры попросту считали, что этот долг их вообще не касается). Было даже непонятно, имеет ли Венгрия право на выпуск собственных денег. Поскольку прерогативы и полномочия «министра при особе короля» также не были уточнены, неприятные перспективы проведения Венгрией своей собственной иностранной политики становились вполне реальными, а недостаточно четкое распределение власти и обязанностей между австрийским и венгерским военными министрами окончательно запутывало вопрос о наборе, обучении и использовании войск.

Вся эта путаница, особенно в вопросах военного строительства, приобретала чрезвычайное значение в связи с возникновением второй фундаментальной проблемы: отношения Венгрии с Хорватией — Славонией и национальными меньшинствами. Хорватия — Славония, еще подчиняясь Венгрии, стремилась добиться для себя такого же статуса, какой Венгрия завоевала себе в рамках монархии Габсбургов. Национальные движения ряда тех этнических меньшинств, которые проживали на венгерской территории, также перешли от стадии культивирования собственных языков и культур к политической борьбе за свои коллективные права. Эти их устремления обрели реальную поддержку практически независимой Сербии и полунезависимых румынских княжеств, которые появились с 1829 г.[26] на территории Османской империи по ту сторону южной границы Венгрии. Венгерская либеральная конституция, однако, умалчивала об этих правах. Напротив, венгерский язык получил в ней статус единственного государственного языка законодательной и исполнительной власти страны, а корпоративные права всех этнических меньшинств отвергались как вредные пережитки феодального прошлого.

Обнаружив, что на территории страны расквартирована лишь горстка регулярных австрийских войск, в которых местные рекруты составляли меньшинство, правительство Баттяни стало превращать лучшие части Национальной гвардии — гражданскую милицию, предназначавшуюся для защиты жизни и собственности граждан, — в национальные вооруженные силы. В мае уже было сформировано десять батальонов защитников отечества — гонведов. Вместе с теми профессиональными военными, которые остались верны венгерскому правительству, они составили ядро национальной армии, сражавшейся на фронтах войны за независимость. В мае, однако, их присутствие требовалось совсем в другом месте. Национальный комитет Хорватии, образованный в Загребе в конце марта, потребовал создания собственного независимого правительства, и Елачич с одобрения военного министра Австрии Латура (крайне реакционного деятеля в либеральном кабинете Пиллерсдорфа) тотчас же принялся формировать армию. В начале июня Баттяни добился от венского двора решения об отставке бана Хорватии, но Елачич отказался его выполнить. Довольно скоро взбунтовались и сербы: конгресс, созванный их религиозным лидером митрополитом Иосифом Раячичем, 13 мая объявил политическую автономию Сербской Воеводины в составе монархии Габсбургов. В середине июня на юге вспыхнули вооруженные столкновения. Помимо местных сербских мятежников и простых грабителей из соседней Сербии, на стороне повстанцев против регулярных войск Австрийской империи и нескольких частей гонведов, высланных венгерским правительством под тем же флагом Габсбургов, выступили, как ни странно, пограничные войска Австрийской империи. 10 мая словацкое национальное собрание потребовало территориального самоуправления. На собрании, созванном православным епископом А. Шагуной 15–17 мая, было решено создать национальный румынский комитет, который также выдвинул требования автономии.

На этом фоне и проходили в июне выборы в венгерский парламент, работа которого началась 5 июля. Почти четверть вновь избранных депутатов принимали участие в последней сессии государственного собрания, а три четверти депутатов были из дворян: «народ», по-видимому, положительно оценил политический профессионализм и прошлые заслуги либерального дворянства. Если не считать кучки консерваторов и около сорока радикалов, подавляющее большинство депутатов поддерживало правительство. Самыми насущными были вопросы, касающиеся сплочения вооруженных сил страны и обеспечения необходимого финансирования. Кошуту в течение нескольких предшествовавших месяцев удавалось делать деньги буквально из ничего, однако ему все равно, к негодованию австрийцев, пришлось печатать собственные банкноты. Выступив на парламентской сессии 11 июля со своей знаменитой речью, он дал обзор внешнего и внутреннего положения страны, завершив его выводом о том, что беззащитная Венгрия оказалась вся охвачена мятежом, за стихийностью которого, считал он, скрывается организующая сила контрреволюции. Взволнованные его выступлением, депутаты на ура проголосовали за расходные статьи, превысившие сумму в 40 млн. форинтов, и 200 тыс. новобранцев для армии (40 тыс. из них должны были призваться немедленно). Одновременно, чтобы отношения с королевским двором и династией Габсбургов вконец не испортились, парламент проголосовал также за военный призыв и дополнительный налог, необходимый государю для окончания войны на Севере Италии при условии строгого соблюдения гражданских прав и свобод итальянского народа.

Оценка ситуации, сделанная Кошутом, в целом, была верной. Венский двор с удовлетворением наблюдал за мучениями правительства Венгрии в отношениях с национальными меньшинствами, хотя только Елачич был прямо поддержан Австрией. Британия предпочла не нарушать своего возвышенного, дивного уединения, Франция сама увязла в собственных внутренних проблемах, тогда как угроза, исходившая от соседней России, всегда была более, чем реальной. Правда, венгерские делегаты, посланные в мае на заседание Франкфуртского национального собрания, в задачу которого входила подготовка объединения Германии, были встречены немцами с энтузиазмом и можно было обоснованно надеяться на возможность заключения с ними договора о взаимной помощи, но в июле эта перспектива представлялась еще очень далекой и (поскольку процесс обсуждения зашел в тупик и завершился ничем), как оказалось, нереальной. Наконец, победа войск маршала Радецкого над пьемонтской армией в битве за Кустоццу 25 июля означала, что весь Север Италии вновь перешел в руки Австрии, усилив позицию консерваторов в Вене. Сам двор опять вернулся в столицу после недолгого пребывания в Инсбруке, куда бежал от второй, майской, революции в Вене.

При таких обстоятельствах заявление кабинета Баттяни, что в случае войны между Австрией и союзом германских государств, представленных на Франкфуртском национальном собрании, он не окажет поддержки своему государю, было несколько недипломатичным, не говоря уже о том, что оно противоречило представлениям о законности и безусловной лояльности. К этому времени Австрия и без того уже отказалась от политики уступок. Баттяни и Деаку, чтобы утрясти возникшие противоречия, пришлось в конце августа посетить Вену. Но вместо компромисса правительство Вессенберга 31 августа опубликовало императорское послание, в котором заявлялось, что «апрельские законы» противоречат положениям «Прагматической санкции», запрещавшей Венгрии иметь собственных министров обороны и финансов, и потому не могут быть признаны. 4 сентября Елачич был восстановлен в своей должности и через неделю пересек венгерскую границу во главе 50-тысячной армии (в основном состоявшей из плохо обмундированных повстанцев).

Кабинет Баттяни пал 11 сентября. Под влиянием ультиматума Вессенберга Сечени испытал нервное потрясение и был госпитализирован в психиатрическую лечебницу в окрестностях Вены. Деак отошел от дел, а Этвёш вскоре эмигрировал в Мюнхен. И хотя палатин поставил Баттяни во главе администрации в качестве действующего премьера, он пробыл на этом посту еще три недели, а 16 сентября парламент создал для руководства страной на время войны национальный Комитет обороны, состоявший из шести человек и явно организованный по образу и подобию знаменитого французского Комитета общественного спасения, игравшего роль правительства в 1793–94 гг. Ситуация стала все более запутываться и усложняться: двор назначил (без подписи министров и, следовательно, по мнению венгерской стороны, незаконно) графа Ференца Ламберга командующим войсками Венгрии, чтобы ограничить полномочия Елачича.

По инициативе Кошута, только что вернувшегося из поездки по Среднедунайской равнине, население которой он агитировал идти в армию, Ламберг был обвинен парламентом в государственной измене. 28 сентября Ламберг, пытавшийся лично встретиться с Баттяни, был повешен толпой жителей Пешта. Эти события предшествовали исторической схватке 29 сентября, в результате которой наступавшие войска Елачича были остановлены и разбиты силами генерала Яноша Моги у Пакозда, в 40 км к юго-западу от Буды.

Период, начавшийся с опубликованного Вессенбергом императорского послания и завершившийся битвой у Пакозда, известен как «сентябрьский кризис». За это время венгерская революция переросла в оборонительную войну, по сути в войну за независимость, чтобы сохранить достижения мирного законотворческого процесса, протекавшего весной 1848 г. У революции не было альтернативы: в противном случае она должна была пожертвовать всеми своими успехами и покориться контрреволюции, которая официально началась 3 октября публикацией королевского указа о роспуске государственного собрания и назначении Елачича, к этому времени королевского комиссара, главнокомандующим войсками Венгрии. Страна официально признавалась мятежной, и все, кто продолжал оказывать сопротивление, считались государственными преступниками. (Если строго следовать этой логике, то казнь Баттяни после окончания войны за независимость была обыкновенным убийством, так как он ушел в отставку за день до публикации королевского указа.) Государственное собрание посчитало указ не имеющим законной силы и посему не подлежащим исполнению. Зато национальный Комитет обороны, возглавлявшийся Кошутом, 8 октября был наделен всей полнотой исполнительной власти в стране.

«Цепная реакция», происходившая в марте, казалось, опять повторилась. Сторонник Елачича военный министр Латур намеревался послать австрийские войска в помощь хорватскому бану, который к этому времени уже приближался к австрийской границе, преследуемый венгерскими войсками. По вполне понятным соображениям венгры, многие из которых прежде служили в австрийской армии, не решились нарушить границу империи Габсбургов. Венские радикалы, идеализировавшие венгерских революционеров, подняли тогда третье восстание, 6 октября завершившееся победой. Латур закончил свой земной путь на фонарном столбе. Двор вновь бежал из столицы, на сей раз в Оломоуц (Моравия), где, однако, предпринял самые суровые меры. Главнокомандующим всеми габсбургскими армиями был назначен генерал Виндишгрец, который уже доказал свои способности, подавив в середине июня восстание в Праге. Через неделю он окружил Вену во главе 80-тысячного войска. Это соединение было слишком большим для венгерской армии, которая, в конце концов, (Кошуту пришлось даже самолично появиться в лагере) ступила на австрийскую землю, но была легко обращена в бегство во время сражения у Швехата 30 октября.

На следующий день революция в Вене была подавлена, а еще через день высшее венгерское военное командование подало в отставку, и Кошут предложил тридцатилетнему полковнику Артуру Гёргею возглавить армию и подготовить ее к неминуемой в скором времени войне с Австрией. Это было превосходное решение, и тем не менее, оно всегда, практически с самого момента его принятия вызывало и вызывает споры. Редкий стратегический дар Гёргея и его авторитет среди солдат были необходимы для сохранения остатков армии и для ее реорганизации, чтобы она могла противостоять вооруженным силам одной из великих держав того времени. При этом Гёргей всячески сопротивлялся политически мотивированным инструкциям Кошута, со взглядами которого серьезно расходился (а также просто по причине своей неприязни к гражданским личностям), принимая в штыки все, что, как он считал, противоречило военным соображениям, и, следовательно, впутывался в политику. Будучи диаметральной противоположностью Кошута, он, тем не менее, испытывал к нему чувство восхищения, переходящее в ненависть, и сам вызывал у недруга аналогичные эмоции. Возникшая между двумя лидерами враждебность не способствовала делу революции, в верности которой они оба клялись.

В первое время, пока существовало разделение обязанностей, их союз принес впечатляющие результаты, даже несмотря на то, что Кошут, считавший любую маленькую победу важной для поднятия морального духа в войсках и у населения всей страны, время от времени терял терпение из-за медлительности Гёргея. Командующий, напротив, не спешил, предпочитая сохранять армию, пока еще не обученную ни воинской дисциплине, ни способам ведения боевых действий. Обучение, однако, шло ускоренными темпами, пока неутомимый Кошут, Комитет обороны и военное ведомство рассылали в провинции своих уполномоченных по набору рекрутов и по снабжению, создавали военную промышленность и занимались организацией госпиталей. К весне 1849 г. Венгрия получила армию численностью в 170 тыс. человек, из которых менее трети когда-либо прежде служили в регулярных войсках, а остальные две трети состояли из батальонов гонведов, включавших довольно многочисленные части из этнических меньшинств и польских иммигрантов — борцов за свободу. Один из них — генерал Юзеф Бем — проявил недюжинные способности, помешав войскам габсбургского генерала Антона Пухнера вторгнуться в Венгрию из Трансильвании, что могло бы привести к окончанию венгерской войны за независимость еще до конца 1848 г.

Наступление Пухнера означало конец передышки. Боевые действия вновь развернулись на землях Венгрии. Австрийское правительство между тем перестроило свои ряды и приготовилось нанести ответный удар. Прежде всего, Виндишгрецу удалось подвигнуть канцлера Феликса Шварценберга на создание нового кабинета с программой, предусматривавшей невиданное усиление централизма и абсолютизма на территории всей империи Габсбургов, включая Венгрию. Вторым шагом стало низложение страдавшего эпилепсией Фердинанда V, который весьма затруднил реализацию программы усиления центральной власти, даровав отдельные конституции Австрии и Венгрии. 2 декабря он был замещен своим восемнадцатилетним племянником Францем Иосифом под вымышленным предлогом, будто преемник не связан обязательствами, взятыми на себя его предшественником. И это объяснение, и сам факт воцарения Франца Иосифа были расценены венгерским государственным собранием как грубое нарушение закона о наследовании, что, однако, не помешало Виндишгрецу начать 13 декабря военную кампанию «по восстановлению законности и порядка» в Венгрии. 30 декабря, через несколько дней после того, как генерал Бем освободил Коложвар в Трансильвании, австрийские войска нанесли серьезное поражение основным силам венгерской армии прямо на окраинах Пешт-Буды, а 1 января 1849 г. революционное правительство вместе с палатой, монетным двором, Комитетом обороны и даже со Священной короной эвакуировались из столицы. Большинство ведомств обосновались в Дебрецене, а парламентская делегация во главе с Баттяни и Деаком, направленная обсудить с командующим австрийскими войсками условия мира, выяснила, что того устраивала только полная и безоговорочная капитуляция мятежников. Он был достаточно уверен в своих силах и поэтому не стал преследовать разбитого врага (хотя и арестовал Баттяни), а занялся формированием контрреволюционного правительства и доложил в Оломоуц, что мятеж подавлен.

Однако все это было очень далеко от истины. И хотя многие мятежники переметнулись на другую сторону или же заняли выжидательную позицию, органы государственного управления и парламент вскоре возобновили нормальную работу, как и военная промышленность, перебазированная в восточные районы страны. Причем исполнительная власть так и не вышла из-под парламентского контроля: хотя Комитет обороны управлял с помощью декретов и указов, законодатели решили заседать до победного конца, и Комитет часто становился объектом суровой критики как на этих заседаниях, так и в прессе. В любом случае режим был очень далек от революционной диктатуры, которую с возраставшей настойчивостью пыталось ввести радикальное меньшинство, ведомое Ласло Мадарасом. На противоположном политическом фланге находилась так называемая «партия мира», представители которой, преданные династии Габсбургов, всеми возможными способами все еще пытались добиться примирения с Веной. Кошут, хотя он и не был абсолютно непоколебимым, прочно удерживал за собой инициативу и влияние, балансируя между двумя крайностями и опираясь на мощный центр. Тем не менее, уже тогда все понимали, что в сложившихся обстоятельствах исход дела в основном зависит от армии. Именно поэтому она была в самом центре внимания Кошута.

Когда гражданские власти в начале января покинули Пешт под прикрытием части войск, Гёргей решил отвлечь внимание Виндишгреца, поведя другую часть войск на север. Его «зимняя кампания», хотя во время ее дело редко доходило до реальных сражений, стала примером выдающегося стратегического мастерства. Лавируя между габсбургскими войсками, наступавшими ему на пятки, и частями, вторгшимися из Галиции, Гёргей во второй раз сумел сохранить свою армию от полного уничтожения и в начале февраля соединился с войсками, только что мобилизованными на востоке. Одновременно Бем также во второй раз изгнал из Трансильвании австрийские войска и русские части, пришедшие им на помощь. Однако перед началом своего обходного рейда Гёргей, пытаясь удержать в строю ту часть офицерства, которая с подозрением относилась к радикализации венгерского правительства (и выражая свое собственное отношение), издал прокламацию, в которой подчеркнул, что армия верна «апрельским законам» и королю. Было ясно, что таким образом он противопоставил себя Комитету обороны.

Кошут воспринял это как отступничество и добился замены Гёргея на посту главнокомандующего польским графом Генриком Дембинским. Однако ошибочность такого решения выявилась очень скоро. Вспыльчивость Дембинского мешала ему обрести популярность в среде офицерства, а его неопытность на поле боя облегчила жизнь Виндишгрецу, сумевшему разгромить венгров у Каполны 26–27 февраля. Он вновь торжественно отрапортовал, что «мятежные орды раздавлены». Двор отреагировал роспуском парламента империи, заседавшего в городке Кремсиер (Кромержиж) близ Оломоуца, и публикацией собственной конституции, «пожалованной всем народам его величества» 4 марта. В этой имперской («оломоуцкой») конституции, которая так и осталась на бумаге, просматриваются очертания единой централизованной державы, имеющей весьма либеральное (хотя и далеко не всеобщее) избирательное право для мужской части населения, вполне пристойный объем гражданских прав и городского самоуправления, но без административно-государственных функций, и очень слабо развитую автономию провинций, границы которых в Венгрии должны были быть полностью пересмотрены. Этот проект был неприемлем не только для венгров, но и для этнических меньшинств, которых нисколько не обманули торжественные формулировки относительно равенства «всех рас и народов» (Volksstämme).

Расчеты Виндишгреца вновь оказались ошибочными. Офицеры все до единого признали Дембинского виновным за поражение и потребовали вернуть им Гёргея. Кошут, заподозрив мятеж, прибыл в лагерь, чтобы наказать зачинщиков, но затем доводы разума возобладали. Дембинский был сначала заменен опытным стратегом Анталом Веттером, а затем, когда через несколько недель тот по состоянию здоровья не смог управлять войсками, главнокомандующим вновь стал Гёргей. Под его началом армия, возможно, вписала самые яркие страницы в военную историю Венгрии. Пока Бем продолжал покорять Темешский банат, подчинив заодно и сербов, главные силы в первых числах апреля выиграли несколько сражений на землях между Тисой и Дунаем. За неудачи Виндишгрец был заменен генералом Людвигом Велденом, но венгерское наступление продолжало успешно развиваться. Австрийцы потерпели поражение к северу от Дуная, были взяты Вац, Комаром и Пешт, полностью окружена Буда. Гёргей не преследовал отступающих австрийцев, что, быть может, и было ошибкой, однако все позднейшие рассуждения относительно возможности захвата с ходу даже Вены представляются необоснованными: отступавшая восвояси армия Габсбургов по численности в два раза превосходила войска Гёргея. Поэтому, оставив преследование, он вернулся, чтобы взять штурмом Буду.

Воодушевленный успехами этой весенней военной кампании, Кошут решил воплотить в жизнь план, который обдумывал с самого начала 1849 г., когда стало совершенно ясно, что нет никакой надежды на примирение с королевским двором. Позднее этот план обрел форму ответа на оломоуцкую конституцию, отказавшую Венгрии хоть в каком-то подобии независимости. Так появились декрет о лишении Габсбургов венгерской короны и Декларация независимости Венгрии. Кошут понимал, что общественное мнение вполне готово принять подобные решения, а потому рассчитывал выбить из рук радикалов их самый главный козырь, а заодно лишить популярных армейских командиров возможности перехвата политической инициативы и сузить границы деятельности «партии мира». Наконец, он надеялся, что Декларация независимости увеличит шансы страны на международное признание. Венгрия была торжественно провозглашена независимым государством 14 апреля 1849 г. в Дебрецене под радостные крики собравшихся в Большой кальвинистской церкви. Династия Габсбургов была объявлена виновной в многократном нарушении конституции и ведении войны против народа — причины вполне достаточные для ее низложения. Кошут стал правителем-президентом государства, статус и политический строй которого оставались неуточненными. Был также утвержден новый состав кабинета министров во главе с Берталаном Семере.

Декларация независимости не оправдала надежд Кошута. Конституционное собрание, которое должно было подготовить переход к более демократическому режиму правления, так никогда и не состоялось. Не удалось достичь и иных внутриполитических целей. Не осуществились также надежды Кошута, связанные с международным признанием. Как ни странно, решительнее всего венгров поддержала славянская эмиграция. Путем сложной сети неофициальных дипломатических контактов польский князь Адам Чарторыский из своей штаб-квартиры в отеле «Ламберт» связался с венгерским посланииком в Париже Ласло Телеки и выразил ему чувство искренней солидарности и готовность помочь. Франкфуртское национальное собрание, напротив, уже более не заседало, а Пруссия — главный соперник Австрии в немецкоязычном мире — еще не хотела идти на прямое столкновение. Из двух великих западных держав Франция увязла в своих собственных, домашних проблемах, а британский министр иностранных дел Пальмерстон лично заявил посланнику венгерского парламента, что «он не знает никакой Венгрии кроме той, что является частью империи Габсбургов», само существование которой рассматривалось в качестве краеугольного камня английской политики поддержания равновесия сил. Поэтому никто из них не выразил протеста против решения императора Николая I поддержать Австрию в войне против Венгрии. «Закончите все как можно скорее», — заявил, согласно авторитетному источнику, Пальмерстон во время беседы с русским посланником в Лондоне.

Русская помощь была обещана 9 мая в ответ на просьбу Франца Иосифа, направленную за неделю до того. Известия об этом дошли до Венгрии прежде освобождения Буды 21 мая и торжественного возвращения правительства в столицу. Теперь поражение в войне стало неизбежным, хотя очень немногие это сразу поняли, и настроение масс оставалось радостным. После окончательной победы Радецкого на итальянском фронте в марте армия Габсбургов получила возможность оправиться и реорганизоваться. При новом главнокомандующем Юлиусе Гайнау по прозвищу «гиена Брешии», опытном военачальнике, сумевшем восстановить австрийскую гегемонию в Северной Италии, войска империи численностью превысили всю армию гонведов, а с середины июня ему был придан еще 200-тысячный русский корпус под командованием фельдмаршала Ивана Паскевича.

Оперативные планы были очень простыми: габсбургская армия с запада и русская с севера и востока сдавливают венгров, загоняют их в «мешок» и лишают способности к сопротивлению. План противодействия, предусматривавший концентрацию большей части армии гонведов вдоль Дуная с тем, чтобы наносить поочередные удары по обоим противникам, сохранял видимость реальности до тех пор, пока не стала очевидна непобедимая мощь наступавших группировок войск. Катастрофа была неминуема. Единство политического и военного руководства страны стало испаряться наряду с боевым духом самого населения, все чаще и чаще уклонявшегося от призыва в армию и сдававшегося на милость победителя. Гёргей был вынужден отступать перед войсками Гайнау, который начал боевые действия в конце июня, нанеся несколько ударов по венгерской армии к западу от столицы. Гёргей вновь продемонстрировал великолепное мастерство маневра, сумев сохранить основные силы даже после прибытия русских войск. Но теперь это было слабым утешением. Он отошел на юг, где должен был соединиться с армиями Дембинского и Бема. Бем, однако, прибыл из Трансильвании практически без войск. Его армия была разгромлена и рассеяна русскими. Дембинский не смог толком наладить материальное обеспечение своих войск, что привело к его сокрушительному поражению в битве под Темешваром 9 августа.

В начале июля революционное правительство также перебралось на юг, сначала в Сегед, а затем в Арад. Кошут и его соратники продолжали демонстрировать замечательную решимость, предприняв многие политические инициативы, которые в течение десятилетий оставались в числе прогрессивных, но не состоявшихся альтернатив основному течению венгерской политики. Идея примирения всех национальных меньшинств выдвигалась не только Телеки, который благодаря своим контактам с кругом Чарторыйского в Париже пришел к убеждению, что, объявив независимость, Венгрия столкнется с массой проблем в регионе, решение которых будет зависеть от умения снимать этническую напряженность. Случаи самых крайних проявлений межэтнической розни в южном регионе страны, когда венгры, сербы и румыны, подстрекаемые своими местными лидерами, тысячами истребляли друг друга, заставляли правительство собирать особые ополчения и участвовать в мирных переговорах. Румыны стали понимать, что для их национальной целостности Россия представляет не меньшую угрозу, чем Венгрия, а славяне — что Австрия, используя их для подавления венгров, выдвигавших национальные требования, также отнюдь не склонна уважать их собственные права. Кошут был просто счастлив, когда Николае Бэлческу, вождь валашской революции, подавленной в 1848 г., предложил свое посредничество в переговорах венгерского правительства с румынами Трансильвании. В результате 14 июля появился «Проект мирного урегулирования», в котором румынским гражданам Венгрии были предоставлены все национальные права, за исключением территориальной автономии. Те же самые принципы легли в основу закона о национальностях, проголосованного парламентом 28 июля и предоставившего всем национальностям равные права. В тот же день был принят также закон об эмансипации евреев. Эти законы стали образцом политического мышления нового типа не только в Венгрии, но и в общеевропейском масштабе. Поэтому не следует упрощать проблему, как это часто делается, когда их объявляют последней соломинкой, за которую якобы пыталась ухватиться группа уже обреченных политиков.

Разумеется, меры эти были приняты слишком поздно, чтобы оказать хоть какое-то влияние на ход событий. После катастрофы под Темешваром вооруженные силы венгров сократились до 30 тыс. вымотанных солдат, имевших по полтора выстрела на одну винтовку. На драматическом собрании 10–11 августа члены правительства подали в отставку, в последний раз подписав официальный документ — приказ о предоставлении Гёргею диктаторских полномочий. Когда Кошут в сопровождении группы военных и гражданских лиц направился к границе Османской империи, Гёргей выполнил неизбежное: 13 августа признал безоговорочную капитуляцию, в Вилагоше сдавшись не Гайнау, а русским, все еще полагая, что это может облегчить участь побежденных. Однако такая выходка еще более разозлила австрийцев, и без того униженных прежними военными неудачами и необходимостью обращаться за внешней помощью. Между актами капитуляции венгров в Надьмайтене в 1711 г. и в Вилагоше в 1849 г. сходство ограничивалось самим фактом капитуляции. В первом случае при королевском дворе возобладали здравый смысл и государственный подход. Поэтому Вена и пошла с Венгрией на компромисс, отдаленная возможность которого витала в воздухе на протяжении всей той войны, которую Ракоци вел за освобождение страны. Напротив, во время войны 1848–49 гг. ни Франц Иосиф, ни Шварценберг или Гайнау ни на секунду не задумывались о возможности компромисса. Гайнау заявил, что он хотел бы лет на сто отвратить венгров от мысли о революциях, и организовал такую карательную операцию, которая потрясла своей жестокостью как современников, так и последующие поколения европейцев.

VI. Начало новой истории в условиях старого режима

(1849–1918)

История Европейского континента в течение «долгого» XIX века подчинялась особому ритму, под влиянием которого периоды международных и гражданских войн сменялись периодами мира и спокойствия, образуя сложные взаимоотношения с процессами экономического и культурного развития регионов. После четверти века беспрестанного брожения, вызванного Великой французской революцией, Наполеоном и Наполеоновскими войнами, в Европе вдруг наступил мир. Это был консервативный международный порядок, рассчитанный на подавление любых попыток нарушить статус-кво, установленное миротворцами в 1814–15 гг. в Вене. И хотя «союз Европы» (т. е. великих держав) довольно скоро выявил свои точки напряжения, в течение последующих десятилетий на континенте фактически не было войн. «Система» лишь время от времени проверялась на прочность отдельными эпизодами внутренней политической борьбы испанских либералов или итальянских карбонариев, греческих или польских борцов за свободу, немецких студентов и венгерских реформаторов. Однако в 1848 г. эти течения, объединившиеся в общий революционный поток, представляли собой серьезную силу. Верность «союзу» 1815 г. в последний раз была продемонстрирована Россией, оказавшей помощь Австрии при подавлении ею венгерского восстания, но уже тогда было очевидно, что венский договор более не жизнеспособен.

Международный порядок, основанный на принципах легитимизма и аристократизма, был вытеснен комбинацией режимов, которые, подчас не противореча этим принципам, тем не менее, явили новый тип авторитарной власти. Вторую империю Наполеона III историки часто называют и первой современной диктатурой. Однако, как и во Франции, система власти, созданная в Пруссии Отто фон Бисмарком, также опиралась на новую социальную базу, где аристократическая избранность верхушки свободно сочеталась с мелкобуржуазным мироощущением среднего класса и настроением широких народных масс. И даже контуры, набросанные Шварценбергом, по которым осуществлялась централизация Австрии в 1850-х гг., весьма отличались от прежних консервативных представлений. В то же время эти диктаторские режимы, рассчитанные на сохранение внутренней политической стабильности, стали входить в острые конфликты друг с другом. Десятилетия внутренних потрясений в условиях международного мира, растянувшиеся до 1848 г., закончились серией войн, которые между 1850 и 1870 г. перелицевали карту Европы. В результате появились объединенные Италия и Германия, а также независимые национальные государства на Балканах. Во время этих войн, особенно франко-прусской войны 1870 г., воюющие стороны в разной степени уже воспользовались преимуществами процесса механизации, или «индустриальной революции», первой половины XIX в. Затем вновь последовал долгий период мирного международного развития, который, если не считать Балканы, длился более четырех десятилетий и был весьма продуктивен для дальнейшего прогресса материальной цивилизации, основанной на современной индустрии и крупномасштабном производстве товаров массового спроса, обслуживавшем население обширных регионов континента.

Хотя плодами этого прогресса в той или иной степени пользовались все или же большинство людей, такие появившиеся в этот период термины, как «викторианство», «la belle epoque»,[27] «счастливое время мира», выражали ощущения главным образом представителей среднего класса. Они наслаждались тем, что жизнь становится комфортнее, а комфорт — доступнее и изощреннее, что они сами, в определенной мере, являются творцами информации и изобретателями удовольствий. И, тем не менее, в этот же период, как ни странно, европейское сознание начинает выражать глубокую озабоченность научным прогрессом и достижениями современности. Релятивизм в физике, биологическое учение о «выживании сильнейших», открытие подсознательного в психологии и налет декаданса на всей стилистике культуры модернизма, в целом, убеждают, что люди утратили интеллектуальные ориентиры эпохи Просвещения, основанные на вере в разум, в гармонию человека и вселенной. Никакой гармонии, конечно, не было в международных делах. Политическая сцена Европы уже не контролировалась никакой «системой» типа той, что существовала в 1815 г. Теперь эту роль выполняли коалиции великих держав, соперничавших между собой за рынки сбыта и за отсталые, но стратегически важные регионы Европы, да и всего остального мира, превращаемого в колонии этих держав. После волнообразного процесса чередования продолжительных, последовательно сменявшихся периодов войн и мира XIX век в Европе завершился таким вооруженным конфликтом, равного которому ни по масштабам, ни по силе мир еще не знал.

Венгрия стала одной из жертв развития событий, которые сама же, в определенной мере, и предопределила, причем 1848–49 годы сыграли в них решающую роль, став своего рода поворотным пунктом. В течение этих двух лет страна дольше всех сумела продержаться, сражаясь за свою свободу и прогресс и бросив вызов союзу наиболее деспотичных из всех самодержавных государств Европы. Это привлекло к ней всеобщее внимание мировой общественности, причем за всю свою историю (быть может, за исключением 1956 г.) Венгрия такого интереса и одобрения не вызывала. Не исчезли бесследно и «апрельские законы». Хотя фактический суверенитет страны, современная парламентская форма правления и гражданские свободы были упразднены, социальные и экономические реформы, включая раскрепощение крестьян, остались нетронутыми даже в мрачный период репрессий. В эпоху неоабсолютизма, последовавшую за 1849 г., была укреплена база для экономической модернизации страны, и наступившее затем ее общее процветание стало вновь по уровню развития цивилизации сближать Венгрию с Западом, особенно после заключения нового политического компромисса между Венгрией и Австрией в 1867 г. Поистине эта восприимчивость, которую в последней трети XIX в. венгерское общество обнаружило по отношению к системе ценностей, выработанных Европой под влиянием процессов индустриализации и урбанизации, представляется особенно удивительной, если вспомнить, как цепко она еще совсем недавно держалась за архаичные сословные связи и социальную субординацию, доставшиеся ей от феодального прошлого.

К этому следует прибавить, что, хотя Австрии и пришлось претерпеть неудачи на дипломатическом фронте в 1850–60-х гг., прежде, чем она подчинилась необходимости и пошла на Аусглейх 1867 г. (которое в соответствии с традицией я буду переводить как «Компромисс», хотя более точным, лишенным оценочности представляется вариант «соглашение»), без потрясений 1848–49 гг. Компромисс этот содержал бы совершенно иные условия. В 1867 г. Венгрия стала конституционной монархией (хотя и не лишенной пережитков старины) и равным партнером Австрии в составе монархии Габсбургов, которая, несмотря на то, что за последнее время стала сдавать свои позиции, все еще считалась одной из великих держав благодаря своему стратегически выигрышному расположению. Большинством венгерских политиков, а также общественным мнением страны приветствовались эти признаки возрождения реального или же воображаемого «величия» Венгрии, которым было славно ее прошлое. Все это позволило «забыть» одно неприятное обстоятельство — факт, что по своему этническому составу Венгрия времен Франца Иосифа решительно отличалась от Венгрии при короле Матьяше I. А факт этот в XIX в. оказался решающим. События 1848 г. показали не только бессмысленность габсбургской и романовской политики полицейского сдерживания либеральных устремлений народов, но и несовместимость конкурирующих национальных движений — проблема, оказавшаяся до конца неразрешимой и, возможно, вообще не имевшая решения. Даже максимум уступок, на которые могли пойти венгры в пределах разумного (и пошли лишь тогда, когда было уже поздно), едва ли бы удовлетворили национальные меньшинства, которые, по большому счету, стремились к разрушению территориального исторически сложившегося единства Венгерского государства. Поэтому верно, что Компромисс 1867 г., заключенный между монархом и политическими элитами двух самых сильных национальных групп в монархии Габсбургов за счет всех остальных этносов, был самым реалистическим из решений, возможных для того времени. Однако он оказался непрочным и рухнул накануне Первой мировой войны по двум причинам, предсказанным всеми тогдашними критиками режима: дуализм государственного устройства, не позволявший удовлетворительно решать все конституционные проблемы, и мощные центробежные силы, порожденные в империи сложными национальными отношениями.

Неоабсолютизм и Компромисс

Весной и зимой 1849 г. Венгрия находилась в условиях военной диктатуры, которая своей единственной задачей считала месть и запугивание населения, несмотря на то, что русский царь рекомендовал австрийскому монарху политику «правильно применяемой амнистии». Благодаря настойчивости русских Гёргей избежал расстрела. Он был заточен в тюрьму Клагенфурта, откуда в 1867 г. смог вернуться в Венгрию и провести там более сорока лет долгой и трудной жизни. Большинство других политических и военных деятелей, оставшихся в стране, получили суровые приговоры. 6 октября 1849 г. в Пеште был казнен Баттяни, а 13-го в Араде — генералы революционной армии (немцы, австрийцы, сербы и хорваты наряду с венграми). Смертной казни подверглись как минимум сто человек (в реальности казненных было, несомненно, больше, так как приговоры военных трибуналов официально не регистрировались). Свыше 1,5 тыс. человек были приговорены к длительным срокам заключения. От 20 до 30 % всех оставшихся бойцов армии гонведов были призваны на несколько лет службы в войска империи, расквартированные в отдаленных провинциях. Шварценберг даже лелеял истинно новаторскую идею о создании в Сибири концентрационного лагеря для содержания 10 тыс. «наиболее опасных» венгров. Кошут и другие лидеры весьма многочисленной политической эмиграции были казнены in effigie[28] к виселицам были прибиты таблички с их именами. В основном лишь под влиянием возмущения и протестов международной общественности эта кампания насилия была остановлена, а Гайнау в июле 1850 г. отправили в отставку.

Свирепость реакции и последующее ужесточение габсбургской политики по отношению к Венгрии часто объяснялись дьявольской жестокостью исполнителей акций усмирения, хотя здесь решающее значение имели государственные соображения. Территория страны, численность ее населения, стратегическая и политическая роль, даже при относительной отсталости, делали немыслимым для Габсбургов, если они хотели сохранить Австрию в качестве великой державы, отделение Венгрии. Архаичный имперско-аристократический федерализм, с которым вполне сочетался особый конституционный статус Венгрии и который вновь поднимался на щит Виндишгрецем при поддержке группы венгерских магнатов-консерваторов, доказал свою неспособность сохранить империю и потому был отброшен. По отношению к Венгрии теперь была задействована политика Verwirkungstheorie, хорошо апробированная на чехах с 1620 г. Согласно ее концепции, венгры, подняв вооруженный мятеж против государя, лишились всяких прав на свои старинные конституционные привилегии, зафиксированные среди прочих основных законов страны в «Прагматической санкции» (1723). Они не заслужили особого подхода и поэтому должны на общих основаниях, наряду со всеми австрийскими, итальянскими и галицийскими провинциями, управляться жестко централизованной бюрократической и военной машиной. Шварценберг, создавший модель ничем не ограниченной, абсолютной центральной власти, рассчитывал гальванизировать дотоле пребывавшие в латентном состоянии силы разобщенных провинций империи с тем, чтобы поддержать пошатнувшийся державный статус монархии Габсбургов.

Оломоуцкая конституция 1849 г. формально была сохранена, однако Вена не допускала никаких заигрываний с современным конституционализмом, и, в конце концов, она была официально отменена императорским указом от 31 декабря 1851 г. Указ узаконивал военно-бюрократический режим, идеально соответствовавший личности самого правителя, который предпочитал держать в собственных руках все бразды государственного правления. После смерти Шварценберга в начале 1852 г. молодой император не стал назначать нового премьера, взяв на себя его функции и управляя страной с помощью рейхсрата, состоявшего из девяти человек. Начисто лишенный воображения и довольно ограниченный эмоционально и интеллектуально, если не считать владения иностранными языками, он был наделен сильным чувством ответственности, благодаря которому уверовал в свое особое предназначение стать для своих народов «хорошим» Божьей милостью правителем. Причем его строгое католическое и военное воспитание усилило заложенную в нем от природы склонность рассматривать все социальные отношения исключительно сквозь призму субординации. Если Иосиф II был первым «слугой» своих народов, то Франц Иосиф — первым «бюрократом» своих владений.

Период австрийского неоабсолютизма в Венгрии связан, прежде всего, с функционированием так называемой «баховской системы» (по имени министра внутренних дел империи Александра Баха, в недавнем прошлом революционера). Попытка переплавить Венгрию в однородную массу империи началась уже осенью 1849 г., когда всю территорию бывшего Венгерского королевства разделили на одинаковые административные округа, наравне с другими провинциями империи. Уничтожив межрегиональную специфику и внутреннюю взаимозависимость регионов, власти рассчитывали вырвать корни «сепаратизма». Свою собственную администрацию получили Трансильвания, Хорватия — Славония, часть населенных румынами и сербами территорий вошла в состав вновь образованных административных единиц «Сербской Воеводины и Темешварского баната» и Военной границы. Остальная территория страны, находящаяся под властью губерниума (фактически под властью эрцгерцога Альберта, ставшего в 1852 г. гражданским и военным губернатором Венгрии), была разделена на пять административных округов, причем границы между ними проводились с таким расчетом, чтобы обеспечить численное превосходство немадьярских этнических групп в каждом округе. Тем не менее, как не без иронии заметил Ференц Пульски, один из ведущих либералов-«централистов» периода реформ, национальные меньшинства за свою антивенгерскую позицию в 1848–49 гг. в качестве награды получили то же самое, что венграм было назначено в качестве наказания. То есть, по мнению Антала Ченгери — одного из ближайших сподвижников Пульски, все национальности обрели равное право на германизацию. Немецкий стал государственным, официальным языком всей Венгрии, включая Сербскую Воеводину и Хорватию, самоопределение и собственные парламенты которых были утрачены вместе с венгерской конституцией. Ни словаки, ни румыны не получили никакой автономии. Власть опиралась на большое количество присланных австрийских служащих, насмешливо прозванных «баховскими гусарами», так как их униформа воспроизводила венгерский стиль одежды, отличаясь лишь изображением имперских орлов на пуговицах. Надзор за порядком осуществлялся посредством усиленного военного присутствия (символом которого стала крепость, возведенная на горе Геллерт таким образом, что ее пушки оказались нацеленными на Пешт — колыбель венгерской революции), а также 16 австрийскими жандармскими полками, суровой цензурой и развитой сетью полицейских ищеек и информаторов, главной задачей которых являлось установление связей подданных с эмигрантскими кругами и источников информации.

Наличие цензуры предполагало, что венгерская культура должна была ограничиваться рамками политически «нейтральных» тем и проблем или же выработать методы кодирования политически деликатного содержания. Конечно, писателям и художникам часто не удавалось скрывать свои эмоции — чувство утраты, дерзкий протест, как, например, в случае с некоторыми историческими романами Мора Йокаи и Жигмонда Кеменя или с поэзией пожилого Вёрёшмарти и молодого Яноша Араня, чьи «Уэльские барды» стали символом творчества, не нуждающегося в прославлении торжествующего тирана; или с такими историческими полотнами, как «Оплакивание Ласло Хуньяди» кисти Виктора Мадараса, и с работами его выдающихся коллег Берталана Секея и Дьюлы Бенцура. Открытое презрение к режиму Баха стало лейтмотивом сатиры Имре Мадача, автора двух великих драм — «Трагедия человека» и «Моисей», воплотивших тему поиска людьми свободы, гармонии и счастья на фоне тяжелых раздумий и воспоминаний о разгромленной революции. «Официальная» политика в области культуры была ограничена если и не поддержкой, то, во всяком случае, невмешательством в процесс развития естественных наук. В этот период появились Общество естественной истории, Общество геологии и Ассоциация венгерских врачей и натуралистов, открытые для восприятия самых последних достижений западной науки. Например, «Происхождение видов» Дарвина получило благоприятные отзывы и толкования в Венгрии в том же 1859 г., когда вышло первое издание этой работы. Личная инициатива граждан, направленная на совершенствование научного образования, как было, например, с созданием зоопарка в Пеште при самом деятельном участии прославленного натуралиста и путешественника Яноша Ксантуша (чьи дары пополнили также коллекцию Смитсоновского института в Нью-Йорке), напоминала об интеллектуальном брожении, которое было столь органично для «эпохи реформ». Полицейский надзор над издательствами имел и положительную сторону: сигнальные контрольные экземпляры всякого издания более регулярно стали поступать в фонды Национальной библиотеки им. Сечени. Кроме того, Академия наук, несмотря на заметный расцвет в ее стенах фракционности в период руководства консервативного графа Эмиля Дежевфи, сумела сохранить свою роль оплота национальной культуры, и поэтому ее мероприятия, посвященные знаменитым деятелям науки и культуры Венгрии, часто становились поводом для выражения недовольства режимом иноземного самодержавия.

Этот новый режим не жалея сил пытался завоевать поддержку католической церкви (были возвращены иезуиты, прекращена практика placetum regium, а по договору 1855 г. государство отказалось почти от всякого вмешательства в проблемы школьного обучения, бракосочетания и церковной дисциплины), однако «баховская система» стремилась приспособить в своих интересах также и прогрессивные нововведения во всех областях гражданской жизни, если они помогали становлению унитарного государства Габсбургов — Gesamtstaat. Создание единого таможенного пространства путем уничтожения барьеров, отделявших Венгрию от Австрии, введение единых налогообложений, системы мер и весов, почтовой службы, законодательства и провозглашение равенства всех перед законом — все эти меры считались укрепляющими единство государства. Австрийский гражданский кодекс при всех его серьезных недостатках, очевидных при сравнении с законопроектами, разработанными Деаком и его сподвижниками до начала реформ и во время революции (например, он ограничивал свободы ассоциаций и сохранял телесные наказания), все же объявлял свободу распоряжения личной собственностью.

Одним из достижений 1848 г. стало раскрепощение крестьян, освободившее их как в экономическом плане, открыв перед ними потенциальную возможность стать либо свободными собственниками, либо вольнонаемными работниками, так и в социальном, сделав их равноправными членами гражданского общества. В суматохе событий многие подробности этого раскрепощения поначалу оставались неясными, однако патент об отмене крепостничества, опубликованный императором 2 марта 1853 г., расставил все по своим местам: план, рисовавшийся воображению правительства Баттяни, в некоторых важных деталях был изменен, но суть его осталась прежней. Особые трудности были связаны с разнообразием легальных форм собственности на землю. Все манориальные земли оставались в собственности помещиков, тогда как землю, находившуюся в ленной собственности, помещикам вменялось в обязанность передать крестьянам и получить за нее государственную компенсацию. Судьба иных угодий, например, виноградников, зависела от самих помещиков, тогда как расчищенные лесные участки земли крестьяне должны были выкупать сами. Дело усложнялось еще и тем, что реестры, составлявшиеся при Марии Терезии и во многих регионах являвшиеся основными критериями для определения легального статуса земельных владений, подчас отличались невразумительностью, а то и вообще отсутствовали. Все это вызывало бесконечные тяжбы.

Бывшие крепостные получили в собственность около 40 % всей пахотной земли, причем примерно пятая часть общей суммы компенсации была выплачена самим крестьянством, а земля оказалась распределенной очень неравномерно среди примерно 1,5 млн. крестьянских семей, которые составляли три четверти всего населения страны. Только треть бывших крепостных арендовали ленные владения, и среди них только 1 из 20 имел достаточные по размеру владения, чтобы после освобождения считаться «зажиточным». С другой стороны, почти половина крестьянства — около 700 тыс. семей бывших арендаторов — получила карликовые наделы, с которыми невозможно было вырваться из нищеты, а еще 300 тыс. семей оказались вообще безземельными. Поэтому нет ничего удивительного в том, что при таких обстоятельствах, да еще и при агротехнической отсталости (трехпольная система все еще считалась последним словом науки) преобразования на селе давались с великим трудом.

Второй социальной стратой, серьезно пострадавшей от земельной реформы, стало подавляющее большинство — около четырех пятых от примерно 140 тыс. — дворянских семей, не имевших манориальных земель достаточно, чтобы сохранить свой статус «добропорядочных помещиков». Они потеряли бесплатную рабочую силу, не получив денег. Выплата компенсаций сначала была отложена, а затем стала осуществляться в форме государственных облигаций. Те, кто особенно нуждался в быстром капиталовложении, бросились эти облигации продавать, в результате потеряв около трети от их номинальной стоимости. Многие из таких дворян пополнили ряды крестьянства и мелкой буржуазии или же стали «элитой среднего класса» — разного рода чиновниками, общественными деятелями, работниками науки и культуры, сохранявшими и в этом качестве чувство превосходства над окружающими. Напротив, сотни семейств земельных магнатов, сосредоточивших в своих руках около 25 % всей земли, сумели подкрепить свое высокое социальное положение финансовым могуществом. Быстрое инвестирование помогло им начать крупномасштабную модернизацию в своих владениях и получить высокие доходы в связи с сельскохозяйственным бумом 1850–60-х гг. И хотя юридически магнат, помещик-дворянин, фермер-крестьянин, малоземельный хозяин или батрак — все стали свободными, равными перед законом гражданами, обстоятельства освобождения крестьянства благоприятствовали сохранению социальной иерархии и отношений зависимости в венгерском селе вплоть до 1945 г.

Свободная торговля дала массу краткосрочных преимуществ, прежде всего, тем, кто был занят производством зерновых культур: в этот период их экспорт увеличился в шесть раз. Однако снятие протекционистских тарифов способствовало сохранению аграрным сектором господствующего положения в венгерской экономике. Тем не менее, введение либеральных законов о собственности и первоначальное накопление капитала на торговле зерном, осуществленное богатыми купцами, среди которых было немало евреев, оказались стимулирующими также для развития индустрии, сколь бы однобоким оно ни было. Самой развитой отраслью венгерской промышленности, причем финансировавшейся преимущественно из местных источников, и единственной, которая по уровню механизации превзошла все остальные провинции Австрийской империи, была мукомольная отрасль. Первая крупная мукомольная фабрика была построена в Пеште в 1841 г. К 1867 г. в столице Венгрии насчитывалось уже десять мукомольных предприятий — она вышла в основные производители муки для империи. И в целом, пищевая промышленность стала ведущей отраслью венгерской экономики, хотя развитие производства вин сдерживалось сохранением манориальных прав, а производство сахара (из местной сахарной свеклы вместо импортного тростника) — дефицитом капиталовложений и сырья. Текстильная промышленность, которая повсюду являлась наиболее механизированным производством, в Венгрии находилась в зачаточном состоянии. И хотя здесь в ней было занято в два раза больше рабочих рук, чем во всей остальной империи, венгерские прядильные машины приводились в движение всего шестью паровыми установками, тогда как по другую сторону реки Лейта работало уже 480 паровых машин. Венгерская промышленность оставалась мелкой: число фабричных и мастеровых рабочих превысило количество ремесленников-кустарей лишь в 1860-х гг. Тем не менее, в стране уже начали появляться крупные по европейским меркам заводы, в основном связанные с добычей полезных ископаемых и металлургией. Одним из таких предприятий был столичный машиностроительный завод Авраама Ганца, который поставлял технику для быстро развивавшегося железнодорожного транспорта Венгрии. В период неоабсолютизма к прежде существовавшим 148 км железной дороги были прибавлены 2 тыс. км путей, соединивших со столицей и рынками Европы крупные венгерские городские центры, зерновые хозяйства Среднедунайской равнины и области развитого животноводства по другую сторону Тисы.

Политическое самосознание венгерского общества в период неоабсолютизма было отмечено высокой степенью разнородности: не существовало никаких общих представлений относительно будущего страны. Разумеется, имелось меньшинство, выражавшее желание сотрудничать в создании и обслуживании институтов нового режима. Такая позиция имела не только нравственную, но и бытовую детерминанту: после освобождения крепостных для очень широкого круга обедневшего дворянства государственная должность оставалась единственной возможностью заработать на жизнь. Однако большинство граждан обнаружило такую степень неповиновения, что закон военного времени продолжал действовать в стране в течение пяти лет после 1849 г. Даже простые разбойники приветствовались населением как борцы за свободу — без выяснения истинных причин, заставлявших их скрываться от ненавистной власти. Аристократы из «старых консерваторов», возглавляемые Дежевфи и Аппони, ведущими деятелями проправительственной партии 1840-х гг., безусловно, не могли симпатизировать взглядам новых венских правителей, однако к их настойчивым просьбам вернуться к ситуации 1847 г. (т. е. восстановить с некоторыми изменениями венгерскую сословную конституцию) в австрийской столице никто не прислушивался по указанным выше причинам. Либералы-«централисты» скептически оценивали возможность возрождения борьбы за осуществление всей либеральной программы «эпохи реформ», к тому же были запуганы неприкрытым террором. Поэтому тогда, когда Кемень в своем памфлете «После революции» (1850) и в материалах издававшегося им влиятельного еженедельника «Пештский вестник» призывал венгров вернуться к программе Сечени, Этвёш попытался убедить Вену, что «европейская миссия» большой державы, расположенной прямо в центре континента, может быть выполнена империей Габсбургов только в том случае, если единство монархии в ней будет сочетаться с историческими правами прежде самостоятельных территорий (т. е. при федерации), а также с соблюдением иных этнических и языковых прав включенных в империю народностей (т. е. при их автономии).

Такова была главная идея работы Этвёша «О равенстве национальных прав в Австрии» (1850) и более теоретического сочинения «Основные идеи девятнадцатого столетия и их влияние на государство» (1851–54). В этом фундаментальном труде Этвёш — классический центральноевропейский либерал, собственными глазами наблюдавший проявления воинствующих национализмов, — стремится обогатить воззрения современных ему западных либералов вроде лорда Актона мыслями относительно неизбежности трений между идеалами свободы и равенства. «Основные идеи» XIX в., полагал Этвёш, вызвали так много человеческих страданий потому, что неверно интерпретировали понятия свободы, равенства и национальности. Они все отождествлялись с идеей суверенитета, что неизбежно порождало конфликты, тогда как правильное их понимание имело бы следствием защиту прав личности и осуществление ее способности к самореализации. Вместо популярной суверенности коллективов, основанной на распространенных, но ошибочных понятиях, следует стремиться к гражданским свободам, в первую очередь, к свободе ассоциаций, которые единственно и способны гарантировать безопасность индивида и группы (включая этническую) перед лицом современного государства, обязанного быть весьма могущественным в пределах его полномочий.

В это же время в венгерской политике имелись течения, не желавшие никакого диалога с режимом Баха, и большинство политически сознательных венгров принадлежало к ним. Деак — единственный видный деятель революции 1848 г., который, оставшись в Венгрии, не был запуган ее поражением и теперь возглавил одно из этих течений. В апреле 1850 г. Деак был приглашен в Вену на конференцию по частному праву юристов. Он отклонил приглашение, пояснив, что после горестных событий недавнего прошлого и из-за порядков, царящих в стране и поныне, не имеет возможности сколь-либо активно участвовать в общественных делах. И хотя он не намеревался убеждать других следовать его примеру, поведение бывшего министра юстиции для многих стало образцом, а его письмо — программным документом сторонников «пассивного сопротивления», т. е. отказа сотрудничать с властью (не соглашаться на должности, избегать уплаты налогов, изображать незнание немецкого языка, всевозможными способами усложняя жизнь представителей власти в чуждой для них обстановке). Свидетельства о различного рода коллаборационизме, выявленные современными историками, показывают, что масштабы пассивного сопротивления были сильно преувеличены народной молвой, но все же, по-видимому, оно определяло политическое отношение венгров к неоабсолютизму.

Это отношение вовсе не сводилось к бездеятельности и безучастности. Деак («совесть нации») лично посещал заседания Академии, собрания экономических и культурных ассоциаций, выступая на них с речами, которые отнюдь не скрывали его воззрений и мнений, а его апартаменты в гостинице «Королева Англии» в Пеште, куда он переехал после того, как в 1854 г. Сечени купил его имение, стали своего рода политическим клубом, самым важным местом встреч для деятелей «второй сферы общественной жизни». Деак и его сторонники вовсе не хотели свергнуть Габсбургов, напротив, они желали усиления их власти, но лишь в узкой области ее собственных функций. Они знали, что великие державы рассматривают империю Габсбургов как неотъемлемую принадлежность политической карты Европы, как составляющую баланса ее сил, но при этом были убеждены, что самим венграм империя совершенно необходима, что она, как щит, защищает их страну, вклинившуюся между германским молотом и славянской наковальней. В их глазах задача венгерской политики сводилась к действиям, которые могли бы ускорить процесс осознания Веной неразрывной взаимосвязи между жизнеспособностью режима Габсбургов и его сотрудничеством с Венгрией (или, пожалуй, с ее политической элитой). Причем единственный способ восстановления этого сотрудничества виделся им в возврате к ситуации 1848 г., т. е. в предоставлении Венгрии внутреннего самоуправления в рамках единой империи.

Таким образом, аристократы-консерваторы точкой отсчета для себя избрали 1847 год, а Деак — 1848-й. Аналогичную роль стал играть 1849 год для Кошута, для венгерской эмиграции и для довольно значительной группы их поддержки внутри страны, которая следила за их деятельностью, воспринимала их указания и ждала их возвращения. Они тоже считали, что Венгрии нужен щит против германского и панславянского давления, только они скептически относились к способности Австрии выполнить эту роль. История собственной борьбы убедила их в том, что империя может удержать власть в условиях действия центробежных сил только с помощью иностранной интервенции. Они признали, что достижение политической независимости еще не решает всех вопросов, но все более и более уверенно стали видеть выход именно в направлении, указанном в законе о национальностях, принятом в июле 1849 г. Деак и его сторонники считали, что этнические меньшинства нанесли либеральной Венгрии, добившейся свободы для всех своих граждан, включая инородцев, кинжальный удар в спину, и продолжали отвергать идею коллективных прав. Кошут, напротив, заявлял, что, хотя этнические «камарильи» действительно восстанавливали свои народы против венгерской революции 1848 г., этническое примирение и образование группы маленьких национальных государств на землях Придунавья со временем, возможно, приведут к формированию демократической конфедерации. Такая перспектива представлялась ему куда более многообещающей, нежели настойчивые попытки сохранить взаимоотношения с обанкротившимся австрийским режимом.

Кошут отмел все возможные сомнения относительно сути его позиции, когда в августе 1849 г., едва успев пересечь турецкую границу, объявил Гёргея предателем национальных интересов. Уже в 1851 г. в проекте новой конституции, созданной им в Кутахье — его временном убежище в Османской империи, — он подытожил свои идеи по поводу восстановления статус-кво в Дунайском бассейне. Политический строй Венгрии, о котором он мечтал, был основан на демократическом избирательном праве, равноправии всех языков и широком местном самоуправлении (хотя и отказывался заходить так далеко, как Ласло Телеки или Дьёрдь Клапка, склонявшиеся к дальнейшей федерализации внутренней Венгрии, в результате которой каждое этническое меньшинство получит собственную территориальную автономию). Поначалу под воздействием взглядов итальянских революционеров из круга Джузеппе Мадзини, с которым поддерживал контакты, Кошут поощрял активные революционные действия в Венгрии. Однако неудачное восстание 1851 г. в секейском регионе и безуспешное покушение в 1852 г. на Франца Иосифа убедили его, что для революции время еще не пришло.

Кошут продолжал верить, что близок час «великого европейского переворота», благодаря которому можно будет вновь продолжить борьбу за независимость родины, если удастся завоевать поддержку великих держав извне и этнических меньшинств внутри страны. С самого начала своего изгнания он рассылал письма венгерским эмигрантам, рассеянным по всему свету, убеждая их неустанно создавать благоприятную для дела атмосферу, используя малейшую для этого возможность. Его собственная поездка по Соединенным Штатам и Великобритании в 1851–52 гг., во время которой он произнес сотни широко известных речей, стала нравственным триумфом венгерской революции. Появление Кошута как в зале Конгресса США, так и в менее престижных аудиториях, неизменно сопровождалось гулом одобрения. Разумеется, ораторским искусством нельзя было добиться официального признания лозунга, который он, собственно, и отстаивал: «Вмешательство (со стороны западных великих держав) ради невмешательства (со стороны иных сил, особенно России)» в случае начала новой освободительной войны в Венгрии. Однако он получил реальную помощь деньгами и оружием, что мобилизовало венгерскую эмиграцию на организованную деятельность. Как позднее признался Деак, в то время он не был вполне уверен, чья «партия» — его или Кошута — пользуется большей поддержкой в самой Венгрии.

Кошут считал, что «европейский переворот» начнется в конце 1850-х гг. Эмигрантская пропаганда активно работала над тем, чтобы западные страны не смогли оказать Габсбургам даже такую пассивную поддержку, какую Вена получила от них в 1849 г. Столь же маловероятной представлялась и возможность получения Австрией поддержки со стороны России после того, как Франц Иосиф отплатил русскому царю черной неблагодарностью, сохранив нейтралитет во время крымской военной кампании 1854 г. Россия проиграла эту войну Турции, поддержанной английскими и французскими войсками. Помимо прочих решений, Парижская мирная конференция 1856 г. обеспечила де-факто суверенитет Сербии и двух румынских княжеств, объединившихся в начале 1859 г. под властью князя Александру Иона Кузы. Венгерские эмигранты вскоре стали обсуждать планы примирения и сотрудничества с обоими лидерами — с Кузой и сербским князем Милошем Обреновичем. Вскоре после этого Кошут в Париже был принят Наполеоном III, который пообещал, что французские войска поддержат венгерский эмигрантский легион и венгерское восстание за независимость страны. На следующий же день, 6 мая 1859 г., был создан Венгерский национальный директориум, возглавлявшийся Кошутом и объявивший себя правительством Венгрии в эмиграции. Парижская встреча Кошута с Наполеоном III была подготовлена при участии Камилло Кавура — премьер-министра Пьемонта. За год до этого Кавур, страстно мечтавший об объединении Италии, получил аналогичное обещание от императора Франции, грезившего о военной славе и сферах влияния. Такие цели могли быть достигнуты в результате войны с Австрией. В конце апреля 1859 г. между Пьемонтом и империей Габсбургов начались боевые действия. По иронии судьбы события приняли нежелательный как для итальянцев, так и для венгров ход, потому что после вступления в войну Франции австрийские вооруженные силы оказались на грани полного разгрома. Решающая победа в самом кровавом сражении столетия у Сольферино, одержанная 24 июня над австрийцами, заставила Наполеона III спешно заключить мир, чтобы на карте не появилась слишком сильная Италия. Кавур, получив только Ломбардию, был сильно разочарован, как и венгры, единственным утешением для которых стало то, что перемирие с Наполеоном помешало преждевременному восстанию в Венгрии и им вновь не пришлось пережить позор поражения и ужас репрессий.

И все же, несмотря на то, что итальянская кампания не принесла свободы Венгрии, потери Австрии не ограничились огромным числом павших на поле боя. Унизительное поражение определенно выявило структурные слабости неоабсолютизма, опиравшегося во внутренней политике на вооруженные силы, которые оказались совершенно не пригодными для ведения современной войны, и на бюрократию, развращенную коррупцией и абсолютно не способную обеспечить надежный тыл. Уже сразу после переговоров в Виллафранке о перемирии Франц Иосиф пообещал своим подданным «своевременные улучшения». И даже если сначала не было особых причин спешить с выполнением этого обещания, сильное ухудшение внутриполитической обстановки все равно вынудило бы правительство ускорить этот процесс. Выступления против «протестантского патента», ограничивающего самостоятельность протестантских церквей, закончились его отменой. В самой же Венгрии мероприятия, связанные с празднованием столетия со дня рождения Казинци в октябре 1859 г., вылились в массовую демонстрацию, а организованная 15 марта I860 г. в Пеште акция в память о революции 1848 г. завершилась кровавыми столкновениями с войсками. Успехи Джузеппе Гарибальди, революционная армия которого насчитывала немало венгерских эмигрантов, в борьбе за объединение Италии радостно приветствовались в начале лета по всей стране. Всенародные митинги в дни траура по умершему Сечени также повлияли на политическую атмосферу в стране. Граф, чей интеллектуальный потенциал с середины 1850-х гг. снова активизировался, в 1859 г. опубликовал едкую сатиру на режим Баха. Власти начали его преследовать, и 8 апреля 1860 г. он покончил с собой. Весной 1860 г. Имперский совет, значительно расширенный за счет введения в него немцев, чехов и венгров, оказал давление на императора, принуждая его трансформировать систему бюрократической централизации, и в условиях продолжавшихся демонстраций император 20 октября 1860 г. «пожаловал» своим народам так называемый «октябрьский диплом» в качестве «постоянного и неизменяемого свода основных законов».

В «дипломе» говорилось о возрождении «исторического своеобразия» земель и провинций империи Габсбургов путем восстановления институтов исполнительной власти, существовавших там до 1848 г. (в случае с Венгрией восстанавливались канцелярия и губерниум, уже возглавляемые аристократами-консерваторами), и законодательных собраний (государственное собрание в Венгрии и ландтаги в наследственных провинциях австрийских монархов). Однако полномочия и тех, и других были существенно урезаны: самые важные вопросы бюджета оказались прерогативами Имперского совета, а силовые ведомства и иностранные дела — в прямом подчинении самого императора. Эта инициатива, являвшаяся не более, чем косметической операцией по удалению самых омерзительных черт режима Баха, не могла удовлетворить ни «конституционных централистов», т. е. либеральные средние классы и интеллигенцию Австрии, ни либеральное дворянство и интеллигенцию Венгрии. Массовое недовольство венгров, усилившееся на рубеже 1860–61 гг., достигло такой остроты, что период этот стали называть «маленькой революцией». Считая «диплом» неприемлемым и настаивая на политическом устройстве 1848 г. как «базовом», Деак и его сторонники стремились воспользоваться той политической свободой, которая открылась перед ними восстановлением государственного и комитатских собраний, многие из которых теперь заявили, что налоги, назначенные без голосования, незаконны и их не следует платить. Поддавшись уговорам своего нового министра государственного строительства Антона фон Шмерлинга, лидера группы австрийских политиков, пытавшихся совместить идею централизованной, германизированной Австрии со своими крайне умеренными либерально-конституционными воззрениями, Франц Иосиф пошел на еще одну уступку, издав в 1861 г. «февральский патент». Двухпалатный рейхсрат, созданный согласно этому патенту, был настоящим парламентом, в котором должны были заседать 343 депутата от всех провинций империи. Это центральное законодательное собрание получило право определенного контроля за деятельностью имперского правительства, хотя бюджетные статьи могло лишь «инспектировать», тогда как министерство иностранных дел и армия оставались в единоличном ведении самого монарха.

Поскольку патент одновременно усиливал власть центрального правительства над провинциями, депутаты второй сессии венгерского государственного собрания, созванной в апреле 1861 г., оказались в неловком положении: тот документ, который они должны были обсуждать в качестве конституционного проекта, явным образом противоречил всем традициям венгерского конституционализма, причем возможности парламента ограничивались еще и отсутствием консенсуса по двум болезненным вопросам — земельному и национальному. Несмотря на серьезные крестьянские волнения в начале 1861 г., большинство представителей политически активных классов решило, что патент 1853 г. об отмене крепостничества должен быть сохранен во всех частностях, без внесения каких бы то ни было дополнительных изменений в условия государственной компенсации. Кроме того, несмотря на некоторое улучшение отношений между мадьярами и немадьярами, лозунг 1848 г. имел неприятный для последних отпечаток требований «единой венгерской политической нации», при том, что требования автономии со стороны сербского и словацкого конгрессов, заседавших соответственно в апреле и июне 1861 г., заставили многих венгров бояться расчленения их исторически сложившегося государства. Наконец, Италия, объявившая о своем объединении в марте 1861 г., перечеркнула последние надежды Кошута на «европейский переворот».

В свете указанных обстоятельств борьба за идеи 1848 г. не могла стать основой реальной политической деятельности, оставаясь декларацией принципов. Венгерское государственное собрание тотчас же решило отказаться от выборов депутатов на имперскую ассамблею (хотя это было главной причиной, по которой император собирал ее), а две основные партии отличались только оценками формы, в какой, по их мнениям, приличествовало отказываться от навязываемой им конституции. Радикалы под руководством Телеки, который недавно был арестован в Саксонии, возвращен в Венгрию, но затем выпущен на свободу, заявляли, что невозможно соблюдать легальные формы общения с некоронованным государем, и потому предложили изложить ему позицию парламента просто в форме резолюции. Телеки, узнавший накануне голосования, что даже в своей партии он остался в меньшинстве, проиграв более умеренному Деаку, покончил с собой. Настаивая на строгом соблюдении законности, Деак в своей петиции к монарху, указал в четко сформулированных толкованиях конституционного права и конституционных прецедентов, что союз между Австрией и Венгрией никогда не был «фактическим», а лишь «персональным», поскольку эти два самостоятельных государства имели одного и того же короля, а, значит, их примирение возможно как минимум лишь на основе «апрельских законов» 1848 г. «Нация должна терпеть» в случае, если государь не проявит готовности уважать ее приверженности к унаследованным ею конституционным свободам и желания сохранить их для потомства.

Нации пришлось терпеть: 22 августа Франц Иосиф распустил венгерское государственное собрание, и под руководством Шмерлинга в стране был восстановлен автократический централизм (т. н. «провизориум Шмерлинга»). Он считался временной мерой, подлежащей немедленной отмене, как только венгры осознают, что у них нет альтернативы участию в работе парламента империи. Через несколько лет выяснилось, что эта мера была временной по совершенно иным причинам.

События I860–61 гг., изменения на международной арене, судьба экспериментирования Шмерлинга с конституционным централизмом в Австрии и смена ориентиров у местной элиты — все это способствовало тому, что политическая дилемма, сложившаяся в 1850-х гг. (компромиссы с национальными меньшинствами, с соседними малыми народами или с Австрией), стала видеться совсем в ином свете. В мае 1862 г. кошутовский проект Дунайской конфедерации, в то время предназначавшийся исключительно для ведения дипломатических переговоров, был опубликован в миланской газете «Аллеанца». Конфедеративное государство, в определенных деталях воспроизводившее политическое устройство Соединенных Штатов, должно было состоять из Венгрии (вместе с Трансильванией), Хорватии, румынских княжеств и Сербии. Помимо экономических союзнических связей, они должны были иметь общие министерство иностранных дел и вооруженные силы, подчиняющиеся двухпалатной ассамблее и исполнительному совету конфедерации. Каждое государство, примкнувшее к союзу, сохраняло бы суверенитет во внутренних делах при полном равноправии всех религий и всех языков на уровне отдельных населенных пунктов и комитатов, как уже намечалось в проекте конституции, набросанном в Кютахье.

План был благородным, но несколько утопическим, даже при том, что переговоры, проведенные в 1859 г. с румынскими и сербскими князьями, внушали определенный оптимизм. Согласование этнических и территориальных интересов и требований маленьких народностей, населяющих Подунавье, граничило с невозможным. По этой причине план Кошута, нацеленный на предотвращение компромисса с Австрией, вызвал прямо противоположный эффект. Некий публицист выразил мнение большинства, заявив, что «цена нашего примирения с Австрией и с ее правящей династией меньше той, что требуют национальности, а путаники-революционеры готовы ее заплатить». Вероятность того, что проект Кошута мог привести к революции, была вполне реальной, поскольку он предполагал уничтожение империи Габсбургов. Однако, сколь бы потрепанной Австрия ни казалась в 1860-х гг., идея Кошута о создании конфедеративного, с 30-миллионным населением государства, которое должно было занять свое место в балансе европейских сил, не вдохновила великие державы на перестройку отношений в Центральной Европе. Помимо поддержки нарождавшегося венгерско-румынско-южнославянского сотрудничества, Клапка в 1850-х гг. рекомендовал западным державам добиться восстановления Польши. В 1863 г. поляки вновь восстали против России. Британия и Франция равнодушно наблюдали, как «путаники-революционеры» опять были раздавлены царскими войсками. Настроения как в эмигрантских кругах за границей, так и в самой Венгрии утратили всякую революционность. Не желая и дальше делиться с крестьянством, с подозрением относясь к этническим меньшинствам и упорно настаивая на фикции «единой политической нации», устав от самоограничений, вызванных политикой пассивного сопротивления, понимая, что сильно проигрывает в социальном смысле в этот переходный период и что перед ней открыт путь к высоким должностям и социальному престижу, элита страны постепенно смирилась с мыслью, против которой Телеки некогда с горечью предостерегал своих современников: «на обед лучше воробей, но сегодня, чем дрофа, но завтра».

Австрийцам тоже становилось несладко с наступлением 1860-х гг. Надежды, порожденные «конституционным централизмом» Шмерлинга, себя не оправдали: венгры и хорваты так и не стали участвовать в работе имперского парламента. Более того, в 1863 г. его покинули также чехи и поляки, к великому разочарованию умеренно либеральных австрийцев и немцев из среднего класса, которые начали понимать, что конституционализм не может быть ни насильственным, ни имперским, а только национальным и добровольным. Сначала на рубеже 1862–63 гг. лидеру консерваторов графу Дьёрдю Аппони поступило от двора предложение подготовить меморандум относительно возможной формы компромисса, однако два года спустя Франц Иосиф решил вести тайные переговоры через доверенных лиц с самим Деаком. Результаты этих переговоров были опубликованы Деаком в его знаменитой «Пасхальной статье» 16 апреля 1865 г., в которой он заявил, что, вообще говоря, можно отступить от принципа считать «ситуацию 1848 года базовой». Он по-прежнему настаивал, что основные законы Венгрии должны быть сохранены «с максимально возможной полнотой», ограниченной лишь по соображениям «наибольшей безопасности» самой империи.

Положение с безопасностью тем временем постоянно ухудшалось, так как позиции Австрии в германском мире были поставлены под сомнение Пруссией в лице Отто фон Бисмарка, пожелавшего покончить с «дуализмом» в Германии и объединить ее под эгидой Пруссии, целиком исключив Австрию. Когда законодательное собрание Венгрии съехалось на свою сессию осенью 1865 г., две немецкие державы уже ссорились по поводу принадлежности Шлезвига и Гольштейна, захваченных ими в прошлогодней совместной войне против Дании. Заключив союз с Италией, Бисмарк заставил Австрию вести войну на два фронта. Как и в 1859 г., разгром австрийской армии стал делом нескольких недель. Унизительное поражение в битве под Кёниггрецем (Градец-Кралове) 3 июля 1866 г. означало, что Австрия исключена из Германской конфедерации, в которой рассчитывала доминировать. Деаку и его последователям подобный исход событий сначала показался нежелательным: они рассчитывали, что, если Австрия снова будет занята «западной миссией», Венгрия получит больше шансов восстановить свою полную автономию в рамках империи. И так как они вовсе не намеревались ослаблять империю Габсбургов, на защиту которой против России и Германии венгры рассчитывали, то не стали набивать себе цену и предложили условия компромисса, которые большинству австрийцев и немцев стали теперь казаться куда более привлекательными, поскольку, лишившись после Кёниггреца прямых связей с Германией, они в своей империи оказались в ситуации, очень схожей с венгерской: будучи самой многочисленной этнической группой, они, однако, составляли менее половины всего населения. Австрийцы стали понимать, что западную часть империи также следует трансформировать в государство, где, как в Венгрии, один этнос будет основной нацией, и что основные нации обеих частей империи должны взаимно укреплять и поддерживать позиции друг друга.

Постепенно Франц Иосиф сам стал предпочитать вариант с двойной конституцией собственным альтернативам, позволявшим сохранить централизацию, но при реорганизации империи на принципах федерализма, как предлагали славянские национальные лидеры и премьер-министр Рихард Белькреди, которым был заменен Шмерлинг уже в июне 1865 г. Помимо императрицы Елизаветы, чьи вполне реальные симпатии к венграм стали предметом романтической гиперболизации в венгерском народном творчестве, был еще и барон Фердинанд Бойст, назначенный министром иностранных дел в октябре 1866 г. и государственным министром империи в феврале 1867 г., — оба они, в конце концов, убедили императора в том, что компромисс с венграми — условие обязательное и необходимое, если Австрия намерена добиваться хоть какого-то реванша в Германии.

В связи с этим сразу встал вопрос, с кем вести переговоры. Деак проложил дорогу компромиссу и имел свою партию, способную провести договор через государственное собрание, однако сам твердо решил оставаться в тени, играя роль éminence grise[29] в эту новую эпоху. Венгерскую делегацию, которая обсуждала условия нового австро-венгерского соглашения в январе — феврале 1867 г., возглавил граф Дьюла Андраши. Он пользовался полным доверием как у Деака и венгерских либералов, так и у императорской четы, хотя его имя значилось в списке эмигрантов, повешенных in effigie во время репрессий 1849 г. В Венгрию он вернулся в 1857 г. Это был опытный политик, обладавший природным даром к блестящим экспромтам и импровизациям. 17 февраля, по окончании жарких споров, возникавших в связи с необходимостью уточнить множество неясных положений «апрельских законов» 1848 г., он был назначен премьер-министром Венгрии. Из значительных фигур в составе делегации был также Этвёш — живое воплощение связи времен. Как и в правительстве 1848 г., он стал министром просвещения и культов. Человек с европейским именем, финансист Меньхерт Лоняи занял пост министра финансов. В третьем независимом правительстве Венгрии были на равных представлены как либералы из нижней палаты государственного собрания, так и магнаты из верхней аристократической палаты.

Шестьдесят девять статей соглашения (Закон XII от 1867 г.) были ратифицированы венгерским государственным собранием 20 марта. Две составляющие империи становились суверенными частями государства в отношении своих внутренних дел, и обе они должны были иметь свои собственные выборные, независимые правительства. Они были связаны наследственными правами единого государя и его властными полномочиями, закрепленными духом и буквой «Прагматической санкции», а также соответствующими общими делами и интересами: проблемами безопасности, отношениями с иностранными государствами, а также финансовым обеспечением, необходимым для совместного решения этих проблем. Все общие вопросы отдавались в ведение объединенных министерств, которые подчинялись непосредственно королю-императору, а также двум делегациям (по 60 человек каждая) от парламентов обеих частей государства. Монарх сохранял за собой звание верховного главнокомандующего, а также право «предварительного одобрения», т. е. все указы правительства могли передаваться на одобрение парламента только с его согласия.

Кошут, вполне предсказуемо, принадлежал к тому меньшинству, которое эти реформы не впечатлили. В знаменитом «Письме Кассандры» — первом из цикла открытых писем «туринского отшельника» своим землякам, — опубликованном 26 мая 1867 г. в одном из пештских изданий, он доказывал, что политика Деака увенчалась отказом Венгрии от собственного требования стать независимым государством. Причем отказом, санкционированным именно тогда, когда кризис 1866 г. создал самые благоприятные условия для обретения независимости. Кёниггрец показал, что Австрия уже находилась в состоянии распада, что ее единство поддерживалось исключительно правящей династией и что в век образования национальных государств она обречена на развал. Компромисс с нею, а именно признание наличия общих дел, содержит в себе западню. Венгерское самоопределение необратимо страдает по причине невольной вовлеченности в иностранную политику, которая может противоречить национальным интересам страны, способна привести ее к конфликту с обеими великими державами, против которых Деак искал австрийской защиты, а также к конфликтам с соседними народами, дружба с которыми Венгрии жизненно необходима. Венгрия лишилась права «определять свое будущее» и не сможет, воспользовавшись ситуацией, сколь бы часто она ни возникала, добиться полной независимости.

Кошут по-своему был глубоко прав. История Венгрии в XX в. весьма трагически подтвердила истинность некоторых его предсказаний. В то же время и Деак был, несомненно, прав, считая, что «ожидаемое событие» (т. е. окончательная гибель Австрии) может произойти в столь отдаленные времена, что «нашей истерзанной нации» уже никак не удастся этим воспользоваться. Деак никогда не делал вида, что компромиссное соглашение (Компромисс 1867 г.) было самым лучшим из всех решений, но всегда был убежден, что оно было наилучшим из всех возможных решений. И действительно, «реалисты 1848 года», направленные к Виндишгрецу (среди них и Деак), были бы счастливы его принять. Оно соответствовало социальным условиям и соотношению сил в империи в 1867 г. и стало весьма прочным основанием того политического истеблишмента, которому суждено было просуществовать в течение последующей половины столетия.

8 июня 1867 г. Франц Иосиф I дал клятву на возвышении у Цепного моста со стороны Пешта, специально возведенном для этой цели из земли, привезенной со всех уголков страны, а затем был коронован королем Венгрии в соборе Св. Матьяша. Четыре дня спустя он утвердил статьи Компромисса. Мятежная нация и правитель-самодержец, казалось, пришли к примирению.

«Счастливое время мира», или мираж величия

В дуалистической монархии Австро-Венгрия, как официально с 1868 г. стало называться это новое государство, соглашение могло и приветствоваться, и осуждаться, ее граждане испытывали весьма смешанные чувства, причем в самых разных пропорциях. Понятно, что каждая из сторон полагала, что от этой сделки именно она больше потеряла, чем выиграла. Австрия считала, что она лишилась идеи централизованной империи, а Венгрия — что у нее отчасти отняли возможность самоопределения. Поэтому концепция «общих дел» подвергалась сильной критике, а конкретные способы ведения этих дел часто становились предметом резкой полемики.

Венгров возмущало существование объединенной армии империи со знаменами царствующего дома и со всеми командами и приказами на немецком языке. Они мирились с этим только благодаря наличию своих собственных войсковых формирований — гонведов (созданных одновременно с австрийским ландвером). Еще одной чувствительной стороной взаимоотношений Венгрии с Австрией являлись экономические аспекты Компромисса: таможенный союз, торговые сделки, общая денежная единица, единая почтовая служба и транспортная система, а также доля участия (квота) обеих частей империи в общих расходах (так, квота Венгрии с 30 % в 1867 г. возросла до 36,4 % в 1907 г.). Весь блок экономических соглашений должен был обсуждаться и пересматриваться через каждые десять лет, и поэтому являлся единственным гибким элементом нового политического устройства (в принципе, существовала даже теоретическая возможность разрыва таможенного союза), что позволяло обоим партнерам питать надежды на постепенное его совершенствование. Помимо бесконечного множества конкретных претензий и пожеланий, постоянными раздражителями для венгров стали немецкий язык в армии и бюджетная квота, заставлявшие их ворчать по поводу «конституционного вопроса» (т. е. об отношениях монарха с Венгрией). На протяжении 51 года существования дуалистической империи этот круг вопросов, собственно, и составлял тематику оппозиционных выступлений венгерских парламентских квасных патриотов, протестовавших против формы, а не самой сути Компромисса.

Разумеется, в Австрии хорошо понимали, что Компромисс этот был для монархии Габсбургов единственной возможностью сохранить за собой статус великой державы, а в Венгрии — что он не только не уменьшил, а даже увеличил шансы страны на национальное самосохранение, а кроме того, позволил приобщиться к этому статусу великой державы. Хотя среди министров обороны империи не было ни одного венгра, а среди высшего имперского военного командования — лишь единицы, 30 % дипкорпуса и 4 из 10 министров иностранных дел были подданными венгерской короны. Принимая во внимание то, как важен был образ славной средневековой венгерской «империи» для пробуждения национального самосознания народа, нет ничего удивительного, что в век всеобщей увлеченности национализмом венгерские его приверженцы оказались потрясены перспективой, которая открывалась перед страной, составляющей половину империи. Динамика демографического и экономического роста могла вскоре склонить чашу весов в их сторону и даже заставить правящую династию перенести свою резиденцию из Вены в Будапешт (идея, кстати, впервые пришла в голову именно Кошуту в 1848 г., хотя при иных обстоятельствах и по другим причинам).

Второй особенностью венгерского прошлого, лелеемой в либеральной среде с конца XVIII в., являлось предполагаемое параллельное развитие отечественного и английского конституционализма (Beликая хартия вольностей была старше Золотой буллы Эндре II всего на семь лет). С точки зрения внутренней политики, этот аргумент убедительно свидетельствовал в пользу Компромисса, который покончил с неограниченным абсолютизмом и создал для обеих ведущих наций империи Габсбургов новую — либеральную, выборную — форму правления, пусть и не лишенную недостатков, хотя для большинства венгерских либералов именно они, эти недостатки, и делали соглашение привлекательнее всех его потенциальных альтернатив. К числу таких «привлекательных недостатков», однако, никоим образом не относился факт сохранения в руках монарха сильной личной власти. Именно это обстоятельство мешало европейцам оценить подлинное значение изменений в империи. Предоставленное Францу Иосифу право во многих областях действовать исключительно по собственному усмотрению, в частности его прерогатива утверждать или отклонять все законодательные инициативы правительства, в значительной мере, сохранило объем его власти. Он мог влиять на внутренние дела обеих суверенных частей государства, тогда как его собственный аппарат управления — кабинет и военное ведомство — имели влияние, почти равное весу объединенных министерств империи, занятых в сфере общих интересов. Опираясь на широкую сеть неофициальных советников, испокон веков преданных правящей династии (старинная традиция в среде аристократии, высшей бюрократии и офицерского корпуса), император был очень влиятельной фигурой в государстве, особенно если учесть тот факт, что депутатские делегации, заседавшие только раз в году, не могли осуществлять эффективного конституционного контроля.

Далее, венгерский либерализм по природе своей и социальной базе имел довольно ограниченный характер. Изначально это был дворянский либерализм, в значительной мере, ориентированный на противодействие наступлению капитализма, предпринимающий попытки взять его под контроль или же использовать в собственных интересах. Следует помнить, что речь идет о развитии буржуазно-демократических отношений в преимущественно аграрной стране. Либерализм, после того как ослабел и испарился энтузиазм «эпохи реформ» и революции 1848 г., четко стал выражать приоритеты дворянства, заинтересованного в постепенном, осторожном демонтаже феодальной системы. Он сохранял традиционные феодальные отношения зависимости, иерархии и чинопочитания. Пощечина, отвешенная батраку, продолжала считаться нормальным средством поддержания трудовой дисциплины, и если рядовой заднескамеечник осмеливался спросить о времени члена верхней палаты парламента, тот, уступая демократическим веяниям, мог показать ему свои часы, выложив их соответствующим образом, но едва ли снизошел бы до прямого ответа. Либеральное равенство оставалось фикцией даже в среде политической элиты. Компромисс 1867 г., в целом, носивший консервативный характер, окончательно лишал венгерский либерализм все еще сохранявшейся в нем толики освободительного пафоса. Он почти ограничился поддержкой свободного предпринимательства, социальной модернизации общественных структур (с большим опозданием), процесса дальнейшей секуляризации жизни в ходе решения проблем взаимоотношений государства с церковными организациями. Политическая власть по-прежнему оставалась в руках традиционной элиты, с которой смешались «новые венгры». Примерно на 80 % государственное собрание состояло из представителей класса землевладельцев. Право голоса, распространявшееся тогда не более, чем на 6 % всего населения, вначале казалось вполне приемлемым явлением, однако постепенно стало очевидно, что для Европы это сущий анахронизм. Большая часть регионов страны оказалась под властью местных магнатов и политических групп, контролирующих выборный процесс и все уровни государственного управления. Если Венгрия периода премьерства Калмана Тисы (1875–90) своим конституционным устройством и напоминала чем-то Великобританию, то разве что времен «вигской олигархии», заправлявшей в Англии при премьере Роберте Уолполе полтора столетия назад. И все же, поскольку венгерский парламент был весьма независим в своих отношениях с королевским домом, конституция Венгрии была «более свободной» (в том смысле, какой вкладывал в это понятие Монтескье), чем конституция любой другой страны, расположенной к востоку от Рейна.

Помимо множества зон напряженности, заложенных в самой политической структуре австро-венгерских отношений, имелись и иные очаги трений, обусловленные тем, что урезанные блага имперского конституционализма никак не удовлетворяли граждан Австрии и Венгрии, не принадлежавших ни к одной из двух основных наций. В австрийской части дуализм был неприемлем для чехов, которые либо надеялись на федеративное переустройство империи, либо выступали с требованиями «триализма». Перенос регалий для коронации чешских монархов из Вены в Прагу едва ли мог их успокоить. Несколько менее амбициозные требования автономии со стороны поляков, населявших Галицию, были отклонены по причине резкого их неприятия со стороны русских. В Австрии в результате сохранялась австро-немецкая гегемония, подобно тому как в Венгрии удерживалась гегемония мадьяр.

Уникальная ситуация, сложившаяся в Венгрии с хорватами до некоторой степени — по причине «исторической законности» их требований самоопределения — напоминала австрийскую с чехами к северу от реки Лейта. После Компромисса их статус был по-новому определен в венгерско-хорватском конституционном соглашении (Nagodba) 1868 г. Подобно австро-венгерскому Компромиссу, оно фактически стало союзническим договором, однако, в отличие от первого, не затрагивало проблемы равноправия сторон. Хорватия была признана «политической нацией, имеющей отдельную территорию, а также независимые законодательные и исполнительные органы власти, решающие все вопросы внутренней политики». То есть полномочия этих органов ограничивались сферами внутренней администрации, судопроизводства, религии, просвещения и культуры. Что касается общегосударственных вопросов в рамках всей империи, то Хорватию в венгерской делегации представляли шесть депутатов, а общие венгерско-хорватские проблемы решались при участии 42 депутатов хорватского парламента (сабора) — меньшинства в парламенте Венгрии, которое всегда могло быть легко забаллотировано. Кроме того, то обстоятельство, что бан Хорватии, подчинявшийся непосредственно сабору, назначался только императором с согласия венгерского правительства, также свидетельствовало об ограниченности хорватской автономии. И хотя соглашение 1868 г. сохраняло за Хорватией важные элементы ее государственности, предоставив широкие возможности развивать собственные культурные и политические институты, не стоит удивляться тому, что сабор, настаивавший в 1861 г. на максимальной суверенности Хорватии в составе Венгрии, много раз распускался, прежде, чем удалось обеспечить необходимое провенгерское большинство, которое и проголосовало за принятие соглашения.

Хорваты получили значительно больше конституционных прав в империи, чем другие ее национальности, в соответствии с законами, которые, как ни странно, даже в европейском масштабе, если не считать Швейцарию, были наиболее внятно сформулированы и отличались удивительной либеральностью. Хотя попытки удовлетворять «в пределах разумного» требования национальных меньшинств часто обсуждались публично накануне Компромисса 1867 г., никто всерьез не обдумывал возможности тотального учета коллективных прав этнических групп так, как это предлагалось эмиграцией круга Кошута в развитие закона о национальностях 1849 г. Даже предложения Этвёша в законопроекте, набросанном в русле его теоретических работ 1850-х гг., в результате жарких споров, когда отдельные представители немадьярских народов в сердцах покидали зал заседаний, были признаны излишне широкими. Закон XLIV 1868 г. провозгласил идею политического единства: «все граждане Венгрии, согласно основным принципам конституции, в политическом отношении составляют одну нацию, неделимую единую мадьярскую нацию…» То есть была взята в качестве аксиомы фикция «единой венгерской политической нации» по образу и подобию западноевропейской государственной модели. Закон отрицал сам факт политического существования национальных меньшинств и, следовательно, их требования относительно коллективных прав и собственных политических институтов. Заявления вроде того, что «каждый гражданин отечества… пользуется равными правами вне зависимости от его этнической принадлежности» мало утешали национальные меньшинства. В то же время в отношении индивидуальных гражданских прав закон был настолько либерален, что подчас даже перекрывал требования самих национальностей. Он предоставлял неограниченное право пользоваться родным языком в органах местного самоуправления, в судах, школах и церквах. Закон гарантировал право на создание ассоциаций — культурных, научных, творческих, экономических объединений или образовательных центров, где граждане могли использовать любые языки. Более того, закон требовал, чтобы государство содействовало поддержанию начального и среднего образования на родных для этнических меньшинств языках и активно привлекало бы их к общественной и административной деятельности.

Оппоненты закона сначала ополчились на его недостатки, но затем больше стали жаловаться на то, что венгерские власти далеко не всегда бывали склонны его соблюдать. Действительно, самым крупным недостатком закона являлось отсутствие гарантий его реализации. Вопреки духу учения Этвёша и Деака, их последователи восприняли концепцию равенства всех венгерских граждан как воплощение идеи ассимиляции: все немадьярские народы, как и мадьяры, имеют право на свою самобытность и потому должны считаться равными. С 1880-х гг. мадьяризация перестала быть тенденцией, «поощряемой сверху всеми законными способами», но продолжала внедряться силовыми методами, которые или противоречили, или прямо нарушали закон 1868 г.

Сложные взаимоотношения между двумя частями империи, узость и архаичность ее политической системы, а также национальный вопрос являлись минами замедленного действия, заложенными Компромиссом 1867 г. под все общественное устройство Венгрии эпохи дуализма. Однако потребовалось немало времени — и соответствующее стечение обстоятельств на международной арене, — чтобы эти мины взорвались. Обычно считается, что вторая половина эпохи дуализма в Венгрии была сплошным кризисом, однако никакая деятельность против условий Компромисса не могла его потрясти, а быстрый экономический и культурный прогресс в 1890– 1910-х гг., в значительной мере, притуплял остроту социальных и этнических противоречий. В результате vis inertiae[30] своеобразно модернизированного венгерского старого режима сохранялась вплоть до военного поражения империи в Первой мировой войне. По этим причинам эпоха, отнюдь не лишенная глубокой противоречивости, современникам, а также их потомкам стала казаться периодом стабильности и прочности.

Что касается политической борьбы в Венгрии после 1867 г., то следует отметить две специфические особенности всех партий, возникавших в этот период. Во-первых, эти партии фактически, в значительной мере, сохраняли черты дворянских сообществ, объединявших людей не столько по сходству политических взглядов и убеждений, сколько из соображений личной преданности или дружеского расположения. Такие партии не обладали ни организационной дисциплиной, ни партийными связями и проявляли некоторую готовность к коллективным действиям лишь в период выборов. Во-вторых, если все же говорить о каком-то единстве принципов в их рядах, то оно связано с отношением к самой «проблеме конституциональности», т. е. к Компромиссу, а не с вопросами идеологического или социального характера. Проправительственная партия в 1867 г., сохранявшаяся у власти вплоть до 1875 г., в основном состояла из тех депутатов, которые проголосовали в 1861 г. за проект петиции императору, подготовленный Деаком. Ее так и называли — «партия петиции» или «партия Деака» — в знак уважения к нему и к тому значительному политическому влиянию, каким он пользовался вплоть до своего ухода из активной политической жизни в 1872 г. Самыми известными деятелями этой партии, имевшей большинство в две трети голосов в палате представителей, были Андраши, Этвёш, Лоняи и министр юстиции Болдижар Хорват. Их основными оппонентами были наследники той группы депутатов, которые в 1861 г. проголосовали за парламентскую резолюцию («партия резолюции»). Лидерами оппозиции стали Калман Тиса и Калман Гичи, приверженные программе действий, которая в апреле 1868 г. была опубликована в виде так называемых «бихарских пунктов», требовавших большей независимости от Габсбургов: упразднения общих министерств и делегаций, гарантирования полной самостоятельности для вооруженных сил, торговли и финансов Венгрии. Однако сотня с небольшим депутатов (из 409 человек), принадлежавших к так называемой левоцентристской партии, предопределила ее роль лояльной оппозиции. Она выступала лишь за углубление Компромисса, воздерживаясь от любых непарламентских мер.

Помимо этих двух крупнейших партий, пользовавшихся поддержкой аристократии, дворянства и элиты средних классов, имелось также довольно многочисленное меньшинство, начисто отвергавшее условия Компромисса 1867 г. Социальную базу движения этих «крайне левых» (позднее «партии 48-го года») составили часть интеллигенции, мелкая буржуазия и крестьянство. Это движение пользовалось моральной поддержкой и симпатией Кошута, чьи воззрения на отношения с Австрией (чисто персональный союз), а также демократизацию общества (всеобщее избирательное право, реформирование верхней палаты и т. д.) и социально-этнические проблемы, в целом, «крайне левыми» разделялись. Лидерами «партии 48-го года» были такие старые эмигранты, как Даниэль Ирани, Игнац Хелфи или Йожеф Мадарас. Одно время эта партия стала резко набирать популярность и политический вес, несмотря на ее решительные административные меры против крестьянских волнений и тех демократических кругов, которые поддержали крестьянство в 1868 г., однако с конца 1870-х гг. начался ее закат.

Правительство Андраши, воспользовавшись конституционной независимостью Венгрии в области внутреннего законодательства, обновило некоторые из законов 1848 г., добавило к ним новые, которые были необходимы для создания первооснов современного гражданского общества, но и постаралось придать политическому устройству страны более консервативный облик по сравнению с революционным периодом 1848 г. Была заявлена неприкосновенность гражданских свобод, однако, понизив в новом законе о печати сумму депозита, необходимую для основания газеты или журнала, власти в то же время облегчили себе возможность преследовать прессу исками о клевете. Право проводить собрания и создавать общественные организации отныне регулировалось не законами, а простыми распоряжениями, что делало практически невозможным для граждан обращение в суд, если это право нарушалось. В новых правилах судопроизводства (1868) декларировалось равенство всех граждан перед законом, основанное на независимости судей. Очевидным синтезом либеральных и консервативных принципов и мотивов стали законы, регулировавшие органы самоуправления в комитатах и городах (1870). Комитатские и городские собрания были признаны единственно легальными, помимо парламента, местами, где можно было проводить публичные дискуссии по политическим вопросам. Там обсуждались проблемы национальной политики, принимались соответствующие резолюции, обращения к правительству или же протесты против мер, которые представлялись депутатам незаконными или недостаточными. Со своей стороны министр внутренних дел обладал широкими возможностями контролировать и дисциплинировать работу этих собраний. Когда они казались ему колеблющимися или тянущими время, он мог воздействовать на них через глав своей администрации — фёишпанов, полномочия которых — при сохранении комитатского аппарата — были значительно расширены. Деревни и села, как всегда, оказались в подчинении администрации комитатов, что лишало массы венгерского крестьянства преимуществ от самоуправления и участия в политической жизни. Наконец, лишь половина депутатских мест в комитатских и городских собраниях была выборной (причем в выборах не участвовали лица, «находящиеся в непосредственном подчинении», — слуги, батраки, поденщики), другая же половина резервировалась за самыми крупными местными налогоплательщиками (virilists). Это имело следствием формирование полунаследственной прослойки региональных законодателей и, значит, совершенно легальное удержание политической власти в руках наиболее состоятельных классов общества. Большинство антидемократических черт такого политического устройства делало особенно незавидным положение этнических меньшинств, так как именно они и составляли основную часть деревенской бедноты.

Самым неоспоримо либеральным и по духу, и по букве явился закон о народной школе и реформе в области образования (1868), разработанный Этвёшем. Ужасающая статистика (в 1869 г. 59 % мужского населения и 79 % женского старше 6 лет было неграмотным) требовала принятия срочных мер. Начальное образование для детей от 6 до 12 лет стало обязательным, причем дети должны были учиться на своем родном языке. Морально устаревшая система церковно-приходских школ была взята под государственный контроль, осуществление которого было возложено на штат специально набранных школьных инспекторов. В каждом населенном пункте, где число детей школьного возраста превышало 30 человек, должна была создаваться своя школа. В законе также предусматривалась возможность получения образования детьми до 15-летнего возраста. В течение двух десятилетий после принятия нового закона появилось более 3 тыс. новых школ, помимо уже существовавших 14 тыс. Число детей, посещавших школу, выросло с 50 до 81 %, а неграмотность уменьшилась до 34 % среди мужчин и до 53 % у женщин. Представители всех религий отнеслись к этому закону отрицательно, потому что либеральные правительства Венгрии вплоть до 1890-х гг. не предпринимали никаких дальнейших шагов по уравниванию в правах всех церквей и конфессий. Вследствие этого даже повторное признание гражданских и политических прав еврейского меньшинства не привело к его подлинной эмансипации, поскольку иудаизм все еще не считался одной из «официально признанных религий».

И все же, при всех этих недостатках, Венгрия к тому времени, как в 1871 г. Андраши стал министром иностранных дел империи, превратилась в правовое гражданское государство с конституционным правительством. Во главе венгерского кабинета министров оказался Лоняи, чей авторитет революционера, политического эмигранта и финансового эксперта был вскоре подорван его безудержным эгоизмом, честолюбием и склонностью к кумовству. Что касается других известных деятелей партии власти этого периода, то Этвёш в 1871 г. умер, а Деак, испытывая отвращение к царившим вокруг оппортунизму, коррупции и консерватизму, вскоре вообще оставил политику. Партия Деака начала распадаться на перессорившиеся между собой фракции еще до того, как парламент сбросил Лоняи в конце 1872 г. и у Венгрии сменилось целых три эфемерных, безликих кабинета министров под председательством Йожефа Слави, Иштвана Битто и барона Белы Венкхейма. Катастрофические последствия экономического кризиса 1873 г., когда национального банкротства удалось избежать исключительно благодаря огромному займу, взятому у банковского консорциума Ротшильда на чрезвычайно невыгодных условиях, еще более подорвали позиции партии власти.

Со своей стороны «левый центр» также был вынужден пересмотреть прежнюю стратегию. Создание объединенной Германии, а также неудачная попытка чехов, поддержанных в Хорватии Народной партией Юрая Штросмайера, добиться «триализма», казалось, вынуждали задуматься о необходимости федерализации Австро-Венгрии, но новое назначение Андраши (1871) продемонстрировало укрепление именно дуалистического принципа строения империи. В то же время экономический кризис и массовое разорение рядовых сторонников «левого центра», не выдержавших рыночной конкуренции, поставило перед руководством оппозиции вопрос о выживании. Теперь левоцентристы были обязаны бороться за власть. И поскольку партия Деака переживала процесс дезинтеграции, а «левый центр» начал сдавать свои позиции вечного оппонента, обе организации обнаружили тенденцию к слиянию, что и произошло в марте 1875 г., когда Калман Тиса отрекся от верности «бихарским пунктам». Основная масса членов обеих партий объединилась в Либеральную партию, тогда как меньшинство из бывшей правящей партии образовало «консервативную группу» под руководством барона Пала Шеннеи. После выборов в октябре 1875 г. Тиса возглавил кабинет министров Венгрии и оставался премьером в течение 15 лет.

Тиса проявил недюжинное тактическое мастерство, сразу создав партию беспрекословно подчинявшихся его воле «мамлюков», как называли его дисциплинированно голосовавших в парламенте соратников. Члены этой партии были связаны между собой либерально-патриархальными отношениями, как правило, с финансово-экономическим подтекстом. Став премьером, Тиса перестал критиковать дуализм, занявшись вместо этого его «усовершенствованием». Однако при этом он столкнулся с одной из дилемм, заложенных в самой системе дуализма, — она была связана с весьма ограниченной возможностью достижения реальных результатов, которые могли бы удовлетворить венгерскую общественность, особенно бывших оппонентов Компромисса 1867 г. Как только дело доходило до выяснения национального вопроса, правительство умело переводило стрелки, железным кулаком грозя этническим меньшинствам, правда, в основном на словах. Другим, не столь наглядным, но более эффективным и положительным следствием неспособности правительства ослабить экономические узы между Венгрией и Австрией, явилась концентрация Тисы на систематической, последовательной работе, в которой он был настоящим мастером. Премьер занялся улучшением всего правительственного, административного и судебного аппарата, приняв сотни указов и проектов законов, из которых ни один не имел решающего значения, но, в целом, они создали организационные предпосылки для экономического и культурного развития страны. Лозунг quieta non movere («не нарушай спокойствия») довольно точно характеризует 15-летний период правления Тисы, эпохи, названной «счастливым временем мира».

Первой задачей, стоявшей перед кабинетом Тисы, была необходимость навести порядок в бюджете, и правительство с ней справилось, сумев оформить долгосрочный кредит у международных финансовых организаций, а также увеличив размеры прямого налогообложения и акцизных сборов. Одновременно правительство провело ряд переговоров со своими австрийскими коллегами по вопросам, относившимся к экономическим аспектам австро-венгерского соглашения 1867 г. Их главными целями была модификация коммерческих и таможенных правил в сторону более равномерного распределения акцизных сборов и отмена монополии Австрийского национального банка на печатание денег. Однако у переговоров имелся и более широкий подтекст — о способности наиболее гибкого участника Компромисса 1867 г. соответствовать изменениям в соотношении сил между Австрией и Венгрией или хотя бы немного улучшить положение последней. Все это порождало новые соглашения-компромиссы, которые воспринимались венгерской общественностью как постыдное отступление, особенно в свете предшествовавших громогласных обещаний, которые едва не стоили Тисе большинства в парламенте. Он даже подавал в отставку, но был восстановлен, поскольку в его собственной партии ему не было альтернативы, а оппозиция еще не могла взять власть. Итогом широкого обсуждения всех этих проблем в 1878 г. стали изменения в таможенных тарифах, усилившие позиции венгерских магнатов и австрийской индустрии, а Австрийский национальный банк «дуализировался», став Австро-Венгерским банком, имевшим советы директоров в обеих столицах империи и выпускавшим двуязычные банкноты. Венгрия стала на равных нести ответственность за австрийский государственный долг и получать доход с банковской деятельности.

Споры по экономическим проблемам проходили на фоне усиления международной напряженности, связанного с событиями на Балканах, которые, в конечном счете, привели к созданию на южных границах Венгрии нового статус-кво, лишь подчеркнувшего своевременность укрепления Компромисса. В 1873 г. по инициативе Бисмарка, желавшего покончить с международной изоляцией Германии, вызванной прусскими военными кампаниями, и вопреки личным намерениям Андраши, надеявшегося использовать империю Габсбургов для того, чтобы предотвратить русскую экспансию, был создан так называемый «Союз трех императоров». В это время проводить антирусскую линию было совершенно невозможно, даже после того, как вспыхнувшие в Герцеговине и Болгарии восстания против турок (1875) выявили противоположность интересов России и Австро-Венгрии. После подавления этих восстаний и оккупации турками Сербии и Черногории в наказание за их поддержку восставших представители двух империй сели за стол долгих переговоров, чтобы уточнить и разграничить свои интересы. В результате переговоров Россия смогла рассчитывать на нейтралитет Австро-Венгрии в войне, объявленной ею Османской империи в 1877 г. Однако русские войска оказались слишком победоносными, и даже при том, что английский флот не дал русским взять Константинополь, в марте 1878 г. в Сан-Стефано был заключен мирный договор, практически покончивший с османским игом на Балканах. В результате на карте Балкан появилась слишком большая Болгария, что было совершенно не приемлемо ни для одной из великих держав Европы.

Именно по настоянию Андраши в июле 1878 г. был созван Берлинский конгресс для пересмотра условий мирного урегулирования на Балканах. Россию заставили пойти на уступки: границы Болгарии сузились; была провозглашена независимость Румынии, Сербии и Черногории; Боснию и Герцеговину Австро-Венгрия оккупировала. Дипломатические договоренности пришлось реализовывать силой оружия в течение трех месяцев с потерей нескольких тысяч военнослужащих и на фоне ожесточенных политических споров. Некоторые горячие головы требовали не просто оккупации, а аннексии, тогда как другие боялись дальнейшего увеличения численности славянского населения в дуалистической империи. И хотя в 1881 г. Австро-Венгрия, Германия и Россия подписали тайное соглашение, гарантировавшее статус-кво на Балканах, Россия более не фигурировала в дипломатических замыслах империи. Краеугольным камнем ее новой иностранной политики стала последняя инициатива Андраши — Двойственный союз с Германией 1879 г. (расширенный до Тройственного союза с присоединением к нему в 1882 г. Италии), а также целая обойма двусторонних договоров с новыми Балканскими государствами (в частности, с Сербией в 1881 г. и с Румынией в 1883 г.). Это позволило Австро-Венгрии установить свою гегемонию над всем Балканским полуостровом. Управление Боснией и Герцеговиной было передано министерству финансов империи, и ее окончательное усмирение произошло в начале 1880-х гг., когда министром финансов стал венгр Бени Каллаи, специалист по южнославянским отношениям. Экспансия на Балканы, однако, оказалась ловушкой, из которой империи так никогда и не удалось выпутаться. Оккупация Боснии и Герцеговины была принята общественностью Венгрии в штыки, Тиса утратил поддержку большинства, и во избежание парламентского шума его кабинет сам подал в отставку. Но, как и прежде, монарх оставил премьера у власти.

В сфере внутренней политики самыми заметными событиями эпохи правления Тисы стали первые попытки ограничить закон о национальностях 1868 г., законодательную деятельность по поводу определения прав слуг и наемных работников, а также воспрепятствовать появлению на политической арене новых сил. Уже в 1875 г. «Матица словенска» (словацкое культурное общество) была запрещена по обвинению в пропаганде панславизма, которая якобы проводилась под прикрытием литературных изысканий. С этого времени этническим меньшинствам было разрешено сохранять только культурные и литературные ассоциации. В следующем году был принят так называемый «закон о слугах». Он в принципе заложил основы контрактной системы отношений между слугами (в их числе сельскими батраками и поденщиками) и «хозяевами», хотя в нем сохранялись патриархальные меры дисциплинарного воздействия, включая телесные наказания. С целью восстановления порядка работодатель мог вызвать жандармов из специального полицейского подразделения, созданного в 1881 г. для сельской местности. Эпоха Тисы также была отмечена подъемом организованного рабочего движения. После серии стихийных выступлений промышленного пролетариата вскоре появились трудовые ассоциации, члены которых в 1878 г. вошли в «партию неизбирателей» и в Венгерскую рабочую партию. В 1880 г. эти две партии объединились во Всеобщую рабочую партию Венгрии, которая вошла во II Интернационал, приняла марксистское учение и в 1890 г. была официально переименована в Социал-демократическую партию Венгрии. Во всех этих событиях ведущую роль сыграл Лео Франкель — выдающийся деятель Парижской Коммуны 1871 г., позднее сотрудничавший с Марксом и Энгельсом в Генеральном совете I Интернационала.

В то время, однако, значение других антилиберальных тенденций казалось более важным, поскольку они сразу выявились на политической сцене, т. е. в парламенте. Безусловно, они не представляли реальной опасности ни для Тисы, ни для его крепнувшей Либеральной партии, тем не менее, в «аграрном движении» консервативных магнатов, критиковавших однобокий «меркантилизм» правительства Тисы и выражавших интересы капиталистических латифундий, уже угадывалось их будущее политическое могущество, хотя до поры до времени они держались в умеренной оппозиции графа Альберта Аппони. Что касается политического движения антисемитизма, то оно первоначально сложилось как организация, соперничавшая с Партией независимости, которая, во-первых, несколько пригасила свой прежний радикализм по вопросу о независимости, а, во-вторых, в атмосфере усиливавшегося национализма перестала подчеркивать необходимость примирения со всеми меньшинствами. Зарождавшееся антисемитское движение смогло перехватить инициативу у Партии независимости по двум причинам. Прежде всего, оно было откровеннее, по сути, даже агрессивнее в своем стремлении мобилизовать инстинкты национальной «самозащиты». К тому же главной своей аудиторией движение считало те слои населения, которые в основном голосовали за Партию независимости, а именно людей, проигравших в результате капиталистического развития страны в отличие от представителей еврейского среднего класса.

В значительной степени из-за большой иммиграции из Галиции и Моравии еврейское население Венгрии со скромных 83 тыс. человек, или 1 % жителей, при Иосифе II к началу Первой мировой войны достигло почти 1 млн. человек, или 5 % населения. Евреи-иммигранты свой первоначальный капитал зарабатывали на торговле зерном, лесом или шерстью. Их дети приумножали его с помощью кредитно-финансовых организаций или акций промышленных предприятий, тогда как внуки наиболее преуспевших из них пробивали себе путь наверх, приобщаясь к титулованной аристократии. Разумеется, таких евреев было ничтожное меньшинство среди массы мелких коммерсантов, бизнесменов и служащих, и они никак не могли подорвать образ жизни благородного класса, считавшего общественную деятельность единственным видом занятий, достойным уважения. Тем не менее, евреи оставались чужаками и при этом еще по-капиталистически успешными, что не придавало им достоинств в глазах нежизнеспособного класса помещиков. И это несмотря на то, что евреи лучше всех ассимилировались и с великим энтузиазмом поддержали идею венгерской национальной государственности. Последнее обстоятельство добавляло антисемитскому движению значительное число голосов представителей этнических меньшинств. Антисемитское движение во главе с Дьёзё Иштоци попыталось сколотить себе политический капитал на случае смерти девочки-служанки из деревни Тисаэслар в восточной части Венгрии в 1882 г. Евреев обвинили в том, что это было якобы ритуальное убийство. В 1883 г. на волне националистической агитации и антисемитских настроений была создана Национальная антисемитская партия. Эта партия поставила перед собой задачу свержения кабинета Тисы, чья твердость в противостоянии антисемитизму объяснялась либеральными воззрениями и связями с еврейской крупной буржуазией. Однако Партия независимости удержалась от соблазна объединить с ней свои силы, и на выборах 1884 г. антисемиты выглядели весьма жалко. А к концу 1880-х гг., после того как затеянный ими судебный процесс по обвинению в убийстве оказался фикцией, движение вообще исчезло с политической сцены.

Тем не менее, отставка самого Тисы оказалась не за горами по причине его неспособности разобраться с проблемой реформирования сил обороны, найти решение, приемлемое как для императора, так и для венгерского парламента. Законопроект, предложенный им в начале 1889 г., вызвал не только горячие дебаты в государственном собрании, но и гневные демонстрации. И хотя законопроект этот, в конце концов, прошел, Тиса даже по своей партии понял, что настроение общественности сильно изменилось. Когда Совет министров отверг следующее его предложение, он подал прошение об отставке, которое на сей раз было удовлетворено Францем Иосифом. За периодом консолидации наступил период беспрестанного политического кризиса. Тиса находился в должности премьер-министра в течение 15 лет. За последующие 15 лет в Венгрии сменилось семь премьер-министров, и все они безуспешно пытались совладать с теми же самыми проблемами.

Политика взвешенного либерализма, проводимая Тисой, продолжалась и в 1890-х гг. при правительствах, возглавлявшихся его бывшими сотрудниками Дьюлой Сапари и Шандором Векерле. Сапари был человеком довольно посредственных способностей, но благодаря талантливым министрам, часть которых перешла к нему из кабинета Тисы, за время его премьерства с 1890 по 1892 г. был осуществлен ряд важных мер по улучшению инфраструктуры, финансовой системы и культурно-бытовых условий жизни населения. Габор Барош завершил программу национализации железнодорожных путей сообщения, начатую в первой половине 1880-х гг. И хотя оставалось несколько частных железных дорог, на государственных маршрутах стоимость проезда и транспортировки была ниже, а стандарты обслуживания стали более унифицированными. Барош также предпринял заслуживающие внимания попытки создать в Венгрии собственное морское судоходство с центром в Фиуме (Риека) на Адриатическом побережье. Хотя Фиуме, населенный в основном итальянцами, считала своим Хорватия, город, тем не менее, относился непосредственно к Венгрии. В 1873 г. железная дорога связала его прямо с Будапештом, и к 1914 г. он занял десятое место среди самых крупных портов Европы. Финансово-денежная реформа 1892 г., осуществленная в Венгрии Ш. Векерле в бытность его министром финансов, ввела в оборот по всей империи новую устойчивую денежную единицу — корону, поддержанную золотым запасом (что вполне соответствовало европейской практике с 1870-х гг.). В 1891 г. парламент утвердил пакет законов о медицинском страховании для рабочих, а воскресенье стало обязательным выходным днем. Одновременно правительство грозило железным кулаком сельскому пролетариату Альфельда (часть Среднедунайской равнины между реками Тиса, Марош и Кёрёш), где постоянно с 1891 г. до конца десятилетия вспыхивали волнения, связанные с преследованиями деятельности аграрно-социалистического движения и судебным процессом над его лидером Яношем Санто-Ковачем (1895).

При правительстве Сапари были выработаны предложения по реформированию отношений церкви и государства, хотя сами реформы проводились позднее, уже кабинетом Векерле. В Венгрии только малая часть католических священников (прежде всего, это Оттокар Прохаска и Шандор Гиешвейн) осознавала необходимость осторожного приспосабливания к современным буржуазным условиям жизни, т. е. восприняла основополагающие идеи движения христианского социализма, представленного фигурой папы Льва XIII. Однако даже папа-реформатор выступил против обсуждавшегося тогда отделения церкви от государства в официальном послании, посвященном именно положению христианства в Венгрии. Его протест был также поддержан глубоко верующим императором, считавшим церковь одной из самых прочных опор монархии, и поэтому католическая церковь эффективно сопротивлялась всем инновациям, уже введенным в большинстве западноевропейских стран несколько десятилетий назад: гражданские браки, государственная регистрация актов гражданского состояния — рождения и смерти, свобода совести и вероисповедания, а также атеизма, признание иудаизма «законной» верой. На фоне неугасавшего интереса общественности к этим вопросам и страстных полемик в стенах парламента реформы эти в 1894–95 гг. все же были проведены и образовали самую прогрессивную область либерального венгерского законодательства.

Франц Иосиф неохотно уступил в вопросах отношений между церковью и государством в надежде, что его уступки, явно отвечавшие требованиям времени, помогут успокоить ситуацию с «национальным вопросом», взятым на вооружение основными оппозиционными партиями. Национальная партия, основанная в 1892 г. особенно популярным и влиятельным тогда Аппони, хотела не только «усовершенствовать» Компромисс 1867 г., сделать его более отвечающим интересам аграриев, но и разделяла часть требований Партии независимости, призывавшей к увеличению доли венгерского элемента в верхушке империи, к тому, чтобы королевский двор почаще и подольше бывал в Будапеште, чтобы шире использовалась венгерская геральдика, чтобы обучение офицеров производилось на венгерском языке и т. д. И хотя эти требования более были связаны с внешними проявлениями государственности, а не с моделью политического устройства, они оказались весьма эффективны в свете эмоционального воздействия на народные массы, особенно в гнетущей обстановке, сложившейся в связи с запретом монарха на организацию публичного траура и официальных похорон Кошута, умершего в 1894 г. в Турине.

Векерле, дискредитировав себя в глазах народа тем, что уступил в вопросе об организации похорон, и вызвав неудовольствие императора своей неспособностью установить мир и спокойствие исключительно церковными реформами, ушел со своего поста и был заменен в январе 1895 г. Дежё Банфи, известным как «паша из Добоки» (фёишпан этого комитата). Прозвище определенно свидетельствовало о его жесткости и вспыльчивости. Говорили, что он буквально «пожирает социалистов» и является горячим приверженцем идеи мадьярского превосходства. Предполагалось, что он сумеет снять общественную напряженность и возьмет под контроль усиливавшийся венгерский национализм, чтобы он обрел формы, приемлемые для политической системы империи, тем более, что приближалась круглая дата — тысячелетие завоевания венграми земель в Карпатском бассейне.

Юбилейный 1896 год действительно не был омрачен сварами между различными политическими силами в стране. Официальные мероприятия, открытие памятных сооружений, в основном в столице, грандиозная выставка, на которой демонстрировались достижения Венгрии за минувшие десять веков, и, прежде всего, последнего времени, должны были создать впечатление о венграх как стабильной, великой нации, цивилизовавшей среду древнего исторического обитания. В основе всего этого политического спектакля лежал венгерский национализм, по внешним признакам заметно отличавшийся от национализма середины XIX в. Если раньше он стремился к максимально полной политической независимости и свободе для всех, то теперь строился на убеждении, что венгерское наследие и ответственность перед потомками обязывают его, используя положительные стороны австро-венгерского соглашения 1867 г., возрождать былое величие Венгрии путем достижений в области экономики, мадьяризации общества и усиления венгерской позиции в объединенном управлении империи, центр которой когда-нибудь переместится в Будапешт.

В целом, отношение к национальным меньшинствам в Венгрии вплоть до Первой мировой войны оставалось достаточно терпимым, особенно в сравнении с национальной политикой в странах Восточной и Юго-Восточной Европы. Защита со стороны закона гарантировалась всем этносам, готовым соблюдать принцип «единой венгерской политической нации». Тем не менее, подогреваемый манией величия, нетерпеливый венгерский национализм начинал материализовываться в постоянном увеличении количества уроков венгерского языка в школе, а также в энергичном его продвижении во все сферы государственной и общественной жизни. В результате сложилась такая ситуация, что для 90 % служащих и общественных деятелей страны венгерский язык был родным, хотя им владело не более четверти представителей ее немадьярских народов. Мадьяризации стала подвергаться даже венгерская топонимика, не говоря уже об именах и фамилиях. Административные и судебно-правовые меры применялись против лидеров этнических меньшинств, которые, указывая на нарушения закона о национальностях 1868 г., критиковали и сам закон, поскольку он, по их убеждению, не учитывал политической самобытности немадьярских народов, а также ратовали за официальное признание своих национальностей и территориальную автономию. Начиная с 1881 г. объединенная Румынская национальная партия Венгрии и Трансильвании требовала отделения от Венгрии Трансильвании с ее прежним автономным статусом. В 1892 г. эта партия, пользуясь покровительством румынского короля Карла I, направила императору Францу Иосифу меморандум, в котором перечислялись нанесенные румынскому народу обиды и формулировались требования. Монарх передал меморандум венгерскому правительству, не прочитав его. Однако документ был также опубликован в печати, что позволило венгерским властям обратиться в суд по обвинению его авторов в подстрекательстве и подрывной деятельности. Суд обошелся с ними сурово. Обвинения в клевете и полицейское преследование обрушились на головы активистов движений этнических меньшинств после Конгресса национальностей в Будапеште (1895), на котором участники отвергли идею единого венгерского национального государства и потребовали территориальной автономии.

Во второй половине 1890-х гг. социально-политические конфликты стали еще более усиливаться. «Декларация принципов» Социал- демократической партии, опубликованная в 1890 г., вполне соответствовала «ревизионистским» стандартам, господствовавшим в то время в западноевропейском рабочем движении. В ней предлагалось, воспользовавшись «всеобщим кризисом» и «неразрешимыми внутренними противоречиями» капитализма, добиться — не путем революционных действий, а методом эволюционной демократизации государства — подлинно всеобщего избирательного права, улучшения законодательства и условий существования масс и т. д. И хотя продолжалось создание профсоюзов и не прекращались забастовки, партия, стремясь к легитимности, даже отказалась в 1897 г. от агитации среди сельских тружеников. Наиболее серьезными были волнения батраков в районах к востоку от Тисы, возглавляемых Иштваном Варкони, бывшим социал-демократом, испытавшим на себе влияние анархических идей. Всеобщая стачка батраков и поденщиков, вылившаяся в 1897–98 гг. в стихийные волнения и самовольный захват земель, закончилась вмешательством войск, выявлением «зачинщиков» и волной арестов. Принятый впоследствии «рабский закон», в значительной мере, облегчил властям возможность вмешиваться в контрактные взаимоотношения наемных работников с работодателями на стороне последних. В нем предусматривались очень суровые меры наказания за организацию забастовок и беспорядков, но одновременно закон регулировал оплату труда и защищал от наиболее очевидных злоупотреблений хозяев.

Правящая Либеральная партия внимательно наблюдала за политическими движениями низших классов общества, однако еще более ее волновали процессы, происходившие тогда на главной политической арене, где множилось число оппонентов и ослабевали ее собственные позиции. Идейно-политическое единство партии подрывалось усилением влияния в ее рядах людей, представлявших интересы аграриев, особенно если учесть то, что эти же интересы разделялись ее главными противниками — Национальной партией и Народной католической партией, основанной в 1895 г. аристократическими противниками церковной реформы, — а также проводились в жизнь могущественной группой консервативных магнатов и землевладельцев, доминировавшей в Венгерской сельскохозяйственной ассоциации, созданной в 1896 г. Как и все европейские неоконсерваторы рубежа веков, венгерские аграрии требовали протекционизма для сельского хозяйства, контроля над «иностранным» и «свободным» капиталом, а также создавали экономические союзы для облегчения доступа к кредитам и рынкам сбыта. Все это сопровождалось легкой антисемитской пропагандой и густой социальной демагогией. Вдобавок Партия независимости еще пользовалась поддержкой масс, хотя все дальше отходила от принципов демократизма, а ее патриотизм становился поверхностным и риторическим. Правящая партия пока еще сохраняла за собой парламентское большинство, однако тот факт, что она победила на выборах 1896 г. в основном благодаря активному использованию грязных технологий, способствовал лишь усилению в стране социальной напряженности.

Ситуация полностью вышла из-под контроля, когда в 1898 г. на повестке дня вновь оказался вопрос о пролонгации экономического соглашения с Веной. Дело в том, что указ уже был согласован на парламентских слушаниях 1896 г., однако его реализация была задержана долгим правительственным кризисом в Австрии. Проект соглашения содержал ряд уступок Венгрии, но увеличивал ее долю в общих расходах империи, с чем была категорически не согласна Партия независимости. Наконец, оба правительства сумели договориться, однако в особой клаузуле Франц Иосиф постановил, что таможенный союз будет сохранен в любом случае, даже без всяких законодательных обоснований. Венгерский парламент буквально онемел от негодования. Нацию явным образом лишали права распоряжаться собственной экономикой. Дебаты получились злыми — дело дошло до личных оскорблений и даже дуэлей. Банфи и молодой Тиса — Иштван — напрасно пытались реформировать ряд процедурных положений, чтобы не давать более возможности оппозиции устраивать обструкцию парламентскому большинству в нижней палате, но не получили поддержки даже со стороны части депутатов собственной партии. Возникла ситуация законодательной неопределенности: 1899 год начинался без утвержденного бюджета. Банфи пришлось оставить свой пост.

Как вскоре выяснилось, весь сыр-бор загорелся не из-за высоких принципов. Оппозицию удалось умаслить мелкими уступками, не связанными с решением краеугольных проблем и поэтому дающими исключительно временный эффект. Новый премьер-министр Калман Селл был зятем Деака. Он идеально подходил для сложившейся ситуации, поскольку мастерски владел тактикой компромисса, столь необходимой конституционному правительству. Сталкивая и разделяя противоборствовавшие фракции, он сумел вернуть в Либеральную партию большое число диссидентов, возглавляемых молодым Дьюлой Андраши. Уступив некоторым требованиям аграриев, он также привлек к сотрудничеству в лагере депутатов, поддерживавших правительство, Национальную партию Аппони. Довольно бессодержательная формулировка относительно того, что Венгрия, не получив пролонгации таможенного союза, как это было предусмотрено Компромиссом 1867 г., фактически стала автономным таможенным пространством, по своей воле сохраняя таможенные соглашения с Австрией, также оказалась вполне приемлемой для оппозиции. Однако парламентское перемирие было обманчивым и продолжалось лишь до тех пор, пока изменения в международном положении не задели самую болевую точку конституционного имперского соглашения: ситуацию с общими вооруженными силами.

На рубеже веков Австро-Венгрия стала сдавать свои позиции на международной арене, и это при том, что великие державы Европы уже начали активно участвовать в гонке вооружений. Временное улаживание отношений Австро-Венгрии с Россией — ее главным соперником на Балканах — не снимало конфликта. Россия пошла на союзнический договор с Францией, чтобы укрепить собственные позиции в Европе, тогда как возобновление в 1902 г. Тройственного союза едва ли устраняло все противоречия между его участниками: сторонники итальянского ирредентизма считали своим Южный Тироль, а Германия с неодобрением относилась к честолюбивым планам Габсбургов на Балканах. Великобритания также стала менять свою международную ориентацию, отказавшись от традиционной поддержки Австрийской империи. По оснащению и численности армия Австро-Венгрии значительно отставала от вооруженных сил других великих держав. При таких условиях увеличение числа ежегодно призываемых в армию новобранцев представлялось необходимостью. Даже венгерская парламентская оппозиция не выступила против законопроекта, предусматривавшего увеличение набора на 25 %. Взамен, однако, она потребовала ввести команды на венгерском языке и венгерские знамена в частях, набираемых в Венгрии, а также уменьшить срок обязательной службы. Последнее требование можно было подать под соусом борьбы против «милитаризма» широким слоям венгерской общественности, которая традиционно с 1848–49 гг. недолюбливала армию за ее прогабсбургские настроения. Селлу не удалось преодолеть обструкцию, которая в июне 1903 г. покончила с его премьерством, а три месяца спустя перекрыла путь в правительство его последователю графу Куэну-Хедервари, бывшему до этого баном Хорватии и доверенным лицом его императорского величества. Приказы Франца Иосифа по вопросам военного строительства, изданные в Хлопи (Галиция), настойчиво подчеркивали единство армии как благо для всех «рас» империи. Это подлило масла в огонь: мадьяры и подумать не могли, что их считают просто одной из «рас» империи. Тогда монарх обратился к Иштвану Тисе, который, уже став лидером Либеральной партии, был убежден, что сохранение дуализма — единственный для Венгрии шанс пережить надвигавшуюся бурю.

Считалось, что Тиса — упрямец, молчун и даже мизантроп. Тем не менее, это был политик, обладавший масштабным мышлением и цельностью — качествами, давно уже забытыми в Венгрии после ухода со сцены политических гигантов «эпохи реформ». Среди элиты, пожалуй, он один понимал всю неопределенность и сложность положения страны в начале XX в. и то, что она может выжить не только полагаясь на индустриализацию и капитализм, но и в какой-то степени благодаря собственной готовности утрясти свои социальные и национальные проблемы. Впрочем, он считал, что второе условие может быть выполнено без первого и что результат будет достигнут даже в том случае, если вместо решения проблем будут найдены способы нейтрализации вызываемой ими напряженности. Его либерализм аристократического толка, унаследованный от отца, причем не лишенный традиционализма и даже патернализма, привел его к идее о реализации своих целей путем «дисциплинирования» исторически сознательных классов с тем, чтобы они поняли, насколько консолидация имперского дуализма соответствовала их собственным интересам. Он был непоколебим в борьбе против оппозиции, четко следуя всем существующим указам и процедурам, добиваясь нормального функционирования законодательного собрания. Сначала его политика казалась успешной, но когда либеральное большинство парламента в ноябре 1904 г. проголосовало за сомнительный проект по изменению парламентской процедуры, фракция Либеральной партии, которая подчинялась Андраши-младшему, вышла из проправительственной партии и примкнула к объединенным силам парламентской оппозиции, выступавшей с требованием радикального пересмотра политической системы имперского дуализма. На последнем заседании законодательного собрания, состоявшемся 13 декабря 1904 г., дебаты в нижней палате переросли в потасовку, во время которой в ход пошла даже мебель. Парламент был распущен, и на следующих выборах в январе 1905 г. коалиция, возглавленная лидером Партии независимости, сыном Кошута Ференцем, завоевала значительное большинство голосов.

Ограниченный характер конституционализма и национальной независимости в Венгрии как части империи теперь стал особенно очевидным: долгие переговоры между императором, не уступавшим в отношении вооруженных сил, поскольку это задевало его особые полномочия, и коалицией, также не желавшей идти на компромисс, вели в тупик. В это время отсутствие политической стабильности и известия о революции в России предрасполагали к началу забастовочного движения в городских центрах и сельской местности. Учитывая сложившуюся ситуацию, Франц Иосиф в июне 1905 г. назначил бывшего начальника своей охраны барона Гезу Фейервари премьер-министром неконституционного временного правительства, которое, по замыслу, должно было установить связи между императорским двором и парламентским большинством в Венгрии. Однако ничего подобного не произошло. Лидеры коалиции выразили протест и призвали комитаты к пассивному сопротивлению. Некоторое время спустя в Вене стали разрабатывать планы военной оккупации страны. К осени «правительство телохранителя» также предприняло попытку стать самостоятельной политической силой. Его министр внутренних дел Йожеф Криштофи был особенно активен. Он стремился привлечь на свою сторону и социал-демократов, и лидеров национальных меньшинств. В процессе переговоров с руководителем Социал-демократической партии Эрнё Тарами он в случае сотрудничества обещал поддержать законопроект о введении всеобщего избирательного права. В пятницу 15 сентября («красная пятница») началась массовая забастовка. Около 100 тыс. демонстрантов, поддерживавших временное правительство, собралось у здания парламента и вручило депутатам петицию, в которой осуждался «произвол помещиков» в комитатах. Увидев возможность проведения реформ сверху, Тиса, как и большинство других членов Либеральной партии, первоначально оказывавших поддержку правительству Фейервари, чтобы продемонстрировать коалиции свою силу, также примкнули к движению «национального сопротивления».

Однако 19 февраля 1906 г. здание парламента было занято войсками, а само собрание распущено по приказу королевского комиссара. Весной было сломлено и сопротивление в комитатах. Коалиция отступила и пошла на соглашение, предложенное ей императором в начале апреля: она создает свое собственное правительство в случае, если отказывается от требований в отношении вооруженных сил империи, подписывает международные торговые соглашения, заключенные Веной в период правительственного кризиса в Венгрии, и проводит реформу избирательной системы. И пока Векерле занимался формированием состава своего второго кабинета, куда вошли Андраши, Ференц Кошут, Аппони и другие наследники славных имен, Тиса распустил Либеральную партию и сам предпочел на время отойти от политики. На выборах в мае 1906 г. коалиция одержала полную победу (только Партия независимости получила 60 % всех депутатских мест). В парламенте коалиции теперь противостояли две дюжины представителей национальных меньшинств да несколько независимых депутатов.

Исчезновение правительственной партии, стоявшей у власти в течение трех последних десятилетий, воистину имело эффект парламентского переворота, однако люди, ожидавшие вследствие этого фундаментальных преобразований, ошибались. Апрельский пакт 1906 г. по сути был «новым компромиссом» и означал полный отказ коалиции от своей первоначальной программы. Правительственный кризис не привел к изменению политической системы дуализма. Решительная перестройка рядов венгерских политических сил, замышлявшаяся Криштофи, так и осталась неосуществленной. Что выявило «национальное сопротивление» 1905 г. и его последствия, так это наличие глубокой пропасти между политической элитой и народными массами страны, а также противоречия между великодержавными претензиями власть имущих и задачами реальной демократизации. Конечно, тот факт, что единственная организация, представлявшая в это время силы демократии — Социал-демократическая партия, — открыто заявила, что будет стоять над схваткой по поводу подобных псевдонациональных проблем, делу не помог. Однако расклад сил был таков, что демократический лагерь мог лишь напугать своих противников, заставив их сплотить свои ряды, что и сделали Габсбурги и господствующие классы Венгрии. Императорский дом и венгерская земельная знать никогда не были лучшими друзьями, но их интересы, подчас даже после обильного кровопролития, всегда совпадали, когда дело доходило до сохранения монархии и ее системы правления. Царствующее семейство часто натравливало на неуправляемое венгерское дворянство крестьян или же национальные меньшинства, но оно никогда не думало управлять без дворянства. Франц Иосиф испытывал сильную личную неприязнь к магнатам, фрондирующим оппозиционностью своих взглядов, и к строптивому среднепоместному дворянству, но никогда не забывал, что без них, к сожалению, он не обойдется, если намерен удержать за своей империей статус великой державы. Социальный и политический консерватизм обеих сторон подпитывал их и взаимно укреплял. Поэтому император и предпочел иметь дело с покорной коалицией, нежели с непредсказуемым по результатам социальным экспериментированием Криштофи, а коалиция, соответственно, — с императором.

Сначала коалиция имела солидный запас прочности, поскольку обрела общественное признание как «защитница конституции». Даже отдельные ее шаги, вроде бы противоречившие ее собственным лозунгам, воспринимались как необходимые издержки. Однако альянс партий, ничем, кроме прежнего оппозиционного своего статуса, между собой не связан- ных, вскоре начал разваливаться. Обнаружив, что консервативная политика руководства коалиции практически ничем не отличается от прежней политики шестидесятников (деятелей эпохи Компромисса 1867 г.), от коалиции одна за другой стали откалываться различные группы, что и привело к разочарованию в ней со стороны общественности и к глубокому моральному кризису, охватившему страну в начале 1909 г. Первым поистине тяжелым испытанием как для деятелей коалиции, так и для публики, проглотившей эту пилюлю, стал исход переговоров 1907 г. по возобновлению таможенного союза. Плоды победы, одержанной венгерским правительством, состояли в том, что «таможенный союз» был переименован в «таможенный договор», а также несколько увеличились акцизы на продукцию сельского хозяйства, произведенную за границей империи. Последнюю уступку Венгрия купила, увеличив на 2 % свою расходную квоту. На продолжавшиеся забастовки и волнения промышленных и сельских рабочих правительство отреагировало не комплексной программой мер, а комбинацией репрессивных действий и ограниченных социальных реформ. Что же до обещания реформировать избирательную систему — а с требованием его выполнить 10 октября 1907 г. («красный четверг») во второй раз собралось не менее сотни тысяч демонстрантов, — то оно так и повисло в воздухе. Вместо всеобщего избирательного права Андраши предложил парламенту проект, согласно которому число голосующих увеличивалось, но при этом голоса делились по «весу» на основании имущественного и образовательного ценза. И нельзя сказать, чтобы Андраши был убит горем, когда парламент отверг даже этот законопроект. Аналогичная судьба ожидала и его предложения по децентрализации административной власти и укреплению самостоятельности комитатов.

Поскольку коалиция оказалась совершенно беспомощной в попытках отстоять позиции венгерской нации перед Веной, она еще с большим рвением набросилась на национальные меньшинства. Масштабы «принудительной мадьяризации» историками часто преувеличивались, несмотря на тот факт, что численность мадьяр среди населения Венгрии (без Хорватии) возросла с 41 до 54 % в 1848–1910 гг. и что в этот период пышно расцвел национализм всех оттенков. Различие между мадьярским и немадьярским национализмом обусловливалось только сосредоточением у венгров административных возможностей — государственного аппарата, с помощью которого они могли заниматься реализацией своей голубой мечты о построении национального мадьярского государства. Закон о «народных школах» 1907 г., известный как «закон Аппони», поднял жалованье всем учителям, но при этом обязал обеспечить знание венгерского языка учениками всех национальных школ к концу четвертого года обучения. В том же году знание венгерского языка стало обязательным для всех сотрудников государственной железной дороги. Закон об уставе железных дорог (железнодорожная прагматика) встретил серьезное сопротивление со стороны хорватских депутатов, попытавшихся надолго заблокировать работу венгерского законодательного собрания. И опять-таки в том же 1907 г. жандармами во время массового избиения словацких крестьян в Чернове (на севере Венгрии) было убито 12 человек. Поводом для расправы послужило освящение новой церкви неместным священником, которым был, между прочим, будущий лидер национального словацкого движения Андрей Глинка. Подробности этого инцидента стали известны на Западе, что нанесло серьезный ущерб репутации Венгрии, особенно в англоязычных странах из-за публикаций историка Роберта Уильяма Сетон-Уотсона. Многие из тех, кто пережил «побоище в Чернове», позднее получили сроки тюремного заключения, как и члены Сербской независимой партии, по обвинению в агитации и пропаганде против монархии в 1909 г.

Агитация, конечно, велась. Более того, она всячески поощрялась в Сербии, премьер-министр которой, Новикович, в феврале 1909 г. заявил, что сербская нация включает также и те 7 млн. сербов (цифра, в общем-то, преувеличенная), которые живут «вопреки их желанию» в империи Габсбургов. Все эти недружественные акции со стороны соседей, России, ее западных союзников и даже Османской империи являлись выражением их недовольства тем, что Австро-Венгрия в 1878 г. аннексировала и с тех пор удерживала за собой Боснию и Герцеговину. Министр иностранных дел Алоис Эренталь, который стремился не отставать от своего союзника Германии в проведении активной силовой политики, но имел такую возможность только на Балканах, фактически обманул Россию. Он договорился с министром иностранных дел России Александром Извольским, что Россия поддержит эту аннексию в обмен за выход в турецкие проливы, но не дождался окончания переговоров России с остальными великими державами и дипломатического решения вопроса о проливах. Некоторые венгры надеялись, что территория Боснии и Герцеговины будет отдана непосредственно Венгрии, поскольку земли эти некогда находились во владении средневековых венгерских королей, однако она стала самостоятельной имперской провинцией.

Перегруппировка сил на политической арене Венгрии, о которой говорил Криштофи в период кризиса 1905 г., не состоялась, но на сцену во время правления партийной коалиции вышли новые силы. Их появление было ускорено самой коалицией: она сделала все, чтобы продемонстрировать общественности отсутствие реальной альтернативы своей политике. Придя к власти, она сразу же потеряла всякую оппозиционность и перестала отличаться от своих предшественниц. Первые независимые политические организации зажиточного крестьянства, которое с подозрением относилось к аграрной фракции, представленной в коалиции, стали появляться между 1906 и 1910 г. К ним, прежде всего, относились Независимая социалистическая крестьянская партия Андраша Ахима, богатого фермера, словака по происхождению, Партия независимости и «партия 48-го года», а также Партия мелких сельских хозяев, возглавляемая Андрашем Надьатади-Сабо. Партии эти выступали за всеобщее избирательное право. Первая партия, ослабленная после убийства Ахима в 1911 г., помимо этого требования, выдвигала также эклектичную программу по улучшению в стране ситуации с национальными меньшинствами, введению в Венгрии прогрессивного налогообложения и разделу всех огромных латифундий с раздачей земли крестьянству. Партия мелких сельских хозяев добивалась государственной помощи частным и акционированным сельскохозяйственным предприятиям. Усилилось также и влияние социал-демократов, не в последнюю очередь, благодаря одаренности их лидеров, таких, как уже упоминавшийся Тарами или великолепный оратор Дежё Бокани, или Эрвин Сабо — ученый, теоретик марксизма международного значения.

Сабо также поддерживал тесные связи с кругами самых последовательных противников режима — с радикальными демократами, теоретически разрабатывавшими свои общественные воззрения в социологическом журнале «Хусадик сазад» («Двадцатый век»), выходившем с 1900 г., и в Обществе социальных наук, основанном год спустя. Образовавшееся политическое течение, к которому примкнуло немало молодых ассимилированных евреев, на основе глубокого социологического анализа и концепций, заимствованных частично как у социального дарвинизма, так и у марксизма, выступали за введение всеобщего избирательного права, за искоренение феодальных пережитков типа латифундий, за развитие кооперативного движения среди земледельцев, за создание демократических основ местного самоуправления, за расширение закона о национальностях и жесткий контроль по его соблюдению, за модернизацию системы образования и медицинского страхования. Эта группировка пользовалась широкой поддержкой в кругах интеллигенции — от симпатизировавших ей диссидентов — сторонников независимости, студентов высших учебных заведений, объединенных вокруг «Кружка Галилея», или даже масонов, вплоть до выдающихся деятелей литературы, в частности поэта Эндре Ади. Как политическая партия радикальные демократы появились только в 1914 г., однако их политическая программа в общих чертах сложилась уже к 1907 г. и была опубликована их лидером Оскаром Яси в статье «К новой Венгрии», конспективно содержавшей все основные положения его огромного научного труда по национальному вопросу, изданного в 1912 г. Он утверждал, что существует возможность совместить путь национальной независимости с развитием демократии, а венгерский образ мыслей со свободой мышления, что историческая государственность Венгрии посредством необходимых реформ может превратиться в союз братских народов.

Однако старомодный либерализм, доставшийся нынешним деятелям от предыдущих поколений, с пренебрежением отнесся к вызову, брошенному ему демократическими силами, и рухнул без посторонней помощи. Часть верхушки и основная масса сторонников Партии независимости, разочарованные неспособностью правительства достичь «национальных целей», уже не питали к нему никаких особо теплых чувств, когда в 1909 г. началась полемика по поводу Австро-Венгерского банка. Дьюла Юшт, который к этому времени горько сожалел о том, что во имя престижа партии в свое время уступил партийное руководство Ференцу Кошуту, объявил о своем выходе из партии. С ним ушла примерно половина депутатов парламентской фракции. В январе 1910 г. Векерле подал в отставку и премьером стал старый либерал Куэн-Хедервари. Этот момент был весьма благоприятен для того, чтобы Тиса мог вернуться в политику. Он вновь появился на политической сцене во главе партии, набранной в основном из бывших сторонников Либеральной партии, принадлежавших как к крупной буржуазии, так и к землевладельцам. Его новая Национальная партия труда одержала убедительную победу на выборах, состоявшихся в июне 1910 г. и оказавшихся последними выборами эпохи дуализма.

Основным в повестке дня нового законодательного собрания был, как и у прежних составов, законопроект о военном строительстве, представленный парламенту еще в 1903 г. Теперь он был как никогда кстати: гонка вооружений набирала ускоренный темп, и Австро-Венгрия никак за ней не успевала. Международная обстановка становилась все более напряженной, что привело в 1911 г. ко второму марокканскому кризису и итало-турецкой войне. В принципе оппозиция не возражала против военного закона, однако, если прежняя коалиция увязывала свое голосование по нему с традиционными для нее национальными требованиями, то нынешние сторонники Юшта, симпатизировавшие социал-демократам, заключили с ними двустороннее соглашение и требовали закона о всеобщем избирательном праве. В парламенте вновь стала применяться тактика обструкции, и Тиса пришел к выводу, что задачи укрепления дуалистической монархии и исторической венгерской государственности более несовместимы с соблюдением всех нюансов парламентской этики. Его взгляды возобладали в рядах бывших либералов весной 1912 г., когда Куэн-Хедервари был заменен Ласло Лукачем, а самого Тису избрали спикером палаты представителей. Массовые демонстрации против его планов, которых он и не скрывал, прошли в столице и переросли в уличные схватки демонстрантов с полицией, закончившиеся для шести человек смертельными ранениями. Этот день 23 мая 1912 г. стали называть «кровавым четвергом». 4 июня новый спикер отказал в слове сторонникам оппозиции и при помощи полиции удалил из зала всех бурно протестовавших депутатов. Покончив с обструкцией, сторонники партии власти быстро одобрили закон об армии. Аналогичные приемы были использованы при обсуждении довольно выхолощенного законопроекта реформы избирательной системы, утвержденного парламентом в апреле 1913 г., и другого — о мерах предосторожности в случае начала большой войны. Тиса нисколько не сомневался, что она рано или поздно разразится между Австро-Венгрией и ее противниками в регионе и поэтому добивался парламентского решения о приостановке на время действия чрезвычайного положения закона о свободе ассоциаций и прессы, запрете пропаганды республиканских идей и возможности наделения правительства особыми полномочиями.

Прогнозы Тисы, принявшего в июне 1913 г. у Лукача бразды премьерства, подтверждались всем ходом международных событий. В то время как Национальная партия труда сражалась за наведение порядка у себя дома, Балканы все более и более превращались в пороховую бочку. Вдохновленные победой, одержанной Италией в войне 1911–12 гг. против Османской империи за господство в Средиземноморском бассейне, Сербия, Черногория, Болгария и Греция, заключив между собой союз, напали в октябре 1912 г. на своего бывшего сюзерена. Первая Балканская война закончилась поражением турок и дракой победителей за добычу, а именно за Македонию. Греция и Сербия, поддержанные Румынией, разбили Болгарию во Второй Балканской войне 1913 г.

Эти две войны на Балканах показали, что Австро-Венгрия столкнулась здесь с крайне серьезными проблемами. Стало ясно, что империя Габсбургов уже не может держать под контролем новые Балканские государства, которые своими националистическими аппетитами ни в чем не уступали эгоизму великих держав Европы, и что они непременно будут сражаться за свои цели в регионе, который империя давно считала сферой собственных жизненных интересов. Из потенциальных союзников империи Болгария оказалась уже обескровленной, а Румыния обнаружила свою ненадежность, подрывая стабильность в регионе. Из великих держав даже Германия не стала в период кризиса поддерживать австро-венгерскую дипломатию. Предположение, что Сербия при поддержке России, а, возможно, и всего «Тройственного согласия» (Антанты), способна решиться на создание объединенного государства южных славян, поскольку сделала уже первый шаг в этом направлении во время Балканских войн, несло в себе угрозу будущему империи и особенно Венгрии. Партия войны, концентрировавшаяся в основном в Вене вокруг генерального штаба и его начальника Франца Конрада фон Гётцендорфа, требовала вооруженного вмешательства уже во время Второй Балканской войны. Тиса и старая венгерская политическая элита в принципе были не против военных мер, но опасались, что они могут вызвать обострение националистических чувств у сербов, проживающих в Венгрии, и привести к обратному результату. Поэтому Тиса предпочел экспериментировать в политике уступок: посчитав, что договориться с южными славянами невозможно, он начал вести переговоры с лидерами Румынской национальной партии, чтобы ослабить влияние независимой Румынии на румын, населяющих соседнюю с ней Трансильванию, которая издавна считалась надежным союзником Венгрии. Однако пропасть между максимумом уступок, на которые он мог пойти, и минимумом, который румыны считали для себя приемлемым, оказалась непреодолимой.

Такова была международная ситуация на Балканах, когда состоялся роковой визит в Сараево племянника императора, эрцгерцога Франца Фердинанда. После самоубийства в 1889 г. сына императора, эрцгерцога Рудольфа, Франц Фердинанд считался прямым наследником австрийского престола. Визит и совмещенные с ним военные учения в Боснии были рассчитанной демонстрацией силы империи на Балканах. Причем дата, выбранная для проведения военного парада в боснийской столице, могла показаться оскорбительной для национальных чувств сербов: 28 июня исполнялась годовщина битвы с турками на Косовом поле в 1389 г., поражение в которой привело к падению средневекового сербского государства. К тому же было широко известно, что наследник является заклятым противником венгерской гегемонии в восточной части империи, что он носится с планами заменить дуалистический принцип политической организации либо «триализмом» (подняв Хорватию до статуса Венгрии), либо, по совету румынского лидера Аурела Поповича, централизованной федерацией Великая Австрия. Насильственное устранение наследника представлялось желательным руководству военной разведки Белграда, которое не менее усердно, чем австрийский генеральный штаб, подталкивало ситуацию к войне. Покушение должно было подогреть националистические чувства сербов и предотвратить реформу в империи Габсбургов, чтобы не пропал интерес южных славян к союзу с Сербией. Заговор, нити которого тянулись из Белграда, оказался результативным: 28 июня 1914 г. Франц Фердинанд и его супруга были застрелены в Сараеве. Убийцей оказался Гаврило Принцип — боснийский серб, учившийся в Белграде. Дни мира, в последнее время все более и более безрадостного, теперь были буквально сочтены. Война стала неизбежной.

Прогресс, благополучие и цветы

распада

В этом разделе речь пойдет о развитии материальной культуры, о некоторых особенностях общественного устройства и социальной структуры Венгрии, а также об отдельных достижениях ее культуры как в народном творчестве, так и в сфере высокого искусства эпохи дуализма, особенно в годы, получившие название fin-de-siècle.[31] В данном случае я отошел от своего основного, «интегрального» метода подачи исторических материалов не только потому, что этот период чрезвычайно сложен и из-за своей многогранности и тематической насыщенности с трудом вплетается в ткань цельного рассказа о политической истории страны, которой был посвящен весь предыдущий раздел, — мне важно здесь акцентировать целый ряд явлений. Во-первых, этот период был отмечен величайшим, несомненным и почти не вызывающим никаких «но» успехом в области экономики, довольно редким явлением в истории Венгрии. Далее, большая часть архитектурных сооружений, определяющих внешний облик рукотворного пейзажа страны (в основном столичного, но не только), также была создана энергией этого Gründerzeit, «времени основателей», наследие которого и сейчас, столетие спустя, еще дает о себе знать в части наших мнений и оценок, в образе жизни, в наших увеселениях и способах времяпрепровождения. Наконец, fin-de-siècle создал до сих пор волнующую нас сокровищницу искусства модерна, вырастив многих творцов, чьи имена в течение всего XX в. для всех пяти континентов были синонимами «венгерского гения».

На законодательной базе 1848 г. и политической — Компромисса 1867 г. Венгрия в процессе несколько запоздавшей промышленной революции из слаборазвитой аграрной страны превратилась в относительно быстро развивающееся аграрно-промышленное государство. Сельское хозяйство и в этот период оставалось основным сектором венгерской экономики, однако промышленность или, скорее, несколько ее отраслей и сфер предпринимательства обнаружили тенденцию к ускоренному темпу развития. Ежегодный прирост валового производства (по различным оценкам, колебавшийся в пределах от 2,4 до 3,7 %) соответствовал среднеевропейским показателям и даже слегка их превосходил (уступая другим запоздавшим с промышленной революцией государствам, таким, как страны Скандинавии или Германия, идя в ногу с Россией и бывшими флагманами индустриализации — Британией, Бельгией или Нидерландами, но значительно опережая Южную Европу и Балканские государства). В период с 1867 по 1914 г. ВВП венгерской экономики вырос как минимум в три раза, а возможно, даже в пять. В промышленности, где в 1910 г. было занято 18 % всех работников и которая приносила около четверти общего национального дохода, ежегодный прирост производства составлял 4,5–6 %, тогда как в сельском хозяйстве с его 62 % всех трудовых ресурсов и 44 % национального дохода, прирост производства колебался между 1,7 и 2,2 %. Одновременно по показателю национального дохода на душу населения — самому универсальному индикатору уровня экономического развития — Венгрия занимала ведущие позиции лишь среди европейских стран третьей категории, достигнув 40–50 % от английского и скандинавского уровня и 80 % от показателей Италии и Австрии. По доходу на душу населения Венгрия опережала только самые слаборазвитые страны Южной, Восточной и Юго-Восточной Европы. Несмотря на внушительные перемены, картина того, как быстро Венгрия догоняет передовые в экономическом отношении европейские страны, была таким же миражем, как и видение о возрождении Венгрии в качестве великой державы.

Сельское хозяйство все еще оставалось главным сектором венгерской экономики, а процесс механизации, происходивший в это время на селе, придал ему могучий стимул ускоренного развития. Самым наглядным свидетельством перемен стало повсеместное использование молотилок, сначала паровых, а затем и с двигателями внутреннего сгорания. Благодаря тракторам легче стало пахать землю, особенно большие поля крупных и средних хозяйств. В результате этих преобразований, а также вследствие участия с 1880-х гг. государства в процессе технологической модернизации сельского хозяйства выращивание зерновых, по-прежнему основных культур венгерского растениеводства, сохранило свою конкурентоспособность после серии кризисов, вызванных ввозом в Европу с 1870-х гг. дешевого заморского зерна. Среди прочих нововведений, способствовавших росту сельскохозяйственного производства, была и мелиорация земель. В результате осушения болот доля потенциально пахотной земли, остававшейся необработанной, сократилась за этот период с 25 до 8 %. Современная система севооборота, заменившая трехпольную технологию, научный контроль над семенным материалом и его селекция, внедрение практики использования химических удобрений — все это способствовало росту производительности труда на селе: урожай кукурузы, пшеницы и ржи увеличился в 2–3 раза, а производство картофеля и сахарной свеклы — во много раз больше. По урожайности зерновых Венгрия опередила Францию, не говоря уже о своих ближайших соседях или странах Южной Европы, хотя в Дании или в Бельгии урожаи были в 1,5–2 раза выше. Удалось сохранить и производство вина, несмотря на то, что с середины 1880-х гг. до конца XIX в. филлоксера уничтожила более половины всех виноградников. Помимо таких традиционных районов виноделия, как Токай или Виллань, были разбиты новые виноградники на песчаных землях между Дунаем и Тисой. В этот же период продукция венгерского овощеводства и садоводства, например, паприка из Сегеда, лук из Мако или абрикосы из Кечкемета, начала пользоваться спросом даже за границей. Разительно изменилось и животноводство, переведенное на интенсивные методы хозяйствования. Поголовье крупного рогатого скота и свиней не просто стабильно росло год от года, но и менялось по своему составу: серые длиннорогие венгерские коровы, сотнями тысяч голов перегонявшиеся в начале новой истории на Запад, были почти вытеснены пятнистой симментальской породой, высоко ценившейся за качество молока. Традиционная венгерская порода свиней также уступила свое место более производительной балканской породе. Около четырехсот частных и четыре больших государственных конезавода занимались выращиванием скакунов, способных выигрывать самые престижные скачки, как, например, легендарный Кинчем, не проигравший ни одного из 54 забегов в 1876–79 гг. и удостоившийся позднее скульптурного изображения.

Несомненный натиск перемен в экономике села резко контрастировал с непоколебимой статикой общественных отношений в сельской местности, где дворянская иерархия столь прочно удерживала свои позиции, что социологи и историки заявляли о сформировавшейся в Венгрии «двойной социальной структуре», стратифицированной не только по горизонтали в соответствии с материальным и общественным положением индивида, но и предельно четко разделяемой по вертикали на «традиционные» (в основном сельские) и «современные» (в основном городские) социальные слои. Самой острой проблемой венгерской экономики, равно как и самым явным анахронизмом в венгерском обществе, оставался слишком глубокий контраст между владельцами огромных «латифундий» и массой крестьянства, сидящего на своих полосках или клочках земли. Подобного контраста не знала никакая другая страна, за исключением Румынии. Чуть более 2 тыс. венгерских магнатов, владевших каждый по более 1,5 тыс. акров (из них менее 200 владели собственностью, превышавшей 15 тыс. акров, а одному только князю Морицу Эстерхази принадлежало 700 тыс. акров), в совокупности распоряжались почти одной четвертью всех пахотных земель, тогда как сотни тысяч крестьянских семей буквально прозябали в нищете на наделах в несколько акров и были лишены возможности что-либо изменить и модернизировать. Крупные землевладельцы, успешно продвигавшие капитализацию сельского хозяйства, все более наращивали свое экономическое могущество и социальный престиж, что соответственно способствовало сохранению политического веса и системы ценностей традиционной элиты.

На вершине социальной лестницы находилась титулованная знать: бароны, графы и князья, число которых возросло до 800 человек вследствие раздачи титулов парвеню. Четыре пятых всех членов верхней палаты парламента, 15 % всех депутатов нижней, десять из шестнадцати премьер-министров и каждый третий рядовой министр за полувековой период существования австро-венгерской монархии были выходцами из этого сословия. С началом процесса экономического развития и модернизации их громкие имена во все большем количестве стали также появляться в списках правления банков и промышленных компаний. В целом, они казались отдельной кастой, живущей замкнутой жизнью в своих дворцах и особняках, окруженные слугами, гувернерами и частными учителями, они состояли в недоступном для простых смертных клубе «Национальное казино» и выезжали в свет на различные торжества, вечерние приемы, на охоту, скачки или игру в теннис. Нельзя сказать, чтобы они представляли собой совершенно однородный класс: по образу жизни и социальным стандартам магнаты-иностранцы и «наднациональная» знать (семьи вроде Шёнборнов, Паллавичини или Одешалчи) разительно отличались от исконных задунайских родов (таких, как Сечени или Каройи), благоговевших перед национальными традициями, и еще более от относительно небогатых, но политически очень активных семейств из Трансильвании (Телеки, Бетлены, Банфи и др.). Существовали определенные различия и между самыми богатыми и средней руки местными магнатами: первые одевались и делали покупки преимущественно в Париже, выезжая на отдых в Канны или Ниццу, тогда как вторые удовлетворялись модными магазинами и салонами Будапешта или Вены, отдыхая на Адриатическом побережье или на горных курортах с минеральными источниками в Верхней Венгрии. Они внешне почти ничем не отличались от остальной массы крупных землевладельцев и зажиточных помещиков, между ними не существовало непреодолимых барьеров, тогда как скупившие почти пятую часть всех земельных угодий разбогатевшие буржуа обычно были не вхожи в круг родовой знати. Внизу социальной лестницы находились безземельные сельские труженики (сезонные работники, сборщики урожая, батраки), которые вместе с членами своих семей составляли примерно четверть всего населения Венгрии, и малоземельные крестьяне, чьи наделы едва обеспечивали им средства существования. Ни те ни другие фактически не принадлежали ни к старым, традиционным, ни к новым, буржуазным, слоям общества. Однако это были многочисленные социальные группы: малоземельное крестьянство составляло почти треть от всех земледельцев, которые, в свою очередь, были самой крупной социальной стратой венгерского общества (38 %). Из них только ничтожно малая доля владела участками, превышавшими по площади 50 акров, и, следовательно, была способна воспользоваться плодами аграрного бума, характеризующего этот период. И хотя все малоземельные крестьяне и сельский пролетариат жили в великой нужде и отсталости, работая по 14–16 часов в день с весны до осени, а зимы проводя без дела, они вовсе не были монолитным общественным классом. Малоземельный крестьянин, вынужденный изворачиваться и всячески подрабатывать себе на жизнь, все-таки был «сам себе хозяином». У него обычно была лошадь или корова, он мог жить в кирпичном доме с черепичной крышей, а не в крытой соломой мазанке. Сельский пролетарий, напротив, в лучшем случае жил в бедной хате и имел 1–2 свиньи, а самые бедные — батраки, составлявшие большинство, обитали в убогих лачугах, похожих на бараки или стойла, причем часто в одной комнате проживала не одна семья. Общим для этих социальных категорий было разве что чувство безнадежности, неверие в возможность улучшения своего положения.

Даже система образования, которая в этот период, пережив серьезную трансформацию, стала одним из самых эффективных рычагов прогресса, не могла стимулировать социальной мобильности у «простолюдинов» (если обратиться к точному и впечатляющему социографическому анализу их жизни, сделанному писателем Дьюлой Ийешем). Я уже приводил данные, иллюстрирующие эффект, произведенный в системе начального образования законом 1868 г. о народной школе. Если взять следующую ступень — среднюю школу классического типа, то к 1914 г. она была представлена втрое большим (свыше 210) числом учебных заведений. В Будапеште открылся технический университет, новые гуманитарные университеты появились в Коложваре, Пожони и Дебрецене. Число студентов, обучавшихся в высших учебных заведениях, выросло с менее 1 тыс. человек до 17 тыс. Количественный рост сопровождался также повышением уровня образования. Академическая свобода, создание специализированных колледжей и другие нововведения имели результатом повышение несколько провинциальных стандартов высшего образования в Венгрии, тогда как превосходное оборудование, профессиональная подготовка и педагогический опыт преподавателей средних школ и гимназий способствовали появлению поразительных личных научных достижений венгерских ученых. Именно в таких общеобразовательных заведениях учились на рубеже веков шесть из всех восьми венгерских лауреатов Нобелевской премии (включая Альберта Сент-Дьёрдьи и Эугена Вигнера), а также композиторы Бела Барток и Золтан Кодай, социологи Карой (Карл) Манхейм и Карой Полани, философ Дьёрдь Лукач, математик Янош Нейман, физик Лео Силард (Сцилард) и кинорежиссер Шандор (Александр) Корда.

Но никто из этих светил и знаменитостей, как и большинство других людей, сумевших получить высшее или хотя бы среднее образование, не были выходцами из сельской бедноты. Дети простолюдинов составляли всего-навсего 2 % учеников средней школы и 1 % студентов университетов. Сходные диспропорции типичны и для ситуации с национальными меньшинствами (для 85 % университетских студентов венгерский был родным, точнее, первым языком). Этнические меньшинства по историческим причинам, освещавшимся в предыдущих главах, как раз и составляли низший слой сельской социальной иерархии. Нет ничего удивительного в том, что именно они, в первую очередь, словаки и русины, были самыми многочисленными группами среди двух миллионов венгерских граждан, которые за четверть века до начала Первой мировой войны предпочли из-за полной беспросветности эмигрировать — в основном в США и Канаду. Полтора миллиона эмигрантов (только одна треть из них были этническими мадьярами) никогда не вернулись. Они селились кучно, колониями, в новых больших городах или в пригородах индустриальных центров — Кливленда, Питтсбурга или Детройта — и становились горняками или заводскими рабочими. Они упрямо пытались сохранить признаки своей этнической принадлежности, но практически никогда не осуществляли первоначальной цели — скопить денег, вернуться в Венгрию и купить там землю.

Между социальными полюсами, представленными с одной стороны богатыми, влиятельными, сильными магнатами и с другой — нуждающимися, униженными батраками, находились средние слои, которые по составу заметно различались даже в «традиционном» сегменте дуалистической общественной структуры. Я уже говорил о зажиточных крестьянах, часть которых сумела существенно приумножить свое состояние, а остальные добились упорным трудом относительно обеспеченной жизни. Однако, сколь бы ни было спорным такое утверждение, специфику венгерского общества эпохи дуализма составляли не эти страты и прослойки, а так называемый «благородный» или «исторический» средний класс. В него входили несколько тысяч дворянских семей из «бывших» — тех, кто сумел сохранить хотя бы часть своих земель, достаточную для статуса землевладельца, а также сотни тысяч других дворян, потерявших всю или почти всю свою землю и превращенных в класс административной интеллигенции — служащих государственных учреждений, церковных организаций или управляющих в имениях магнатов. Поставляя почти половину депутатов парламента и три четверти с лишним занятых на ключевых постах в администрациях комитатов, мелкое дворянство доминировало в означенный период на венгерской политической сцене. Это обстоятельство отражает его высокую общественно-политическую активность и осознание своей исторической роли. Кроме всего прочего, представители этого сословия обладали еще, как правило, чувством патриотизма, нравственными устоями, понятиями о чести и хорошими манерами. Конечно, эти достоинства могли при определенных обстоятельствах принимать искаженные формы, оборачиваясь серьезными недостатками: снобизмом, высокомерием, национальной спесью, барской склонностью к безделью и легкомыслием. Сохранилось множество исторических анекдотов, которые хоть и в гротескной форме, но точно характеризуют городскую жизнь обедневшего дворянства, заполненную праздным времяпрепровождением, карточной игрой и крупными проигрышами, невыплаченными долгами и безудержным разгулом под надрывно-сладостные цыганские мелодии.

Ясно, что представители старого, традиционного венгерского общества не сразу, не полностью и с великим трудом приспосабливались к капитализму, который все равно, помимо их воли и желания, нагрянул в Венгрию эпохи дуализма, решительно и энергично изменив до неузнаваемости облик страны. Условия Венгрии не позволили начать здесь сразу крупномасштабную индустриализацию, поэтому пришлось концентрировать силы и внимание на создании современной кредитно-банковской системы, на транспорте и других видах коммуникации, на отраслях промышленности, непосредственно обслуживающих сельское хозяйство, и добыче полезных ископаемых. Очевидные успехи в этих областях, поддержанные отдельными выдающимися достижениями в иных сферах предпринимательства и отраслях индустрии, привели к образованию отдельного слоя крупной буржуазии, респектабельного современного среднего класса и к расцвету городской культуры.

Что касается хронического дефицита кредитных средств, о котором некогда сетовал Сечени, то он определенным образом остался в прошлом. Более того, хотя политика венгерских кредитных организаций в основном определялась австрийскими и французскими концернами, доля иностранных инвестиций в них к концу рассматриваемого периода упала до 25 %. В 1867 г. общее число кредитных институтов едва ли превышало одну сотню, а к 1913 г. их было уже почти 6 тыс. За этот же период сумма основного и привлеченного капитала в них выросла с 17 млн. до 6,6 млрд. крон. Прогресс в транспорте и средствах связи был не менее поразительным. Общая протяженность железных дорог, немногим превышавшая 2,2 тыс. км. в 1867 г., к 1890 г. выросла в пять раз, а затем до 1913 г. еще удвоилась, составив, в целом, 22 тыс. км. По насыщенности территории страны железными дорогами Венгрия опередила Италию и сравнялась с Австрией; по соответствующим показателю на душу населения Венгрия уступала только Франции. Кроме того, венгерская железная дорога превосходно функционировала. На почтовом дилижансе из Вены в Буду можно было добраться примерно за тридцать часов, тогда как «Восточный экспресс» доставлял пассажиров из одной столицы в другую менее, чем за пять часов. К 1900 г. более 92 % всего грузооборота страны совершалось по железной дороге, всего 1 % — на гужевом транспорте (остальное пароходами) при том, что объем грузов тоже во много раз увеличился. Первая телеграфная связь была установлена в Венгрии в 1847 г. Длина линий телеграфного сообщения к 1867 г. достигла 17 тыс. км, а в 1914 г. она уже составляла 170 тыс. км. Телефонное сообщение в Венгрии было создано Тивадаром Пушкашем, построившим в Будапеште в 1881 г. телефонную станцию. Через тридцать лет только в столице насчитывалось уже 20 тыс. телефонных аппаратов.

Как уже отмечалось, тенденции экономического развития, проявившиеся в период неоабсолютизма, продолжились и в последующие годы: венгерская индустрия отражала общее состояние экономики страны, а потому ведущей отраслью оставалась перерабатывающая пищевая промышленность, в которой было занято 15 % всех наемных работников, производивших 40 % от общего объема венгерской промышленной продукции, хотя в начале XX в. эта доля стала несколько уменьшаться в связи в развитием тяжелой промышленности. Поскольку зерно оставалось главной культурой венгерского сельского хозяйства, сохранялась и ведущая роль мукомольного производства. Будапешт одно время даже был мукомольной столицей мира, пока на рубеже веков его не обошел по производству муки Миннеаполис. Мукомольные комбинаты Будапешта славились своей мукой не только благодаря высокому качеству зерна из южных регионов — Бачки и Баната, но также из-за своего превосходного оборудования, создававшегося такими замечательными инженерами-новаторами, как Андраш Мехварт с завода Ганца. Другими быстро развивавшимися отраслями пищевой промышленности стали производство сахара и пивоварение. С этого времени нация любителей вина стала активно приобщаться к культуре потребления пива.

Что касается других отраслей промышленности, то Венгрии пришлось преодолевать отрицательные последствия создания общей таможенной зоны — ей трудно было конкурировать с куда более развитой промышленностью Австрии и Богемии. Однако венгерское правительство — особенно с 1880-х гг. — стало проводить грамотную политику поддержки собственной промышленности путем предоставления беспроцентных займов, налоговых льгот и субсидий, которые к 1913 г. в сумме составили 10 млн. корон в год. В результате, если во время Компромисса 1867 г. Венгрия имела 170 акционерных обществ и несколько сотен частных предприятий с общим числом менее 100 тыс. работников, то к 1914 г. в стране функционировали уже 5,5 тыс. заводов и фабрик, на которых трудились существенно более полумиллиона человек, а совокупная мощность машин выросла в сто раз: с 9 до 900 тыс. л.с. Текстильная промышленность, которая в классической британской модели, да и в некоторых других странах сыграла роль основного стимула индустриализации, в Венгрии оставалась отраслью малозначительной, неспособной тягаться с австрийскими и чешскими конкурентами. С другой стороны, горнодобывающая и металлургическая промышленность крепла довольно быстро, становясь базой для весьма сложных видов машиностроения, которое, по большому счету, ни в чем не уступало машиностроению других габсбургских провинций и являлось передовым даже по общеевропейским меркам. Самый престижный в отрасли машиностроительный завод Ганца играл роль экспериментальной мастерской для венгерских изобретателей. Имя Мехварта мы уже упоминали. Другой молодой инженер этого завода, Кальман Кандо, между 1896 и 1898 г. построил первый электровоз (впервые использован в Италии). Первым венгерским специалистом по двигателям внутреннего сгорания был Донат Банки, который в 1891 г. на заводе Ганца сконструировал турбину, носящую его имя, и карбюратор (вместе с Яношем Чонкой). К 1914 г. более тысячи автомобилей уже вздымали пыль на дорогах Венгрии. Наконец, в таких современных отраслях промышленности, как химия и электротехника, Венгрия находилась на самом переднем крае научно-технического прогресса. Инженеры-электрики все того же завода Ганца (Микша Дери, Отто Блати и Карой Зиперновски) в 1885 г. изобрели и запатентовали трансформатор.

Промышленная революция в Венгрии во второй половине XIX в. имела и своих «командиров», и своих «рядовых». В числе первых было до тысячи видных предпринимателей, принадлежавших к высшим слоям крупной буржуазии. Но даже в этом классе имелось примерно 150 семейств, которые определенно выделялись на общем фоне. Они были тесно связаны между собой деловыми и родственными отношениями, постоянно подчеркивали собственную значимость и исключительность, не уступая в этом представителям высшей аристократии. Кланы Дрехеров и Хаггенмахеров заложили основы венгерского пивоварения, а Хатвань-Дойчи создали сахарную промышленность. Гольдбергеры были владельцами огромного текстильного комплекса. Жигмонд Корнфельд управлял Венгерским кредитным банком. Героями самых великих историй успеха, пожалуй, стали Ференц Корин, сын бедного раввина, ставший во главе Шалготарьянской горнодобывающей компании, а также Манфред Вайс, чья скромная фабрика консервов преобразовалась в крупнейший военный завод Австро-Венгрии.

Фамилии тех, кто оказался и в самых верхних, и в средних слоях венгерской буржуазии, конечно же, говорят сами за себя. Частично это были потомки старых немецких патрициев, испокон веков проживавших в вольных городах королевства. Другие представляли недавних иммигрантов из Австрии, Германии или Швейцарии. Немало среди них было и евреев, составлявших значительную часть населения Будапешта (почти четверть его жителей). Именно данное обстоятельство послужило основанием для прозвища «Юдапешт», которое венгерская столица получила среди сторонников христианского социалиста Карла Луэгера — мэра Вены и известного антисемита. Аналогично дело обстояло и в сфере свободных профессий, представители которых исчислялись сотнями тысяч и считались принадлежавшими к среднему классу. В ряде специальностей (например, среди юристов и врачей) евреи составляли почти половину всех работавших. Они легко ассимилировались на всех социальных уровнях. Крупные банкиры и промышленники сконцентрировали в своих руках экономическую силу, с которой была сопоставима только власть родовой знати, и тоже стали получать дворянские титулы, соответственно стал расти и их политический вес. То же можно сказать о влиянии среднего класса, представительство которого с наступлением нового века резко возросло и в парламенте, и в правительственных учреждениях. И все-таки в обществе продолжали сохраняться мягкие, но несомненные формы социальной сегрегации. Аристократы и буржуазия посещали не одни и те же казино, клубы и кофейни. Если первые имели свои загородные дома на северном берегу озера Балатон, то вторые — на южном. Евреи, христиане пользовались одинаковой свободой в экономике, культуре, общественной жизни и политике, общались между собой на равных, соблюдая законы вежливости, жили бок о бок, друг подле друга, но все же не вместе.

Растущая динамика венгерской промышленности определяла и характер внешней торговли, ее структуру и объемы в стоимостном выражении, стабильно увеличивавшиеся на 3 % в год, принося до 45 % ВВП (и всего 25 %, если исключить торговый оборот с другими территориями империи Габсбургов, с которыми Венгрия составляла единое таможенное пространство). К 1910 г. экспорт промышленных товаров сравнялся с экспортом сельскохозяйственной продукции, хотя половина промышленных товаров являлась продукцией пищевой перерабатывающей промышленности, а 60 % импорта продолжало поступать в виде готовой промышленной продукции. Внутренняя торговля, в значительной мере, сохраняла традиционные, проверенные формы базаров, а также еженедельных, сезонных или общенациональных ярмарок, хотя к рубежу веков начинают появляться и более современные типы коммерческого товарообмена. В Будапеште имелось пять огромных крытых рынков, а в 1911 г. распахнул перед покупателями двери большой «Парижский универмаг». Коммерческие предприятия, как и промышленные, на территории Венгрии распределялись очень неравномерно. 28 % всех индустриальных рабочих проживало в пролетарских районах столицы, число жителей которой не превышало 5 % населения страны. Ни в каком другом крупном венгерском городе не было столь разветвленной сети специализированных магазинов. Специфической формой розничной торговли в Венгрии оставалась продуктовая или промтоварная лавка.

Процесс урбанизации, которым в Венгрии, как и повсюду, сопровождалась индустриализация, происходил неравномерно, в соответствии с динамикой роста капитала. Быстрее венгерских в тот период росли только отдельные города Америки. Население Венгрии (без Хорватии) за эпоху дуализма увеличилось на треть: с 13,5 млн. до более 18 млн., причем население городов с числом жителей более 10 тыс. удвоилось и достигло 4,5 млн. человек, а население Будапешта выросло с 270 тыс. до 880 тыс. (или более 1 млн., если считать пригороды), т. е. дало трехкратный прирост. Кроме столицы только Сегед превысил отметку в 100 тыс. жителей. Даже в Будапеште перед началом войны половина домов еще были одноэтажными (в Вене таких домов оставалось в соотношении 1:10, а в Берлине — 1:20). С другой стороны, очень многие областные административные центры и крупные транспортные узлы также стали обнаруживать приметы наступления эпохи индустриализации (Дьёр, Кашша, Надьварад, Темешвар, Коложвар, Сегед, Фиуме), как и некоторые из бывших ярмарочных поселков (Дебрецен, Кечкемет, Кишкунфеледьхаза, Сабадка). Признаки их урбанизации в разных пропорциях включали: лес заводских и фабричных труб на окраинах и коробки многоквартирных домов в самих населенных пунктах; мощеные улицы, по крайней мере, в центрах городов, где быстро и хаотично строились новые общественные здания (городские мэрии, суды, банки, почтамты, средние и высшие учебные заведения); широкую «главную» улицу с галантерейными магазинами и иногда даже с линией трамвайного сообщения между центром и вокзалом; целые районы с канализацией, водопроводом и линиями электропередач; функционирование местной прессы, которую часто представляли ведущие литераторы страны, а также постоянных театральных трупп, призванных обслуживать эстетические потребности буржуа и местного среднего класса. Контрастов было много, и они бросались в глаза: за шикарными фасадами центральных районов прятались пыльные проезды и переулки, по которым можно было проехать разве что на телегах и которые в основном были застроены частными домами сельского типа, причем во многих дворах содержались домашние животные и птица. В зависимости от критерия расчета, от одной четверти до трети населения Венгрии накануне Первой мировой войны проживало в городах и поселках городского типа, большинство которых были сонными и скучными «большими деревнями», если судить по современным меркам или столичным стандартам. Но в то время они казались благословенными центрами цивилизации, кипящими энергией среди примитивной и застывшей в беспросветности жизни деревень и ферм.

Но Будапешт был поистине неповторим. Нигде во всей Венгрии так уверенно не заявляли о себе ритмы и современная тональность жизни большого города. В значительной мере, его поразительно быстрый рост обусловливался возрождением национального самосознания: после подписания Компромисса 1867 г. идея создания не уступающей Вене достойной столицы нации овладела умами венгерских патриотов. Благодаря усилиям городских властей и нескольких выдающихся мэров вроде Иштвана Барчи, поддержанных к тому же правительством Венгрии, а также активности состоятельных жителей, любящих свой город и гордящихся им, Будапешт стал настоящей метрополией. Массивные сооружения и общественные здания, построенные в первые десятилетия после объединения в один город Пешта, Буды и Обуды (1873), составляют ныне самую впечатляющую часть городского ландшафта. Через Дунай перекинулись новые мосты, соединенные с бульварами и системами проспектов и улиц, растекающихся между кварталами огромных многоквартирных доходных домов, великолепными общественными зданиями и пышными особняками крупной буржуазии (строительство их привело к уничтожению в центре Пешта многих прекрасных памятников архитектуры эпохи классицизма). К 1914 г. одна десятая часть столичного пролетариата, или более 50 тыс. человек, за довольно скромную плату проживала в современных многоквартирных домах, построенных при поддержке правительства страны или городских властей (при этом менее удачливые по-прежнему ютились в жалких трущобах). Большинство столичных улиц с 1856 г. имело газовое освещение, однако с 1873 г. оно стало заменяться электрическим. Городской транспорт в столице с 1887 по 1914 г. пережил свою революцию, во время которой было построено 120 км трамвайных путей. Подземные водопроводные коммуникации и система канализации ничем не уступали аналогичным инженерным сооружениям любого из городов мира к западу от Будапешта. В венгерской столице также была построена первая в Европе подземная электрическая железная дорога, открытая в 1896 г. и соединившая центр города с выставкой, посвященной тысячелетию Венгрии, и комплексом сооружений на нынешней площади Героев, включая мемориал тысячелетия и Музей изящных искусств. Юбилейный год символического тысячелетия стал датой, к которой была привязана почти вся бурная строительная деятельность, развернутая в столице в конце XIX в. В 1890-х гг. были обновлены собор Св. Матьяша и Королевский замок, построен Рыбацкий бастион в Буде. На левом берегу, в Пеште, к 1902 г. было завершено строительство здания Парламента, а также самой крупной в Европе по размерам сооружения фондовой биржи (1905). Эти здания, а, по сути, и весь современный Будапешт возводились в стиле эклектичного историзма, расцветшего в Венгрии в работах Миклоша Ибла, Фридьеша Шулека, Имре Штейндла, Алайоша Хаусманна, Игнаца Алпара и других выдающихся архитекторов. Однако несколько кварталов многоквартирных домов, а также здания типа отеля «Геллерт» или Дворца Грешэма несут на себе несомненную печать стиля модерн, с которым экспериментировали многие архитекторы, в частности Эдён Лехнер, стремясь обогатить его типично венгерским национальным орнаментом. Эти эксперименты привели к появлению нескольких архитектурных памятников, вызвавших в свое время большие споры: зданий Музея прикладного искусства, Сберегательного банка, архитектурного ансамбля Будапештского зоопарка, созданного Кароем Коошем.

Город был уже не только местом или мастерской, где можно было работать, овладевать профессией, делать карьеру или хотя бы зарабатывать себе на жизнь, — он сам становился образом жизни, предоставляя широкие возможности для отдыха и культурных развлечений. В нем появилось много мест, где можно было собраться или встретиться, чтобы приятно провести время: кафе, клубы, театры, кинотеатры, спортивные клубы. Если говорить о последних, то их появление в конце XIX в. было связано с тем, что спорт, перестав быть исключительной привилегией господствующих классов, проник в массы. Прежде всего, это был футбол, завоевавший популярность с самого момента своего появления в Венгрии в начале 1890-х гг. Первый офици- альный футбольный матч в стране состоялся в 1897 г. По своим спортивным достижениям Венгрия занимала довольно высокое место в мире, завоевав уже на первых современных Олимпийских играх в 1896 г. одну золотую и несколько серебряных и бронзовых медалей.

Важным массовым развлечением, очень быстро завоевавшим популярность, стал просмотр кинофильмов. Первые ленты были завезены в страну в 1896 г., но уже тогда на кинопленку был снят визит императора Франца Иосифа в Будапешт в связи с празднованием тысячелетия страны. Через три года в столице был открыт первый стационарный кинотеатр. К 1914 г. их только в Будапеште было уже около ста и почти триста — по всей стране; в совокупности они вмещали десятки тысяч зрителей, с великим энтузиазмом смотревших комедии, учебные фильмы или экранизации романов и рассказов венгерских писателей. Корда и несколько других венгерских режиссеров, позднее ставших голливудскими знаменитостями, начинали свою карьеру на студии «Хунния», основанной в 1911 г. Многие из киносценариев были написаны выдающимися литераторами, которые также бесперебойно снабжали венгерские театры текстами пьес различной степени серьезности, специально рассчитанных на вкусы среднего класса. Теперь уже ни один город не мог обходиться без собственного театра. Самыми новыми и наиболее посещаемыми в столице были Театр комедии (ставший школой современного актерского мастерства в Венгрии и все еще работающий на Большом бульваре), Венгерский театр, Народный театр и Королевский театр. Актеры пользовались огромной популярностью и имели определенное общественное влияние — так, по просьбе прославленной примадонны Луизы Блахи, которую она пропела по окончании представления перед бисирующей публикой, император помиловал группу новобранцев, приговоренных к смерти за убийство жестокого офицера.

Однако настоящим «вторым домом» для горожанина, где он мог рассчитывать на приятную компанию и задушевную беседу, мог поиграть на бильярде, в шахматы или в карты, просто послушать международные или местные новости за чашкой кофе или стаканом воды, была кофейня. Многие люди едва ли не всю свою жизнь проводили в разговорах о политике, искусстве, литературе, о повседневности, листая газеты, журналы и даже энциклопедии в этих очень своеобразных общественных заведениях, которых в 1896 г. только в Будапеште насчитывалось более 600 и почти 1,4 тыс. — по стране. Вся подборка венгерской прессы, а также приличный выбор иностранных газет всегда наличествовали в таких престижных кафе, как «Центральное», «Ллойд», «Фиуме», «Японское», или же в лучшем из лучших — «Нью-Йорке», открытом в 1894 г. Поразительно, что эти кафе были не столько заведениями общественного питания, сколько центрами, торговавшими периодикой, и главное — центрами обмена информацией. Так, вся редакция «А хет» («Неделя») — самого влиятельного литературного еженедельника вплоть до появления журнала «Нюгат» («Запад») — обычно работала в кафе «Центральное».

Периодическая печать также пережила бум, подобный взрыву: к 1914 г. число издаваемых газет и журналов достигло почти 2 тыс. наименований с общим тиражом свыше четверти миллиона экземпляров. Помимо давно существовавших политических ежедневных газет, появилась желтая пресса, которая и одержала верх. Самая известная из бульварных газет — «Аз эшт» («Вечер»), издававшаяся с 1910 г., вскоре завоевала 200-тысячную читательскую аудиторию, тогда как «Пешти хирлап» («Пештский вестник») имел всего 40 тыс. читателей. Популярные культурно-развлекательные еженедельники вроде «Толнаи вилаглапья» («Весь мир Тольнаи») выходили тиражом в 100 тыс. экземпляров, как и многие сатирические газеты. Напротив, литературный еженедельник «Нюгат», сделавший эпоху в венгерской художественной литературе (в нем работали крупные прогрессивные писатели), издавался тиражом всего в 3 тыс. экземпляров, чуть большим по сравнению с другими добротными профессиональными журналами, выходившими тогда почти по всем основным специальностям. Издательское дело, в целом, развивалось очень стремительно: общее число публикаций в 1899 г. составило 5665 наименований, т. е. в два раза больше всего выпущенного за десятилетие — с 1850 по 1859 г. включительно. Можно не сомневаться, самым популярным чтением оставались альманахи — ежегодно выходившие сборники, состоявшие из различного рода полезных, практических материалов и развлекательных историй. Регулярно читавшая литературная аудитория, по-видимому, составляла не менее 100 тыс. человек, хотя дешевые издания венгерских классиков, таких, как Йокаи или Арань, выходили тиражами в 200 тыс. экземпляров, т. е. по массовости сопоставимыми с современными бестселлерами. Типовой тираж современной классики, скажем Толстого или Дюма, составлял от 10 до 30 тыс. экземпляров. Последней цифрой определялся тираж и новых многотомных энциклопедий Паллаша и Реваи — иными словами, один из десяти выпускников средней школы покупал экземпляр издания такого рода.

В живописи и скульптуре, в музыке и литературе эпоха дуализма также стала переходным периодом. Национальный романтизм продолжал вдохновлять венгерских живописцев, композиторов и писателей вплоть до начала 1890-х гг., пока его яркая палитра не стала более приглушенной в передаче сложного мироощущения людей fin-de-siècle, в котором свободно сочетались восхищение современностью и усталость или разочарование в ней, отрицание прошлого и тоска по нему, острое предвосхищение будущего и тщетные поиски прекрасного и утешения в мире декаданса. Могучие исторические полотна и портреты кисти Виктора Мадараса, Берталана Секея, Мора Тана и Дьюлы Бенцура, непосредственно взывавшие к чувству национальной гордости, пользовались авторитетом и после подписания Компромисса 1867 г. Однако самым знаменитым художником этого периода был Михай Мункачи, некоторые произведения которого еще сохраняли налет романтической театральности, однако во многих других его работах — в жанровых полотнах, в картинах на исторический или религиозный сюжет — его потрясающее мастерство создавало ощущение реальности изображения, в значительной мере, предвосхитившей натурализм конца столетия. Тогда же, в 1860–1870-х гг., молодой художник Пал Синьеи-Мерше взялся за эксперименты с живописной техникой, совершенно не известной за пределами круга французских импрессионистов, добиваясь передачи эффектов, производимых игрой светотени и цвета. Разочарованный холодным приемом, с каким публика встретила его ранние шедевры, он удалился в свое поместье, где и обитал вплоть до 1890-х гг., пока не присоединился к международной колонии более молодых художников в Надьбанье. Эта группа венгерских импрессионистов вошла в историю живописи в основном благодаря творчеству Кароя Ференци. Помимо импрессионизма, модернисты в Венгрии культивировали также натурализм, характерный для художников из Сольнока, например, для Ласло Меднянского. Прерафаэлиты облюбовали для себя местечко Гёдёллё на окраине Будапешта. Несколько выдающихся мастеров представляли и течение ар-нуво — прежде всего, это Йожеф Риппл-Ронаи, приехавший в Венгрию в начале XX в. из Парижа, где получил воспитание и образование. В начале века модернизм постепенно обретал официальное признание, особенно когда Синьеи стал директором будапештского Колледжа изящных искусств (хотя полотна старых мастеров по-прежнему раскупались несравненно лучше). Выделилась из общей массы новаторов и небольшая группа авангардистов. Наконец, в Венгрии в это время работали два чрезвычайно одаренных художника, творчество которых совершенно не поддается классификации, — это Тивадар Чонтвари Костка и Лайош Гулачи, создававшие на полотнах свою собственную, экспрессивно-фантастическую реальность. По технике письма Чонтвари в чем-то даже предвосхитил сюрреализм.

В отличие от художественных выставок, посещавшихся в общем-то ограниченным кругом любителей живописи, музыка, по крайней мере, в некоторых ее жанрах и формах, имела куда большую аудиторию. И даже если трудно говорить о популярности произведений Вагнера, с которыми его тесть Ференц Лист все же пытался познакомить венгерское общество, то творчество самого Листа, активно работавшего вплоть до середины 1880-х гг., оставалось любимым. В сочинениях Листа часто и широко использовались напевы чардаша, благодаря чему народная музыка стала восприниматься как неотъемлемая часть профессиональной авторской. Традиции романтической музыкальной культуры сохранялись и в первые годы XX в., обретая современное звучание в творчестве Енё Хубаи или же великолепного Эрнё Дохнани. Академия музыки, Оперный театр (в котором работало немало превосходных дирижеров и среди них, хотя и недолго, сам Густав Малер) и Филармоническое общество сделали очень много для воспитания музыкального вкуса у образованной аудитории, однако широкие массы были увлечены несколько иной — легкой музыкой. Особенно любимым в народе жанром стала оперетта, пользовавшаяся чрезвычайным успехом у зрителя из средних классов общества. Сначала самыми популярными в Венгрии были оперетты Иоганна Штрауса и других иностранных композиторов, однако на рубеже веков постановки венгерских оперетт тоже стали собирать полные залы. К тому времени, как венгерский композитор Ференц Легар, живший в Вене, начал в 1905 г. триумфальное шествие по континенту со своей «Веселой вдовой», Енё Хуской уже была создана оперетта, имевшая специфический будапештский колорит. «Примадонна/романтический герой/счастливый конец/легко запоминающиеся, сентиментальные мелодии» — таков был, казалось, незамысловатый рецепт изготовления этой музыкальной продукции. Тем не менее, подлинные мастера ухитрялись и на этом материале проявлять свое воображение и талант интерпретации, как это получилось, в частности, у Имре Кальмана в оперетте «Королева чардаша» («Сильва») — непревзойденном, по мнению ряда ценителей, достижении в этом жанре из всего, созданного на рубеже веков. Чрезвычайно популярная музыкальная версия «Витязя Яноша» Петёфи, созданная композитором Понграцем Качёхом, представляет несколько иной жанр популярного музыкального театра — мюзикл, где также сочетаются диалоги, песни и танцы, но темы и образы в основном заимствованы из сентиментальной пасторали, идеализирующей картины сельской жизни. В музыкальном отношении мюзиклы напрямую связаны с «цыганской» традицией, которой свойственны резкие переходы от меланхолии и грусти к радости и безудержному веселью. В них находили выражение довольно простые, но очень сильные и глубокие чувства, а музыканты имели возможность во всем блеске показать свое виртуозное владение скрипкой. Одному из величайших мастеров игры на этом инструменте Пиште Данко был даже поставлен от благодарных современников памятник в родном городе скрипача Сегеде — до сих пор единственный в мире памятник в честь цыгана.

Отход от старой романтической школы, в традициях которой воспитывались с детства, а также неприятие моды на псевдофольклор, столь широко распространенный в то время, побудили двух чрезвычайно одаренных музыкантов — Белу Бартока и Золтана Кодая, хорошо знакомых с новейшими течениями в западной музыке, избрать для себя совершенно иной путь. С 1906 г. они предприняли целый ряд экспедиций, собирая подлинно народные песни. Эти песни, основанные на пентатонике, имели очень мало общего с теми подделками, что выдавались за настоящий фольк. Композиторы записали тысячи напевов и мелодий песен и танцев не только мадьярского происхождения, но и те, что были распространены среди словаков и румын, проживавших в Карпатском бассейне, тщательно при этом изучая их этнографический фон. Как композитор Кодай был очень тесно связан с фольклором: его концерт для струнного квартета (1908) или соната для виолончели и фортепьяно (1911) напрямую воспроизводят мир секейских баллад. Барток тоже испытал глубокое влияние фольклора, но при этом в его творчестве определенно нашла отражение революция, совершенная в эту эпоху музыкой авангарда: опера «Замок герцога Синяя Борода», соната для фортепьяно «Allegro barbaro», музыка к балетам «Деревянный принц», «Чудесный мандарин». И Барток, и Кодай стали членами Академии музыки, однако в научных и политических консервативных кругах их не жаловали. Оперу Бартока отказывались ставить в Будапеште, обоим им так и не удалось создать новое музыкальное общество, и лишь значительно позднее их творчество было признано основополагающим для современной музыкальной культуры Венгрии.

Любой краткий очерк истории венгерской литературы эпохи дуализма должен бы начинаться с автора либретто для оперетты Штрауса «Цыганский барон» — Мора Йокаи, «великого рассказчика» и одного из последних гигантов «мартовской молодежи» 1848 г. Он был самым известным и самым читаемым венгерским писателем своего времени как в стране, так и за ее пределами. Сто томов его собрания сочинений (202 произведения), опубликованных в 1894–98 гг., знакомят читателя со всеми периодами истории Венгрии: турецкое иго; война за независимость под предводительством Ракоци; период, отмеченный стремлением Габсбургов создать единую централизованную империю; «эпоха реформ» и революция 1848 г.; а также ускоренное общественное и промышленное развитие страны во второй половине XIX в. Понятно, что героическая и патриотическая тематика привлекала особое внимание талантливого писателя-романтика, хотя его чрезмерный оптимизм, вера в гармонию и торжество гуманизма уже начинали восприниматься как некий самообман на фоне быстрых и грозных перемен в окружающем мире. Историческая тематика привлекала также одного из более молодых авторов — Гезу Гардони. В романах, рассказах и пьесах Ференца Херцега речь в основном идет о современном автору среднепоместном дворянстве: его герои часто бывают легкомысленны, ветрены, даже безответственны, но они все равно вызывают чувство искренней симпатии как подлинные представители венгерской нации, носители ее идей и ценностей. Самым талантливым учеником Йокаи, мастером сюжета и вставных новелл-анекдотов стал Калман Миксат. Подобно Йокаи и Херцегу, он в течение нескольких десятилетий был депутатом парламента, однако личный опыт участия в политической жизни страны имел следствием ярко выраженное критическое отношение писателя к правящей элите: образы некогда могущественных и уважаемых аристократов (герои, обладающие неоспоримо цельными натурами у Йокаи и приобретшие черты благородной богемы под пером Херцега) в поздних его произведениях становятся коррумпированными политиками или откровенными охотниками за приданым, изображаемыми со все более горькой иронией.

Критические ноты появляются и в повествованиях о деревенской жизни, всегда бывшей в национально-романтической литературной традиции символом чистоты и гармонии с природой. Не лишенные социологизма романы и рассказы Ференца Моры и других писателей обращают внимание читателя на процессы глубокого социального расслоения в сельском населении и на повсеместную нищету большей части венгерского крестьянства. Особенной правдивостью и художественной глубиной отличается реалистическая, даже натуралистическая проза Жигмонда Морица, повествующая о беспросветной жизни деревенской бедноты, полностью изверившейся и готовой в беспрестанной борьбе за землю даже на подлость, о равнодушии к неудачникам со стороны тех, кто сумел хоть немного над ними приподняться. Городская жизнь, т. е. существование в основном средних классов, также обрела своих бардов, воспевавших ее с глубокой симпатией или же весьма критически. Шандор Броди, прирожденный бунтарь, в подражание Золя создавал натуралистическую прозу, которая раздражала вкусы «христианско-венгерской», добропорядочной публики, равно как и филистерского нового среднего класса. Енё Хелтаи эпатировал консервативного читателя своими легкими, фривольными рассказами о повседневной жизни артистов мюзик-холла, журналистов, танцовщиц кабаре и прочей богемы, собиравшейся в театрах и кафе. Однако самым знаменитым представителем этой городской прозы стал романист и драматург Ференц Молнар. Его картинам жизни современного города почти не свойственны иконоборчество и излишний пафос, а его ирония остроумна и сдержанна. Он мастерски владеет искусством изображения характеров и непревзойденной в его время сценической пластикой, благодаря чему его пьесы с успехом шли и на Бродвее. На редкость универсальным писателем, хорошо знавшим и жизнь большого города, и быт провинциальных маленьких городков, умевшим рассказать обо всем на свете с удивительным очарованием и мастерством, был Дьюла Круди.

Писатели рубежа веков часто буквально просыпались знаменитыми после публикации во влиятельном литературном журнале, а затем в своем творчестве старались не опускаться ниже достигнутого художественного уровня. Первым из важных литературных журналов был «Будапешта семле» («Будапештское обозрение»), основанный в 1873 г. и неотделимый от имени самого выдающегося критика этого периода Пала Дюлаи. Другим традиционно ориентированным литературно-художественным журналом считался «Уй идёк» («Новые времена», выходил с 1895 г.), издававшийся Херцегом, тогда как Броди, Круди и многие другие писатели, имевшие отношение к модернизму, обрели свою славу на страницах «А хет» (выходил с 1890 г.). Однако по-настоящему выразителем настроений общества того времени стал литературный журнал «Нюгат», издававшийся с 1908 г. Он явился преемником журнала «А хет», взяв себе его авторов и подвергаясь аналогичным обвинениям в космополитизме, декадентстве, в отсутствии «венгерского духа» и художественной глубины. Журнал этот сумел объединить наиболее талантливых писателей, чутко воспринимавших не только венгерскую литературную традицию, но и новейшие западные художественные и литературные тенденции. В числе прозаиков, сплотившихся вокруг «Нюгата», были уже упоминавшиеся Мориц и Круди, а также Фридеш Каринти — очень крупный сатирик и философ. Замечательная, изысканная проза и поэзия Дежё Костолани пронизаны эстетикой импрессионизма, тогда как в сложных поэтических формах Михая Бабича традиции Араня гармонично сочетаются с современными западными стандартами. Литературный круг «Нюгата» разделял самые передовые тенденции в развитии общественной и художественной мысли того времени, однако литературный авангард, связанный с именем Лайоша Кашшака, так и остался ему чужд. Интеллектуальные и духовные искания писателей, сотрудничавших с «Нюгатом», были ближе к деятельности публицистов уже упоминавшегося «Хусадик сазад» или же к «воскресному кругу» молодых философов и социологов, таких, как Лукач, Манхейм и Полани.

Однако настоящей художественной вершиной, возвышавшейся над всеми упомянутыми литераторами, чье творчество явилось квинтэссенцией венгерского модернизма, стал поэт Эндре Ади. Не будь проблемы языкового барьера, он стал бы в мировой культуре XX в. не меньшим корифеем, чем Барток. Его поэтическое слово олицетворяет собой и универсальный эталон модернизма в целом, и его специфически венгерский вариант, в котором творец пророчески предчувствует трагическую судьбу своей страны, ее ближайшее будущее. Потомок обедневшего дворянского рода из Парциума, Эндре Ади стал душой и сердцем журнала «Нюгат», объединившего всю радикально-демократическую интеллигенцию. Его сложная поэтическая символика помогала раскрывать не только мир чувств, передавая все оттенки любовных переживаний, но и безжалостно обличать «венгерскую неразвитость», порожденную его же собственным, давно замкнувшимся в себялюбии и деградирующим классом. Его «новые песни нового века», напоминающие поэзию Бодлера и Верлена и наследующие дух неистовых проповедников протестантизма и обездоленных «разбойников» Тёкели и Ракоци, объявляли войну дворянскому консервативному провинциализму и призывали все прогрессивные силы общества, независимо от социального или этнического происхождения, объединиться в борьбе за национальное обновление.

В Венгрии было не так уж много людей, отчетливо видевших всю глубину дилемм, противоречий и опасностей, с которыми пришлось столкнуться стране накануне Первой мировой войны. Это обстоятельство идеологически раскалывало венгерское общество, поляризуя его. Один из полюсов был связан, прежде всего, с именем Эндре Ади, который с характерной для него проницательностью точно указал своего антагониста — Иштвана Тису. Несчастливым летом 1914 г. «безумец из Геста», как Ади назвал премьер-министра, используя название его имения, колебался в течение двух недель, прежде, чем санкционировать решения, с неизбежностью ведущие к войне, которая, уничтожив историческую Венгрию, имела такие последствия, каких не предвидел и не желал ни один из венгерских критиков довоенной ситуации в стране.

Венгрия в большой войне

В венских политических и военных кругах убийство Франца Фердинанда рассматривалось в основном в качестве блестящей возможности рассчитаться с Сербией и восстановить престиж империи. Германский император Вильгельм II и его генералы, считая вооруженное столкновение между Центральными державами и Антантой неизбежным, настаивали на необходимости начать битву прежде, чем окончательно улетучится с таким трудом достигнутое немецкое военное превосходство, и оказывали серьезное давление на правительство, возглавляемое Тисой, весьма обеспокоенным перспективой румынского наступления и планами территориальной аннексии как на Балканах, так и в иных регионах, вынашиваемыми воинственным начальником австро-венгерского Генштаба Конрадом фон Хётцендорфом и рядом других политических деятелей в Вене и Будапеште. Значительные территориальные приобретения, по убеждению Тисы, вновь нарушат этнический баланс сил в пользу национальных меньшинств и поставят под угрозу возможность развития Австро-Венгрии как федеративного государства. Он предпочитал дипломатические способы решения проблем, пока не пришел к убеждению, что Румыния воевать не станет и что новые массы славянского населения не вольются в состав империи. И хотя не было полной уверенности в том, что в сараевском убийстве замешано сербское правительство, 23 июля 1914 г. в Белград была отправлена нота, в которой среди прочих жестких заявлений содержалось ультимативное требование официально осудить политическое движение, выступавшее за создание единого сербского государства — Большой Сербии, а также требование обеспечить австро-венгерским службам все полномочия для беспрепятственного проведения следственных мероприятий по изучению обстоятельств покушения на сербской территории. Вскоре выяснилось, что великие державы, входившие в противостоящий политический лагерь, также были не прочь повоевать. Два дня спустя Сербия отвергла объявленный ей ультиматум не по причине собственной невиновности, а потому, что этого хотели поддерживавшие ее союзники из Антанты. Лидеры держав поняли, что пришло время действовать, — тот самый мировой пожар, неизбежность которого предчувствовали все, кто хоть сколь-нибудь интересовался политикой или же мало-мальски разбирался в ней, вот-вот должен был разгореться. 28 июля 1914 г. Австро-Венгрия объявила Сербии войну. В течение последующих двух недель огонь вооруженного конфликта распространился почти по всему Европейскому континенту, раздуваемый взаимными союзническими обязательствами государств, националистическим угаром и мечтами о завоеваниях.

В Венгрии, как и повсюду, первой реакцией на начало войны стал взрыв патриотического энтузиазма. В парламенте, работа которого была временно приостановлена и возобновлена лишь в ноябре, лидер оппозиционной правительству Партии независимости граф Михай Каройи сам заявлял о несвоевременности любых политических споров при данных обстоятельствах, надеясь на демократические уступки в обмен на готовность поддерживать военные усилия властей. Аналогичная мотивировка предопределяла также деятельность непарламентской Социал-демократической партии. Воюющему правительству Венгрии поначалу не доставляли особых хлопот даже этнические меньшинства, лидеры которых либо заявили о своей лояльности, либо, как немногие из них, эмигрировали за границу. Солдатам, отправлявшимся на фронт, устраивали торжественные, радостные проводы, полагая, что они быстро, еще до того, как, по заявлению германского императора Вильгельма II, «с деревьев успеет облететь листва», вернутся с победой.

Однако Центральным державам не удалось реализовать свои стратегические замыслы. Германия не сумела полностью подавить Францию в блицкриге и поэтому не могла в полном объеме оказывать военную поддержку Австро-Венгрии, необходимую для разгрома Сербии и сдерживания русского наступления. Россия же очень быстро провела мобилизацию, и империя Габсбургов оказалась воюющей одновременно на двух фронтах. И хотя Белград был оккупирован в декабре 1914 г., русская армия представляла непосредственную угрозу территории Венгрии. Из общего числа потерь Австро-Венгрии в этой войне (1,8 млн. солдат) более половины погибли, умерли от ран или попали в плен в течение первых, начальных стадий боевых действий на фронтах Галиции и Сербии.

К 1915 г. боевые действия приняли затяжной позиционный характер, типичный для Первой мировой войны. Основными воюющими силами стали пехота, закрепившаяся в окопах и траншеях и вооруженная пулеметами, и артиллерия, ведущая массированные обстрелы позиций противника. Установилось определенное военное равновесие сил, и дипломатия, на которую поначалу не обращали никакого внимания, стала обретать все возрастающее значение. Что касается работы по привлечению новых союзников, то и тут сражавшиеся стороны имели примерный паритет, а военные результаты Центральных держав выглядели даже несколько внушительнее вплоть до самого апреля 1917 г., когда на стороне Антанты в войну вступили вооруженные силы США. Турция, рассчитывая отомстить России за потери, понесенные в конце прошлого столетия, а также Болгария, мечтавшая о захвате почти всех Балкан, присоединились к Центральным державам соответственно осенью 1914 г. и в 1915 г., благодаря чему Австро-Венгерской империи удалось наконец разбить Сербию. К этому времени армия империи сумела немного оправиться от потерь, понесенных ею в начале войны, и с помощью немцев добиться определенных военных успехов в сражениях против своих бывших формальных союзников, которые перешли на сторону Антанты. Одним из таких союзников была Италия, которой по тайному лондонскому соглашению от апреля 1915 г. были обещаны территории в Южном Тироле, на побережье Адриатики и в Северной Африке и которая в соответствии с этим соглашением в мае объявила войну коалиции Центральных держав. Летом 1916 г. на восточном фронте началось мощное русское наступление, а в августе по только что заключенному с Антантой договору Румыния вторглась в пределы Трансильвании. Отважно и решительно сражаясь на склонах Альп и вдоль русла реки Изонцо, австро-венгерские войска к ноябрю 1917 г. разгромили в районе Капоретто две итальянские армии. Румынское наступление захлебнулось в течение нескольких недель, и в декабре 1916 г. австро-венгерские войска вошли в Бухарест.

Параллельно с боевыми действиями на фронтах была развернута также полномасштабная дипломатическая война. Западные союзники не жалели сил на ведение пропаганды в тылу империи, стараясь воздействовать на проживавшие в Австро-Венгрии этнические меньшинства. Помимо этого, они предоставляли убежище различным национальным комитетам эмигрантов, стимулируя их подрывную деятельность, направленную на расчленение империи и создание на ее месте «национальных» государств. Так, 1 мая 1915 г. в Лондоне было объявлено об учреждении там Югославского комитета, возглавлявшегося хорватскими политиками Франо Супило и Анте Трумбичем. Программа этого комитета включала задачу объединения Сербии со всеми южными славянами, проживающими на соседних землях, в единое федеративное государство (тогда как сербские лидеры будущее этого региона связывали с образованием единого централизованного государства, управляемого из Белграда). Лидеры чешской эмиграции в Париже — Томаш Масарик и Эдуард Бенеш — ратовали за создание чехословацкого государства, которое включало бы в себя часть территории Карпат и Украины, чтобы этим анклавом разделить немцев и венгров. Румыны, претендовавшие не только на Трансильванию, но и на другие территории к востоку от Тисы, появились на политической сцене относительно поздно, учредив свой комитет национального единства в Париже лишь в последние недели войны.

В течение практически всей войны страны Антанты поддерживали непомерные требования национальных комитетов главным образом в тактическом плане, и вплоть до весны 1918 г. ими рассматривались различные варианты «развала Австро-Венгрии», как было заявлено в широко известном памфлете Масарика и Бенеша, написанном в 1916 г. Они предпочитали (подобно представителям чехов, украинцев и южных славян на сессии австрийского парламента в мае 1917 г.) реорганизацию империи на федеративных началах с предоставлением очень широкой автономии всем народам и национальностям, пока не стало очевидно, что Германия оказывает на Австро-Венгрию слишком сильное политическое влияние и поэтому сепаратные переговоры с империей не имеют смысла. Лидеры Антанты убедили себя в том, что Австро-Венгрия не сможет долее играть традиционную для нее роль противовеса в балансе сил на Европейском континенте. И лишь тогда параграф 10 знаменитой декларации американского президента Вудро Вильсона «Четырнадцать пунктов» от 8 января 1918 г. («народам Австро-Венгрии должна быть предоставлена максимальная возможность автономного развития») стал восприниматься как основа для создания новых государств. Кроме того, Конгресс угнетенных народов, собравшийся в Риме в апреле 1918 г., признал справедливость требований государственной независимости со стороны представителей чехов, словаков и южных славян и наделил их национальные комитеты статусом правительств воюющих государств. Это несколько ослабило позиции Центральных держав в период между выходом из войны России по Брест-Литовскому мирному договору, подписанному 3 марта 1918 г., и прибытием летом 1918 г. на западный фронт американских войск — как раз тогда, когда баланс сил временно, казалось бы, склонился в пользу Германии и ее союзников.

В действительности вся многонациональная империя Габсбургов, включая Венгрию, к этому времени находилась на грани полного истощения сил. Ее экономические и военные ресурсы со времени первых неудач на восточном фронте были в постоянном изнуряющем напряжении, которое со временем начало подрывать боевой дух даже у гражданского населения. За четыре года Венгрия отправила на фронт около трети из 9 млн. солдат, мобилизованных империей; только раненых ее было 1,4 млн. — в той же пропорции от общего их числа; из более 1 млн. убитых и 2 млн. попавших в плен на ее долю выпала соответственно половина или около того. Чем дольше продолжалась война, тем более мрачными становились солдатские письма с фронта. К 1917 г. в армии участились дезертирство, невыполнение приказов и даже бунты.

Из дома солдаты получали письма, в которых рассказывалось о том, что не хватает еды, что растет инфляция, что власть прибегает к реквизиции скота и имущества, вводит карточную систему, что буйным цветом расцветает черный рынок и начинаются всеобщие волнения. Недостаток рабочей силы, вызванный массовой мобилизацией, едва ли мог быть компенсирован трудом женщин и военнопленных. На фоне общего сокращения производства сбор зерновых упал к 1918 г. вдвое. Тот факт, что 900 самых крупных промышленных предприятий к концу войны были взяты под контроль со стороны военного ведомства, явно не способствовал росту производства промышленной продукции, хотя с задачей ее распределения в пользу военной машины контролирующие органы справлялись вполне успешно. Отсутствие кормильцев тяжело сказалось на жизни практически каждой семьи. Особенно трудным было положение тех, кто жил на фиксированные доходы или на жалованье, реальная покупательная способность которого уменьшилась от половины до двух третей от ее довоенного уровня. Все более и более многочисленные вдовы, сироты и инвалиды едва сводили концы с концами. Возрастала и социальная напряженность — простые люди видели, что богатые, выступавшие с множеством гуманитарных инициатив, сами разве что перестали ездить на курорты и регулярно покупать дорогие вещи. Голодные марши, нападения на казенные амбары и усиленная агитация со стороны социалистов-аграриев стали обычными явлениями в жизни венгерского села, тогда как в городах в шесть раз возросла численность профсоюзов, и всеобщая июньская забастовка в 1918 г., в которой приняло участие более полумиллиона человек, охватила все крупные города Венгрии. К этому времени силы и средства полиции, жандармерии и цензуры оказались бессильны сдерживать рост пацифистских настроений и требований социальных и политических реформ.

К началу 1916 г., когда стали совершенно очевидны свидетельства глубокого разочарования на фронте и в тылу, наметились перемены как в общественном мнении, так и в политике. Большинство в проправительственной партии, ведомой Тисой, настаивало на продолжении войны до победного конца, что объяснялось не только легендарным упрямством премьер-министра, лично ответственного за развязывание войны, но и пониманием последствий, с которыми Венгрии непременно придется столкнуться в случае ее поражения в войне, вне зависимости от выбранного партией перед этим политического курса. Умеренная оппозиция, возглавляемая Андраши и Аппони, соглашалась, что войну следует продолжать, сохраняя верность союзническим обязательствам, но при этом считала, что для достижения внутренней консолидации в обществе правительству следует прибегать не к репрессиям, а к хорошо продуманной политике реформ и улучшений. Наконец, отделившаяся от Партии независимости группа сепаратистов под руководством обретавшего все большую популярность Каройи в тесном сотрудничестве с образовавшими единый избирательный блок непарламентским союзом радикальных демократов, возглавляемым Яси, Социал-демократической партией, христианскими социалистами и Буржуазно-демократической партией выступала с требованием всеобщего избирательного права и с лозунгом «Мир без аннексий!».

Пока был жив старый император, это представлялось нереальным. Однако 21 ноября 1916 г. Франц Иосиф скончался в возрасте 86 лет, и сменивший его на троне Карл IV осознавал необходимость мягкой политикой уступок несколько сбить волну недовольства, явным образом захлестнувшую общество. Он дал добро на ведение тайных переговоров между Каройи и представителями Антанты и даже инициировал собственные переговоры. В мае 1917 г. он решился отправить в отставку Тису. Однако сменившие премьера Мориц Эстерхази, а затем Векерле, в третий раз возглавивший кабинет министров Венгрии, не провели сколь-либо серьезной реформы избирательной системы, а о земельной реформе, столь настойчиво требуемой оппозицией, вообще предпочли забыть. Что касается дипломатической инициативы, то Австро-Венгрия не могла выполнить основное требование Антанты — полностью разорвать отношения с Германией — не только по причине нерешительности и слабохарактерности Карла IV, но, главным образом, потому, что премьер-министр Франции Клемансо, сделав достоянием гласности предложение Габсбурга, создал ситуацию, в которой Карлу IV пришлось оправдываться перед Берлином и укреплять связи с Германией.

В условиях растущего общественного недовольства Векерле в течение 1918 г. несколько раз подавал прошения об отставке, однако император и его советники отказывались пойти на риск и предложить власть оппозиции во главе с Каройи. Целый год страна жила под постоянной угрозой новых забастовок и мятежей. Масла в огонь подливали и солдаты, постепенно возвращавшиеся из русского плена — многие с большевистскими симпатиями. Несмотря на все это бурление в тылу, военное положение Центральных держав представлялось прочным вплоть до самых последних месяцев войны. Излишне говорить, что впечатление это было обманчивым: австро-венгерским войскам удалось глубоко вклиниться в территорию противника, и, казалось бы, они достигли своей цели. Однако последнее крупное немецкое наступление на западном направлении было остановлено в августе 1918 г. Войска Антанты повсеместно, в частности и на Балканах, перешли в контрнаступление, и стало ясно, что Австро-Венгрия не может удержать своих позиций. Комментируя неминуемую сдачу Болгарии, министр иностранных дел империи Иштван Бурян на общем Совете министров 28 сентября 1918 г. был предельно краток и категоричен: «Это конец войны».

2 октября 1918 г. правительство империи обратилось к Антанте с просьбой о перемирии и начале переговоров на основе «Четырнадцати пунктов» Вильсона. Однако правительство постигло глубокое разочарование, поскольку в ответ ему было заявлено, что, признав законность требований чехов со словаками и южных славян, Вильсон не считает себя вправе вести переговоры о предоставлении этим народам автономии в рамках сохраняемой империи. К этому времени в монархии уже начался хаотический процесс распада на куски. Отчаянная попытка Карла остановить эту лавину объявлением о федерализации общественного устройства Австрии (в указе ничего не говорилось о венгерской половине империи) провалилась. К середине октября все народности создали свои национальные советы, которые провозгласили их независимость с официального согласия стран Антанты. 11 октября о создании своего государства заявили поляки, между 28 и 31 октября то же самое сделали чехи, словаки, хорваты и русины. 20 ноября было провозглашено создание независимого государства Румыния. Вслед за этим учредительная ассамблея в Вене объявила Австрию суверенным независимым государством. На фронте итальянцы устроили разлагающейся армии не существующего более государства кровавую месть, предприняв 23 октября наступление в долине Пьяве, воспоминание о котором вызывало содрогание у целого поколения. 3 ноября в Падуе было наконец подписано перемирие с Италией.

К этому времени рухнувшее здание старой империи изменило до неузнаваемости облик самой Венгрии. Однако это был процесс, относящийся уже к другой главе венгерской истории. Как ни парадоксально, но окончательный распад геополитического единства, которое называлось «историческим Королевством Венгрия», — распад, вызвавший страшные потрясения в стране, сумевшей, тем не менее, их вынести и даже пережить, сохранив по крайней мере, часть своих экономических ресурсов, политического влияния и, самое главное, способность к объективной самооценке, — дал ей возможность начать все сначала. Ситуация позволяла надеяться, что общество сумеет тщательно пересмотреть и перестроить эти свои закосневшие социальные и политические структуры, частично ответственные за трагедию распада. История страны и даже шире — мирового развития — должна была подтвердить способность венгерского общества реализовать свой потенциал демократических преобразований.

VII. На пути к самоопределению

(1918–45)

Первая мировая война официально закончилась 11 ноября 1918 г., когда в Компьене был подписан мирный договор между Антантой и Германией. Однако вооруженные стычки прекратились не сразу, особенно в районах венгерских границ, где новые национальные образования стремились подкрепить силой оружия свои территориальные претензии. Они торопились завоевать земли, чтобы узаконить новые приобретения по факту решением победителей, которые 12 января 1919 г. собрались в Париже с целью восстановить порядок в Европе, да и во всем мире. Именно неспособность, а, по сути, невозможность справиться с этой ситуацией смела с политической арены Венгрии пацифистов и демократов, пришедших к власти в конце войны. Страна, таким образом, лишилась своего первого в XX в. шанса встать на путь демократического развития. Ее демократические начинания закончились сначала красным, а затем и белым террором. Дефекты и недостатки послевоенного переустройства, продиктованные союзниками, обусловили установление в Венгрии консервативного режима, который подпитывался националистическими и ревизионистскими тенденциями в обществе.

Война и, в определенной мере, даже послевоенное мирное урегулирование, несомненно, сыграли роль катализаторов, ускорявших процессы, начавшиеся в мировой истории с побед Американской и Французской революций, нанеся смертельный удар по многонациональным империям Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы. Пришло время торжествующего национализма, претендующего на роль оплота свободы и демократии. Очень немногие люди, по вполне понятным причинам, оплакивали падение династий Гогенцоллернов, Габсбургов, Романовых и султанов Османской империи. Можно не сомневаться, что западные союзники, победившие в войне и продиктовавшие свои условия мира, руководствовались отнюдь не только идеалами национального самоопределения для порабощенных народов, но скорее чисто политическими соображениями. Стремясь сохранить баланс сил, но без Австро-Венгрии, они рассчитывали, что этнические меньшинства, избавленные от имперского гнета, автоматически станут формироваться в виде либерально-демократических государств, а эти новые государства, находясь в cordon sanitaire[32] между Германией и Советской Россией, сумеют сыграть традиционную для Габсбургов роль противовеса в системе европейского баланса сил.

Оба этих ожидания оказались глубоко ошибочными. За исключением Чехословакии, все новые государства почти ничего общего не имели с демократией, не говоря уже о том, что послевоенное устройство не смогло снять всю межнациональную напряженность в странах региона и даже способствовало появлению новых этнических проблем и противоречий. Социально-экономическая отсталость подогревала националистические настроения в массах, мешая объединению или сотрудничеству стран, потенциально к нему готовых, и предопределяя их слабость, особенно в сравнении с могучими державами, оставшимися в проигрыше после окончания войны. Среди проигравших, помимо Германии, Австрии и Венгрии, оказались также Италия — с ощущением «украденной» у нее победы, поскольку часть ее требований так и осталась неудовлетворенной, — и Советская Россия, понесшая крупные территориальные потери и начисто обойденная вниманием со стороны организаторов мирной конференции. Более того, поведение самих миротворцев объективно представлялось далеко не безупречным. Хотя «Четырнадцать пунктов» Вильсона в принципе были ими приняты в качестве ориентира, фактически они стремились к наказанию проигравших, к тому, чтобы официально заклеймить их «военные преступления» в текстах договоров. Подобное лицемерие могло привести лишь к противоположному результату: вместо чувства вины осужденные испытывали негодование. Мирное урегулирование также не было свободно от тактики двойного стандарта. Преследуя собственные политические цели, победители открыто нарушали ими же провозглашаемые принципы. В итоге великие державы, присвоившие себе роль непререкаемых, но пристрастных судей, поделили народы Центральной Европы на «своих» и «чужих», произвольно награждая друзей и наказывая врагов.

Острота обиды проигравших, ощущаемая в первые годы мира, стала притупляться в относительно благоприятном климате 1920-х гг., что определенно способствовало консолидации общества. Политические и нравственные основания мирного устройства, прописанные на Парижской мирной конференции, оказались слишком непрочными, чтобы противостоять последствиям мирового экономического кризиса, разразившегося в 1929 г. Экономический изоляционизм порождал ксенофобию, национализм и политический экстремизм. Государства, выросшие на развалинах Австро-Венгрии, раздирались острыми внутренними противоречиями, грозившими процессом дальнейшего распада. Это порождало среду, весьма благоприятную для проникновения в регион нацистской Германии, которая дерзко и безнаказанно продолжала нарушать условия Версальского мирного договора. Она не только стала основным экономическим партнером для большинства стран Центральной и Юго-Восточной Европы. Когда был объявлен аншлюс, восторженные толпы горожан даже приветствовали кортеж Гитлера в Вене — с определенными оговорками или вообще безо всяких оговорок в политических кругах Венгрии он рассматривался в качестве союзника, заинтересованного в пересмотре парижских решений; он нашел поддержку и готовность к сотрудничеству среди социальных и этнических меньшинств не только в Румынии, но и в таких национальных агломератах, как Чехословакия и Югославия; воспользовавшись многочисленностью немецкоязычной диаспоры в Чехии, он захватил Чехословакию, проверив таким образом глубину состояния благодушия и беспечности, в котором пребывали западные державы, а ведь эта страна была самым любимым детищем миротворцев, собравшихся в Париже. Центральная Европа как понятие умозрительное и как реальный оперативный плацдарм играла определяющую роль в гитлеровских планах по завоеванию для немцев пресловутого Lebensraum,[33] в общих чертах намеченных Гитлером в «Майн кампф». Стремиться к достижению этой цели военным путем он начал сразу после раздела территории между Балтийским и Черным морями на сферы интересов Германии и СССР. Нацистская Германия и Советская Россия в качестве идейных антиподов выступали только в сфере идеологической терминологии. Их оценка условий парижских мирных договоренностей, в частности, была совершенно одинаковой.

Уменьшение исторически сложившейся территории Венгерского государства до его нынешних размеров пытались обосновать различными причинами. Одни по-прежнему были убеждены, что в этом виноваты противоборствовавшие национальные движения региона, вступившие в сговор с великими державами Запада, другие предсказывали подобный конец еще до начала краха, а затем поясняли, что таков был неизбежный результат действия центробежных сил. Большинство историков в наши дни согласилось бы с последней точкой зрения, признав при этом, что сам процесс был неразрывно связан с конкретными, достаточно случайными обстоятельствами войны и мира. И действительно, его итог потряс даже наиболее жестких критиков темных сторон довоенного режима в Венгрии и его национальной политики.

Для них шок оказался особенно глубоким потому, что в большинстве своем они были выходцами из политически прогрессивного лагеря, хорошо относившимися к западным либеральным демократиям, единственно ответственным за их собственную политическую гибель. Трагедия последствий Первой мировой войны и Трианонского мира обусловливалась не столько тем, что эти события несли на себе печать роковой неизбежности, сколько парадоксальным стечением обстоятельств, из-за чего сохраниться сумели как раз те самые силы, которые и привели страну к войне и были виновны в ее финале. Венгерское национальное самосознание было скроено по образцу, вполне соответствовавшему мироощущению граждан среднего по размерам государства с 20–30-миллионым населением, в котором мадьярский приоритет базировался не только на вульгарных принципах статистического большинства и расовой принадлежности, но и на исторических и политических достижениях нации. Такое самосознание испытало ужас ментальной клаустрофобии, когда его заставили втиснуться в узкие пределы маленькой страны, населенной всего 8 млн. граждан. Нацию охватили чувство ярости и жажда мести, спрессованные в лозунг: «Нет, нет, никогда!» И поскольку послевоенное мироустройство на континенте было явным образом далеко от совершенства, ни одна политическая сила, рассчитывавшая на успех в Венгрии в межвоенный период, не имела возможности появиться на общественной сцене, если в ее программе не содержалось требований по пересмотру условий мирных договоров. Этого требовали и консерваторы из старой политической элиты, господствовавшие в Венгрии в течение всего периода консолидации 1920-х гг., и крайне правые силы, чередовавшиеся у власти с консерваторами на протяжении 1930-х гг. и во время Второй мировой войны. По вполне понятным причинам Венгрия вновь вступила в войну в союзе с Германией и вновь потерпела сокрушительное поражение. Постфеодальные структуры, пережившие даже распад исторической Венгрии в конце Первой мировой войны и в трудные межвоенные десятилетия, когда, в общем, было не до них, после Второй мировой войны наконец-то канули в Лету вместе с правившим режимом. Но, как и прежде, совсем другие силы решали за венгров вопрос о замене этих структур.

Революции и расчленение: Венгрия в новой политической системе

Центральной Европы

Октябрь 1918 г. стал месяцем, наполненным драматическими событиями, происходившими в стенах венгерского парламента. Апофеозом этой драмы, пожалуй, стало заявление Иштвана Тисы, который считался главным виновником всех страданий, выпавших на долю страны за последние четыре года. «Я согласен со вчерашними словами графа Каройи, — сказал Тиса. — Эту войну мы проиграли». Он подразумевал речь, с которой лидер оппозиции выступил 16 октября, т. е. в тот самый день, когда Карл IV объявил о федерализации Австрии. Каройи также заявил, что Венгрия может проиграть не только войну, но и мир, если не предпримет необходимых политических шагов — одним из них должно было быть назначение нового правительства, приемлемого как для лидеров Антанты, так и для народных масс, настроение которых к этому времени заметно революционизировалось. В противном случае, считал Каройи, нет никаких шансов сохранить территориальную целостность страны и спасти ее от анархии.

И действительно, третий кабинет министров Векерле ушел в отставку 23 октября, и в ту же ночь Каройи заявил о формировании Венгерского национального совета из членов его собственной Партии независимости, Буржуазно-радикальной и Социал-демократической партий, а также из представителей различных групп столичной интеллигенции. Опубликованная Советом прокламация содержала двенадцать пунктов. Среди них декрет о немедленном сепаратном мире, декларация независимости Венгрии, требование о проведении подлинно демократических реформ и декрет о праве наций на самоопределение при сохранении территориальной целостности государства. Национальный совет в течение чуть более недели действовал в качестве альтернативного правительства, поскольку император, вопреки ожиданиям масс и политическому здравому смыслу, медлил с назначением Каройи. Затем он предпочел графа Яноша Хадика, сторонника Андраши-младшего, довольно популярного среди парламентской оппозиции политика, не имевшего, однако, собственной партии и реальной поддержки со стороны деморализованной армии. 28 октября массовая демонстрация протеста направилась из Пешта в Буду с требованием к личному представителю императора — эрцгерцогу Иосифу о назначении Каройи. Полиция застрелила троих демонстрантов. В течение двух последующих дней столицу захлестнули забастовки и демонстрации с отдельными спорадическими стычками между только что созданным Советом солдат и левыми социалистами, с одной стороны, и проправительственными войсками, с другой. Сам Каройи и Национальный совет призывали к сдержанности и терпению, несмотря на то, что 30 октября войска получили приказ атаковать их штаб-квартиру в гостинице «Астория». В итоге многие солдаты, дезертировавшие из армии, смешались с возбужденной толпой гражданских лиц, приветствовавшей Национальный совет на улицах Будапешта. Они захватывали общественные здания, железнодорожные вокзалы и телефонные станции. Астры, продававшиеся в День поминовения всех усопших, военные стали прикреплять вместо сорванных ими эмблем и нашивок, а гражданские — в петлицы на пиджаках. Поэтому день 31 октября, когда Каройи под крики ликующих масс получил назначение на должность премьер-министра, стал называться днем «революции астр». Она прошла почти бескровно, ценою жизни всего нескольких человек, среди которых символическое значение имела гибель Тисы, убитого в собственном доме группой солдат незадолго до того, как новое правительство в тот же день произнесло свою клятву.

Правительственная программа практически ничем не отличалась от прокламации из 12 пунктов, опубликованной неделей ранее. Кабинет министров Каройи состоял из представителей тех же сил, что и Национальный совет. Члены его собственной партии получили большинство министерских портфелей. И хотя падение дуалистической политической системы расчистило путь для демократических преобразований, тот факт, что многие общественные движения не были представлены в правительстве, говорил сам за себя. Действия властей были явным образом уже запоздалыми, и это очень существенно ограничивало их диапазон. Партии, вошедшие в Национальный совет, представляли малую часть дворянства и аристократии, определенные слои буржуазии, квалифицированный пролетариат и профсоюзы. Среди них не было тех, кто выражал интересы очень влиятельных общественных групп и классов, которые были готовы поддержать революцию со времени, когда обнаружились первые признаки кризиса дуализма, и вплоть до начала войны, а потом напрочь ее отвергли. Haute bourgeoisie,[34] а на деле все средние классы, принадлежавшие как к «христианским», так и к прочим либерально-демократическим движениям, охотно приветствовали бы и ослабление конкуренции со стороны австрийской столицы, и меры по ограничению влияния аристократии. Однако во время войны верхушка этих классов начала активно сотрудничать с оборонной промышленностью, что весьма сблизило ее представителей со старым режимом, а события в России окончательно отвратили их от мысли о революции, под каким бы соусом она ни подавалась. Равным образом те очень выгодные условия, которые были предложены Яси — министром национальностей в новом правительстве, — лидерам славянских и румынской национальных партий с целью привлечь их к работе в Венгерском национальном совете, вполне могли быть приняты в 1914 г., но не в 1918-м.

Несмотря на эти неблагоприятные обстоятельства, можно было еще надеяться, что грамотная и последовательная политика по отношению к национальностям в сочетании с хорошими отношениями, которые сложились у Каройи с политическими деятелями Антанты, могла спасти Венгрию от страшных последствий, уготованных ей тайными соглашениями с национальными комитетами славян и румын времен войны. Первые контакты не внушали особого оптимизма: казалось, западные союзники готовы удовлетворить требования своих партнеров в регионе даже в нарушение принципов, провозглашенных Вильсоном, и несмотря на все политические преобразования в самой Венгрии. И это при том, что словаков и румын уже нельзя было удержать в составе Венгрии, даже предложив им полную автономию. (Требования хорватов почти всеми венграми признавались справедливыми, тогда как претензии сербов они вообще не считали нужным обсуждать.)

Когда условия перемирия, согласованные в Падуе, не устроили командующего балканской французской армией генерала Франше д'Эспере и его войска, перейдя реку Сава, вторглись на венгерскую территорию, Каройи, надеясь, что эта мера носит исключительно временный характер и потом все более или менее образуется, был вынужден 13 ноября в Белграде подписать договор, по которому венгерские вооруженные силы должны были быть очень серьезно сокращены и отведены на линию Драва — Марош, а войскам Антанты предоставлялось право беспрепятственного прохода через территорию Венгрии.

Переговоры, которые в то же самое время Яси вел с румынскими лидерами, также закончились ничем. 20 ноября румыны объявили о своем отделении от Венгрии, а в конце месяца румынские войска подошли к демаркационной линии и даже местами пересекли ее, подойдя к Коложвару. Вслед за этим, на встрече в Дьюлафехерваре 1 декабря, Трансильвания объявила о своем присоединении к Королевству Румыния. Словацкий лидер Милан Ходжа был готов принять автономию как первый, предварительный шаг по решению вопроса до мирного урегулирования, но другие лидеры, в особенности чехи, выразили ему свое недоверие и добились от Антанты публикации меморандума в то время, как вдоль словацкой границы вновь начались вооруженные столкновения. В этом меморандуме союзники требовали, чтобы венгры отошли за демаркационную линию, которая впоследствии, собственно, и стала государственной границей Венгрии. Русины оказались единственным этническим меньшинством, которое приняло предложенные условия автономии, поскольку объединение всех украинских земель было маловероятным. Венгрия к тому времени, как 12 января 1919 г. в Париж съехались участники мирной конференции, потеряла более половины своей прежней территории и населения. Идея Яси о создании Дунайских Соединенных Штатов, изложенная им в пространной монографии, так и осталась в области мечтаний. С этого момента правительство Каройи нередко осуждали за то, что оно не сумело проявить большую решимость, в особенности в отношении румын. В действительности, однако, имевшиеся в распоряжении правительства вооруженные силы едва ли могли противостоять войскам противника. И, что еще важнее, сила и законность этого кабинета, в значительной мере, обусловливались предположительно хорошим отношением к нему со стороны политиков Антанты, и поэтому правительство продолжало цепляться за «вильсонизм» даже тогда, когда западные державы перестали считать себя обязанными соблюдать его принципы.

Многие полагали, что правительство Каройи провалилось, не сумев предотвратить самую страшную трагедию в национальной истории Венгрии со времен турецкого ига, и такое не могло не сказаться на его эффективности и в сфере внутренней политики. Надеясь поначалу, что новому правительству удастся сохранить прежние границы страны, а также законность, порядок и неприкосновенность собственности, старая политическая элита после отречения Карла IV смирилась с роспуском парламента, наделением Национального совета временными законодательными полномочиями и провозглашением 16 ноября Венгрии республикой. Ей также первое время импонировало, что революционеры почти не прибегали к насилию, по крайней мере, в крупных городских центрах. Однако вскоре, как только Каройи, не оправдав их надежд на удержание границ, принялся проводить социально-политические реформы, провозглашенные в его программе, элита стала переходить в оппозицию к его режиму. Дело не только в том, что премьер пытался сдержать свои обещания — реформы действительно были крайне необходимы стране, находившейся на грани социального взрыва. Венгрия все еще испытывала экономическую блокаду, введенную против нее Антантой. Экономические связи с Австрией оказались полностью разрушенными, а важнейшие в экономическом отношении районы на севере, востоке и юге Венгрии были оккупированы. Недостаток сырья вызвал хаос в сфере производства, тогда как миллионы граждан не имели самых элементарных, насущных средств к существованию в стране, которая все более и более наводнялась демобилизованными солдатами, вернувшимися военнопленными и беженцами из регионов, оказавшихся по ту сторону демаркационной линии. Горожане были уверены, что помещики и зажиточное крестьянство придерживают часть урожая. Землевладельцы действительно оставляли свои владения невозделанными, ожидая предстоявшей земельной реформы, которую все более и более нетерпеливо требовал сельский пролетариат.

Венгрия тогда, пожалуй, не имела политической силы, которая могла бы устроить всех: слишком бурным было время и чересчур противоречивыми общественные интересы и ожидания. Каройи и окружавшие его демократы, несомненно, обладали значительными талантами, которые вполне пригодились бы в мирное время и при стабильном общественном положении, но в ситуации экстремального лихолетья явным образом были бессильны. Земельная реформа, объявленная 15 февраля 1919 г., стала шагом, значение которого трудно переоценить, однако она никого не удовлетворила. Земельные владения, превышавшие 700 акров, должны были перераспределяться среди крестьян. Сельской бедноте этот максимум представлялся непомерно большим, а магнатам — неприемлемо маленьким. Социал-демократы выступили за запрещение всех крупных и средних частных земельных владений, они хотели передать их целиком под коллективные хозяйства, считая, что земельная собственность сделает крестьян «консервативными». Но у правительства все равно уже не оставалось времени на проведение реформы. В довольно демонстративной манере через неделю после выхода декрета перераспределили излишки собственного имения Каройи, и на этом все закончилось. Аналогичная судьба ожидала и широкую избирательную реформу, которая позволила бы получить право голоса половине взрослого населения страны (выше процент голосующих в то время был только в Скандинавии). Были определены сроки выборов в конституционное собрание, но правительство (с 11 января 1919 г. Каройи стал президентом, а премьер-министром был назначен Денеш Беринкеи) пало, не дотянув до этих выборов. Его не спасло и принятие прогрессивных социальных законов, предусматривавших выплату пособий по безработице, введение 8-часового рабочего дня, запрещение детского труда и расширение системы страхования. Они не дали быстро ощутимых результатов и не могли справиться с послевоенной депрессией и разочарованием, а лишь вызвали раздражение у господствовавших классов общества, где сохранялось напряжение, чреватое поляризацией политических сил. На сцене появились радикальные движения: как крайне правые, так и крайне левые.

К началу 1919 г. старая политическая элита уже начала оправляться от шока, вызванного обрушением здания дуалистической монархии, вновь обретая уверенность в собственных силах. Этому, в значительной мере, способствовало ее желание противостоять некомпетентности правительства Каройи, которая в ее глазах порождала нестабильность в обществе и усугубляла национальную трагедию. Национальная объединенная партия, созданная в феврале 1919 г. магнатами и многоопытными политическими деятелями под руководством трансильванского графа Иштвана Бетлена, стремилась к восстановлению довоенной системы власти. Они, конечно, понимали, что должны думать об облегчении участи не только «исторического среднего класса», но также крестьянства и пролетариата, но при этом без всяких колебаний отвергали радикализм «иммигрантской (эвфемизм, заменявший слово «еврейский») интеллигенции» и провидели «союз низших и высших социальных страт на основе общего национального мироощущения» при патерналистском доминировании последних.

Национальная объединенная партия была лишь одной из тех, к которым примкнули традиционно правые силы. Более удивительным представлялось появление политических групп, требовавших коренных перемен, однако не в том направлении, в каком действовало правительство. Основной опорой правого радикализма стали тысячи демобилизованных офицеров и безработных чиновников и служащих, многие из которых прибыли в Венгрию с территорий, теперь оказавшихся за границей. Крах империи не только задел их национальные чувства, но и разрушил основы самого их существования. Они не сомневались, что военное поражение и распад исторической Венгрии, в значительной мере, лежат на совести изнеженного консервативного либерализма, взращенного в тепличных условиях эпохи дуализма. Преодолеть этот либерализм они рассчитывали не в ходе демократизации страны и земельной реформы, а путем создания авторитарного управления, в котором они сами будут иметь больший вес и которое сумеет перераспределить собственность в пользу христианского среднего класса за счет мобильного, преимущественно еврейского, капитала. В отличие от Каройи и даже Бетлена, также надеявшегося выторговать для Венгрии у победителей в войне более благоприятные условия мира, такие группы, как Всевенгерский союз оборонных сил (МОВЕ), возглавлявшийся Дьюлой Гёмбёшем, или Союз пробуждающихся венгров, с ноября 1918 г. настойчиво требовали, чтобы страна с оружием в руках защищала свои интересы.

Однако улицы пока еще принадлежали крайне левым движениям. Призывы умеренных социал-демократов, входивших в правительство, к порядку и терпению вызывали прямо противоположную реакцию со стороны разочарованных народных масс, новыми героями которых стали коммунисты, создавшие 24 ноября 1918 г. собственную партию во главе с Белой Куном — бывшим журналистом и профсоюзным деятелем, недавно вернувшимся из русского плена. Подобно многим другим людям с аналогичной судьбой, Кун пришел к убеждению, что созданная в России советская модель политического устройства превосходит и парламентаризм, и демократию. Коммунистическая пропаганда обещала равенство и уничтожение всякой эксплуатации путем национализации собственности, а также международную стабильность, поскольку братским советским республикам не будет надобности враждовать между собой, а коммунисты не сомневались, что в скором будущем вся Европа будет состоять из одних только советских республик. За несколько недель эта привлекательная утопия, подкрепленная тщательно продуманной социальной демагогией, довела численность Коммунистической партии почти до 40 тыс. человек, а также обеспечила ей много сторонников, количество которых в несколько раз превышало численный состав самой партии и которых коммунисты могли мобилизовывать по мере надобности. Сторонники эти набирались в основном из массы населения, деклассированного послевоенной депрессией и разрухой, а также из молодых интеллигентов, предрасположенных к революционному романтизму. К январю 1919 г. страну накрыло волной забастовок и стачек, во время которых захватывались фабрики, транспорт и узлы связи. Известны были также случаи стихийного захвата земель и попытки создания коллективных земледельческих хозяйств, что, несомненно, свидетельствует о причастности к этим акциям коммунистов, требовавших уничтожения всех пережитков феодализма, провозглашения Венгерской советской республики, а также изменения внешнеполитического курса страны — разрыва отношений с Антантой и установления связей с дружественной Советской Россией.

В то время как экстремисты справа и слева атаковали сами основы нового политического режима, у Каройи не осталось его партии. Недовольные принятыми проектами реформ, которые казались им слишком радикальными, из правительства ушла большая часть лидеров прежней Партии независимости. В их числе был и Яси, разочарованный тем, что его план по удержанию национальных меньшинств в составе Венгрии оказался мертворожденным. Основной партией власти теперь стали умеренные социал-демократы, безуспешно сражавшиеся с собственным леворадикальным крылом, которое, тяготея к коммунистам, превратилось во внутреннюю оппозицию правительству.

Правительство, хотя и несколько запоздало, попыталось противодействовать силам, угрожавшим его власти с обеих сторон: подавлено было МОВЕ, а когда 21 февраля очередная демонстрация, организованная компартией, закончилась перестрелкой, власти арестовали 32 самых известных деятеля коммунистического движения, в том числе и Куна. Одновременно Каройи решил усилить свою внешнюю политику, стремясь сохранить хотя бы часть национальной территории, которую еще можно было сохранить. Венгерские дипломаты установили прямые контакты с представителями западных держав в Вене и Берне — только в этих двух европейских столицах была разрешена официальная аккредитация. Они попытались убедить Антанту в том, что Венгрия находится на грани коммунистического переворота и что, помимо программы американской финансовой помощи, предназначенной для восстановления венгерской экономики и реализуемой под контролем Герберта Гувера, необходимо также решить вопрос с границами — иначе переворот станет неизбежным. Дома Каройи уверял общественность, что не подпишет мирного договора, расчленяющего страну.

Однако ему не пришлось ничего подписывать. 20 марта коалиционному правительству Каройи через подполковника Викса была вручена нота командующего французскими войсками Балканской армии Антанты де Лоби. От Венгрии требовали в течение 24 часов дать согласие на эвакуацию венгерских войск из нейтральной зоны, включавшей такие крупные венгерские города, как Дебрецен и Сегед. Поскольку союзники рассчитывали подготовить себе оперативный плацдарм для вторжения в Советскую Россию, предполагалось, что демаркационная линия частично пройдет по границам Румынии, установленным Бухарестским договором 1916 г. Каройи и общественность Венгрии поэтому заподозрили, что речь вновь идет об аннексии и новом территориальном делении, совершенно для Венгрии неприемлемым. Каройи понимал, что его нынешняя уступка приведет к внутреннему кризису. Он отверг ноту, рассчитывая призвать нацию к сопротивлению и найти поддержку у Советской России, которая совсем рядом, за Карпатами успешно противостояла Антанте. Поскольку «вильсонизм» оказался несостоятельным, единственной панацеей от надвигавшейся национальной катастрофы представлялся пролетарский интернационализм. Каройи обратился к социал-демократам с настоятельной просьбой поддержать его решение, взяв на себя всю полноту власти и ответственности. 21 марта его просьба была удовлетворена. Социал-демократы ускорили переговоры с арестованными коммунистическими лидерами об образовании единой рабочей партии, которые велись ими уже с начала месяца, и в тот же день было объявлено о создании нового правительства — Революционного совета. Председателем его стал один из социал-демократов, но в действительности всей его деятельностью заправлял Бела Кун. С самого начала Совет официально заявил, что главной своей задачей считает установление диктатуры пролетариата.

Решая насущные вопросы, связанные с укреплением национальной обороноспособности и в значительной степени обусловившие их приход к власти, левые из Революционного совета с великим усердием взялись за реализацию главной своей задачи. Надо было наверстывать упущенное время. Базовые принципы «революции астр» не имели глубоких корней в венгерском обществе, но они, по крайней мере, могли рассматриваться в плане развития тех процессов, которые в течение двух предшествовавших десятилетий вызывались кризисом внутриполитического режима дуалистической монархии и попытками разрешить его демократическими способами. Напротив, эгалитаризм аграрно-социалистических движений носил туманный и утопический характер. Райские видения бесклассового общества, которое проповедовалось социал-демократами, воспринимались как научно- фантастическая картина неопределенного будущего. Ничего подобного не содержалось в конкретных программах действий политических партий вплоть до конца 1918 г. Если рассматривать революционные преобразования под другим углом зрения, то получается, что реформы, проводившиеся (или, скорее, пропагандировавшиеся) правительством Каройи, при всем их радикализме не меняли в корне баланса политических сил и собственности в стране, перестраивая лишь взаимоотношения между правящей элитой и массами. Реформы Каройи, в отличие от нововведений Революционного совета, не отвергали таких базовых ценностей, как частная собственность или политический плюрализм.

В течение двух недель после прихода к власти Революционный совет предпринял целый ряд мер, эффективно разрушивших фундамент буржуазного миропорядка. 26 марта все фабрики, заводы и шахты, на которых трудилось более 20 (вскоре этот показатель уменьшился до 10) наемных работников, а также все транспортные предприятия, финансово-кредитные организации и доходные дома были национализированы (владение жилой площадью, превышавшей норматив в одну комнату на человека и три комнаты на семью, было признано незаконным). 4 апреля все крупные и средние земельные владения, т. е. почти 60 % пахотных земель в стране, были объявлены «собственностью пролетарского государства» и переданы кооперативам, состоящим из представителей сельского пролетариата (маленькие и карликовые наделы были оставлены их владельцам). Школы и прочие образовательные учреждения, значительная часть которых находилась в ведении церковных организаций, были также национализированы. Преподавание в них Слова Божия было заменено изучением общественных наук. Все эти преобразования оказались значительно радикальнее тех, что в это же время проводились в Советской России. Считалось, что, поскольку Венгрия была страной более развитой, чем Россия, ей не нужны такие промежуточные шаги и меры, как, например, первоначальная раздача земли крестьянству. В сфере административно-политической реорганизации страны вопрос шел о замене старого бюрократического аппарата на местах — в районах, городах и комитатах — на Советы рабочих, солдат и крестьян. Депутатов в Советы избирал расширенный состав электората, из которого по иронии судьбы были исключены все бывшие «эксплуататоры», т. е. большинство лиц, единственно и обладавших избирательным правом до 1918 г. включительно. Выборы состоялись 7 апреля 1919 г. и проводились по одному-единственному списку кандидатов, подготовленному новой Социалистиче- ской партией. Особенно велика была роль будапештского Совета рабочих, непосредственно контролировавшего деятельность правительства. Венгерский съезд Советов на правах учредительного конституционного собрания, делегаты которого избирались городскими и областными Советами, заседал с 14 по 23 июня. Он проголосовал за социалистическую конституцию страны. Инфраструктура правоохранительных органов также претерпела радикальные преобразования: уже 25 марта были созданы революционные трибуналы, обязанность судей в которых исполняли рядовые граждане, не имевшие специальной подготовки. Процедурно-процессуальные церемонии в этих органах правосудия были также предельно, в ущерб законности, упрощены и ориентированы в основном на решение главной задачи — покончить с контрреволюционной пропагандой, паникерством и подрывной деятельностью. Однако в их компетенцию не входило вынесение смертных приговоров. Для этого были созданы чрезвычайные революционные трибуналы, при необходимости подавлявшие сопротивление гражданского населения и тем обеспечивавшие диктатуру пролетариата. Глава чрезвычайных революционных трибуналов Тибор Самуэли разъезжал в своем «поезде смерти» по районам волнений и председательствовал на заседаниях выездного суда. Ему помогала целая группа боевиков, чья преданность делу революции не вызывала сомнений, как, например, пресловутые «ленинцы», сформированные для усиления Красной гвардии и взявшие на себя традиционные функции полиции и жандармерии. Помимо обычных убийств реальных или предполагаемых врагов, на счету «элитных» отрядов бойцов было исполнение не менее 120 смертных приговоров, вынесенных трибуналами по явно политическим мотивам.

Масштабы и скорость перемен во многом объяснялись необходимостью убедить народ в неизбежности осуществления социалистической утопии. Программа социальных мероприятий, рассчитанная на решение жилищного вопроса в стране, наводненной беженцами, меры по демократизации системы образования, национализация крупных фирм и установление эффективного контроля над производством и распределением товаров народного потребления и продуктов питания — все это действительно было с одобрением встречено широкими слоями населения, особенно в городах. Немало представителей интеллектуальной элиты, приветствовавших осенью 1918 г. демократические реформы, также поначалу соблазнились благородством целей Советской республики. Среди них оказались не только такие коммунисты, как Лукач, ставший «народным комиссаром просвещения» (фактически министром образования в Революционном совете), или Кашшак, но и большинство писателей из круга журнала «Нюгат», ставших сотрудниками директориума писателей, а также Барток и Кодай, возглавлявшие музыкальное ведомство. Среди новой профессуры Будапештского университета значились Манхейм, Бабич, психолог Шандор Ференци, искусствовед Лайош Фюлеп и историк Дьюла Секфю (хотя последний не вступил в должность).

Со временем, однако, большинство этих людей стало испытывать глубокое разочарование, как и многие представители средних классов и интеллигенции, в частности видные деятели Октябрьской революции 1918 г., один из которых, Яси, эмигрировал уже в начале мая 1919 г. (Правда, Каройи оставался в стране до конца июля и даже предложил свои услуги для переговоров между Советской Венгрией и Антантой.) В это время Секфю уже работал над своей очень значительной монографией «Три поколения» (1920), в которой сражался не только против коммунистической революции, но и против демократии и либерализма, вымостивших, по его мнению, путь Беле Куну. Мориц поначалу также воспринимал происходящее с большим энтузиазмом, но затем стал сетовать, что Советам не удалось удовлетворить крестьянскую потребность в земле. Дежё Сабо, также первое время симпатизировавший революции, вскоре опубликовал «Опустошенную деревню» — произведение антиурбанистической, антиреволюционной и антисемитской направленности, особенно популярное в межвоенный период.

Революция и деревня и в самом деле не смогли найти общего языка. В обстановке дефицита сырья и топлива для техники, предположительно более эффективной на больших полях крупных кооперативов, чем на маленьких наделах, план по национализации земли восстановил против себя не только зажиточных крестьян, реально потерявших свою землю, но и беднейшие слои крестьянства, домашних слуг и батраков, мечты которых стать независимыми фермерами были попраны теми же самыми революционерами из города, которые прежде подбивали их захватывать землю. Декреты о насильственном изъятии сельскохозяйственных излишков и реквизициях еще более подорвали авторитет власти на селе. Правительство, в свою очередь, взваливало на крестьянство вину за дефицит продуктов питания, что, обостряя и без того серьезные противоречия между городом и деревней, служило поводом для введения режима централизации всей хозяйственной деятельности под управлением Совета народного хозяйства. Антиклерикальные мероприятия власти также вызывали раздражение среди традиционно верующего крестьянства, озабоченного безопасностью «семейного очага». Все это было хорошей почвой для контрреволюционной пропаганды, которая не уставала подчеркивать «иностранное» (т. е. еврейское) происхождение революции (более половины комиссаров действительно были евреями). Организованная контрреволюция состояла из двух групп, и обе они, базируясь вне территории, подконтрольной правительству Куна, действовали в стране через своих сторонников: это Венгерский национальный (или «Антибольшевистский») комитет, созданный в апреле в Вене представителями почти всех старых партий и возглавлявшийся графом Иштваном Бетленом, и контрреволюционное правительство графа Дьюлы Каройи, образованное 5 мая и расквартированное сначала в Араде — в зоне французского влияния, — а позднее переехавшее в Сегед.

Как ни парадоксально, но Советская республика продержалась у власти более четырех месяцев, чему, конечно, способствовало постоянное усиление диктаторского режима, но главное то, что она временно преуспела в решении национального вопроса; и пала она не вследствие активизации внутренней контрреволюции, а тогда, когда уже не могла удерживать ситуацию на фронтах, сражаясь против войск Антанты и ее союзников. Коммунистический переворот в Будапеште в первые же дни выявил наличие разногласий среди участников мирной конференции. Американцы и англичане рассматривали это событие как следствие попрания венгерских национальных интересов в связи с экстравагантными требованиями Франции, стремившейся всячески облагодетельствовать своих протеже в регионе. Было решено удовлетворить запрос Куна о переговорах и в рамках этого решения направить в Будапешт генерала Яна Христиана Смэтса, премьер-министра Южной Африки, — главным образом для сбора надежной информации о реальной ситуации в Венгрии на начало апреля 1919 г. Смэтс, по-видимому, признал необходимость уменьшить нейтральную зону в восточной части Венгрии и в своем докладе в Париж даже поддержал венгерское контрпредложение о созыве представителей всех заинтересованных сторон, включая проигравших войну, для обсуждения послевоенных границ. Это контрпредложение в общем было нереалистическим, тем более, что Смэтс также убедился в большевистском характере венгерского правительства. Это придало вес уже широко обсуждавшимся общественностью идеям французского премьер-министра Клемансо о необходимости подавления немецких реваншистских замыслов, а также о защите Западной Европы от русской заразы путем создания cordon sanitaire из новых государственных образований в Центральной Европе.

Соответственно в середине апреля на восточной границе Венгрии началось крупное наступление румынских войск, которое вскоре было поддержано чехословацкой интервенцией с севера. К началу мая значительная венгерская территория к востоку от реки Тиса оказалась в руках румынских оккупационных властей, казнивших, интернировавших или депортировавших многих местных политических и общественных деятелей — без всякого учета их партийной принадлежности. Чешские войска оккупировали промышленный район Мишкольца. Однако с середины мая явно превосходившие силы атакующих стали встречать все более упорное сопротивление противника по той причине, что Революционный совет сумел провести кампанию по военному призыву, существенно пополнившему ряды армии, которой от ее предшественницы достались вооруженные силы, насчитывавшие всего-навсего 40 тыс. человек. Это был период, когда, по словам одного из провинциальных журналистов, «коммунист встретился с националистом на общей почве защиты Отечества». В армию влились не только индустриальные рабочие Будапешта или беженцы из восточных окраин Венгрии, но многие талантливые офицеры, такие, как Аурел Штромфельд, который вскоре стал начальником генерального штаба. Как ни удивительно, но около дюжины будущих генералов венгерской армии, сражавшихся на фронтах Второй мировой войны, в 1919 г. дрались под знаменами Советской республики. В результате такой мобилизации, а также ударов, нанесенных румынам войсками украинской Красной армии, был освобожден район Мишкольца, а северной группировке Штромфельда удалось вбить клин между чешской и румынской армиями, вторгнувшись в Словакию, где 16 июня была даже провозглашена советская власть, впрочем, оказавшаяся крайне недолговечной.

Однако мировая революция, которую ждали коммунисты и которая, по их расчетам, должна была смести коррумпированных буржуазных политиканов, участвовавших в мирной конференции, и их союзников, так и не началась. Баварская советская республика, о создании которой было объявлено 7 апреля 1919 г., едва смогла дожить до мая. Коммунистический переворот, планировавшийся агентурой Куна в Вене, не получился, а контрнаступление армии генерала Деникина в России развеяло всякие надежды на поддержку из-за Карпат. Столкнувшись с ухудшением внутриполитической ситуации в стране, накалявшейся недовольным крестьянством и вылившейся в мятеж слушателей военной академии в Будапеште, правительство после жарких споров в конце июня решило выполнить требования мирной конференции и отвести войска из Словакии за демаркационную линию. Штромфельд, протестуя против этого решения, ушел в отставку, а его коллеги-офицеры стали постепенно пополнять ряды Национальной армии, созданной при контрреволюционном правительстве Сегеда. Главнокомандующим этой армией был назначен контр-адмирал Миклош Хорти, бывший адъютант Франца Иосифа и последний командующий военно-морскими силами Австро-Венгрии.

Кун, поддержанный частью других народных комиссаров, решился на отчаянный шаг, чтобы успехами на фронте вновь завоевать поддержку теперь безразлично, а то и враждебно настроенного по отношению к нему населения. Он заявил, что, поскольку Красная армия добровольно покинула Словакию, а румыны отказались выполнить свое обязательство и выйти из нейтральной зоны, внезапное наступление должно начаться вдоль русла Тисы. В первые дни оно развивалось успешно, но затем стало выдыхаться и закончилось для Красной армии беспорядочным бегством. 1 августа, когда румынские войска уже подходили к Будапешту, комиссары сдались, согласившись с аргументами профсоюзных лидеров и социал-демократов относительно того, что спасти Венгрию от полной иностранной оккупации можно только путем создания правительства, приемлемого для стран Антанты. Кун и другие комиссары бежали в Вену, где получили политическое убежище, и на следующий день было объявлено о создании нового венгерского правительства во главе с Дьюлой Пейдлом — профсоюзным лидером, выступавшим против объединения всех рабочих партий и движений и не имевшим ничего общего с советской властью.

В ситуации, омрачаемой тяжелым опытом проигранной войны и двух неудачных революций, спорадическими вооруженными столкновениями с последними сторонниками второй из них на западе страны — при том, что восточная ее часть все еще была оккупирована иностранными войсками, а в Сегеде продолжало действовать контрреволюционное правительство, — не было ничего удивительного в том, что попытки профсоюзного правительства упрочить свое положение, заклеймив диктатуру пролетариата, с одной стороны, и отвергнув консервативную реставрацию, с другой, закончились ничем. Оно само рассматривалось как тайно пробольшевистское, и не только реакционными кругами, но и теми силами, с которыми рассчитывало сотрудничать, — с либералами, крестьянскими демократами и христианскими социалистами, к тому же оно не получило признания Антанты. 6 августа 1919 г. это правительство было свергнуто в результате государственного переворота, поддержанного румынской армией, занявшей к этому времени Будапешт.

Новое правительство, возглавляемое Иштваном Фридрихом — мелким промышленником, одно время служившим государственным секретарем в кабинете Каройи, тотчас же занялось отменой всех нововведений, ассоциируемых с деятельностью Советской республики (в основном денационализацией), заодно уничтожая и достижения демократической революции (например, урезая гражданские свободы и социальные гарантии). Вместо революционных трибуналов появились трибуналы контрреволюционные, активно забивавшие тюрьмы рабочим людом, крестьянской беднотой и интеллигенцией. К началу 1920 г. они вынесли столько же смертных приговоров (прежде всего, «прислужникам красного террора», таким, как «ленинцы»), сколько до них — их коммунистические коллеги. Грубо они обошлись и с интеллектуальной элитой страны. Барток и Кодай были подвергнуты судебному преследованию, Мориц вообще оказался за решеткой, а десятки деятелей науки и искусства, таких, как Лукач, Манхейм, Полани, Корда, социолог Арнольд Хаузер и художник Ласло Мохой-Надь, покинули страну.

Репрессии правительства были не единственной и даже не основной причиной, побуждавшей людей оставлять страну или же предпочитать уединенное затворничество. Помимо кабинета Фридриха, «усмирением» страны занималась также румынская армия, которая в августе оккупировала даже северные районы Задунавья, систематически отправляя к себе домой в качестве «военной репарации» венгерский скот, технику и продукцию нового урожая. Была еще и третья сила — Национальная армия Хорти, которая к этому времени перенесла свою штаб-квартиру в Задунавье, отказавшись подчиниться новому правительству. Без всяких формальных оснований армия контролировала на своей территории деятельность местных властей, выполнявших ее приказы. Отдельные ее подразделения заслужили печальную известность акциями неприкрытого террора. За три месяца на их совести оказалась смерть почти 2 тыс. человек, работавших прежде в Советах или просто подозреваемых в причастности к советской власти, а также красноармейцев и других людей, никакого отношения к диктатуре пролетариата не имевших, но зато бывших евреями. Помимо тех, кто был расстрелян или повешен, около 70 тыс. человек за тот же период оказались в тюрьмах или специальных лагерях.

Как ни странно, западные союзники отказались признать легитимность правительства Фридриха, несмотря на то, что нормализация ситуации в Венгрии была совершенно необходима им для завершения работы мирной конференции. Дело в том, что кабинет Фридриха был назначен эрцгерцогом Иосифом, которого самого годом раньше Карл IV объявил своим личным представителем, почему он и считал себя «регентом». Это могло таить в себе угрозу реставрации династии Габсбургов. Румыны никак не уходили, что также не способствовало нормализации положения в стране. Вывода румынской армии не так-то просто было добиться, потому что Румыния выражала свое несогласие с планами мирного урегулирования, по которым ей доставалось несколько менее обещанного в 1916 г. Кроме того, от румынского правительства требовали гарантий соблюдения у себя дома прав национальных меньшинств, а оно рассматривало это требование как ограничение собственного суверенитета. Первым результатом миссии английского дипломата Джорджа Клерка, направленной мирной конференцией в октябре 1919 г. в Будапешт, стало начало вывода румынских войск из страны. Однако освобождаемые румынами земли, несмотря на протесты социал-демократов и других левых партий, тотчас же занимала Национальная армия Хорти, 16 ноября торжественно въехавшего в Будапешт. Его речь, произнесенная перед столичными знаменитостями и отцами города, в которой он заклеймил его как «грешный город», отвергший свое героическое прошлое, Священную корону и национальное знамя ради красных тряпок, вполне соответствовала атмосфере и настроениям того времени. Остававшиеся приверженцы двух революций уже были так или иначе нейтрализованы. Большинство людей, разочарованных и в вильсонизме, и в большевизме, надеялись залечить душевные раны, нанесенные войной, вернувшись к привычному порядку, авторитетной власти и традиционной христианско-национальной системе ценностей.

В связи с ростом влияния Хорти и изменениями в соотношении политических сил Клерк перестал настаивать на том, чтобы в новом коалиционном правительстве, созданном по требованию стран — участниц мирной конференции, доминировали социал-демократы и либералы. Поскольку Хорти командовал единственной в стране армией, которая могла поддерживать порядок и при этом подчинялась власти, состав нового правительства должен был быть приемлемым лично для командующего и для военных в целом. В результате 24 ноября 1919 г. был создан кабинет Кароя Хусара, в котором члены Объединенной христианско-национальной партии и других аграрно-консервативных политических групп численно преобладали над представителями Партии мелких сельских хозяев, социал-демократами и либералами. Правительство Хусара вскоре было признано мирной конференцией, и 1 декабря Венгрия получила столь долгожданное приглашение прислать свою делегацию в Париж.

Однако прежде, чем приступить к обсуждению договора о мире — жизненно необходимой, хотя и болезненной процедуре определения условий интеграции Венгрии в политическую систему послевоенной Европы, — стране предстояло пройти выборы. Хотя великие державы настаивали на проведении всеобщих выборов на основе тайного голосования, обстоятельства не позволяли надеяться на то, что они могут привести к сколь-либо демократическому результату. Правительство Хусара скрепя сердце согласилось на свободные выборы, однако это не мешало отдельным подразделениям Национальной армии, а также вновь объявившимся правым экстремистским организациям вроде Союза пробуждающихся венгров заниматься настоящей террористической деятельностью по запугиванию кандидатов и избирателей, голосующих за социал-демократов, и иногда даже тех, кто был готов отдать свои голоса сельским хозяевам или либералам. В знак протеста социал-демократы объявили бойкот этим выборам, состоявшимся 25–26 января 1920 г., и вообще ушли с политической сцены вплоть до середины 1922 г.

Победу на выборах одержали Партия мелких сельских хозяев и Объединенная христианско-национальная партия, став самыми крупными парламентскими партиями и разделив на двоих 150 из общего числа 218 депутатских мест в однопалатном парламенте, главной задачей которого стало определение политического устройства страны и выбор главы государства. От республиканизма, слишком связанного еще с воспоминаниями о двух революциях, почти единогласно решено было отказаться, монархисты же разделились на легитимистов и «свободных избирателей». Для тех и других монархизм означал установление исторической преемственности между новым режимом и законностью венгерских претензий на обладание землями, некогда объединенными Священной короной Иштвана I Святого. Легитимисты — аристократы и другие представители традиционных политических сил, сохранявших верность династии, вместе с еврейским средним классом, враждебно настроенным против Хорти, — считали, что возрождение Венгрии прямо зависит от реставрации монархии Габсбургов. Вторая группа монархистов состояла в основном из реалистов, понимавших сложившуюся ситуацию и то, что великие державы, а также соседи Венгрии ни в коем случае не допустят возврата Габсбургов. Однако были среди них и политики, по-прежнему убежденные в необходимости обретения страной политической независимости, и просто деятели, лично связанные с Хорти по разным причинам. Они доказывали, что венгерский трон свободен и что единственным достойным кандидатом на регентство — восстановленный в новое время средневековый институт — является Хорти. Как бы придавая весомость этим доводам, армия заняла площадь перед зданием парламента, и 1 марта Хорти, избранный регентом Венгрии, с обычным для президента объемом властных полномочий, в сопровождении офицерского эскорта вошел в это здание.

Через три дня было сформировано новое коалиционное правительство во главе с Шандором Шимони-Шемадамом, состоявшее из членов Партии мелких сельских хозяев и Объединенной христианско-национальной партии. Перед ним сразу встала столь ответственная задача, как подписание мирного договора. Венгерская делегация, руководить которой был назначен граф Альберт Аппони, пользовавшийся большим доверием всех политиков страны, 6 января 1920 г. прибыла в Париж. Она подготовила великое множество исторических, этнических, экономических и стратегических аргументов, доказывавших необходимость переработать условия мирного соглашения, которые в основном уже были подготовлены к весне 1919 г. и представлены венгерской делегации вскоре после ее прибытия на конференцию. Венгерские делегаты потребовали пересмотра части согласованных границ, предложив провести на спорных территориях референдумы-плебисциты. Союзники вновь, как и прежде, по-разному отнеслись к венгерским предложениям. Американцы и англичане первоначально собирались оставить за Венгрией все смежные с послевоенными границами районы, населенные в основном венграми. Поэтому премьер-министр Великобритании Ллойд Джордж вновь подчеркнул, что мир в Центральной Европе не будет прочным, если одна треть всех этнических венгров останется на территории соседних государств. Однако, в конечном счете, чтобы не дестабилизировать обстановку, ущемив интересы новых политических образований, арбитры оставили условия мирного договора без изменений, отвергнув только наиболее абсурдные требования (вроде создания «славянского коридора» между Братиславой и Загребом, притязаний Чехословакии на промышленный регион Мишкольца или Румынии — на земли вокруг Дебрецена).

Мирный договор был подписан 4 июня 1920 г. в большом Трианонском дворце Версаля. С венгерской стороны подписи под договором поставили два представителя правительства Венгрии, которые более не собирались продолжать свою общественно-политическую деятельность, поскольку, по этому документу, страна лишалась двух третей своей бывшей территории (без Хорватии) и около 60 % населения, из которого почти половина была мадьярской по происхождению. Часть венгерской земли досталась не только ее новым соседям (Чехословакии, Румынии, Королевству сербов, хорватов и словенцев — позднее ставшему Югославией — и Австрии), но даже Италия (Фиуме) и Польша сумели поживиться за счет Венгрии, территория которой уменьшилась с 282 тыс. до 93 тыс. кв. км., а население — с 18,2 млн. до 7,6 млн. человек. Более 90 % всей отторгнутой венгерской земли досталось Румынии, Чехословакии и Югославии, а число венгров, проживавших в каждом из этих государств, превысило 30 % от всего их населения, причем почти половина из 3,2 млн. венгров, оказавшихся за границей и ставших этническим меньшинством, продолжала жить компактными колониями и поддерживать связь с родиной. Теперь Венгрия, не в пример ее новым соседям, если не считать Австрию, стала национальным, этнически почти однородным государством, поскольку 90 % ее жителей были мадьярами (немцы, составлявшие чуть более 6 % населения, образовали самое многочисленное из этнических меньшинств). Но и при этих обстоятельствах югославские войска отказывались покинуть район Печа вплоть до августа 1921 г. Напряженность возникла и с Австрией по поводу Бургенланда — территории на западной границе, частично захваченной венгерскими войсками, которые ушли оттуда только после объявленного Антантой ультиматума, а сами представители Австрии и Венгрии на двусторонней встрече договорились о проведении в декабре 1921 г. плебисцита в Шопроне и на прилегающей к нему территории (несмотря на небольшое численное превосходство немецкого населения в этом районе, оно, в конечном счете, предпочло Венгрию). В результате такого территориального передела венгерская экономика большинством современных обозревателей оценивалась как почти не жизнеспособная. Страна полностью лишилась соляного промысла и добычи драгметаллов, у нее осталось всего 10 % леса и железной руды, только половина от некогда процветавшей пищевой перерабатывающей промышленности, которая, тем не менее, чаще все равно простаивала из-за дефицита сырья в связи с резким сокращением пахотных площадей. Все это обусловило прямую зависимость Венгрии от экспортно-импортных операций, чего прежде никогда не было, а теперь для страны стали ощутимы любые изменения в мировой экономической конъюнктуре. Помимо территориальных потерь, положение Венгрии усугублялось также необходимостью, по условиям договора, выплачивать репарации. Ей запрещалось отказываться от суверенитета (т. е. вновь объединяться с Австрией) и содержать собственную армию численностью свыше 35 тыс. пехотинцев, набираемых на добровольной основе.

В тот день, когда был подписан Трианонский договор, сотни тысяч протестующих граждан вышли на улицы Будапешта. Этот день превратился в кошмар, всегда преследовавший сознание и память венгров. Сами размеры потерь не с чем было даже сравнить, разве что с турецкими завоеваниями в XVI в., причем грабеж этот теперь обставлялся разного рода сомнительной аргументацией, как бы предназначенной его оправдать и лишь еще более ожесточавшей сердца венгров. Вдобавок ко всему, договоры, защищавшие права венгерского меньшинства в соседних государствах, в большинстве своем так и остались на бумаге. Однако не только участь соотечественников в соседних государствах, но и целый ряд собственных социально-экономических проблем можно было объяснить несправедливостью мирного договора. Это создавало очень удобный идеологический фон для усиления националистических настроений, без которых ни один реакционный режим, противящийся сколь-либо серьезным реформам, не может удержаться у власти. Необходимость пересмотра порочного мирного договора, на который удобно было списывать все собственные недостатки и недоработки, стала альфой и омегой венгерской политики на протяжении 25 межвоенных лет. Не случайно все партии из довольно широкого политического спектра в стране в той или иной степени поддерживали лозунг «Справедливость для Венгрии!» вне зависимости от содержания, какое они в него вкладывали, и путей его реализации. Зловещая тень Трианона, вновь замаячившая накануне Второй мировой войны, незримо всегда присутствовала на венгерской политической сцене, иногда надолго застывая или скрываясь за фасадом социалистического интернационализма. Жива она и поныне, когда положение венгерских диаспор за рубежом и отношение к этой проблеме со стороны партийных и общественных деятелей входит в число главных направлений внутренней и внешней политики государства. Рассматривая эту проблему в более широком контексте, можно сказать, что, если политика Венгрии эпохи дуализма отравила межнациональные отношения в Центральной Европе, то послевоенное урегулирование ничего не сделало для их оздоровления, а, напротив, придав им трагическое звучание, сохранило национальный вопрос в том архаичном виде, в каком он существовал в XIX в., вплоть до самого конца XX, а, вполне возможно, и до начала XXI в.

Консолидация в условиях

консервативного режима

Режим Хорти был порожден массовым террором, тем не менее, его существование обусловливалось в меньшей степени поддержкой внутри страны, нежели случайным влиянием внешнеполитических сил и обстоятельств. Несмотря на опору в ультраправых движениях, режим этот нес на себе несомненную печать версальского происхождения. Старые приоритеты, продолжавшие довлеть над миротворцами, укрепляли режим еще в пору его зрелости, в 1930-х гг., когда изменения, затронувшие всю мировую политику, заставляли власти чаще обращаться к своим корням. Личность Хорти, ставшая символической для своего времени, вполне отражала эту противоречивую двойственность. Адмирал Миклош Хорти — отпрыск мелкопоместных кальвинистов из восточной части Венгрии, не наделенный особой силой воображения, вообще не интересовался политикой вплоть до лета 1919 г. Ему было уже за пятьдесят, когда он временно оказался у руля антипарламентского движения христиан (т. е. не-евреев) из среднего класса. Все остальные лидеры движения, как и он, привлеченные эффективностью авторитарных методов управления, принадлежали к более молодому поколению. Именно эти его связи, склонности и взгляды сделали Хорти достойным соратником Гитлера, хотя лично он никогда не был свободен от сомнений и колебаний на этот счет, ибо обладал чисто консервативным, традиционным складом ума. Западные союзники, очевидно, проявили свою оптимистическую наивность и малую осведомленность, а возможно, даже и цинизм, когда осенью 1919 г. предпочли увидеть в Хорти решительного воина, который сначала наведет в стране порядок, а затем отдаст власть парламентскому правительству. Поначалу все вроде бы так и получалось, хотя по ходу дела приходилось прибегать к внешнему давлению и мириться с издержками. Постепенно старая феодальная и капиталистическая элита вновь вернулась на политическую сцену, отодвинув в сторону крайне правых вплоть до начала 1930-х гг., когда доминирование в бассейне Дуная от победителей в Первой мировой войне перешло к нацистской Германии и фашистской Италии.

В реставрации, несомненно, заинтересована была только элита старой империи, но это не касалось новой политической системы, созданной под давлением внешних обстоятельств и внутренних социально-экономических проблем и характеризующей эпоху Хорти в истории страны. Система эта в некотором смысле была более демократична, имела расширенную избирательную базу и представителей крестьянских и рабочих партий в парламенте, но при этом стала менее либеральной, а общественная жизнь оказалась под усиленным полицейским контролем и жестким надзором цензуры. Антисемитизм, то усиливаясь, то несколько ослабевая, стал частью официальной политики властей. К тому же надо иметь в виду, что Хорти не был единственным архитектором послевоенного государственного устройства. Известно мнение, что не меньшая, если не большая роль здесь принадлежит двум его премьер-министрам, руководившим кабинетом в 1920-х гг., — графу Палу Телеки и особенно графу Иштвану Бетлену. Оба они являлись выходцами из старинных трансильванских родов, оба искренне восхищались достижениями либерализма после 1867 г. Однако послевоенные события привели их к выводу, что либерализмом тоже следует управлять. По их представлениям, Центральная и Восточная Европа, включая Венгрию, еще не созрела для демократизации ее парламентской системы, которую они, тем не менее, рассматривали в качестве единственно приемлемой формы правления. Поэтому и Телеки, и Бетлен ратовали за «консервативную демократию» под эгидой аристократии и землевладельческой знати как политическую систему, соответствующую условиям региона в демократические времена. Они противостояли любым попыткам как расширить, так и ограничить либеральные права, освященные парламентаризмом эпохи дуалистической монархии. Либеральная демократия представлялась им чисто механическим действием принципа большинства, подрывающим политическую ответственность граждан и стабильность общества. Они отвергали коммунизм и с подозрением относились к социал-демократии из-за ее покушения на частную собственность. Наконец, они сражались против праворадикальных и фашистских течений в лице Дьюлы Гёмбёша и других «защитников расы», заявлявших, что парламентаризм изжил себя и его должно заменить авторитарное правление, которое облегчит перераспределение экономических функций за счет еврейской буржуазии в пользу венгерских христиан из средних классов.

Подобные приоритеты явным образом влияли на процесс политической консолидации и возврата Венгрии к господству права после подписания Трианонского мирного договора. Назначение 19 июля 1920 г. многоуважаемого Телеки главой кабинета министров, куда вошло также немало других выдающихся личностей, завершило период переходных правительств и послужило сигналом для старой элиты после стольких месяцев выжидания вернуться в политику. Это был этап искусного политического лавирования и балансирования, в чем настоящим мастером оказался Бетлен. Была объявлена амнистия для всех заключенных, осужденных за революционную деятельность на срок не более пяти лет. Лица, уличенные в зверствах «белого террора», вообще получили прощение. Правительство предприняло энергичные меры, чтобы разогнать как правых, так и левых экстремистов. Оно покончило с бесчинствами офицерских «особых отрядов», запретив некоторые из них и арестовав нескольких деятелей, через какое-то время, правда, нашедших себя на государственной и административной работе. Принятый в 1921 г. закон о поддержании порядка в государстве и обществе в основном был направлен против коммунистов, однако время от времени срабатывал также в борьбе с правыми радикалами: будущие диктаторы Венгрии, облаченные в разные политические цвета, Матьяш Ракоши в 1925 г. и Ференц Салаши в конце 1930-х гг. получили сроки тюремного заключения именно на основании этого закона. Он не давал возможности бывшим вождям Венгерской Советской республики поддерживать деятельность подпольной организации, которой они руководили сначала из Вены, а затем из Москвы. Масштаб активности организаций рабочего класса, насчитывавшего в своих рядах около четверти населения страны, систематически сужался, пока не остались только официальные партийные организации, финансировавшиеся из бюджета и не имевшие сколь-либо широкой опоры в массах. Тем временем Хорти создал «Орден героев», т. е. особо почетную организацию для тех, кто доказал свою приверженность христианским и национальным ценностям (а также личную преданность регенту) и отличился в боях против революции.

Чтобы хоть немного снять напряжение, порождаемое аномалиями в системе земельной собственности, и несколько ослабить политический вес Партии мелких сельских хозяев, правительство Телеки в декабре 1920 г. предложило проект земельной реформы. Около 425 тыс. семей, главным образом безземельных батраков, получили земельные наделы, не превышавшие 5 акров, а в среднем — по 3 акра на семью. Эта мера, затрагивавшая всего 8,5 % пахотных площадей, была бледной копией реформы, предпринимавшейся Каройи или проведенной в соседних государствах (которые, разумеется, могли себе это позволить и щедрой рукой раздавали поместья, прежде принадлежавшие австрийским и венгерским магнатам).

Однако земельная реформа все же достигла основной своей цели: играя на чувстве гордости или, вернее, на иллюзии обладания собственностью, она расширила социальный состав той части населения, которая поддерживала режим, несмотря на то, что высокие ставки выкупа за землю очень скоро заставили многих облагодетельствованных реформой отказаться от своих новых владений. Впрочем, никаких серьезных изменений в самой социальной структуре общества реформа не вызвала: она просто увеличила число владельцев карликовых наделов, оставив почти половину крестьян (более 20 % от всего населения страны) без земли, что вынуждало их работать на других и отодвигало в сторону от процессов модернизации и улучшения быта, очень медленно происходивших в среде более обеспеченного сельского люда, постепенно привыкавшего к электричеству, медицинскому обслуживанию и веяниям моды. Батраки продолжали ютиться по нескольку семей (вместе со своими животными) в одном доме, их дети пили молоко не чаще раза в месяц и вообще не ели масла, их не касалась система обязательного страхования. Именно в их среде свирепствовал туберкулез, от которого в межвоенный период умирало по 10 тыс. человек в год. Их участь более не облегчалась ни масштабными общественными работами, прежде организовывавшимися правительством Австро-Венгрии, ни эмиграцией в Новый Свет, которая теперь очень жестко ограничивалась самими Соединенными Штатами.

С другой стороны, земельная реформа оставила около 30 % всех сельхозугодий страны в руках менее 400 магнатов, каждый из которых имел свыше 1,5 тыс. акров. Земли, распределенные между крестьянством в 1921 г., примерно равнялись земельной собственности католической церкви или пяти поместьям Эстерхази. Это означало, что экономический приоритет землевладельцев, их нравы и образ жизни на широкую ногу по-прежнему, как и во времена дуалистической монархии, оставались в эпоху хортизма характернейшей чертой жизни страны. Впрочем, очень многие дворяне после Трианона уже не могли позволить себе показного блеска «счастливого времени мира». Классовая элитарность аристократии проявлялась не только в поспешности, с которой юные леди из благородных семейств покидали благотворительные мероприятия, когда начинались танцы, опасаясь получить приглашение от каких-то «темных личностей», не только в очень узком кругу общения, но и в консервативном презрении к правому радикализму как политическому течению, приличествующему разве что «унтер-офицерам и домохозяйкам». Утонченность, манерность и высокомерие аристократов, равно как и традиционно гуманистическое воспитание, делали их невосприимчивыми к ультраправому радикализму. Большинство из них отвергало фашизм, а некоторые даже активно противодействовали его напору.

Но даже в 1920 г., помимо чисто силового давления и административных действий против праворадикальных организаций, необходимы были меры по нейтрализации антисемитских настроений христианского среднего класса и установлению стабильности. Принятый соответствующий закон вполне отвечал этой задаче. Он регулировал набор в высшие учебные заведения с тем, чтобы сократить число студентов-евреев, которое действительно с 24 % в 1914 г. (46 % в медицинских вузах и 33 % в Техническом университете) упало до 8–12 % в период с 1920 по 1935 г. (хотя этот процент все равно превышал долю еврейского населения — 6 % — в Венгрии).

Правительство Телеки было вынуждено уйти в отставку в связи с т. н. «королевским вопросом». Сам Телеки был легитимистом, сторонником реставрации монархии, однако многие представители Партии мелких сельских хозяев, входившей в правительственную коалицию, выступали за свободные выборы всех должностных лиц государства. Перегруппировка политических сил по этой дилемме началась даже прежде, чем Карл IV предпринял свою неудачную попытку вернуться на венгерский трон. Уверовав в то, что его поддерживают определенные политические круги Франции и Ватикан и что в самой Венгрии почва уже готова, он в 1921 г. на Пасху вернулся из своего швейцарского убежища и тотчас же провел переговоры с Телеки, а затем и с Хорти, который всегда поддерживал наследственные права Карла, однако сейчас отказался отдать власть. Когда стало известно, что соседние государства, опасаясь восстановления династии Габсбургов, объявили у себя военную мобилизацию, Карлу, который, по-видимому, лелеял планы серьезных социальных реформ, ничего не оставалось, как вновь покинуть страну. Через неделю после его отъезда Телеки посчитал необходимым подать в отставку, и его должность 14 апреля 1921 г. досталась Бетлену, которому суждено было продержаться у власти более десяти лет.

Новому премьер-министру пришлось пережить первое испытание в октябре того же года, когда бывший монарх во второй раз попытался совершить государственный переворот. На сей раз Карл IV решил не беседовать с Хорти. Его самолет приземлился на территории, которую оспаривали между собой Австрия с Венгрией и которая находилась под военным контролем преданных ему офицеров-легитимистов. Эта «королевская армия» 22 октября 1921 г. на поезде отправилась в сторону венгерской столицы, но уже на следующий день была рассеяна регулярными венгерскими войсками, срочно собранными правительством под командованием Гёмбёша. Бой произошел неподалеку от Будаерша, западнее Будапешта. Карл и его супруга Зита были задержаны и переданы командующему британской флотилией на Дунае. Затем их сослали на Мадеру, где шесть месяцев спустя и умер последний венгерский король. Этот инцидент опять дал повод новым соседям требовать ужесточения мер против Венгрии, но на сей раз великие державы лишь настояли на процедуре официального свержения династии Габсбургов. Венгерское Национальное собрание в специальном постановлении от 6 ноября 1921 г. выполнило это требование.

Попытки короля совершить государственный переворот оказались последними ощутимыми толчками «землетрясения», непрерывно сотрясавшего Венгрию все послевоенные годы. Их провал способствовал процессу консолидации венгерского общества и укреплению его международной позиции по схеме Бетлена. После официальной процедуры низложения Габсбургов и окончательного урегулирования всех спорных пограничных вопросов не оставалось никаких препятствий для вступления Венгрии в Лигу Наций в сентябре 1922 г. Неудачи Карла подорвали легитимизм как политическую силу, и его оплот — Объединенная христианско-национальная партия вскоре полностью распалась. Бетлен с одобрения Хорти принялся за осуществление плана по созданию влиятельной партии власти. С этой целью он намеревался укрепить консервативное аграрное крыло Партии мелких сельских хозяев и самому завоевать там влияние. В январе 1922 г. Бетлен вместе с группой своих сторонников вступил в эту партию, и хотя Иштван Надьатади-Сабо формально сохранял пост ее председателя, его крестьянские демократы вскоре оказались не у дел. Их переиграла группировка Бетлена, получившая все ключевые посты в партии и правительстве. Одновременно Бетлену удалось договориться с руководителем Социал-демократической партии, заключив так называемый пакт Бетлена — Пейера, по которому последний согласился не пропагандировать республиканизм, не заниматься организаторской деятельностью среди государственных служащих и сельскохозяйственных рабочих, а также не прибегать к политическим забастовкам. Бетлен также воспользовался интернациональными связями партии социал-демократов для достижения внешнеполитических целей страны и постарался ослабить узы, связывавшие их организацию с лидерами эмиграции. Взамен Социал-демократическая партия, присутствие которой в Национальном собрании Бетлен считал крайне важным для внутреннего спокойствия страны и хорошего ее имиджа за рубежом, приобрела существенно большую свободу действий. В качестве последнего штриха, завершавшего обустройство венгерской политической мизансцены в соответствии с планом Бетлена и его концепцией «консервативной демократии», в марте 1922 г. был обнародован новый избирательный закон, уменьшавший долю граждан страны с правом голоса с 40 до 28 %. По этому показателю Венгрия приближалась к государствам Юго-Восточной Европы и к наиболее консервативным странам Западной Европы, таким, как Франция или Бельгия. Но что было еще хуже, так это распространение в Венгрии почти повсеместно, за исключением столицы и семи крупнейших городских центров, беспрецедентной для всей Европы практики открытого голосования. Это означало, что только один из пяти депутатов был избран путем тайного голосования.

В значительной мере, по этой причине в законодательном собрании страны уменьшилось число крестьян и представителей свободных профессий, тогда как, напротив, земледельцев и чиновников, опять вернувшихся к активной политической деятельности, как показали выборы мая — июня 1922 г., заметно возросло. Бетленская Партия единства (образованная на основе Партии мелких сельских хозяев) набрала 60 % голосов, очень облегчавших жизнь ее лидерам в парламенте, причем среди ее депутатов теперь была лишь малая часть входивших в прошлый состав депутатского корпуса. Таким образом, политика консолидации, проводившаяся Бетленом, привела к созданию относительно устойчивой политической системы, просуществовавшей вплоть до гитлеровской оккупации страны в марте 1944 г. Венгрия стала парламентским государством с сильными элементами авторитаризма и при гегемонии в политической структуре партии власти, что имело следствием антидемократическое использование институтов, сохранившихся в стране с либеральной эры. Правительство признало законную оппозицию, состоявшую из левого крыла социал-демократии, буржуазных либералов во главе с Вилмошем Важони — позднее с Кароем Рашшаи — и обновленной после 1930 г. Партии мелких сельских хозяев. Правая оппозиция была представлена различными группами христианских социалистов и правыми радикалами, в частности «защитниками расы», руководимыми Гёмбёшем, который вышел из проправительственной партии в 1923 г. Однако основная борьба политических взглядов и интересов происходила не на сессиях парламента, а во время проведения конференций правящей партии, так как ее решения редко когда могли быть изменены оппозицией, сколь бы решительно она их ни критиковала. То, что у оппозиции практически не было шансов прийти к власти и проводить свою политику, также являлось специфической особенностью установленной в Венгрии системы правления. Конечно, бастионы, ограждавшие власть от левой угрозы, были более неприступны, чем укрепления справа, и связи, установившиеся в 1919–20 гг. между консерваторами и экстремистами-контрреволюционерами, никогда не обрывались до конца. Именно это обстоятельство в совокупности с «трианонским синдромом» обусловило создание и преобладание в обществе в течение всего периода хортизма атмосферы самовлюбленности, патриотической увлеченности всем национальным, исконно венгерским, легко оборачивавшейся шовинизмом и расизмом. И, тем не менее, режим Хорти существенно отличался и от германского нацизма, и от итальянского фашизма, поскольку никогда не мобилизовывал массы на революционную борьбу с феодальными и аристократическими пережитками политической системы. Несмотря на различного рода ограничения в области свободы слова, хортизм никогда не прибегал к систематической регламентации прессы и культурной жизни в целом, равно как и не требовал от каждого рядового гражданина доказательств идеологической преданности.

Восстановление политической устойчивости, безусловно, зависело также от доверия людей к мерам правительства по спасению национальной экономики. В конечном счете, все общественные потрясения 1918–20 гг. были обусловлены экономическими причинами. Бедственное положение простых людей, жизненный уровень большинства которых составлял 20–40 % от довоенного показателя, делало их совершенно беззащитными перед разного рода политическим экстремизмом и социальной демагогией. Сразу после окончания войны в стране треть трудоспособного населения оказалась безработной, тогда как административный аппарат, рассчитанный на государство, втрое превосходившее по размерам послевоенную Венгрию, сохранился полностью, по-прежнему насчитывая 200 тыс. государственных служащих. К 1920 г. сельскохозяйственное производство сократилось наполовину, а промышленность выпустила лишь 35 % от продукции, произведенной в 1914 г. Инфляция уже во время войны сильно ударила по карману венгров, однако к концу 1920 г. покупательная способность венгерской короны составляла лишь 10 % от ее стоимости в середине 1919 г., а к концу 1923 г. она еще уменьшилась до 0,3 %.

Конечно, по масштабам эта гиперинфляция уступала тому, что творилось в Германии и Австрии, и все же экономическая стабилизация стояла в ряду наиболее важных правительственных задач. Первоначальные попытки улучшить ситуацию, полагаясь исключительно на внутренние ресурсы — путем увеличения налогов, сокращения бюрократического аппарата и государственных расходов, а также проводя последовательную антиинфляционную политику, — не могли в нужной мере стимулировать истощенную экономику страны. В мае 1923 г. Бетлен решил последовать примеру Австрии и обратился к Лиге Наций с просьбой о займе. Этот шаг имел следствием усложнение внутренней ситуации — Гёмбёш и его сторонники вышли из проправительственной партии в знак протеста против того, что Венгрию ставят на колени перед внутренним и международным еврейским капиталом, — и затяжные, в течение нескольких недель, переговоры в Лондоне, Париже и Риме. Из-за противодействия Франции, а также ее младших партнеров из Центральной Европы Венгрия, поддержанная Британией и Италией, смогла получить лишь около половины искомой суммы — 250 млн. золотых корон под не слишком выгодные условия. Венгрии также за ближайшие два десятилетия предстояло выплатить 180 млн. корон в качестве репарации, и в течение двух с половиной лет — предполагаемый период стабилизации — ее экономика должна была находиться под контролем со стороны специальных наблюдателей от Лиги Наций. Благодаря дальнейшему сокращению бюрократического аппарата и увеличению налоговых сборов, которые в середине 1920-х гг. на 60 % превысили уровень 1912 г., страна уже с 1925 г. смогла большую часть долга при полном одобрении наблюдателей направить на реструктуризацию экономики и оживление культурной деятельности общества. Успешная стабилизация, увенчавшаяся введением с 1 января 1927 г. новой денежной единицы — пенге, поддерживалась также достижениями Венгрии межвоенного периода во внешнеполитической деятельности, что способствовало росту доверия к ней со стороны частных инвесторов.

Однако несмотря на то, что по темпу экономического роста Венгрия несколько опережала среднеевропейские показатели, ее макроэкономика носила противоречивый характер. Парижская мирная конференция разрушила не только «тюрьму народов», как часто называли империю Габсбургов ее критики, но и отлаженный хозяйственный механизм с хорошо подогнанными друг к другу и отрегулированными за несколько веков развития частями, позволявший людям и товарам беспрепятственно циркулировать на всем едином экономическом пространстве от Триеста (ныне территория Италии) до Лемберга (Львов). После 1920 г. между государствами, образовавшимися на землях этого некогда единого пространства, началось нечто напоминавшее непрекращающуюся таможенную войну. Каждое из государств, игнорируя преимущества прежнего сотрудничества, стремилось к самодостаточности. Для Венгрии это вылилось во введение высоких протекционистских пошлин, достигавших 75 % стоимости импорта, которыми облагались примерно 40 тыс. наименований преимущественно промышленных товаров, причем в отраслях, весьма слабо развитых в стране довоенного периода.

В результате скромные экономические достижения второй половины 1920-х гг. отличались неравномерностью: значительно выросло текстильное производство, тогда как доля пищевой перерабатывающей промышленности в общем объеме продукции венгерской индустрии упала примерно на 10 %. Уменьшилась также и доля машиностроения, причем, как и прежде, из-за ограниченных экономических возможностей страны некоторые перспективные проекты венгерских изобретателей, такие, как вертолет Оскара Ашбота или турбогенераторный двигатель Дьёрдя Йендрашшика, прошли испытания и были запущены в производство за границей. Начало разработки месторождения бокситов в 1925 г. неподалеку от Веспрема в Задунавье стало важным событием для страны, задыхавшейся от острого дефицита полезных ископаемых и сырья. В ряде отраслей, например, в электротехнической промышленности, Венгрии удалось сохранить высокий уровень и конкурентоспособность, достигнутые в довоенный период, что заметно сказалось на качестве повседневной жизни людей: к 1933 г. была электрифицирована почти треть населенных пунктов страны, в которых проживало две трети ее населения, а общее количество радиоприемников достигло 300 тыс. штук. И хотя Венгрия оставалась одной из наименее развитых стран Европы по уровню развития автомобильного транспорта, к 1930 г. число автомобилей в ней превысило 15 тыс. единиц, а в Будапеште и еще в 22 городах страны было открыто регулярное автобусное сообщение. И все же, несмотря на довольно устойчивый рост промышленного производства, в 1929 г. оно превысило довоенный уровень лишь на 12 %, тогда как сельское хозяйство, где прирост за тот же период составил всего 2 %, по-прежнему оставалось основным сектором венгерской экономики. Стагнация в сельском хозяйстве, прежде всего, определялась увеличением числа мелких наделов, на которых невозможно было внедрять новые методики интенсивной обработки земли, а также иные средства агротехники и способы повышения плодородия почвы. По производительности венгерский аграрный сектор едва ли превышал показатели Балканских государств, а пропасть, отделявшая его от сельского хозяйства таких высокоразвитых стран, как Бельгия или Дания, только углублялась. Поголовье скота даже в 1938 г. уступало по численности показателям 1911 г.

Восстановительные процессы в экономике не очень заметно отразились на образе жизни социальных низов. Уже говорилось о положении деревенской бедноты. Что касается промышленных рабочих, то более 10 % из них, т. е. как минимум 100 тыс., постоянно были без работы даже в относительно благоприятный период после 1925 г. Но даже у тех, кто был трудоустроен, уровень заработной платы вплоть до начала кризиса так никогда и не достиг довоенного заработка. За исключением Будапешта, рабочие жили обычно в домах без коммунальных удобств, и даже в столице водопровод и электричество в их убогих жилищах, похожих на трущобы, не слишком улучшали ситуацию. Недовольство пролетариев выливалось в забастовки и голодные марши протеста. Ушедшие было в подполье коммунисты и левые социал-демократы отреагировали на это обострение классовой борьбы созданием в апреле 1925 г. Социалистической рабочей партии Венгрии. И хотя эта партия отказалась придерживаться в своей деятельности условий пакта Бетлена — Пейера и правительство почти год было вынуждено мириться с ее существованием, она не смогла завоевать сколь-либо серьезной поддержки в массах и была подвергнута жесткому полицейскому преследованию, сопровождавшемуся летом 1926 г. показательными процессами.

Однако правительство пыталось решать проблему недовольства рабочего класса не только путем репрессий. Помимо профсоюзов, которые сыграли большую роль в 1920-х гг. как организаторы взаимопомощи, с 1927 г. пролетариат и другие отряды наемных работников, исключая тружеников сельского хозяйства, могли получать поддержку от существенно расширенной системы государственного страхования от несчастных случаев, болезни, старости или утраты кормильца. В рамках консервативных реформ в 1928 г. был принят очередной дискриминационный закон, которым, помимо расового критерия отбора учащихся высших учебных заведений, вводился еще социальный ценз (определял желательные пропорции классового состава студенчества по роду деятельности родителей абитуриентов), а в ноябре 1926 г. реставрирована верхняя палата парламента. Состоявшая в основном из магнатов, высокопоставленных чиновников и церковных иерархов, она была рассчитана на придание «устойчивости» всему законодательному собранию, т. е. должна была уравновешивать любые, даже самые незначительные изменения в составе нижней палаты, если таковые вдруг будут допущены четко контролируемой избирательной системой. Понятно, что на этой мере настоял Бетлен, хотя ему лично незачем было опасаться каких-либо изменений: на всеобщих выборах в декабре 1926 г. его Партия единства даже упрочила свое парламентское большинство, тогда как все его соперники потеряли часть мест.

Незадолго до выборов Бетлен подал в отставку, но Хорти отказался принять ее. Причиной явился международный скандал, связанный с производством фальшивых банкнот, к которому косвенно был причастен ряд лиц из правительственного круга, в том числе и сам премьер-министр. Скандал случился как раз тогда, когда политическая ситуация в стране, раздираемой страстными эмоциями и бурными спорами, стала успокаиваться и заработала экономика. В декабре 1925 г. в Гааге был арестован за попытку обменять фальшивую тысячефранковую купюру венгерский дипкурьер. В его багаже был найден чемодан, набитый поддельными банкнотами. Выяснилось, что эти банкноты были напечатаны в типографии Национального института картографии, которым руководил Телеки, и что последний был связан с секретной операцией, нацеленной на пересмотр Трианонского мирного договора. Довольно грандиозный план, согласно которому предполагалось ввергнуть в состояние хаоса французскую экономику и изыскать ресурсы для финансирования ревизионистской деятельности, явным образом изначально готовился группой праворадикальных офицеров. Нити заговора вели к начальнику генштаба и к Гёмбёшу. В феврале 1926 г. координатор фальшивомонетчиков князь Лайош Виндишгрец, шеф полиции Имре Надашди и еще кое-кто помельче были осуждены и приговорены к различным срокам тюремного заключения, однако все нити заговора так и не были распутаны до конца — факт, указывающий на то, что произошедший в годы общественной консолидации разрыв между консервативными кругами венгерских политиков и праворадикальными деятелями не был окончательным и полным. Оппозиция напрасно надеялась, что международное возмущение делом о фальшивых франках сметет правительство Бетлена, доверие к которому со стороны регента осталось непоколебленным (что было главным для данной политической системы). К тому же Бетлен по-прежнему рассматривался правительствами Великобритании и Италии в качестве гаранта политической стабильности в Венгрии и пользовался их поддержкой.

Репутация Венгрии в результате этого скандала пострадала, тем не менее, он не помешал стране медленно, но верно выбираться из ситуации международной изоляции, в которой она оказалась с начала 1920-х гг. Внешняя политика страны, которая, не успев оправиться от революций, сразу оказалась в положении подсудимого, ожидающего суровый приговор, напоминала действия сбитого с толку человека. Поскольку неприемлемость условий готовившегося мирного договора была очевидной, Венгрия столкнулась с необходимостью выбора между двумя абсолютно взаимоисключающими линиями поведения. Так, признав послевоенные границы, она могла выбрать путь интеграции в новую политическую систему Европы, завоевывать расположение великих держав и проводить политику разрядки напряженности по отношению к своим соседям. Или же, напротив, — задаться целью силой восстановить — полностью или частично — довоенное положение, встав на путь военного сотрудничества с другими государствами, проигравшими Первую мировую войну.

К Венгрии на международной арене относились с большим подозрением и даже враждебностью. Не помогали ни противоречивые заявления, ни акции, на которые, кидаясь из крайности в крайность, шло министерство иностранных дел в первые месяцы правления Хорти. Еще с большим предубеждением к Венгрии стали относиться после попыток Карла IV вернуть себе трон. Вследствие этого в 1920–21 гг. Чехословакия, Румыния и Югославия подписали двусторонние договоры о взаимопомощи, которые в совокупности составили Малую Антанту — оборонительный союз под эгидой Франции, предназначен- ный для сохранения послевоенного статус-кво в Центральной Европе. Поскольку отношения с Австрией были омрачены территориальными спорами, все контакты с Германией ограничивались связями венгерских правых радикалов с бойцами генерала Эриха фон Людендорфа. Надежды установить связи с Польшей рухнули в марте 1921 г., когда она предпочла подписать союзнический договор с Румынией. В такой ситуации Бетлену пришлось временно подчиниться силе обстоятельств, сложившихся столь неблагоприятно для Венгрии. Да и в самой Германии господствовавшей стала политика «приспосабливания», инициированная в 1923 г. Густавом Штреземаном. Этой же тактики придерживался и Бетлен, хотя называл ее позицией «самоотвержения», навязанного стране в суровое время вопреки всем понятиям о справедливости. Новая внешнеполитическая линия по достоинству была оценена за рубежом: Венгрию приняли в Лигу Наций и выделили ей заем на реконструкцию, хотя и на условиях дополнительного ограничения ее суверенитета, поскольку уже новые, финансовые, наблюдатели присоединились к тем, кто по условиям мирного договора осуществлял контроль над венгерским вооружением.

При всем при том Венгрии не так-то просто было даже нормализовать отношения со своими новыми соседями, не говоря уже о большем. Однако, уверовав в ничем не обоснованные иллюзии, будто провенгерские симпатии словацкого и русинского населения на территории бывшей Верхней Венгрии вскоре облегчат возврат стране этой провинции, правительство не обращало особого внимания на укрепление отношений с Прагой. Инициативы Масарика, в приватных беседах признававшего, что Венгрия должна бороться за справедливый пересмотр Трианонского договора, не были подхвачены венгерскими политиками. Трансильвания в истории Венгрии и в венгерском национальном сознании всегда играла такую большую роль, что ее утрата воспринималась с особой болью, и о дружественных отношениях с Румынией не могло быть и речи. Переговоры 1925–26 гг. об установлении добрососедских отношений с Югославией, которые бы открыли доступ Венгрии к портам Адриатического моря и гарантировали обеим странам взаимный нейтралитет в случае вооруженного конфликта с третьей стороной, ни к чему не привели из-за отрицательного к ним отношения со стороны Хорти, а также возражений Италии и стран, входивших в Малую Антанту. Отношения Венгрии с соседними государствами осложнялись еще и ситуацией с проживавшими там венгерскими национальными меньшинствами. Даже в Чехословакии, где более или менее демократические общественные структуры обеспечивали защиту интересов венгерской диаспоры, политика ассимиляции, тем не менее, давала о себе знать. В Румынии и в Югославии венгры подвергались дискриминации в процессе проведения земельной реформы; их заставляли переселяться по произволу властей, корректировавших этнический состав населения в том или ином регионе; им все труднее было обучать своих детей на родном языке, а их культурные общества, театры и газеты под любым предлогом закрывались.

В первой половине 1920-х гг. активность венгерской внешней политики была весьма ограниченной. Помимо вступления в Лигу Наций, еще одним важным практическим ее результатом стало, как это ни парадоксально, подписание в 1921 г. договора с Советским Союзом об обмене пленными. Глубокие идеологические и политические разногласия помешали установлению более интенсивных отношений Венгрии и СССР — самым нелицеприятным и жестким критиком парижского мирного соглашения. В течение всех этих лет правительство Венгрии возлагало надежды на сулившее облегчение ее участи сотрудничество с державами-победительницами, особенно с Великобританией (после того как Франция всецело поддержала Малую Антанту). Однако к середине 1920-х гг. британское правительство почти утратило свой прежний интерес к делам Центральной Европы. Небольшим утешением в данной ситуации был разве тот факт, что в лице газетного магната Гарольда Сиднея Ротермира провенгерская позиция получила надежного и влиятельного сторонника в Англии. Отчасти под влиянием чар одной венгерской аристократки он опубликовал в июне 1927 г. в «Дейли мейл» свою статью «Место Венгрии под солнцем».

Идея лорда Ротермира заключалась в том, чтобы ради обеспечения мира в Центральной Европе и эффективного сдерживания большевизма вернуть Венгрии все земли, заселенные преимущественно мадьярами вдоль ее границ с соседними государствами. Такое предложение смутило британское правительство, да и в самой Венгрии вызвало неоднозначную реакцию. С одной стороны, венгры не могли не приветствовать инициативу, направленную на пробуждение «совести мировой общественности» и оказавшуюся эффективнее всей их собственной пропаганды, что обусловило создание Венгерской ревизионистской лиги, куда вошли сотни разного рода профессиональных и общественных организаций. С другой стороны, пересмотр условий Трианонского договора с учетом исключительно этнического фактора не вполне устраивал многие официальные круги, за исключением социал-демократов и либеральной оппозиции. Выступление лорда Ротермира совпало с двумя очень важными обстоятельствами: к этому времени в стране усилилось, причем вполне обоснованно, разочарование в возможности приспособиться к условиям мирного соглашения, а к началу 1927 г., когда Венгрию покинули финансово-экономические и военные наблюдатели из Антанты, она почувствовала облегчение и, подобно остальным странам, проигравшим Первую мировую войну, тотчас же стала нарушать пункты мирного договора, ограничивавшие ее вооружение. Тогда же она ответила на инициативу Муссолини, которому был нужен союзник против Югославии. Италия имела к ней территориальные претензии, и укрепление Югославии на берегах Адриатики стало одной из основных причин ее недовольства послевоенным устройством. Венгеро-итальянский договор о дружбе и арбитраже, подписанный 5 апреля 1927 г., покончил не только с изоляцией Венгрии на международной арене, но и с проводившейся ею политикой «приспосабливания». Бетлен и Муссолини пришли к взаимному соглашению относительно временного характера статус-кво, установленного в соответствии с парижскими договоренностями. Оба они также считали, что главную роль в изменении этого статус-кво должна сыграть Германия, хотя до поры до времени она придерживалась очень осторожной политики. В 1927–28 гг. Бетлен вопреки требовавшемуся обстоятельствами «самоограничению» все чаще стал подчеркивать необходимость установления новых границ.

Целям пересмотра послевоенного устройства служила не только внешняя политика. Огромное значение имела и культура, куда вкладывалось много сил и средств, чтобы продемонстрировать, доказать и усилить предполагаемое духовное лидерство Венгрии в Карпатском бассейне, весьма подкреплявшее претензии политиков. Тот факт, что правительство придавало культуре стратегическое значение, объясняет его чрезвычайную щедрость: бюджетные расходы на ее нужды в этот период достигли 10 % от общей суммы государственных расходов (в два раза выше довоенного уровня ее финансирования). Деньгами этими с пользой для дела распоряжался Куно Клебелсберг, прослуживший министром культуры почти весь срок премьерства Бетлена. И хотя Балинт Хоман, сменивший Клебелсберга на этом посту, принадлежал к кругу Гёмбёша, он также вполне успешно продолжал политику своего предшественника в течение всех 1930-х гг. Первые крупные мероприятия Клебелсберга были связаны с восстановлением к 1923 г. всей системы высшего образования. Утраченные Венгрией университеты Пожони и Коложвара были воссозданы в Пече и Сегеде соответственно. Наряду с университетом в Дебрецене и новым экономическим факультетом в Будапештском университете они получили прямое бюджетное финансирование и со временем достигли очень высокого научного и преподавательского уровня, особенно в естественных дисциплинах и медицине. Особо выдающееся научное достижение было отмечено даже Нобелевской премией за 1937 г., полученной Альбертом Сент-Дьёрдьи (в то время жившим в Сегеде) за открытие и медицинское использование витамина С. При этом, однако, следует иметь в виду, что преобладание в высшей школе «христианского направления» заставило многих одаренных людей того времени — таких, как математик Янош Нейман или ядерные физики Теодор фон Карман, Лео Силард, Эдвард Теллер и Эуген Вигнер, — искать счастье и славу за границей. С другой стороны, Клебелсберг сам способствовал развитию венгерской науки, создав специальный стипендиальный фонд для обучения вен- герских студентов за рубежом и запланировав целую сеть венгерских научных обществ, которые бы не только являлись культурными форпостами страны за рубежом, но и поддерживали ее студентов, обучающихся в основных европейских столицах, — таковыми были, например, Венгерский коллегиум в Берлине и Вене и Академия Венгрии в Риме.

Тем не менее, поскольку после Трианонского мира населению Венгрии школ не хватало, основной задачей министерства культуры стала перестройка всей системы начального образования, прежде всего, в сельской местности, где и без того дело обстояло хуже, чем в городах. Как только в стране появились средства, была разработана и запущена в ход основная программа строительства 3,5 тыс. новых классов (включая до тысячи совершенно новых школ) и 1,75 тыс. домов для учителей. К 1930 г. строительство это было завершено. И хотя из-за того, что желающих учиться становилось больше, число учеников, приходившихся на одного учителя, существенно не изменилось, а одна пятая их часть по-прежнему посещала школы с одним-единственным преподавателем; неграмотность в Венгрии к концу 1930-х гг. упала до 7 %, почти сравнявшись с западноевропейскими показателями. Среднее образование также постепенно улучшалось, продолжая сохранять высокие профессиональные стандарты, достигнутые еще в эпоху дуализма. При этом новая школьная программа, лишенная интеллектуальной беспристрастности, прежде всего, была ориентирована на воспитание ученика в духе христианских представлений и национальных ценностей. Учебный день начинался и кончался хоровым чтением наизусть «Венгерского кредо», в котором вера в Бога неразрывно связывалась с верой в возрождение Венгрии во всем ее историческом величии. Знание истории Венгрии и географии ее исконной территории являлось главной задачей преподавания этих предметов. Левые идеи, включая буржуазный радикализм, должны были разоблачаться как ведущие к «интернационализации и иудаизации» венгерской интеллигенции. Внешкольные занятия с подростками по типу мероприятий бойскаутской организации или, в первую очередь, собственно венгерского движения левенте, весьма поощрялись властью не только потому, что считались делом сугубо христианским, объединявшим детей в коллектив, но также и потому, что, учитывая их особый акцент на физической подготовке школьников, воспринимались как своего рода замена запрещенной Трианонским договором военной подготовки призывников. Идеологизированность образования еще больше усилилась в 1930-х гг., став основным критерием для определения обладателей многочисленных академических премий, что почти никак не отражалось на классовом составе венгерского студенчества. Все это предопределило противоречивый, напоминающий о двуликом Янусе характер культурной жизни страны в межвоенный период, в котором трудно, да, наверное, и не имеет смысла выделять внутренние подпериоды. Два основных направления в культуре довоенных времен являли собой глобальное противостояние национально-консервативного традиционализма и гуманистического наследия демократического либерализма. Картина, дополненная тонким налетом радикальных течений авангарда с примесью «популизма», была весьма впечатляющей. Однако интеллектуальный климат в стране не способствовал развитию современных, прогрессивных тенденций, столь ярко проявившихся в культуре fin-de-siècle. Климат этот в какой-то степени был предопределен уже упоминавшейся книгой Дьюлы Секфю «Три поколения», в которой автор усматривает причины послевоенного кризиса в разрушительном воздействии, какое было оказано либерализмом на нравственное состояние и экономическое положение венгерского среднепоместного дворянства. Венгерские джентри оказались особенно беззащитными перед этим воздействием по причине таких специфических слабостей «национального характера», как тщеславие, пассивность, завистливость и нехватка духа гражданственности. Хотя многие работы Секфю по историографии также были насквозь идеологизированы, многотомная «Венгерская история», написанная им в соавторстве с Балинтом Хоманом, стала научным достижением очень высокого уровня, сохраняющим свое значение и поныне, несмотря на то, что после Второй мировой войны ее авторы были основательно дискредитированы. Венгерская историческая наука этого периода отмечена была также работами Шандора Домановски по истории культуры и абсолютно новаторскими попытками Иштвана Хайнала создать четкую научную методику для социальной истории и социологии, в чем-то перекликавшимися с научной деятельностью французских историков, объединившихся вокруг «Анналов».

Идеи «Трех поколений» оказались подхваченными не только историками, но и романистом Ференцем Херцегом, описывавшим и старые добрые романтические времена, и совсем недавнее декадентское прошлое. В межвоенное время Херцег являл собой истинный символ литературного истеблишмента. Он был осыпан всяческими почестями, являлся членом верхней палаты парламента, выдвигался Венгерской Академией наук на соискание Нобелевской премии по литературе. Его журнал «Уй идёк» имел столько же подписчиков, сколько все остальные литературные журналы вместе взятые. Произведения Херцега вполне отвечали вкусам и интересам публики — даже наиболее элитной ее части, — далеко не всегда принимавшей творчество других выдающихся писателей того времени. В целом, «Уй идёк» и несколько других консервативных периодических изданий, в частности спонсировавшийся Клебелсбергом журнал с довольно многозначительным названием «Напкелет» («Восход солнца»), продвигали массу весьма посредственных литераторов. Иное дело «Нюгат», вокруг которого по-прежнему группировались большие писатели, некогда составившие его литературную славу. Не было уже в живых Эндре Ади, но рядом с такими венгерскими классиками, как Мориц, Бабич, Костолани и Каринти, трудилось на литературной ниве и молодое поколение. Среди новых имен были два крупнейших поэта, которых, безусловно, можно назвать классиками не только венгерской, но и мировой литературы. Это гуманист Миклош Радноти и Аттила Йожеф, достойный продолжатель традиций Ади, также отличавшийся исключительной одаренностью, мятежностью духа и особой харизмой. Не было в нем лишь аристократизма его предшественника, так как родился он в рабочей семье. Имея основания полагать, что «Нюгат», сохранив достигнутый им художественный уровень, во многом утратил свой прежний критический радикализм, Йожеф и некоторые его единомышленники решили в 1936 г. основать собственный журнал «Cen co» («Прекрасное слово»), чтобы компенсировать потерю. В числе писателей, не связанных с этими двумя журналами, но также отразивших в своем творчестве жизнь большого города, буржуазные ценности и мироощущения, были Шандор Марай и Ференц Молнар, который после короткого периода вынужденного молчания (1919–20) оставался самым популярным драматургом Венгрии даже в эпоху правления Хорти, пока все же не выбрал для себя эмиграцию.

Тем не менее, вероятно, важнейшим явлением литературной жизни в эпоху Хорти стало движение так называемых «народных писателей». Черпая вдохновение и в творчестве Морица, и у Дежё Сабо, эти молодые интеллигенты преимущественно крестьянского происхождения поднимали в своих произведениях социальные проблемы, выражали и защищали интересы крестьянства, желая привлечь внимание к материальной нищете и бездуховности жизни в венгерских селах и подводя высшие классы к осознанию неизбежности перемен. Некоторые из этих писателей, прежде всего, Ласло Немет, были идеологами «третьего пути», считавшими, что Венгрии следует избрать нечто среднее между Востоком и Западом, т. е. между советской системой и буржуазным индивидуализмом. Другие, подобно Имре Ковачу и Иштвану Бибо, поддерживали прочные связи с буржуазной демократией, тогда как Геза Фейа, Дьюла Ийеш, Ференц Эрдеи и Петер Вереш явно симпатизировали социализму. Были среди «народных писателей» и придерживавшиеся крайне правых убеждений. Всех их объединяло стремление улучшить жизнь беднейших крестьян (путем распределения между ними земли), и ради достижения этой цели они обнаруживали готовность сотрудничать как с левыми, так и с правыми экстремистами. Такая позиция, наряду с акцентированием деревенских истоков венгерской нации и соответственно воспеванием всего «венгерского», неизбежно содержавшее расистский подтекст, обусловила полемическое столкновение «народных писателей» с демократически и космополитически настроенными «городскими» интеллигентами преимущественно еврейского происхождения, наиболее яркими личностями среди которых были Пал Игнотус, Бела Жолт и Ференц Фейтё. Столкновение это стало симптомом более глубокого раскола среди сторонников прогресса. Противоречивость процессов модернизации страны имела следствием искривление ее социальных и политических структур, с которым не удалось справиться при коммунистах с их методами насильственного нивелирования культуры и которое продолжало раскалывать ряды интеллигенции в период перехода страны к демократии.

Музыка и изобразительные искусства, менее тесно, чем литература, связанные с течениями общественной мысли, просто сохраняли высокий художественный уровень, достигнутый в Венгрии на рубеже веков. Хубаи и Дохнани оставались официально признанными авторитетами в музыке, но и творчество Бартока и Кодая теперь тоже принималось с меньшими оговорками (хотя первый в 1940 г. эмигрировал в знак протеста против антисемитского законодательства). Оба они находились в расцвете творческих сил, оба завоевали мировую известность и имели немало талантливых учеников и последователей, среди которых были Лео Вейнер и Лайош Бардош, но в музыкальных предпочтениях они все более очевидно расходились: Кодай еще теснее связал себя с фольклорной традицией («Псалмус хунгарикус», «Будаварский Те Deum»), тогда как Барток более был увлечен идеей сочетания фольклора с современной и с древней, примитивной музыкой («Кантата профана», «Музыка для струнных, ударных и челесты»). Стремление обоих открыть «чистый источник» музыки привел к моде на фольклор и изучение народных песен — особенно в среде интеллигенции сельского происхождения, — хотя это нисколько не уменьшило популярности «цыганской» музыки. Продолжали работать и классики будапештской оперетты Легар, Кальман и Хуска, хотя лучшие их произведения были созданы до войны. Благодаря радио и граммофону появились и в 1920-х гг. стали популярными, к великому раздражению ретроградов, джаз и другие виды танцевальной музыки.

В изобразительных искусствах также наблюдался почти непреодолимый раскол между традиционалистскими течениями, представленными в основном архитектурой необарокко, националистическим академизмом и бесчисленным множеством героических монументов и скульптур ирредентистского содержания, с одной стороны, и более прогрессивными направлениями, с другой. В числе последних, прежде всего, выделяется постимпрессионизм в традициях надьбанской школы, развиваемых, помимо Риппл-Ронаи, также в работах Белы Цобеля, Иштвана Сени и Йожефа Эгри; эстетика группы альфёльдских художников имела много общего с художественным миром «народных писателей»; авангардистское направление представляли разные группы и отдельные художники, многие из которых были связаны с пролетарским движением и эмигрировали после событий 1919 г., как, например, Ласло Мохой-Надь, некоторое время работавший в школе «Баухауз», а затем прославившийся в Соединенных Штатах, или Бела Уитц, переехавший в Москву. Среди оставшихся в Венгрии самыми крупными художниками этого направления были Лайош Кашшак, к тому же весьма известный как поэт и романист, и очень оригинальный живописец, испытавший влияние кубизма, — Дьюла Деркович.

Что касается организации досуга и отдыха граждан, то страна в межвоенный период достигла в этом существенного разнообразия, развлекательные мероприятия стали доступны значительно большему, чем когда-либо прежде, количеству людей. Будапешт обрел широкую известность как один из центров ночной жизни, хотя широкие массы к ней, безусловно, не имели никакого отношения. Другое дело кинематограф, который в 1930-х гг. совершил подлинный прорыв. Расходы венгров на билеты в кино в это время уравнялись с их тратами на газеты, журналы и книги вместе взятые, включая желтую прессу и откровенную макулатуру. К концу Второй мировой войны в кинотеатрах страны, которых было уже около 900, демонстрировалось более 2 тыс. фильмов, в основном иностранного (половина из них — американского) производства. Собственная же венгерская кинопромышленность в 1920-х гг. переживала упадок из-за того, что большинство лучших кинорежиссеров покинули страну, а конкуренция иностранных фирм была очень сильной. Однако вскоре дела пошли лучше, и венгерская киноиндустрия достигла такого уровня, о каком ни одна другая страна в регионе не могла и мечтать, чему в значительной степени способствовали появление звукового кино, сразу воздвигнувшего языковой барьер перед иностранными конкурентами, и протекционистская политика государства. Подавляющее большинство созданных в этот период венгерских кинолент были комедиями в голливудском стиле, мелодрамы и любовные истории с хеппи-эндом. Несмотря на отсутствие в них интеллектуальной глубины, многие были сделаны на высоком профессиональном уровне, к тому же отражали социальные представления, нравы и идеалы своего времени. Главных героев — в основном мужчин и женщин из дворянского круга или среднего класса, а иногда и представителей haute bourgeoisie — играли великолепные актеры, многие из которых были профессионалами, посвятившими всю свою жизнь экрану, но были и те, кто заработал славу на театральной сцене — театры тогда тоже переживали настоящий бум.

В межвоенное время не только кино, но и спорт приблизился к широким массам, продолжив этим тенденцию, проявившуюся на рубеже веков. Такие «аристократические» виды спорта, как теннис, фехтование, гонки на яхтах, оставались занятиями для избранных, но плавание, легкая и тяжелая атлетика, футбол уже были доступны практически каждому, особенно если учесть, как быстро тогда строились новые спортивные сооружения и улучшалось их качество. В 1930-х гг. более 100 тыс. венгров принимали участие в спортивных соревнованиях, и по многим видам спорта страна часто имела своих чемпионов. Венгерские власти осознавали, сколь велико значение спортивных достижений для прославления нации, и оказывали спорту существенную поддержку. Случалось, спорт даже становился предметом политических спекуляций в совершенно неожиданном ракурсе. Соперничество между двумя самыми престижными спортивными обществами Будапешта — спортивным клубом «Ференцварош» и Венгерским спортивным клубом (МТК) — отражало политическую вражду между мелкой буржуазией и деклассированными элементами, болевшими за «Ференцварош», и солидной, материально обеспеченной публикой, в основном еврейского происхождения, отдававшей предпочтение его конкуренту. Вообще говоря, спортивные команды и общества часто становились ширмой, за которой действовали запрещенные организации рабочего класса, во время долгих поездок на соревнования проводившие незаконные политические дискуссии.

Материально обеспеченный средний класс давно уже оценил обретенную возможность вырываться из каменных джунглей на лоно природы. Регулярные поездки в санатории и на курорты — внутри страны и за рубежом — прежде были роскошью, доступной примерно 100 тыс. или, может, 150 тыс. человек, но к началу 1930-х гг. число отдыхающих во время отпусков увеличилось примерно в десять раз. Летний отдых стал обычным делом для среднеобеспеченных семей, которые начали строить собственные коттеджи и домики на берегу озера Балатон или вдоль Дуная, неподалеку от столицы.

Распространение новых видов развлечений и отдыха вместе с другими достижениями технологической модернизации жизни людей вроде автомобиля, электричества или радио доказывают, что тенденции к созданию общества всеобщего благоденствия, проявившиеся в начале века, в эпоху Хорти даже получили заметное ускорение. Однако в межвоенный период в Венгрии они заметно углубляли пропасть между городом и деревней, которая, в целом, оставалась совершенно в стороне от этих благ цивилизации. В конце 1929 г. произошло событие исторического масштаба, в ином ракурсе показавшее подлинные масштабы поляризации социальной структуры Венгрии. Это была великая экономическая депрессия.

Крах, потрясший Нью-Йоркскую фондовую биржу в «черную пятницу» 24 октября 1929 г., Венгрия ощутила сначала в виде резкого падения цен на сельскохозяйственную продукцию, поскольку эта продукция составляла около трех четвертей венгерского экспорта. Падение цен в среднем на 54 % (пшеница подешевела на 75 %) привело к потере 60 % экспортно-ориентированного национального дохода, даже при демпинговых ценах стране трудно было удерживаться на внешних рынках, что имело следствием неминуемое сокращение импорта и автоматически — внутреннего рынка. Прежде всего, этот удар ощутила на себе наименее защищенная социальная прослойка — те малоземельные фермеры, которые залезли в долги, чтобы модернизировать свое хозяйство или хотя бы просто удержаться на плаву. В связи с обвалом цен они тотчас же лишились возможности рассчитаться с кредитами, и около 60 тыс. участков, полученных всего за несколько лет до того, оказались выставленными на аукционную продажу. Полмиллиона сельскохозяйственных рабочих потеряли работу, и примерно столько же были вынуждены согласиться на зарплату, которой не хватало даже на пропитание. Разумеется, волна кризиса не остановилась в предместьях больших городов, хотя потрясения в промышленности оказались менее тяжелыми. Тем не менее, общее производство было свернуто на 28 %, один из каждых семи заводов закрылся, а безработица среди промышленного пролетариата достигла 30 % при резком сокращении поставок продуктов питания и отсутствии всяких пособий по безработице. Зарплата тех, кто сохранил работу, была урезана, равно как и жалованье оставшихся на рабочих местах государственных служащих и профессионалов. Недавним выпускникам также было суждено разделить судьбу своих безработных коллег, которых особенно много было среди учителей и инженеров. К 1932 г. мелкие торговцы и лавочники также во все более массовом порядке были вынуждены закрывать свое дело, и правительство не могло сдержать этот процесс. Попытка Бетлена преодолеть финансовый кризис путем получения дополнительных иностранных кредитов оказалась неудачной в связи с банкротством банков Германии и крахом 11 мая 1931 г. Венского кредитного банка, отменившего решение о выдаче кредита. Золотые и валютные резервы Венгрии были полностью израсходованы, и даже Национальный банк оказался на грани банкротства.

С самого начала кризиса в обществе нарастала социальная напряженность, впервые 1 сентября 1930 г. вылившаяся в массовую забастовку и демонстрацию, закончившуюся столкновением с полицией, в котором были убитые и раненые. В городах вновь активизировалось коммунистическое подполье, а в сельской местности большое влияние сумели приобрести праворадикальные организации. Мятежи, демонстрации, голодные марши стали регулярными как в городах, так и в деревнях, и уже в 1930 г. Хорти, стремясь удержать контроль над ситуацией, начал подумывать о введении ускоренных следственных процедур. Взрыв в поезде (устроенный, как выяснилось позднее, маньяком, но приписанный коммунистам) в сентябре 1931 г. стал поводом для апробирования новой судебной практики. По этому делу были арестованы два лидера коммунистов, представшие перед военным трибуналом в июле 1932 г. Впрочем, политическая стабильность в стране подрывалась еще и процессом распада самой правительственной партии. Представители бывшей Партии мелких сельских хозяев, некогда входившей в проправительственную коалицию, теперь договорились с другими крестьянскими лидерами (в основном из крепкого крестьянства и мелких помещиков), и 13 октября 1930 г. они вместе воссоздали старую партию. Крупные объединения, представлявшие классовые интересы магнатов, крупной буржуазии и высших кругов государственного чиновничества, на согласии между которыми и базировалась консолидационная политика Бетлена, также отстаивали различные пути выхода из кризиса, предлагая смену сложившейся системы главным образом за счет бывших своих партнеров. И хотя на выборах в июне 1931 г. правительственная партия сохранила большинство мест в парламенте, Бетлен, предчувствуя раскол и понимая, с одной стороны, абсолютную необходимость непопулярных жестких мер для преодоления экономического кризиса, а с другой — равнозначность этих мер его собственному политическому самоубийству как лидера, вскоре после того, как 19 августа 1931 г. была отпразднована десятилетняя годовщина его премьерства, подал в отставку, надеясь вернуться на прежнюю должность в более благоприятное время.

Его преемником Хорти назначил графа Дьюлу Каройи, который являлся личным другом регента и в 1919 г. какое-то время уже возглавлял контрреволюционное правительство. В обстановке непрекращавшихся народных волнений, что нарастали с невиданной силой и едва ли могли быть подавлены полицейским террором, Каройи оказался не способен вновь сплотить фракции правительственной партии, которых объединяло разве что общее недовольство тем упорством, с каким Каройи продолжал экспериментировать с прежней политической линией, не давшей никаких дивидендов Бетлену. Режим финансовой экономии лишь подливал масла в огонь, поскольку оставлял без субсидий аграрный сектор, к негодованию его сильного лобби, а также государственных служащих, неуклонно теряющих в жалованье, и это при том, что их невзгоды никоим образом не задевали положения крупной буржуазии — всех этих Хоринов, Вайсов, Феллнеров, Хатвань-Дойчей, т. е. правящих финансами и промышленностью страны богатых евреев. Именно в них все более настойчиво стали усматривать главную причину всех бед, обрушившихся на опору венгерского общества — его дворянско-землевладельческую элиту и христианскую интеллигенцию из среднего класса. Считалось, что жизнь последней состоит в непрестанной конкурентной борьбе с еврейскими коллегами. Другим козлом отпущения, само собой, стал порочный мирный договор, связавший руки Венгрии и тем самым лишивший ее экономической жизнеспособности. Когда в феврале 1932 г. правительство Каройи решило с вниманием отнестись к плану французского премьера Андре Тардье по экономическому и финансовому оздоровлению стран Центральной Европы, многими политиками внутри и вне правительственной партии это было расценено как бесславная капитуляция перед силами, некогда разрушившими Венгрию. От Партии единства в июне 1932 г. откололась фракция, на основе которой была создана фашистская Венгерская национал-социалистическая крестьянская и рабочая партия. Осенью того же года, по совету Бетлена, Каройи ушел в отставку, и хотя шаг этот сделан был премьером добровольно, власти он фактически уже лишился под сильным давлением правых экстремистов, чей голос становился все громче, а сила и влияние все значительнее не только по причине переживаемых населением страны материальных трудностей, но и из-за того, что кризис породил тенденцию экономического национализма. 1 октября 1932 г. Хорти назначил Дьюлу Гёмбёша — лидера этой политической группировки — премьером вместо ушедшего в отставку Каройи.

Венгрия выбирает курс: вынужденный союзник Гитлера и Вторая мировая война

Экономический кризис во многих отношениях усилил воздействие отрицательных сторон Трианонского мирного договора на положение стран Центральной Европы. Разрывая экономические связи между придунайскими государствами, он усиливал тенденции их взаимоизоляции на всех уровнях межгосударственных отношений. Всеобщая враждебность подогревалась подозрениями, повсеместно раздававшимися требованиями выселить «паразитирующие» меньшинства. Теперь не только евреи, но и сами венгры, по стечению обстоятельств, в большинстве мест на своей шкуре стали испытывать эти страдания. В 1930-х гг. правый радикализм становится такой политической силой, с которой были вынуждены считаться не только в Венгрии, но и в других государствах региона, особенно в Румынии и в многонаселенных государствах — Чехословакии и Югославии, где усиливалось недовольство входивших в их состав этнических меньшинств. В Венгрии кризис вновь разбудил те политические силы, которые правили бал в первые годы послевоенных лихолетий, но затем постепенно утратили свое влияние в период социальной консолидации 1920-х гг. И хотя в 1932 г. природа самого режима Хорти не претерпела фундаментальных изменений, консервативные силы, привившие авторитаризм парламентской республике Венгрия и безраздельно господствовавшие в ней в течение прошедшего десятилетия, отныне должны были делиться властью с ультраправыми, периодически уступая им или же сменяя их в кабинете министров вплоть до окончания Второй мировой войны.

С 1919 г. Дьюла Гёмбёш был основным организатором крайне правых политических сил, известным своей враждебностью и к аристократии, и к преимущественно еврейской буржуазии. Он всегда выступал за разрушение, по его мнению, архаичной социальной структуры с помощью перераспределения экономических и политических льгот в пользу христианских средних классов. Однако в 1928 г., не получив массовой поддержки, он был вынужден распустить свою Партию защиты расы и вернуться в ряды правительственной партии. Даже в 1932 г. его кандидатура на должность премьер-министра была принята Хорти и Государственным собранием, в котором большинство еще прислушивалось к Бетлену, исходя из негласной договоренности относительно того, что он восстановит порядок, не затрагивая основ системы. Новый премьер, тем не менее, предпринял попытки омолодить венгерскую политическую сцену и, в конечном счете, создать тоталитарное государство, построенное по фашистскому образцу. Его «Национальный план действий» — программа, включавшая 95 пунктов, которую Гёмбёш прочитал по радио с совершенно не свойственными венгерским политикам напором и экспрессивностью, представлял собой набор демагогических пожеланий и обещаний (земельная и налоговая реформы, увеличение экспорта сельскохозяйственной продукции, новые рабочие места, прогрессивное социальное законодательство и, разумеется, «Великая Венгрия»), в котором почти открыто заявлялось о стремлении обеспечить поддержку политике ревизии границ. Гёмбёш также подчеркивал свою приверженность «принципу вождизма», начисто отрицая его связь с диктатурой. Измученные бесконечными попытками восстановить хрупкий буржуазный порядок на пепелище, оставленном войной и революциями, разочарованные устремлениями ревизионистов и испытавшие на себе тяготы экономического кризиса, широкие слои населения были воистину готовы принять революционные перемены. Ослабленные и разобщенные группы ультраправого движения буквально ожили во время премьерства Гёмбёша, уверовав, что его программа действительно воплотила их видение Венгрии, очищенной от всех «немадьярских» элементов на важнейших постах и от «еврейских мздоимцев» и при этом вернувшей все свои прежние владения, а также преобразованной радикальной социально-политической реформой. Помимо движений и партий правого толка, существовавших до прихода Гёмбёша к власти, этот период также ознаменовался созданием Венгерской национал-социалистической партии графа Фидела Палфи в 1933 г. и Партии национальной воли Ференца Салаши, образованной в 1935 г.

Эти группировки были также удовлетворены внешней политикой нового кабинета и поставленными целями. Италия, вплоть до 1933 г. выступавшая главным инициатором ревизии парижских мирных решений, играла значительную роль в планах Гёмбёша. Поездка к Муссолини стала его первым зарубежным визитом. При этом Гёмбёш не упускал из виду те изменения, которые происходили в Германии с конца 1920-х гг. и завершились приходом Гитлера к власти в начале 1933 г. И хотя венгерских политиков очень волновала вполне реальная перспектива аннексии Австрии со стороны усилившейся Германии, коль скоро цепи Версаля будут сброшены, да и существование в самой Венгрии довольно многочисленной диаспоры этнических немцев явно не способствовало уменьшению напряженности во взаимоотношениях, сотрудничество с Германией сулило большую выгоду. Германия больше не хотела выторговывать себе отдельные пограничные уступки, приспосабливаясь к мирному договору. Напротив, она рассчитывала порвать с этим договором и, таким образом, силой вернуть себе утраченные территории. В ее стратегии страны Mitteleuropa (среднеевропейские) или Südostraum (юго-восточного направления) играли важную роль поставщиков продукции сельского хозяйства и сырья. Поэтому не только в поисках рынка сбыта для венгерского экспорта Гёмбёш посетил Гитлера в июне 1933 г., став первым главой европейского правительства, нанесшим фюреру официальный визит. Он рассчитывал пробудить у Гитлера интерес к альянсу Германия — Италия — Венгрия — Австрия, нацеленному на ревизию парижских мирных соглашений.

И дуче, и фюрер были заинтересованы в укреплении экономических связей с Венгрией, и вскоре подписали соответствующие договоры, обеспечивающие увеличение ее экспорта (Германия вслед за Италией стала помогать Венгрии в деле ее перевооружения). Однако Гитлер отверг план великого альянса держав, так же как и предложения о более тесном сотрудничестве с Венгрией в процессе реализации программы по пересмотру послевоенных границ. Фюрер не скрывал, что интересы двух государств сходятся только в отношении Чехословакии, тогда как Германии очень важно было сохранить деловые контакты с Румынией и Югославией по причине зависимости от их экспортных поставок. Также и Римские протоколы, подписанные Италией, Австрией и Венгрией в марте 1934 г., не дали сколь-либо ощутимых результатов, хотя сам документ и обладал определенным политическим весом. Он не только вызвал у немцев чувство раздражения, но и заставил их более сдержанно вести себя по отношению к Австрии.

Достижения Гёмбёша во внутренней политике были также неоднозначными. Он создал несколько новых правительственных газет, чтобы идеологическая работа проводилась более эффективно, и энергично принялся реорганизовывать правящую партию, по-новому названную Партией национального единства, как тоталитарную массовую партийную организацию с «передовыми бойцами» во главе каждого местного отделения партии. Он предпринял даже несколько шагов по слиянию партийной организации с государственным аппаратом, который нуждался во вливании свежей крови, а также хотел сформировать сильное министерство экономики. Однако все эти попытки в основном закончились ничем из-за сопротивления со стороны старой гвардии самой правящей партии. Старики не приветствовали диктаторские замашки Гёмбёша и даже объединились с оппозицией, чтобы не дать ему ликвидировать самоуправление Будапешта в начале 1934 г. В его борьбе за расширение властных полномочий кабинета министров и исполнительной ветви власти в целом за счет ограничения прав законодательного собрания он смог добиться лишь усиления полномочий регента, который отныне был вправе не только приостановить работу парламента, но и вообще распустить его. Бетлен, все еще пользовавшийся большим влиянием, резко критиковал всю правительственную программу в целом, но в особенности он обрушивался на плохо скрываемую попытку создать тоталитарное государство, основанное на руководящей роли одной партии, на экономическом планировании и корпоративной системе, которые, по его убеждениям, подорвали бы спокойствие в стране, а также ее безопасность и доверие к власти. Действительно, к началу 1935 г. Гёмбёш разработал план превращения Венгрии в корпоративное государство, в общих чертах напоминающее итальянскую модель. Однако идея объединения не только наемных работников, но и самих предпринимателей в «корпорации», наряду с одновременным введением запрета на забастовки, была встречена в штыки не только социал-демократами и профсоюзами. Эта идея была неприемлема и для самих промышленников, поскольку она подразумевала право государства вторгаться в сферу частного предпринимательства. Наконец, Бетлен, Телеки и другие политики их круга признавали необходимость поддерживать дружественные отношения с Германией для осуществления важнейших внешнеполитических целей (а точнее, пересмотра Трианонского договора), но при этом они опасались, и, как выяснилось, вполне обоснованно, что безоглядное сотрудничество с государствами фашистской оси приведет к поражению Венгрии в войне против стран западной демократии. Поэтому они хотели иметь такое правительство, которое бы сумело обеспечить поддержку Германии в деле возврата утраченных территорий, и при этом избежать разрыва отношений с Великобританией и Францией и участия в вооруженном конфликте в качестве союзника Гитлера. Эту позицию фюрер, имевший весьма невысокое представление о венгерских политиках, позднее охарактеризовал следующим образом: «Они хотели слишком многого и слишком дешево». Бетлен также полагал, что немецко-итальянская ориентация во внешней политике отнюдь не должна с неизбежностью привести к усилению национал-социалистического движения внутри страны.

В результате всех этих разногласий Бетлен вышел из правительственной партии незадолго до начала выборов в апреле 1935 г. Партия, тем не менее, победила на выборах, причем победа в основном была добыта самим Гёмбёшем: большинство новых депутатов принадлежали к крайне правым. Помимо несовершенства самой избирательной системы и практики подтасовок, которая на сей раз превосходила обычные масштабы, выборы также отразили скромные успехи экономической политики правительства, медленный выход страны из глубокого кризиса, который без торговых соглашений с Италией и Германией, безусловно, не мог бы состояться. Однако, как ни странно, это же самое улучшение экономической конъюнктуры сделало попытки государства вмешиваться в частный бизнес для всего предпринимательского класса еще более нетерпимыми, чем прежде. Аналогичным образом земельная реформа, инициированная Гёмбёшем в 1934 г., совсем не оправдала его ожиданий и осталась незавершенной. Вскоре после успешных выборов премьер-министр начал терять поддержку со стороны революционно настроенных национал-социалистов. Они почувствовали, что он не был или не мог быть в достаточной мере радикальным, и, таким образом, создали правую оппозицию его правительству. Сторонники партии мелких сельских хозяев, подержавшие Гёмбёша во время его пикировки с Бетленом, теперь также порвали с ним, поскольку он не выполнил свою часть обещаний оказать им поддержку на выборах.

Когда внешнеполитические планы Гёмбёша обнаружили свою иллюзорность, он оказался в полной изоляции. Венгерско-немецкие отношения обострились со времени нацистского переворота в Вене в июле 1934 г. Кроме того, международный престиж Венгрии предстал несколько подорванным в связи с предъявлением не вполне обоснованных обвинений в ее адрес, будто она принимала участие в боевой подготовке усташей — хорватских националистов, один из которых в октябре 1934 г. убил короля Югославии Александра II и министра иностранных дел Франции Барту. Восстановление дружественных отношений между Италией и Францией, договоры СССР, заключенные в 1935 г. с Францией и Чехословакией о взаимной помощи, казалось, усилили международную изоляцию Венгрии, которую не могло компенсировать даже установление ею полных дипломатических отношений с Советским Союзом, а также достижение предварительной договоренности с Польшей по вопросам сотрудничества на международной арене. И наконец, второй берлинский визит Гёмбёша в сентябре 1935 г., в результате которого Венгрия получила огромный немецкий кредит и заключила договор о поставках ей оружия на консигнационной основе. Однако в отношении союзного договора Гитлер вновь остался непреклонным, и, когда Хорти в августе 1936 г. прибыл на личную встречу с фюрером, ему снова посоветовали проявлять большую сдержанность в двусторонних отношениях с Румынией и Югославией. И последнее, когда в 1936 г. Муссолини фактически согласился на аншлюс Австрии, интерес Германии к Венгрии как к партнеру, которого следовало ублажать уступками, еще более ослабел.

Лишь преждевременная смерть Гёмбёша избавила его от отставки, которую, потеряв к нему всякое доверие, подготовил Хорти. Дело не обошлось без дискуссий и бесед регента с Бетленом и политиками его круга. Назначение премьер-министром консерватора-прагматика Калмана Дарани свидетельствовало о стремлении правящих кругов вернуться к ситуации 1920-х гг. путем установления контроля над экстремизмом и проведения более взвешенной внешней политики. В контексте того времени это означало подавление фашистских групп как в самой проправительственной партии, так и за ее пределами, а также стремление добиваться своих территориальных целей посредством переговоров с великими державами и даже путем компромисса с соседними государствами. Такая дипломатия считалась предпочтительнее подражания сомнительному образу действий Гитлера, который шел на смелые, но рискованные шаги. Сторонники Бетлена считали, что страна, имеющая вес и потенциал Венгрии, не может проводить подобную политику. Обе эти цели оказались недостижимыми. Экономическая выгода сотрудничества с Германией, с которой в данном отношении западные державы не могли конкурировать в Центральной Европе, была слишком значительной; тем более, что ни Великобритания, ни страны, появившиеся на месте бывшей империи Габсбургов, не обратили особого внимания на полуискренние предложения венгерских миротворцев. В этих условиях даже та ограниченная помощь, которую Германия была готова оказать Венгрии в деле пересмотра условий Трианонского договора, представлялась уж слишком соблазнительной несмотря на то, что все эти международные соображения сильно ограничивали возможности венгерских консерваторов проводить собственную внутреннюю политику.

Шаги Дарани, направленные на чистку рядов правящей партии от сторонников своего предшественника, дали довольно двусмысленный результат: те, кто ушел из его партии, резко увеличили численность фашистских организаций, выросших как грибы после 1932 г., правда, обнаруживших тенденцию к слиянию после кончины их главного венгерского вождя и учителя. Появились два основных фашистских движения: Венгерская ассоциация национальной обороны, возродившаяся с контрреволюционных времен, когда она была исключительно военизированной организацией ультраправых офицеров, и открывшая доступ в свои ряды все возраставшему числу сугубо гражданских лиц, и Партия национальной воли, лидер которой Салаши установил тесные связи в Германии во время своей поездки осенью 1936 г. Благодаря этим связям, а также другим каналам политического давления немецкое влияние на Венгрию резко усилилось. Это обусловливалось и ее растущей экономической зависимостью от Германии: к концу 1930-х гг. более 50 % венгерской внешней торговли, дававшей почти четверть всего национального дохода, приходилось на Германию, которая стала самым надежным рынком сбыта для основных статей венгерского экспорта. Кроме того, полумиллионная диаспора этнических немцев, а также тот факт, что она в основном по причине несовершенства образовательной системы в период правления Хорти подвергалась политике ассимиляции, давали Гитлеру повод вмешиваться во внутренние дела страны, защищая интересы немецкого меньшинства. Под воздействием нацистской пропаганды, а также при финансовой поддержке из Германии немецкие этнические организации начали кампанию не только по восстановлению обучения на родном языке, но и воспитания в духе и традициях, господствовавших в то время на их исторической родине. Этот процесс достиг своего логического завершения в легализации фольксбунда — Ассоциации немецких национал-социалистов в Венгрии, появившейся в конце 1938 г.

Правительство предпринимало меры, направленные на ограничение расползавшегося нацизма. В апреле 1937 г. был арестован Салаши и даже запрещена его партия по обвинению в подрывной деятельности среди заводских рабочих. Незадолго до этого было конфисковано оружие Ассоциации обороны, как только появились слухи о готовящемся государственном перевороте при содействии немцев. Даже расширение прерогатив регента преследовало цель обезопасить страну от немецкой интервенции в случае смерти Хорти: помимо увеличения срока на визирование законов, одобренных парламентом, он также наделялся правом назначать своего преемника. Тем временем Дарани также стал применять по отношению к крайне правым тактику кнута и пряника, то натягивая, то отпуская вожжи. Ассоциации обороны разрешается продолжить свою деятельность, а Салаши не только выходит из тюрьмы, но и создает 23 октября 1937 г. Венгерскую национал-социалистическую партию (партия «Скрещенные стрелы», названная так по их эмблеме), объединившую большую часть сторонников ультраправых. Определенные уступки были сделаны и немецкому меньшинству, тем не менее, требования нацистов фактически остались невыполненными.

Кроме того, премьер-министр попытался притупить остроту фашистской угрозы путем прямого заимствования части их политических установок. Так, в программной речи, произнесенной им через несколько дней после ареста Салаши, Дарани, заклеймив диктатуру, предложил увеличить число рабочих мест в аграрном секторе путем организации общественных работ по восстановлению лесных массивов и осушению заболоченных земель. А бороться с безработицей среди служащих и интеллигенции он предложил одновременно с «решением еврейского вопроса», т. е. методом возрождения законов 1920-х гг. об образовательных квотах и нормативах для инородцев, причем расширяя сферу их применения.

Неправительственное антифашистское движение, в целом, было более последовательным, но отнюдь не эффективным. Во второй половине 1930-х гг. борьба против национал-социализма стала одной из главных задач Социал-демократической партии, в новом руководстве которой был и такой серьезный теоретик движения, как Иллеш Монуш, и практик-прагматик Арпад Сакашич. Однако им не удалось достичь большого успеха и вновь обрести массовую поддержку, которую партия, как и профсоюзы, утратила за годы выхода из экономического кризиса, когда она обнаружила свою несостоятельность и не смогла выработать собственной программы действий, в которой бы предлагались решения, альтернативные программе ультраправых. Количество голосующих за социал-демократов, равно как и их собственные ряды, не увеличилось. Социал-демократы, в принципе предпочитающие стратегию народного фронта, т. е. полного единения всех антифашистских сил, тем не менее, не стремились к сотрудничеству с подпольным коммунистическим движением, лидеры которого также призывали к совместным действиям и тщетно пытались усилить свое влияние посредством проникновения в легальные организации. Социал-демократы также не были представлены в Мартовском фронте, созданном 15 мая 1937 г. «народными писателями», разочаровавшимися в масштабе и способах проведения реформ Гёмбёша, от которого они первое время ожидали большего. Вспомнив о 1848 г., они издали программу, состоявшую из 12 пунктов, требуя установления буржуазной демократии, проведения подлинной и всеобъемлющей земельной реформы, принятия мер безопасности против нацизма и подчеркивая необходимость сотрудничества со всеми придунайскими народами. Однако Фронт не сумел получить поддержки со стороны социал-демократов и мелких сельских хозяев и к началу 1938 г. распался. Часть его сторонников вновь примкнула к движениям правого толка, а другая — учредила Национально-крестьянскую партию левой ориентации. На другом конце политического спектра католическая церковь Венгрии, в соответствии со взглядами самого римского папы Пия XI, также критически относилась к усилению влияния национал-социализма. Однако она подчеркнуто уравнивала необходимость борьбы против фашизма с решимостью противостоять большевизму, использовав «Священный 1038 год» (в 1938 г. отмечалось 900-летие со дня смерти Иштвана I Святого, а также в этот год Венгрия принимала у себя Всемирный евхаристический конгресс) для того, чтобы вновь — как уже бывало в истории — подчеркнуть роль Венгрии в качестве бастиона христианства, вклинившегося между «двумя язычниками».

События, происходившие на международной арене между 1936 и 1938 г., способствовали развитию венгерских фашистских организаций. Ремилитаризация Гитлером Рейнской области вызвала негодование и протесты западных союзников, но отнюдь не ответные меры с их стороны. Окончательно укрепился союз держав оси — Германии и Италии, к которому примкнула и Япония, заключив с ними «Антикоминтерновский пакт». Армия генерала Франко постепенно брала верх в гражданской войне в Испании. В это время Калман Каня — министр иностранных дел кабинета Дарани, вел безрезультатные переговоры с дипломатическими ведомствами государств Малой Антанты в течение всего лета и осени 1937 г. с целью согласовать проблемы национальных меньшинств и добиться заключения двусторонних договоров о ненападении, а также признания необходимости поддержания военного паритета сил в регионе. Ему также не удалось вызвать интерес к Венгрии со стороны Великобритании с тем, чтобы создать противовес растущему влиянию Германии. В результате он лишь вызвал раздражение Гитлера, который, определившись с планом действий против Австрии и Чехословакии, тем не менее, заверил венгерских лидеров в том, что он признает правомерность их претензий к последней и ожидает от них конкретного участия в осуществлении его замыслов. Аншлюс, имевший место 12–13 марта 1938 г., все же захватил врасплох руководящие круги Венгрии. Это состояние усугубилось следующим обстоятельством: они ожидали, что Гитлер, их новый сосед, отдаст им Бургенланд, но он не изъявил подобного желания. Напротив, аннексия Австрии была с ликованием встречена сторонниками Салаши, которые, несмотря на второй арест их вождя и запрет партии «Скрещенные стрелы», что случилось незадолго до аншлюса, тем не менее, сумели организовать громкую пропагандистскую кампанию и активную политическую агитацию. Это побудило Дарани пойти на соглашение с экстремистами, которые взамен частичного смягчения своих программных требований вновь были легализованы под названием партия «Скрещенные стрелы»/Венгерское движение.

Этого ни консерваторы, ни сам Хорти вынести не могли. Последним важным решением Дарани стало объявление им 5 марта программы всеобщего перевооружения армии, которая по численности уже в два раза превосходила лимиты, определенные Трианонским договором. 13 мая 1938 г. Хорти отправил его в отставку.

Должность премьера перешла к Белу Имреди, имевшему репутацию выдающегося финансового эксперта и убежденного англофила. По трагической иронии судьбы именно во время его премьерства Венгрия полностью и окончательно примкнула к Германии. И хотя политический «венгеризм» был не в его вкусе, он сумел организовать быстрое утверждение Государственным собранием не только нового военного бюджета (приведшего к экономическому буму: к началу 1939 г. темпы промышленного роста равнялись 21 %, лишь немногим уступая достигнутому за все предшествующие годы, начиная с 1920 г.), но и антиеврейских законов, подготовленных еще при Дарани. Закон, преследующий цель дать «более действенные гарантии равенства в социальной и экономической сферах», устанавливал 20 %-ный потолок для привлечения в учреждениях и на предприятиях лиц иудейского вероисповедания, лишив около 15 тыс. человек работы по специальности. Ряд ведущих политиков из правящей партии, а также либералы и социал-демократы в парламенте выразили свой протест. Возмутились и деятели венгерской науки и искусства, в частности Барток, Кодай и Мориц. Однако крайне правые посчитали, что этот закон слишком мягкий.

В области внешних сношений Имреди рассчитывал на свои личные контакты в Великобритании. Тем временем Каня, сохранивший пост министра иностранных дел, открыл второй круг переговоров со странами Малой Антанты, стремясь обеспечить выполнение хотя бы части венгерских требований по пересмотру границ мирным путем. На конференции, состоявшейся в августе 1938 г. в Бледе, государства Малой Антанты в ответ на приверженность Венгрии политике без насилия признали ее право на поддержание военного паритета и пообещали улучшить условия проживания этнических венгров на своих территориях. Эти договоренности остались не ратифицированными. Однако они были лишь декорациями, равно как и неготовность вооруженных сил Венгрии, на фоне которых проходила встреча в Киле венгерской делегации с Гитлером. Он был намерен раздавить Чехословакию и сделал предложение своим гостям: они получают все земли, некогда входившие в Верхнюю Венгрию, если нападают на Словакию. Хорти и Имреди, однако, не горели желанием сыграть роль агента-провокатора. Вместо этого они предложили добиться пересмотра границ Словакии с учетом этнического состава населения, а также западных окраин Богемии — Судет, в основном населенных немцами. 20 сентября венгерских лидеров вновь вызвали к фюреру и они сдались, отдав приказ на мобилизацию своей плохо подготовленной армии. Сообщение о том, что чехословацкий кризис должен быть решен на конференции великих держав в Мюнхене, вызвал у них вздох облегчения. В Мюнхене Гитлер при поддержке Великобритании, Франции и Италии приступил к реализации второго этапа своего плана, изложенного в «Майн Кампф»: он стал объединять все территории, заселенные этническими немцами, уже сбросив с себя те цепи, которыми Версальский договор опутывал суверенитет Германии, но перед тем как начать завоевание восточноевропейского Lebensraum, Мюнхен вручил ему ключи от Судет. Заодно на конференции было принято решение о проведении чехословацко-венгерских переговоров с обсуждением на них претензий Венгрии. Переговоры оказались безрезультатными. Западные державы воздержались от вмешательства в их ход, тогда как арбитрами на встрече 2 ноября 1938 г. выступили Италия и Германия. Они решили в пользу Венгрии, присудив ей почти 12 тыс. кв. км территории с населением свыше миллиона человек (из них от 57 до 84 % были венграми — по чешской и венгерской статистике соответственно). Первый успех политики ревизионизма, не вызывавший никаких сомнений в ее справедливости с точки зрения решения этнических проблем, приветствовался даже венгерской оппозицией. Среди представителей истеблишмента и, в особенности, у правых результаты этих переговоров вызвали чувство горечи, поскольку не удалось вернуть остальные части Словакии и Закарпатской Украины. Однако запланированной военной оккупации Закарпатья в конце ноября 1938 г. был дан отбой, поскольку Гитлер высказался против этого шага.

Тем не менее, исход первых переговоров в Вене свидетельствовал о том, что дальнейший успех политики пересмотра Трианонского договора будет зависеть от немецкой поддержки. Внутриполитический правительственный кризис, разразившийся в это время в Венгрии, как ни парадоксально, помог Имреди доказать свою приверженность прогерманской политике. Попытки премьера осуществлять руководство возвращенными территориями с помощью правительственных указов, утверждаемых в парламенте, привели к вотуму недоверия кабинету. Такого за весь период правления Хорти еще не бывало. Однако оппоненты Имреди отказались занять его место, и премьер-министр мог сформировать новое правительство, в котором, по его убеждению, непременно окажется еще больше сторонников прогерманской позиции. В частности, Каня был заменен Иштваном Чаки, твердо верившим в то, что Венгрии необходимо напрямую увязать свое возрождение с победами немецкого оружия, как с фактом, не вызывающим никаких сомнений. Именно в течение этих нескольких месяцев второй кабинет Имреди легализовал нацистский фольксбунд, а Венгрия объявила о своем решении выйти из Лиги Наций и присоединиться к «Антикоминтерновскому пакту». В значительной мере, против собственной воли и по причине того, что Великобритания так и не проявила интереса к политике Венгрии, Имреди должен был усиленно демонстрировать стремление ублажать немцев, что и привело к его отставке в феврале 1939 г., причем при обстоятельствах, весьма напоминавших ситуацию с его предшественником.

Как и в 1920 г., Пал Телеки взял в руки бразды правления с целью консолидировать общество, обуздать экстремизм, поставить его на службу консервативно-националистической политике. Если прежде эта задача была трудной, а перспективы — неясными, то теперь, 19 лет спустя, шансов вообще не было. В последний год мира, становившегося все более хрупким, национал-социализм с его культом силы, с его бешеной энергией и обещаниями стереть с лица земли окаменевшие социальные структуры, политические институты и дряхлую буржуазную культуру, с его идеями расового превосходства и необходимости Lebensraum (в венгерском варианте связанного с ролью мадьярского этноса в районе Дунайского бассейна), нашел еще более широкую поддержку среди государственных служащих и офицерского корпуса, мелкой буржуазии и даже среди рабочего класса, особенно среди пролетарской молодежи. Рост фашизма беспокоил не только многих интеллигентов, евреев, представителей средних классов и политиков левых убеждений, но и всю традиционную элиту, опасавшуюся его социальной революционности, с тревогой усматривавшую возможность гитлеровской интервенции для «освобождения» немецкого меньшинства или же под каким-то иным предлогом, а также имевшую дурные предчувствия относительно того, что военное превосходство Германии способно решить все проблемы, стоявшие перед обеими странами. Именно поэтому элита, не исключая самого Хорти, предпочитала поддерживать контакты с державами Запада. Тем не менее, почувствовав вкус первых побед (их сладко-горький привкус, как уже было сказано), венгерские политики, отвечая ожиданиям большей части общественности, были вынуждены — более, чем когда-либо прежде, — подчинить все остальные доводы и соображения задаче восстановления исторических границ. Телеки не был исключением из этого правила. Втайне он надеялся, что западные демократии, в конечном счете, одержат победу в их военном столкновении, которое казалось ему неизбежным, с фашистскими диктатурами. Одновременно он не хотел упускать шансов, возникших в связи с тем, что в Центральной Европе в данный момент уже доминировали фашистские диктатуры. Эта ситуация предоставляла возможность исправить историческую несправедливость и покончить с теми обидами, которые были нанесены Венгрии со стороны демократических государств. Подобная политика вполне справедливо была осуждена за ее мелочный прагматизм и близорукость. Это была игра с огнем, которая печально закончилась как для того режима, которому служил Телеки, так и для всей страны. Гитлеру эта политика представлялась последовательным нежеланием венгерских властей выполнять его просьбы в течение всего 1939 г. (что, разумеется, делалось правительством Венгрии вовсе не специально), но это вполне могло привести к тому, что Венгрия повторила бы судьбу Польши.

Телеки добился очевидного успеха, получив через месяц после того, как он занял пост премьер-министра, столь долгожданную общую границу с Польшей и разорвав, таким образом, кольцо Малой Антанты. С оккупацией Закарпатской Украины территория Венгрии увеличилась почти на столько же, как и в результате Первого венского арбитража (1938). Однако на сей раз мотивы захвата земель могли оправдываться стратегическими или же историческими, но никак не этническими соображениями, поскольку три четверти местного населения составляли украинцы. Кроме того, ввод войск по времени совпал с проведением войсковой операции армией Гитлера, покончившей с независимостью Чехословакии 15 марта 1939 г. Попытка Телеки гарантировать широкую автономию Закарпатью уже летом закончилась ничем. Между Венгрией и Словакией как государством — сателлитом Германии, созданным Гитлером и руководимым Йозефом Тисо, почти сразу начались трения. Эта напряженность, а также территориальные требования, примерно в это же время предъявленные Венгрией Румынии, только помогали Гитлеру стравливать своих мелких партнеров, взяв при этом на себя роль регионального арбитра. Тем не менее, второй шаг, сделанный по пути «увеличения страны», обеспечил премьеру очень много голосов. И на выборах, состоявшихся в мае 1939 г., правящая партия добилась 70 %-ного большинства в Государственном собрании. Мелкие фермеры и крестьяне, а также социал-демократы, напротив, не сумели сохранить даже то немногое, что у них до этого имелось. Вторым победителем на выборах стали крайне правые, получившие почти 20 % депутатских мест. Как ни странно, партия «Скрещенные стрелы» действовала очень успешно в рабочих кварталах и предместьях, воспользовавшись тем, что выборы стали тайными, а также непоследовательностью принимаемых правительством Телеки мер в отношении самой партии (Салаши все еще находился в заключении, против других ее лидеров было также возбуждено уголовное преследование, но сама партия была допущена к выборам).

Незадолго до выборов были приняты новые законы, направленные на дальнейшее «ограничение еврейского проникновения в общественную жизнь и в экономику» страны. Критерии тоже сместились: главной стала не религиозная, а расовая принадлежность. Потолок, установленный для евреев на долю участия в праве собственности и работы по профессиям, был еще более снижен (в сфере государственной службы он стал равен нулю), а сроки введения новых квот и нормативов сильно сократились. Этот закон оказал прямое воздействие на судьбы почти 200 тыс. венгерских граждан, а косвенно коснулся всех евреев в стране (число которых превышало 600 тыс. и 800 тыс. человек соответственно до и после возврата бывших территорий в период между 1938 и 1941 г.).

В течение зловещих летних месяцев 1939 г. восстановление экономики благодаря увеличению торгового оборота с Германией и буму, вызванному программой вооружения, а также успехи, достигнутые в области пересмотра границ, убаюкали очень многих венгров, уверовавших, что страна твердо идет путем того «возрождения», о котором она мечтала со времени послевоенного краха в 1918–20 гг. А некоторые из них продолжали надеяться, что и впереди их ждет подъем и что мирового пожара, предсказываемого отдельными политиками, вполне можно избежать. Что касается самого правительства, то оно, несомненно, было в курсе, что Гитлер готовит нападение на Польшу, по крайней мере, за месяц до его начала. Однако по здравом размышлении оно не только отказалось от участия в операции, но и запретило немецким войскам проход через свою территорию и использование ими железных дорог в северной части Венгрии. Оно даже отвергло оккупацию Словакии, которую Гитлер предложил ему за содействие. Телеки не хотел утратить остатки расположения, которые Великобритания еще могла питать к Венгрии, а кроме того, руководствовался еще и воспоминаниями о долгой истории польско-венгерской дружбы, когда после гитлеровского вторжения в Польшу 1 сентября 1939 г. он объявил Венгрию невоюющим государством, а затем предпринял необходимые меры для предоставления убежища более 100 тыс. польских беженцев в Венгрии. Некоторые из них остались здесь вплоть до конца войны, тогда как другие через Югославию перебрались в страны Запада, где и сформировали польские легионы.

Выполняя свои союзнические обязательства перед Польшей, Великобритания и Франция объявили войну Германии. И хотя в первое время эти декларации носили преимущественно символический характер, тем не менее, было ясно, что началась Вторая мировая война. Первыми боевыми действиями этой войны стал не только захват немцами западной половины Польши, но и включение ее восточных земель в состав Советского Союза по условиям пресловутого советско-германского договора от 23 августа 1939 г. Советский Союз также начал свою кампанию по пересмотру границ, установленных парижскими мирными соглашениями. План кампании предусматривал захват Прибалтики и войну с Финляндией зимой 1939–40 гг. В Будапеште это вызвало беспокойство, поскольку здесь опасались, что появление новой общей границы с Россией может воодушевить коммунистическое подполье и что Сталин потребует Рутению (Закарпатская Украина) население которой было преимущественно украинским. Дипломатические отношения между Венгрией и СССР в начале 1939 г. были прерваны, но вскоре восстановлены, несмотря на поддержку венгерской стороной Финляндии, в частности путем участия в военных действиях венгерских добровольцев и пр.

При этом венгерские руководители были уверены, что в отношении Румынии их интересы сходятся с интересами СССР: Венгрия хотела вернуть себе Трансильванию, Сталин должен был требовать возвращения Бессарабии, утраченной Россией после 1918 г. (в российско-германском договоре 1939 г. Гитлер действительно признал справедливость претензий Советов на эту территорию). Требования по пересмотру границ с Румынией были в числе приоритетных задач, решаемых венгерским правительством на первом этапе войны. Сами они не вызывали споров. Мнения разделились лишь по поводу способов их реализации, когда Гитлер, почувствовав, что Сталин из союзника вновь превращается в соперника, весной 1940 г. вынашивал план превентивного захвата нефтяных месторождений Румынии. Военные круги и правые как в самом правительстве, так и в обществе, с энтузиазмом воспринимая известия о немецких триумфах на западном фронте, настаивали на более тесном сотрудничестве с Германией, включая обеспечение транзита ее войскам и совместное участие в сражениях. Тем не менее, Телеки с начала войны стал проявлять заметную осторожность, стараясь избегать прямого военного участия, особенно после того, как по секретным каналам он получил предупреждение от Великобритании, все еще являвшейся гарантом целостности и безопасности Румынии. Он даже предпринял шаги, чтобы обеспечить в случае необходимости возможность эмиграции правительства Венгрии в Соединенные Штаты. Эти меры предосторожности оказались излишними, поскольку Гитлер решил не вторгаться в Румынию. Однако вскоре после того как Румыния под угрозой ультиматума в конце июня должна была уступить Сталину свои восточные территории, именно Телеки объяснил Берлину, что Венгрия будет вынуждена прибегнуть к силе в случае, если Румыния не захочет отдать ей Трансильванию. Гитлер, желавший избежать любых заварушек в этом регионе, чтобы невзначай не нарушился бы ритм поставок для немецкой военной машины, принудил румын сесть за стол двусторонних переговоров с венгерским правительством. Когда же эти переговоры зашли в тупик и обе страны объявили мобилизацию, Гитлер и Муссолини вновь предложили свои услуги в качестве арбитров. Второй венский арбитраж от 30 августа 1940 г. вернул Венгрии северную часть Трансильвании, т. е. территорию, равную 43 тыс. кв. км с населением в 2,5 млн. человек (около 50 % которых были этническими венграми).

Таким образом, Телеки не смог избежать покровительства Германии на последних этапах реализации политики пересмотра границ, результаты которой, с ликованием воспринятые в самой Венгрии, оспаривались (в отличие от Первого венского арбитража) США и Великобританией, не желавшими признать их в качестве необходимых мер. Они также предопределили уменьшение степени независимости венгерского правительства. Нацистский фольксбунд остался единственной легитимной организацией немецкого меньшинства в Венгрии; поставки продовольствия и сырья в Германию увеличивались даже за счет сокращения внутреннего потребления; немецкие войска маршем пересекли Венгрию и вошли в Румынию, во главе которой теперь встал ультраправый диктатор маршал Ион Антонеску; в самой Венгрии началась подготовка третьего антиеврейского закона. Последний шаг был своего рода жестом доброй воли правительства по отношению к местным ультраправым, которые сумели воспользоваться благоприятными для себя обстоятельствами: Салаши был досрочно освобожден из тюрьмы и вновь стал главой партии «Скрещенные стрелы», которая еще более усилилась и разрослась к концу сентября 1940 г., объединившись с другими фашистскими группами. В октябре Имреди, к тому времени уже возглавлявший правое крыло проправительственной партии, вышел из нее и основал собственную «Венгерскую партию обновления». Однако самым важным событием этого периода стал отказ руководства от политики нейтралитета. Признав значение немецкой поддержки в деле восстановления своих прежних границ, Венгрия (вместе с ее недовольными соседями — Словакией и Румынией) 20 ноября 1940 г. присоединилась к Тройственному союзу, заключенному между Германией, Италией и Японией два месяца назад.

Через три недели после этого Венгрия подписала договор о «вечном мире и постоянной дружбе» с Югославией — ее единственной соседкой, которую никак не задели территориальные переделы двух последних лет. По расчетам Телеки, договор должен был, в первую очередь, гарантировать нейтралитет Югославии в случае, если между Венгрией и Румынией начнется вооруженный конфликт из-за южных районов Трансильвании, присоединение которых по-прежнему занимало важное место в его планах. Одновременно Гитлер рассчитывал, что, заключив этот договор, Телеки приложит все усилия, чтобы добиться от прогерманского правительства Югославии последовать примеру Венгрии и присоединиться к Тройственному союзу. Однако 27 марта 1941 г., сразу после вступления Югославии в этот союз, в стране произошел военный переворот, который спутал все эти расчеты. Поскольку безропотный плацдарм — Südostraum — должен был стать основной оперативной базой, с которой Германия могла бы вести боевые действия против России в битве за немецкое Lebensraum, Гитлер решил покончить с Югославией. Он добился от Италии и Болгарии согласия участвовать в войне против Югославии. От венгерского правительства он потребовал обеспечить транзит немецких войск, также рассчитывая, что Венгрия пошлет свои войска, пообещав ей за это южные территории, аннексированные по Трианонскому договору.

Венгерские руководители столкнулись со сложной дилеммой. Они либо принимают условия Германии, нарушая договор трехмесячной давности и навлекая на себя гнев западных держав за возврат почти полумиллиона венгров, проживавших в этих провинциях, либо отвергают их, сохраняя симпатии демократических держав, но бросая вызов своему могущественному союзнику и подвергая тем самым страну угрозе немецкой оккупации. Причем они сами, как и широкие круги венгерского общества, были убеждены, что имеют полное право вернуть родину своим бывшим согражданам, а ультраправые этого неистово требовали. Телеки не выдержал бремени моральной и политической ответственности. Оставив Хорти полное отчаяния покаянное письмо и вызвав некоторое изумление международной общественности, 3 апреля 1941 г. он застрелился. Еще прежде он сам, его товарищи-министры, а также лично регент решили принять условия Гитлера, и немецкие войска уже двинулись в сторону Югославии. Через неделю новый премьер-министр, бывший посол в Берлине Ласло Бардошши отдал приказ своей армии тоже пересечь государственную границу.

Эти действия привели к обретению дополнительных 11 тыс. кв. км территории, населенной более, чем 1,1 млн. человек, из которых чуть более 30 % были этническими венграми. Таким образом, за два с половиной года при поддержке Германии венгерские ревизионисты добились возврата 80 тыс. кв. км — почти половины того, что было утрачено по Трианонскому договору. Половина из новых-бывших сограждан являлись мадьярами. Венгрия вновь стала многонациональным государством, поскольку лишь 79 % ее населения принадлежали к «государствообразующей нации». Меньшинства включали более одного миллиона румын, 700 тыс. немцев и полмиллиона русинов, не считая словаков, сербов и хорватов. Несмотря на то, что ни одна политическая сила Венгрии в межвоенный период не выступала против пересмотра Трианонского договора, правительство не разрабатывало никаких планов по реинтеграции возвращаемых территорий или же по системе управления ими. Поэтому в отношениях с ними не было никакого порядка или единообразия. Что было повсеместно, так это — плохое обращение с национальными меньшинствами, особенно в Бачке, откуда были тотчас же высланы все сербы, поселившиеся здесь после 1918 г., и где венгерские вооруженные силы совершили свои самые постыдные и жестокие преступления за все время войны: в январе 1942 г. в Уйвидеке (Нови-Сад) они уничтожили более 3 тыс. гражданских лиц в отместку за действия партизан в этом районе. Первоначальная эйфория «освобожденных» венгров также стала исчезать, поскольку ко всем жителям возвращенных земель власти относились с некоторым подозрением и на большую часть мест в новых администрациях были назначены, по соображениям лояльности, представители непомерно разросшегося среднего класса «исконной родины».

На международной арене Венгрия из-за участия в войне против Югославии оказалась в еще большей изоляции, чем когда-либо прежде. Это заставило ее с новой силой укреплять контакты с Германией, от расположения которой она теперь сильно зависела. И хотя самые худшие опасения относительно того, что Великобритания и США могут объявить Венгрии войну, не оправдались, Черчилль тотчас разорвал с ней дипломатические отношения, а президент Рузвельт назвал Венгрию агрессором. Когда из остатков Сербии и Хорватии были слеплены два государства — сателлита Германии, то Венгрия, соседствующая со Словакией, где правил Тисо, и Румынией, возглавляемой Антонеску, вновь оказалась в кольце как бы маленькой Антанты, только на сей раз нацистской. И поскольку они по-прежнему владели землями, некогда отнятыми у Венгрии, последняя никак не могла питать к ним добрых чувств. Помимо реальной необходимости опираться на поддержку Германии, Венгрия также испытывала серьезное политическое давление со стороны крайне правых и широко распространившихся антибольшевистских сил, когда она решала вопрос о собственном участии в войне против России в июне 1941 г. На определение позиций венгерского руководства большое влияние оказали и впечатляющие победы немецкого оружия. В любом случае руководство утратило осторожность и ввязалось в авантюру, против которой их предупреждали и прозападные консервативные политики, и демократическая оппозиция. И тем не менее, в отличие от Италии и Румынии, Венгрия сначала просто разорвала дипломатические отношения с Москвой, и лишь несколько дней спустя, 26 июня, после того как самолеты без опознавательных знаков, которые в самых первых новостных сообщениях предположительно считались русскими, нанесли бомбовый удар по городу Кашша (Кошице),[35] Хорти объявил войну Советскому Союзу, использовав свою прерогативу регента, а затем уже передал свое решение на рассмотрение правительства и утверждение Государственным собранием. Поначалу только так называемая Карпатская группа, состоявшая из корпусов быстрого реагирования (порядка 40 тыс. солдат), была отправлена на русский фронт. К ноябрю она продвинулась до реки Донец и вскоре была отозвана и заменена оккупационными вооруженными силами. Это не помешало Великобритании прислушаться к частым и настоятельным просьбам Москвы, и 7 декабря 1941 г. она объявила Венгрии войну. Что касается Соединенных Штатов, то они не считали «вассалов» Германии независимыми государствами и поэтому не последовали примеру своего островного союзника. Однако объявление войны все равно последовало, но это было делом рук самого Бардошши, который по настоянию Гитлера бросил вызов Вашингтону.

Известия о начале войны с Россией, с которой у Венгрии не было никаких территориальных споров, но зато имелся богатый опыт неприятных переживаний, были встречены венгерским населением без всякого энтузиазма. Тем не менее, теперь все национальные ресурсы оказались полностью подчиненными задаче обеспечения и обслуживания военной машины, причем в основном армии Германии. Так, 90 % венгерских бокситов, половина добычи нефти, большие объемы сельскохозяйственной продукции всех видов уходили в Германию, равно как и основная часть продукции, произведенной возвращенными территориями: зерно Бачки, полезные ископаемые, добытые в шахтах Трансильвании. Само население почти ничего не приобрело в результате впечатляющего роста сталелитейной индустрии или же от преуспеяния оборонной промышленности. Напротив, уровень жизни с 1942 г. стал падать в связи с новым витком инфляции, обусловленным тем, что Германия перестала оплачивать поставки (немецкий долг Венгрии вырос со 140 млн. марок в 1941 г. до 1,5 млрд. марок в 1944 г.). В этих условиях венгерское правительство стало печатать деньги, не обеспеченные золотовалютным запасом. Несмотря на то, что от свободной продажи продуктов питания власть перешла к их нормированному распределению, причем список распределяемых товаров постоянно пополнялся, пышным цветом расцвели черный рынок и толкучки. Однако при всем понижении уровня жизни большая часть населения все же не была лишена самого необходимого минимума вплоть до последних месяцев войны. Поэтому в Венгрии выступления против политики правительства оставались редкими и разрозненными, не получая массовой поддержки населения.

Это не значит, что вступление Венгрии в войну не вызвало активизации антифашистского движения. Напротив, 6 октября 1941 г. — в годовщину казни генералов-гонведов, героев 1848–49 гг., а также в День Всех Святых состоялись мощные демонстрации, в которых приняли участие не только буржуазно-либеральные политики демократического толка и социал-демократы, но и коммунисты. Среди авторов, опубликованных в новогоднем выпуске ежедневной газеты социал-демократов «Непсава» и выступавших с антифашистских позиций, помимо уже упомянутых демократов, значились писатель-«народник» Йожеф Дарваш, бывший сторонник правых Эндре Байчи-Жилински и даже Дьюла Секфю, некогда признанный идеолог хортизма. К февралю 1942 г. был организован Комитет памятных исторических дат, который занимался координацией деятельности этих разрозненных движений. Первой публичной акцией этого комитета стала организация массового митинга 15 марта у памятника Ш. Петёфи в Будапеште, на котором выступавшие требовали создания независимой и демократической Венгрии.

К концу войны ухудшение жизненных условий затронуло все сословия, если не считать незначительного привилегированного меньшинства и еще одной группы населения, для которой все годы войны стали источником непрекращавшихся мучений. Провозгласив необходимость «защищать расу», третий антиеврейский блок законов, одобренный в августе 1941 г., запретил браки между евреями и неевреями, квалифицируя брачные отношения с евреями как «оскорбление для расы». Евреям призывного возраста запрещалось служить в армии. Вместо службы их заставляли отрабатывать в тылу трудовую повинность или же отправляли на фронт в составе трудовых бригад, не имеющих оружия и поэтому совершенно беззащитных. Наряду с бесчинствами, творимыми их офицерами, данное обстоятельство объясняет, отчего эти бригады несли столь большие потери. Однако, несмотря на жестокую дискриминацию, жизнь большинства евреев в Венгрии не подвергалась непосредственной угрозе вплоть до 1944 г., когда в страну прибыло около 100 тыс. евреев, бежавших в поисках убежища из соседних Словакии, Румынии и Хорватии, где они с 1942 г. регулярно подвергались погромам и депортации в лагеря смерти.

К концу 1941 г., когда Красная Армия остановила наступление вермахта под Москвой и расчеты на блицкриг явным образом не оправдались, министр иностранных дел Германии Риббентроп и глава Объ- единенного командования Кейтель прибыли в январе 1942 г. в Будапешт с требованием усилить участие Венгрии в войне. Наиболее последовательной сторонницей немецкой агрессивной политики в этот период стала партия Имреди, осенью 1941 г. сумевшая поглотить все остальные национал-социалистические группы и проявлявшая большую готовность служить интересам Германии, чем партия «Скрещенные стрелы», которая разделяла туманные идеи Салаши о создании «Венгерской империи». Однако Бардошши и сам был готов подчиняться: он не только выразил готовность отправить в первой половине 1942 г. армию в 200 тыс. солдат на русский фронт, но и дал согласие на вербовку 20 тыс. человек в Waffen-SS из немцев, проживавших в Венгрии. Этими решениями Бардошши, тем не менее, сам предопределил свою участь, как это делали Дарани и Имреди до него. Для тех лиц, включая самого регента, которые считали необходимым сохранять хотя бы минимум политической независимости Венгрии и, следовательно, любые связи с западными державами, Бардошши стал пристрастным, пронемецким политиком, чересчур резко качнувшим маятник в сторону Германии. Они были также встревожены тем, что премьер не сумел предотвратить жестокости военных в районе Уйвидека (Нови-Сад); эти события сильно дискредитировали Венгрию в глазах мировой общественности (хотя виновные и сумели бежать в Германию, они оказались на скамье подсудимых в 1943 г.). По этим причинам Бардошши был смещен с должности, и его место занял Миклош Каллаи — эксперт по сельскому хозяйству, известный деятель консервативной партии, активно боровшийся с национал-социализмом.

В первые месяцы правления Каллаи, однако, мало что изменилось в венгерской политике. Войска, затребованные немцами, были мобилизованы и отправлены на русский фронт в сопровождении еврейских трудовых бригад, а также «штрафных батальонов», состоявших из социал-демократов, профсоюзных функционеров и активистов нелегальной коммунистической партии, часть лидеров которой были казнены или замучены в тюрьмах. Иудаизм перестал быть «законной» религией. Земельная собственность, принадлежавшая евреям, объявлялась национализированной и распределялась среди крестьян, что и стало своего рода жалкой пародией на реальную земельную реформу, все исторические сроки проведения которой давно уже вышли. Хотя правительство Каллаи предприняло ряд мер, направленных на сдерживание ультраправых и на ограничение агитационной деятельности фольксбунда, однако подлинное изменение его политики произошло лишь в конце 1942 г., когда антифашистская коалиция на нескольких фронтах перешла в контрнаступление. С этого момента политика правительства стала ориентироваться на долгосрочную перспективу конечной победы западных союзников, а также на их высадку на Балканах и быстрое продвижение к венгерским границам, как и в конце Первой мировой войны с тем, чтобы преградить путь Красной Армии и обеспечить оккупацию Венгрии англо-американскими вооруженными силами (на практике это означало, что Венгрия не могла идти на самоубийственный разрыв с Германией, пока эта перспектива не станет реальностью). Подобно лидеру Партии мелких сельских хозяев Тибору Экхарту, который, эмигрировав в 1941 г. в США, организовал свою «Независимую Венгрию» и пытался убедить руководство западных стран в том, что венгерская политика того времени формировалась под сильным нажимом извне, Каллаи также установил секретные контакты с правительствами союзников, стремясь доказать им, что Венгрия не является тоталитарным государством и что она тотчас же покинет немецкий лагерь, как только их войска подойдут к ее границам. У себя дома Каллаи в октябре 1942 г. отказался выполнить немецкие рекомендации и перейти к «конечной стадии» решения еврейского вопроса. Однако правительство также отвергло всякую возможность сотрудничества с антифашистской оппозицией, хотя последней стало немного легче «дышать» по сравнению с прежними временами.

Двойственность политики Каллаи усилилась после разгрома 2-й венгерской армии на русском фронте в начале 1943 г. С точки зрения вооружения и экипировки венгерские войска уступали не только немцам, но и русским. Поэтому все это в сочетании с их малочисленностью с самого начала делало невыполнимой задачу удержать 200-километровую линию обороны по берегу Дона к югу от Воронежа. К тому времени, когда 12 января 1943 г. советские войска перешли в решительное наступление на этом направлении, венгры уже потеряли несколько тысяч солдат, не выдержавших 40-градусных морозов. По требованию Гитлера, командующий венгерскими войсками Густав Яни отдал бессмысленные приказы держаться до последнего. Однако немецкая помощь так и не пришла, и 2-я венгерская армия обратилась в беспорядочное бегство, в результате которого она потеряла 40 тыс. убитыми, 35 тыс. ранеными и 60 тыс. взятыми в плен, т. е. две трети всего личного состава. Подлинные масштабы трагедии поначалу скрывались властями. О них знали лишь те в Венгрии, кто тайно слушали передачи Би-Би-Си (венгерское вещание на котором вплоть до августа 1943 г. вел историк Карлайл Эйлмер Макартни) или «Радио Кошут» из Москвы. Однако в конце апреля, когда домой вернулись остатки разгромленной армии, общественность полностью утратила воинственный настрой.

Правительство Каллаи отвергло требование Гитлера послать еще одну венгерскую армию на Восточный фронт, одновременно усилив собственные попытки договориться о перемирии с западными державами. С этой целью было создано специальное бюро, во главе которого был поставлен Миклош Хорти-младший. Посланники Каллаи стремились установить контакты с британскими и американскими дипломатами в столицах нейтральных государств: в Мадриде, Лиссабоне, Стамбуле и Стокгольме. Они предлагали план немедленной капитуляции венгерской армии, как только войска союзников подойдут к границам страны, выход из гитлеровской коалиции; и переход на сторону западных союзников (причем последнее не считалось ими вероломным предательством, поскольку, по их мнению, они были свободны от всяких обязательств после падения Муссолини в июле 1943 г. и связанного с этим прекращения действия Тройственного союза). Одновременно в документах, предлагавшихся союзникам, подчеркивалось, что Венгрия ожидает, по меньшей мере, сохранения за собой территорий, реаннексированных ею в 1938–41 гг. Кроме того, и Хорти, и Каллаи негласно подразумевали, что страна сохранит все аспекты своего межвоенного режима. Поэтому отвергались любые формы сношений с Советами и даже всякое сотрудничество с представителями демократической оппозиции, которая к этому времени уже обрела некоторую организационную определенность.

В демократическую оппозицию теперь входили даже аристократы и представители haute bourgeois — политики избранного круга Бетлена, который сначала организовал Национальное казино, а затем совместно с либералами Кароя Рашшаи создал Буржуазно-демократический альянс с программой постепенных реформ. Летом 1943 г. Эндре Байчи-Жилински и Золтан Тильди из независимой партии мелких сельских хозяев вручили правительству меморандум, в котором они настоятельно требовали разрыва отношений с Германией, заключения сепаратного мира, а также выработки с социал-демократами общей программы демократизации страны. Еще более левые в венгерском политическом спектре молодые интеллектуалы, присоединившиеся в августе 1943 г. в Балатонсарсо к конференции «народных писателей», пережили раскол. Часть из них примкнула к Ласло Немету, проповедовавшему идею «третьего пути», тогда как более радикально настроенные тяготели к прокоммунистическим воззрениям Дарваша, Эрдеи и Вереша. Несмотря на развернувшуюся массовую кампанию преследований в 1942 г., коммунисты реорганизовались в партию мира. Это облегчило им возможность сотрудничать с активистами «Независимого движения», которые придерживались как антифашистских, так и антибольшевистских воззрений.

Западные державы, не возражая, в целом, против исправления Трианонской несправедливости и учета этнического состава населения при определении границ, не только не были согласны возрождать «исторические пределы» и, следовательно, гегемонию «венгерской государственности» в регионе, но и предпочли бы иметь дело после войны с коренным образом реформированной Венгрией, управляемой «народным фронтом» — либералами, представителями фермерства и социал-демократами (но, разумеется, не коммунистами). Тем не менее, западные союзники были готовы идти на соглашение с любыми силами, если это только способствовало ослаблению гитлеровской коалиции и не требовало от них самих непосредственного участия. В результате они переслали через Стамбул 9 сентября 1943 г. «предварительное соглашение о перемирии», в котором Венгрии предлагалось уменьшить долю своего вклада в немецкую военную машину, отозвать свои войска с советской территории и безоговорочно капитулировать, как только вооруженные силы союзников приблизятся к венгерской границе.

Каллаи принял эти условия, однако он не имел возможности их выполнить. А без этого соглашение теряло всякий смысл и превращалось в бесполезную бумагу. На Тегеранской встрече Черчилля, Рузвельта и Сталина, состоявшейся в конце ноября 1943 г., было решено, что англо-американские войска высадятся во Франции, тогда как разгром остатков армий государств оси в Восточной и Юго-Восточной Европе поручался Красной Армии. Гитлер, однако, не позволил вывести венгерские оккупационные войска с русского фронта. Одновременно немецкая разведка получила детальную информацию о мирных переговорах, ведущихся Каллаи, и уже в апреле 1943 г. Гитлер на встрече в Клесхейме потребовал от Хорти отставки премьер-министра. Когда регент ответил отказом, немцы подготовили парламентский переворот, которым должна была заправлять Партия национального социалистического альянса во главе с Имреди. План сорвался в связи с тем, что специальным указом регента работа венгерского парламента была временно приостановлена в начале мая. Тем не менее, начиная с сентября 1943 г. в Берлине стали вынашивать планы военной операции «Маргарет-1», т. е. оккупации Венгрии. По мере продвижения советских войск и, соответственно, возрастания стратегического значения Венгрии, операция в начале марта 1944 г. была полностью готова. Гитлер вновь вызвал Хорти в Клесхейм, чтобы придать своим действиям хотя бы видимость законности. Сначала глубоко расстроенный регент отказался выступить с официальным приглашением немецких войск. Однако ему пригрозили, что в противном случае будут задействованы румынские и словацкие вооруженные силы, а также пообещали, что немцы уйдут, как только будет назначено «лояльное» правительство. И он согласился. По приказу начальника Генерального штаба венгерская армия встретила немецкие оккупационные войска как «друзей» уже на следующий день, 19 марта 1944 г. После переговоров с Эдмундом Везенмайером, немецким послом, чрезвычайным и полномочным представителем рейха в Венгрии, регент заменил Каллаи бывшим венгерским послом в Берлине Дежё Стояи, который и возглавил кабинет, теперь целиком и полностью состоявший из крайне правых политических деятелей.

Правительство Стояи стало надежным партнером немцев, добросовестно выполнявшим все те просьбы и требования, которые они давно уже предъявляли, равно как и местные национал-социалисты, но от реализации которых всячески пытались отказываться прошлые консервативные кабинеты. Все оппозиционные партии были запрещены. Гестапо при содействии венгерской полиции и жандармерии к концу апреля арестовало около 3 тыс. человек, подозреваемых в незаконной политической деятельности или симпатиях к оппозиции. Из бывших премьер-министров Каллаи пытался найти политическое убежище в турецком посольстве, а Бетлен скрывался у друзей в деревне. Вместо планировавшегося вывода войск с Восточного фронта туда была направлена еще и 1-я венгерская армия, доукомплектованная призывниками и насчитывавшая около 300 тыс. солдат. В ответ на эти действия, в основном преследуя цель разрушить линии коммуникаций, авиация западных союзников с апреля 1944 г. стала бомбить Будапешт и другие венгерские города. Продолжалось и даже усилилось разграбление экономических ресурсов страны Германией, на совершенно безвозмездной основе вывозившей из Венгрии все, что только можно было вывезти: сырье, продовольствие, вооружение. Некоторые из крупнейших заводов и фабрик были непосредственно переданы в руки СС, милостиво позволившим их бывшим владельцам, в основном евреям, эмигрировать в нейтральную Португалию.

Для большей части венгерских евреев немецкая оккупация обернулась ужасающей реальностью. Официально венгерская жандармерия должна была передавать евреев, обязанных носить желтые звезды, Judenkommando Адольфа Эйхмана в целях увеличения трудовой армии Германии. На деле мало кто сомневался, что Аушвиц (Освенцим), куда направлялись составы с евреями, был лагерем смерти. И хотя зафиксированы отдельные случаи, когда венгры мужественно помогали евреям избежать своей участи, все же около 440 тыс. евреев из венгерской глубинки были депортированы к концу июня. 320 тыс. из них не вернулись. От 30 до 50 тыс. цыган тоже разделили их судьбу. Это вызвало возмущение во всем мире: протестовали короли Великобритании и Швеции, президент Рузвельт и римский папа, видные общественные и церковные деятели в самой Венгрии, включая Бетлена. Под воздействием этих демаршей и в связи с тем, что немцы продолжали терпеть военные поражения, а войска союзников высадились в Нормандии, в начале июля Хорти приказал остановить депортацию. На тот момент это спасло жизнь 200 тыс. будапештских евреев.

В апреле 1944 г. в Англии был образован Венгерский совет, в который вошли эмигрантские организации венгерских демократов, руководимых Михаем Каройи. Своей целью Совет провозгласил создание независимой и демократической Венгрии, имеющей дружеские отношения со всеми в равной мере обновленными после войны соседними государствами. Однако Совет практически не имел никаких контактов с родиной и не оказывал никакого влияния на ход событий в стране. В мае 1944 г. независимая Партия мелких сельских хозяев, Социал-демократическая партия, Национально-крестьянская партия и легитимистский Альянс креста апостолов создали Венгерский фронт в качестве подпольного движения сопротивления. Однако их призывы к народу Венгрии начать повсеместное массовое восстание против немецких властей и венгерских нацистов в основном остались неуслышанными. Помимо страха перед тотальными репрессиями, а также смутного чувства благодарности за помощь, оказанную при исправлении несправедливого Трианонского договора, которое многие еще испытывали по отношению к Германии, отсутствие движения, сопоставимого с французским, польским или югославским сопротивлением, обусловливалось также отвращением венгров к Красной Армии и советской системе, проявлявшимся при любом упоминании коммунистов. И, действительно, именно коммунистические группы, за минувшие четверть века овладевшие техникой конспирации, удачнее всего действовали с распространением листовок и организацией саботажа. Они даже осуществляли мелкие боевые операции, однако в связи с мартовскими и апрельскими арестами, когда за решеткой оказались многие из их потенциальных лидеров, их деятельность оказалась сильно подорванной.

Венгерский фронт установил контакт с самим Хорти. Однако регент предпочел положиться на свою обычную политику смены лошадей, как только позволяла ситуация. Благоприятный момент наступил 23 августа, когда Румыния, к границам которой вплотную подошла Красная Армия, денонсировала договор с Германией и объявила ей войну. Это привело в замешательство немецкие войска, поскольку тем самым оголялся целый фронт в линии их обороны. Одновременно с этими событиями в Словакии началось антифашистское восстание и, таким образом, Венгрия оставалась последним союзником Гитлера, сохранившим ему верность, что не сулило ничего хорошего на будущих переговорах о мире. Стояи был заменен генералом Гезой Лакатошем. Новый премьер предпринял несколько антинемецких мер. В частности, он выпустил ряд политических заключенных и закрыл бюро Эйхмана, однако в ожидании невозможного (появления западных войск) он потерял драгоценные недели, не решившись выполнить неизбежное (начать переговоры с Советами). Только после того как советские войска вытеснили из южной Трансильвании венгерские части, которые были направлены туда с целью сдержать русское наступление, и вышли на Среднедунайскую равнину, Хорти решился послать в Москву секретную миссию.

Предварительное перемирие было подписано 11 октября 1944 г. По его условиям Венгрия должна отдать все территории, приобретенные ею после 1938 г., и объявить Германии войну. После столь долгого времени колебаний и проволочек этот рискованный шаг оказался плохо подготовленным и еще хуже исполненным. Причем основная ответственность за это падает на самого Хорти и на Генштаб: если первый допускал ошибки и был нерешителен, то Генштаб фактически совершил предательство. Регент поставил в известность Венгерский фронт, но все еще не желал идти на политические уступки, которые требовали от него партии, объединившиеся в подполье. Армия и население были застигнуты врасплох обращением к ним Хорти по радио 15 октября в отличие от немцев, которые уже имели готовый план действий в случае подобного развития событий и уже за две недели до этого предупредили Салаши, чтобы он приготовился к захвату власти. К вечеру 15 октября боевики из партии «Скрещенные стрелы» захватили все стратегически важные пункты в столице. В своем обращении Хорти упомянул о перемирии как о вопросе еще не вполне решенном. Он призвал армию прекратить сопротивление и не воевать против советских войск, но не приказал им воевать с немцами. И его приказ Генштаб не передал должным образом в войска. Тем временем сын Хорти был похищен, и под давлением шантажистов Хорти на следующий день отозвал собственное обращение, назначив Салаши премьер-министром и сложив с себя полномочия регента. Его вывезли в Германию и взяли под стражу «в целях безопасности», а Салаши объявил себя полноправным главой государства и «вождем нации».

Все еще одержимые идеей конечной победы немцев, приверженцы партии «Скрещенные стрелы» устроили в стране царство террора, принесшего огромные страдания народу «Венгерского союза древних земель», как новые властители решили называть государство, практически ограниченное территорией столицы и Задунавья. Байчи-Жилинский и другие лидеры Освободительного комитета венгерского национального восстания, ставшего преемником Венгерского фронта с целью организации вооруженного сопротивления, были выданы властям и казнены. Вновь заработала служба Эйхмана и еврейское население, сконцентрированное в будапештском гетто, стало истребляться систематически. Несмотря на все акции международной и венгерской солидарности почти половина из 200 тыс. евреев, проживавших в столице, стали жертвами массового убийства и очень немногие из 50 тыс., отправленных на запад в составе трудовых бригад, сумели выжить. Демонтированное заводское оборудование, скот — все, что можно было увезти, растаскивалось и увозилось отступавшими немецкими войсками, теперь заинтересованными исключительно в создании оборонительной линии вдоль западных границ Венгрии и позволявшими вооруженным силам Салаши выиграть для них время. Вождь нации объявил тотальную мобилизацию (в принципе призыву в армию подлежали все мужчины в возрасте от 14 до 70 лет) и отверг просьбы венгерских священников оставить Будапешт после того, как к новому, 1944, году город был окружен советскими войсками. Бессмысленное упорство сторонников партии «Скрещенные стрелы» и немцев привело к полуторамесячной осаде столицы, подвергавшейся сильной бомбежке и артобстрелу, с кровопролитными боями за каждую улицу и дом. Некоторым немецким авторам военных мемуаров оборона Будапешта невольно напомнила «второй Сталинград».

Будапешт был взят Красной Армией 13 февраля 1945 г. В середине марта в Задунавье захлебнулось последнее немецкое крупное контрнаступление. 12 апреля 1945 г. прекратились все боевые действия на венгерской территории. Вторая мировая война для Венгрии закончилась. Страна была захвачена иностранными оккупационными войсками, ее ресурсы опустошены, ее нравственное здоровье было подорвано, а национальное самосознание переживало еще более глубокий кризис, чем в начале межвоенного периода.

VIII. Утопии и их крах

(1945–89)

В высказывании, ставшем для венгров крылатым как своего рода ошибочный пример суждения, Ласло Немет заявил на конференции в Балатонсарсо в августе 1943 г., что в конце Второй мировой войны Венгрия «чувствует» себя значительно лучше, чем в конце Первой мировой. Действительно, это так и было на текущий момент. Несмотря на воронежскую трагедию, военные потери Венгрии были значительно меньше, чем за четверть века до того, и, хотя в тылу люди терпели лишения, последние не шли ни в какое сравнение с тем, что стране пришлось пережить в Первую мировую. Но даже самые мрачные пессимисты не могли предсказать, что после четырех лет войны конца ей еще не было видно, что воевать предстояло еще двадцать долгих месяцев, в течение которых облик Венгрии будет изменен насильственно до неузнаваемости. Немецкая оккупация, сопровождавшаяся широкомасштабным разграблением страны и венгерским холокостом; период террора, организованного партией «Скрещенные стрелы»; ожесточенная борьба на землях, ставших на восемь месяцев театром военных действий, и последовавшие реквизиции и жестокости со стороны советских войск — все это превратило Венгрию в одну из стран, наиболее серьезно пострадавших во Второй мировой войне. По потерям и материальному ущербу она уступала только Польше, Советскому Союзу, Германии и Югославии. Сорок процентов всего национального достояния страны было уничтожено. Но это — в среднем. По ряду ключевых позиций, например, по промышленному оборудованию, поголовью крупного рогатого скота, по протяженности железных дорог и подвижному составу цифры потерь были значительно выше. Национальный доход за 1945–46 гг. не составлял и половины дохода за 1938–39 гг. Кроме того, Венгрия могла ждать предъявления огромных репараций со стороны Чехословакии, Югославии и СССР. Все мосты через Дунай и Тису были взорваны отступавшими немецкими войсками, четверть жилого фонда (а в столице гораздо больше) разрушена во время бомбежек и обстрелов. Число человеческих жертв оказалось не менее ужасным. В результате пересмотра границ в 1938–41 гг. население Венгрии достигло 14,5 млн. человек. Война унесла жизни более 1 млн. жителей, причем половина из них пали жертвами холокоста. В стране, перед которой стояла задача восстановления, катастрофически не хватало рабочих рук. По приказам нилашистов[36] об эвакуации и из-за страха перед Советами 1 млн. венгров убежали из страны на Запад зимой 1944–45 гг., причем 100 тыс. из них уже никогда не вернулись. В то время как 300 тыс. военнослужащих, находившихся в плену у западных союзников, были отпущены в течение 1946 г., половина из почти 600 тыс. пленных (более 100 тыс. из них — гражданские лица), депортированных в основном в лагеря принудительного труда на территории СССР, вернулись только в 1947 г. и позднее.

С точки зрения геополитики то состояние поразительного разорения, почти tabula rasa,[37] в котором Венгрия оставалась после войны, могло бы сыграть даже благотворную роль для будущего страны. Войну проиграл в основном тот анахроничный, полуфеодальный социально-политический строй, который рассыпался в прах на рубеже 1944–45 гг. Если исход Первой мировой войны серьезно его дискредитировал, то крах во Второй мировой войне означал, что этот режим вырван с корнем, что в принципе должно было упростить переход к либерально-демократической системе политического устройства, основанного на рыночной экономике. Казалось, что именно таким образом и начинается новая история Венгрии, а также других стран Центральной Европы: институт свободных выборов и право экспериментировать с многопартийной демократией должны были обеспечить выработку таких политических и административных форм, которые наиболее соответствовали особенностям развития того или иного народа, как и было провозглашено в итоговом документе Ялтинской конференции союзных держав, подписанном 11 февраля 1945 г. Ялтинская декларация имела единственный, но чрезвычайно серьезный недостаток: нарушение ее условий нельзя было ни предотвратить, ни исправить. Руководство западных держав официально не согласилось ни на Ялтинской конференции, ни где-либо еще с необходимостью раздела освобожденных территорий на сферы интересов. Тем не менее, именно то, что случилось со странами Центральной и Юго-Восточной Европы после войны, отражало неформальную сторону переговоров — «процентную сделку», которую Черчилль в октябре продемонстрировал Сталину, сохранив часть Балканского региона под британским влиянием, или же особую сталинскую точку зрения на современную войну как на инструмент, с помощью которого всякая держава распространяет свою социально-политическую систему на захваченные ею земли. В любом случае разрабатывавшиеся первоначально англичанами и американцами планы относительно создания в регионе более справедливой в социальном и этническом отношении политической системы с помощью демократических коалиций, федераций и уточненных границ в основном остались на бумаге. Черчилль и Рузвельт, возможно, сознательно не отдали большую часть региона Сталину, но эти территории автоматически оставлялись ими на произвол судьбы решением открыть второй фронт не на Балканах, а в Нормандии. Это позволило Советам реализовать свою стратегию экспансии, непосредственно поглотив те земли, которые признавались сферой их жизненных интересов еще по советско-германскому договору 1939 г. На этих территориях и был создан к западу от СССР защитный пояс, состоявший из зависимых вассальных государств.

Венгрия входила во внешнюю зону этого пояса, где новые завоеватели допускали краткий переходный период от капитализма к советскому строю, хотя с самого начала было ясно, что именно советизация и является их конечной целью. Неспособность Хорти вывести страну из состояния войны, принесшей множество разрушений и лишившей ее правительство даже видимости законности, означала, что срок переходного периода может быть значительно сокращен. Вакуум власти и экономический хаос играли на руку коммунистам. Их уверенность и энергия, их всегда готовые и очень простые решения, а также несомненные организаторские способности казались притягательными, как магнит, людям, вылезающим из своих укрытий и убежищ, возвращающимся с фронтов — будь то военный или трудовой фронт, или из лагерей для военнопленных и жаждущим убедительных программ, с помощью которых можно было бы вновь построить гражданское общество. Лучше всего это желание было выражено словами одной жизнеутверждающей песни, которая завершалась уверенным предсказанием: «Мы назавтра перевернем весь мир». Именно притягательностью этой энергии, которую люди ошибочно восприняли как признак духа времени, объясняется то обстоятельство, что в ряде стран, расположенных к западу от Венгрии, местным коммунистическим партиям не понадобилось присутствия Советской Армии, чтобы блестяще выступить на выборах в первые послевоенные годы. Там же, где она была расквартирована, ее присутствие сыграло роль силы, определяющей развитие стран, разделивших судьбу Венгрии: в них так или иначе уничтожался политический плюрализм, вводилась плановая экономика, полностью сменялся состав правящей элиты, а всем остальным был предуготован избыточный эгалитаризм. И все это обосновывалось господством марксизма-ленинизма.

По сути дела, в Венгрии оказалось немало людей, готовых добровольно и сознательно сотрудничать с Советами. Но еще больше было тех, кто совершали это вынужденно или неосознанно, не отдавая себе отчета в том, что они участвуют в создании в Венгрии тоталитарного режима, зависящего от Москвы. Период советизации стал временем болезненного испытания венгров на наличие у них социальной и политической ответственности. Это испытание отягощалось тем, что и в межвоенный период венгры жили в атмосфере сложных моральных противоречий, утратив на время четкие ценностные ориентиры. Тем не менее, они прошли эти испытания с переменным успехом. И если не лучше, то уж во всяком случае, не хуже, чем народ любой другой страны, подвергшейся советизации. Суть вопроса, однако, в том, что при сложившихся обстоятельствах нежелание народа сотрудничать под любым видом очень мало могло что-либо изменить. Вместе с тем следует иметь в виду, что любые виды, формы и даже степень коллаборационизма, прежде всего, обусловливались ограниченностью государственного суверенитета Венгрии. Поэтому наиболее вероятным представляется предположение, что, будь Венгрия свободным и суверенным государством, ее история в послевоенный период сложилась бы иным образом. Те демократические начинания, которые имели место в 1944–48 гг., при всем их очевидном разрыве с традициями консервативного и националистического авторитаризма межвоенного периода, тем не менее, были вполне органичны для венгерского общества в отличие от большевистского тоталитаризма. Не в первый раз в венгерской истории отсутствие подлинной государственной независимости, вызванное либо иностранной военной оккупацией, либо враждебной международной обстановкой, либо сочетанием обоих этих факторов (как бывало в 1849 и 1918 гг.), не давало возможности развиваться ее собственным тенденциям, тому внутреннему потенциалу, который был заложен в социально-политической жизни самой страны. Говоря о том, что венгерское общество очень быстро советизировалось, подчас считают, что это — наглядное свидетельство того, что Венгрия являлась социально отсталой, типично восточноевропейской страной, в которой идеи всемогущества государства и однородность массы подданных перевешивали любые понятия, связанные с гражданским обществом и его идеями частной инициативы, плюрализма ценностей и мнений, потенциала личности. Многообещавшие демократические инициативы первых послевоенных лет, предпринятые несмотря на неполный государственный суверенитет, а также тот факт, что в 1956 г. Венгрия была единственной страной, поднявшей знамя антитоталитарной революции, свидетельствуют как раз об обратном: не только большевизм, но и консервативный авторитаризм межвоенного образца был для Венгрии уже неприемлемым режимом.

В 1956 г. повторилась политическая ситуация 1849 г., 1918–20 гг., а также 1944–48 гг., возможно, еще более драматическим образом. Международная ситуация была весьма сложной, и иноземные вооруженные силы вновь лишили Венгрию возможности обрести независимость и выбрать собственный путь. После 1956 г. в стране начался период, в общих чертах воспроизводящий ту ситуацию, которая складывалась после 1849 г. (или после 1867) и после 1920 г.: режим, порожденный неприкрытым террором, консолидировался благодаря мерам, одобренным широкими слоями венгерского населения, которое быстро овладевало нехитрой наукой прагматизма после суровых испытаний на прочность. Если революцию 1956 г. рассматривать под другим ракурсом, то, как и революция 1848–49 гг., она не была напрасной и не завершилась полным разгромом, ибо она заложила основы новой системы взаимоотношений. Венгров она научила более реально оценивать свои возможности, а Москву заставила признать, что ее власть не безгранична. Именно последнее обстоятельство открыло перед новыми венгерскими лидерами некоторую свободу маневра, благодаря чему они не только сумели завоевать симпатии части венгерского общества к своей власти, но и сделали ее вполне терпимой для большинства, так как люди стали обладать такими правами и привилегиями, которые и не снились гражданам других стран советского блока. Тщательно взвешиваемая свобода слова и мнений, доступ к культурным ценностям, внимательно отслеживаемые процессы социальной мобильности широких слоев населения, прежде не допускавшихся к сознательной общественной жизни, и в особенности стремление создать общество потребления, ранее также незнакомое значительной части граждан, — все это примирило народ с властью партийной бюрократии, с коммунистической «номенклатурой», подотчетной стране Советов. Общество также восприняло определенный набор табу типа запрета многопартийной системы или альтернативной трактовки событий 1956 г. (официальная версия — «контрреволюция»). Однако ни либерализация, пределы действия которой всегда устанавливались в зависимости от нюансов внутрипартийной борьбы венгерских коммунистов, а также ветров, дующих из Москвы, ни все возраставшие иностранные займы, которые брались для поддержания режима власти, не помогли удержать, а тем более превзойти жизненный уровень, который был достигнут в начале 80-х гг. А это, что бы ни говорили и чего бы ни хотели добиться власть имущие, значило, что режим уже был не способен исполнять свои обязательства по негласной сделке. И тем не менее, очень немногие из венгров, для которых неуверенность в собственных силах стала второй натурой и которые при этом были убаюканы до состояния политической спячки, поскольку минимум конформизма с их стороны обеспечивал им скромную, но вполне безбедную и даже комфортную жизнь, оказались морально готовыми к решительному повороту событий. История четвертый раз в XX в. предоставила им шанс, как в 1918, 1945 и 1956 гг., создать демократическое государство, причем на этот раз в качестве абсолютно полноправных хозяев своей судьбы, целиком отвечающих за все свои успехи и неудачи.

Период восстановления, демократия и «народная демократия»

Советская Армия, поведение которой на оккупированных территориях подтвердило ожидания пессимистов и быстро лишило иллюзий тех, кто встречал ее как освободительницу, еще не успела организовать блокаду Будапешта, когда в восточных районах Венгрии «национальные комитеты» взялись за перестройку местной системы управления и бывшие оппозиционные партии приступили к созданию собственных отделений во всех регионах. Четыре старые партии (мелких сельских хозяев, коммунисты, социал-демократы и Национально-крестьянская партия — НКП), а также недавно образованная Буржуазная демократическая партия и представители профсоюзов объявили 2 декабря 1944 г. в Сегеде о создании Венгерского национального фронта независимости (ВНФН), который обратился ко всем союзным державам с просьбой оказать помощь в создании демократической политической системы, основанной на частной земельной собственности и свободном предпринимательстве (при национализации нескольких крупных компаний). В этом обращении заверялось, что Венгрия откажется от политики двустороннего пересмотра границ со своими соседями, распустит все фашистские организации и призовет к ответу всех лиц, ответственных за преступления, совершенные во время войны.

Союзники признали ВНФН в качестве организации, предпринимающей политические усилия для улучшения ситуации в стране и дали согласие на то, чтобы Фронт независимости начал подготовку к выборам во Временное национальное собрание. Члены этого невыборного органа власти назначались самими партиями или же выдвигались на импровизированных собраниях. Первое его заседание состоялось 21–22 декабря 1944 г. в Дебрецене и на нем было сформировано Временное национальное правительство (состав его был ранее подготовлен в Москве). Кабинет возглавил Бела Далноки Миклош — один из немногих служивших Хорти генералов, который перешел 15 октября на сторону советских войск. Состав правительства являлся коалиционным, в нем в равной мере были представлены все основные перечисленные выше венгерские партии. На деле, однако, официально беспартийный Эрик Молнар и Ференц Эрдеи из НКП, назначенный на ключевую должность министра внутренних дел, обеспечивали перевес прокоммунистических сторонников в правительстве.

Этот расклад по-своему отражал соотношение политических сил в тот период. Партии мелких сельских хозяев по своим традициям и авторитету не уступала только Партия социал-демократов, хотя по связи с массами и по количеству членов последняя с ней равняться не могла. Летом 1945 г. ПМСХ достигла впечатляющей численности — 900 тыс. человек. Это весьма разнородная партия выступала в защиту частной собственности и буржуазной крестьянской демократии в целом. В частности, она требовала проведения справедливой земельной реформы, которая привела бы к более равноправным отношениям собственности, не теряя при этом экономической целесообразности. Вождями этой партии были весьма уважаемые люди: председателем партии являлся священник-кальвинист Золтан Тильди, а секретарем — популярный политик, выходец из крестьян Ференц Надь. Они рассчитывали опереться на поддержку западных держав, но были готовы сотрудничать с любой политической силой для достижения указанных выше целей. Они поняли, что при сложившихся обстоятельствах дружеские отношения с Советским Союзом отвечали интересам Венгрии. Однако эти политические деятели слишком поздно осознали, что Советский Союз был заинтересован отнюдь не в дружеских отношениях с Венгрией. И действительно, Сталин, похоже, решил временно закрыть глаза на то, что в конце войны в Венгрии и в Чехословакии формируется парламентская демократия. Это было нужно для того, чтобы западные державы смирились с его уже спланированными действиями по скорому уничтожению парламентаризма в Польше, Болгарии и Румынии. В Венгрии, однако, Сталин настоял на том, чтобы власть была разделена между правительством, советскими оккупационными войсками и только что созданным департаментом государственной безопасности (АВО), или же политической полицией, которую возглавил коммунист Габор Петер.

Несмотря на свою первоначально небольшую численность (около 3 тыс. членов партии в конце 1944 г.), коммунисты начали доминировать на политической сцене с самоуверенностью людей, сознающих, что сила на их стороне. Поскольку долгие годы они были вне закона и поэтому не имели тесных связей с населением, они сумели выработать сильный esprit de corps,[38] несмотря на то, что среди партийных вождей были часты случаи персональной вражды. Личная неприязнь дополнялась противостоянием группировок в руководстве, где за власть боролись «москвичи», пережившие годы войны в Советском Союзе, «доморощенные коммунисты», работавшие в условиях подполья до и в течение всей войны, и «западные иммигранты» (среди которых были и ветераны гражданской войны в Испании). Деятели первой группировки, разумеется, играли роль основного звена для передачи намерений советского руководства. Среди них был человек, которого Сталин выбрал для руководства партией венгерских коммунистов, — Матьяш Ракоши, командующий Красной армией в Венгерской Советской Республике в 1919 г. В свое время, в 1925 г., он был приговорен к пожизненному заключению, когда вернулся на родину из своего первого изгнания. Лишь в 1940 г. его отпустили в Москву в обмен на знамена гонведов, захваченные русскими войсками в 1849 г. В эту группировку также входили: Эрне Герё, несколько дольше проживший в СССР, но поработавший и в Западной Европе на Коминтерн вплоть до его роспуска в 1943 г., идеолог партии Йожеф Реваи, эксперт по сельскому хозяйству Имре Надь и многие другие деятели. Из иных группировок среди тех, кто быстро добился известности, следует отметить Ласло Райка, бывшего учителя, который сражался в составе интернациональных бригад в Испании, а затем стал одним из организаторов антифашистского сопротивления в самой Венгрии, как и Янош Кадар, верно служивший делу коммунистического движения с первого дня вступления в партию в 1931 г.

К выборам 1945 г., состоявшимся в ноябре, коммунистический авангард сумел сколотить массовую организацию, насчитывавшую полмиллиона членов партии, в результате совершенно беспринципной кампании по вербовке сторонников. В своей риторике они лукаво избегали малейших намеков на свои реальные долгосрочные цели (и в отличие от социал-демократов, вообще не упоминали социализм как стратегический пункт назначения), уделяя основное внимание неотложным задачам по восстановлению страны, по проведению реформ, так что оглашавшаяся ими программа, в целом, совпадала с программой Фронта независимости. При этом они не чурались и поигрывания время от времени на национально-патриотических струнах. Ряды партии пополнялись теми рабочими и беднейшими крестьянами, которых коммунистическим агитаторам удавалось убедить. Интеллигенция вливалась в ряды компартии в силу своего идеализма, а государственные служащие — из-за своего оппортунизма и страха перед властью. Люмпены видели в этом возможность улучшить свое материальное положение, а евреи вступали в партию из чувства благодарности к освободителям и желая вновь испытать чувство принадлежности к общности, тогда как рядовым членам партии «Скрещенные стрелы» предлагалась амнистия, если они соглашались менять свои зеленые членские карточки на красные партбилеты. Помимо усиления своего собственного влияния, компартия проявила способность манипулировать другими левыми партиями. Социал-демократическую партию, в рядах которой насчитывалось 350 тыс. членов, обладавших силой пролетарской сознательности и солидарности, в то время возглавлял Арпад Сакашич. Коммунисты вскоре выяснили, что он вполне управляем, поскольку не способен устоять перед их призывами к единству рабочего класса. Что касается Национально-крестьянской партии, председателем которой являлся Петер Вереш, а руководство в основном состояло из таких же, как он, интеллигентов, вдохновлявшихся идеями писателей-«народников» и считавших себя выразителями взглядов и интересов деревенской бедноты, то они в основном были озабочены реализацией радикальной земельной реформы. И в руководстве партии, и среди рядовых членов, насчитывавших 150 тыс. человек, было немало людей, симпатизировавших коммунистам. Не было ничего удивительного в том, что НКП сопротивлялась попыткам Партии мелких сельских хозяев установить с ними более тесные и деловые отношения, предпочтя вместе с социал-демократами примкнуть к коммунистам и создать 5 марта 1946 г. Левый блок.

В начале 1945 г. в Венгрии сложилась коалиция политических партий, которая, несмотря на все различия их политических взглядов и предпочитаемых тактик, тем не менее, пришла к консенсусу относительно наиболее насущных, не терпящих отлагательства действий. Прежде всего, они считали необходимым подписать мирный договор с союзниками, что и было сделано 20 января 1945 г. По условиям этого договора Венгрия возвращалась к границам 1938 г., посылала свои войска против Германии, выплачивала 300 млн. долл. репараций Советскому Союзу, Чехословакии и Югославии, ликвидировала все пронемецкие и фашистские организации и принимала на своей территории специальных наблюдателей, которые должны были отслеживать процесс выполнения ею этих условий. Поскольку Союзная контрольная комиссия подчинялась непосредственно маршалу Клименту Ворошилову, последний пункт договора, по сути, послужил основой для легализации советского влияния, прежде всего, потому, что эта Комиссия была наделена правом запрещать партии, арестовывать людей и осуществлять цензуру.

Одновременно началась смена кадров правоохранительных органов на всех уровнях управления. Были созданы специальные комитеты, которые должны были устанавливать, «нарушала или нет интересы Венгрии» деятельность того или иного сотрудника в период войны. Жандармерия была расформирована, а ее обязанности передали реорганизованной и усиленной полиции. Поскольку оба эти мероприятия проводились под контролем министерства внутренних дел, в котором заправляли коммунисты, результаты были вполне предсказуемы. Одновременно с запретом деятельности 25 партий и ассоциаций, отнесенных к крайне правым, АВО начало проводить аресты, а «народные суды», состоявшие из профессионального судьи и нескольких рядовых граждан, занялись судебными преследованиями лиц, обвиняемых в военных преступлениях. В определенном смысле повторилось то, что уже происходило в 1919–20 гг.: из 60 тыс. обвиняемых и 10 тыс. приговоренных в ускоренном порядке по стандартным обвинениям многие были жертвами обычной политической борьбы. Бывало и так, что лиц, признанных persona non grata, полиция арестовывала без всякого шума и проволочек и содержала под стражей, не предъявляя никаких обвинений. Тем не менее, большинство приговоренных были действительно виновны в преступлениях против человечества. Из венгерских политических деятелей военного времени Хорти был пощажен благодаря его заступничеству за евреев Будапешта и за попытки, правда, неудачные вывести Венгрию из войны (он так и умер в изгнании, в Португалии). Каллаи и Лакатош не подвергались преследованию, поскольку проводили антинемецкую политику. Однако среди 189 казненных были Бардошши, Имреди, Стояи, а также Салаши и его министры.

Третьим важнейшим шагом Временного правительства стала земельная реформа. Все партии, входившие в коалицию, были согласны с «тем, что латифундизм как систему следует ликвидировать, а Венгрия должна превратиться из страны с 3 млн. нищих (безземельных батраков или малоземельных крестьян, имевших наделы от 7 акров и менее) в государство аграрно-индустриального типа. Основу сельского хозяйства такого государства составляет процветающая крестьянская ферма наряду с отдельными крупными коллективными или же государственными агропромышленными предприятиями холдингового типа. Из двух альтернативных программ план, подготовленный НКП (а также одобренный двумя рабочими партиями), на взгляд членов Партии мелких сельских хозяев был излишне радикальным, однако под давлением Ворошилова, стремившегося избежать дальнейших проволочек, и в связи с растущим волнением среди деревенской бедноты он был утвержден практически без дебатов 17 марта 1945 г. По этому закону перераспределялось 8 млн. акров земли, т. е. 35 % всей пахотной земли в стране. Все земельные владения ультраправых, военных преступников, а также лиц, обладавших имениями свыше 1,5 тыс. акров, подлежали полной конфискации. Преимущественно мелким землевладельцам «из благородных» позволялось иметь не более 150 акров, а крестьянам — не более 300 акров. Компенсация за изъятую собственность носила чисто символический характер. Освобожденные таким образом 40 % земель стали государственной или коллективной собственностью, тогда как все остальные были перераспределены между 640 тыс. крестьянских семей.

Земельная реформа имела далеко идущие социальные, экономические и политические последствия. Аристократия и дворянство, в течение нескольких столетий господствовавшие на венгерской общественно-политической сцене, утратили традиционные для них источники существования и исчезли как социальные классы. Осуществилась «многовековая мечта венгерского крестьянина». И пока основные массы партийной коалиции и подавляющее большинство широкой общественности высоко оценивали земельную реформу как деяние, исправившее историческую несправедливость, Партия мелких сельских хозяев по существу была озабочена ее экономической обоснованностью. Средний размер участков, подлежавших раздаче, составлял 7 акров. В результате уменьшалась доля «классических» карликовых наделов, однако при этом сокращалась также и доля ферм, имевших площадь от 50 до 100 акров. А по современным европейским понятиям, это минимум, необходимый для создания эффективного, конкурентоспособного фермерского хозяйства. Цель реформы была самоочевидной: она выполняла задачу безжалостного истребления влиятельной элиты с тем, чтобы можно было утвердить принципы эгалитаризма даже за счет экономической эффективности хозяйственной деятельности, а также укрепить авторитет коммунистической партии как организации, утолившей земельный голод венгерского крестьянства. Министр земледелия коммунист Имре Надь так и остался в народной памяти как политический деятель, «распределявший землю».

Земельная реформа при резком сокращении капиталовложений, машинного парка и орудий труда, распределение которых также вызвало ряд проблем, усилила временный эффект разрухи и дефицит продуктов питания, с которым столкнулась страна. На паек, особенно в городах, практически было невозможно прокормиться. Даже норма для рабочих, занятых тяжелым физическим трудом, значительно превышавшая обычный паек горожанина, составляла всего 1 тыс. калорий в день. Тяготы и лишения послевоенной жизни усиливались также в связи с присутствием в Венгрии советских войск. В стране, несшей бремя репарации, выплата которой началась сразу, была расквартирована полуторамиллионная оккупационная армия (полмиллиона солдат даже в 1946 г.), чьи потребности в продовольствии, топливе, транспорте и в иных видах обслуживания должны были обеспечиваться за счет страны их пребывания. Все, что уцелело после немцев и представляло собой движимое имущество, теперь демонтировалось и вывозилось советскими войсками: промышленное оборудование, предметы искусства и т. п. В дополнение ко всему венгерские долги Германии (30 млн. долл.) теперь следовало выплатить Советскому Союзу, который также собрал почти 300 млн. долл. того долга, что Германия должна была Венгрии. Это не могло не вызвать инфляции, которая началась уже во время войны, набирая обороты: на «черном» рынке доллар в июле 1945 г. стоил 1320 пенге, 290 тыс. в конце того же года (и 4 600 000 квадриллионов к концу июля 1946 г. — самый высокий уровень гиперинфляции в истории). Венгерская валюта все более и более вытеснялась золотом, иностранной валютой или же бартером в качестве средства товарообмена. Правительство попыталось «задушить» «черный» рынок путем принудительного изъятия у крестьян сельскохозяйственной продукции во все возраставшем количестве и ассортименте. И все же, несмотря на все лишения и трудности, народ взялся за восстановление страны с поразительной энергией. Благодаря правительственной инициативе и помощи международных благотворительных организаций система здравоохранения и образовательные учреждения, как ни странно, вскоре стали нормально функционировать. Постепенно восстанавливалась система транспортного обслуживания.

Таким образом, подготовка ко всеобщим выборам осенью 1945 г. происходила в стране, народ которой по-прежнему сильно нуждался, но смотрел в будущее в основном с надеждой. Проведение свободных выборов было предусмотрено соглашениями, выработанными на Ялтинской конференции. Кроме того, их необходимость обусловливалась тем фактом, что все подлинно революционные преобразования в общественной и политической жизни Венгрии в 1945 г. происходили по воле правительства и законодательного собрания, которые сами были созданы весьма радикальным для страны способом, не имевшим исторических предпосылок. Откровенные сомнения в строгой законности многих аспектов наблюдавшихся перемен вскоре подтвердились выяснением того обстоятельства, что задолго до подписания мирного урегулирования, в сентябре 1945 г., между Москвой и Будапештом уже были установлены особые отношения в виде договоренностей о тесном экономическом сотрудничестве и даже о восстановлении всех дипломатических отношений в полном объеме. Это побудило западные державы настаивать на проведении свободных выборов в Венгрии и воздерживаться от признания законности Временного национального правительства до тех пор, пока Советский Союз не даст согласие провести выборы.

Тайные всеобщие выборы, состоявшиеся 4 ноября 1945 г., были самыми демократическими и свободными из всех венгерских выборов вплоть до начала 90-х гг. Голосовали все, за исключением руководителей распущенных правых партий, добровольцев, служивших в СС, и лиц, находившихся под арестом или же осужденных по приговорам народных судов. Коммунисты также поддержали идею свободных выборов. Их не насторожил даже тот факт, что выдвинутое ими предложение выступить на выборах с единым списком кандидатов от партийной коалиции, который бы заранее гарантировал победу левых сил, не получило поддержки со стороны остальных партий. Они были опьянены темпами роста численности своей партии и неверно оценивали политическое значение проведенной ими земельной реформы, ожидая «оглушительного успеха» (Реваи предсказывал не менее 70 % голосов). К их глубокому разочарованию, результаты оказались почти противоположными: Партия мелких сельских хозяев, победившая во всех 16 районах, набрала 57 % голосов. За социал-демократов проголосовало чуть более, а за коммунистов — чуть менее 17 % избирателей. Национально-крестьянская партия получила всего лишь 7 % (остальные голоса достались Буржуазной демократической партии, а также новой Венгерской радикальной партии, состоявшей в основном из сторонников Яси).

Среди многих причин, обеспечивших успех ПМСХ и поражение коммунистов, одна представляется вполне конкретной: глава Венгерской католической церкви кардинал Йожеф Миндсенти, возмущенный тем, что его организация без всякой компенсации потеряла большую часть своих земель и что по инициативе коммунистов священники были лишены права голоса, в специальном пасторском послании осудил «марксистское зло» и призвал верующих поддержать на выборах ПМСХ. Тем не менее, приговор почти 4,8 млн. избирателей, т. е. 90 % всех граждан, наделенных избирательным правом, однозначно свидетельствует, что они остановили свой выбор на парламентской демократии, основанной на частной собственности, предпочтя ее социализму с его системой государственного управления и планирования в экономической сфере. Они надеялись, что их выбор победит, несмотря на присутствие в стране советских войск, которые, как они ожидали, уйдут сразу же после подписания мирного договора. Руководствуясь аналогичными соображениями и не желая до поры до времени создавать конфликтную ситуацию, руководство ПМСХ приняло условия Ворошилова, который дал ясно понять, что Советский Союз признает только такое правительство «большой коалиции», в котором коммунисты сохранят уже завоеванные ими позиции (а именно руководство министерством внутренних дел и полицией).

На первых же заседаниях Национального собрания, когда встал вопрос о форме государственности для послевоенной Венгрии, разгорелась дискуссия. Несмотря на энергичную кампанию монархистов во главе с примасом Венгрии кардиналом Миндсенти и определенные колебания мелких сельских хозяев, большинство все же высказалось за республику. После этого был сформирован кабинет министров. Президентом страны 1 февраля 1946 г. был избран Золтан Тильди, а Ференц Надь стал премьер-министром правительства, в котором представители ПМСХ получили половину министерских портфелей. Коммунисты же, помимо поста министра внутренних дел (Райк), получили пост вице-премьера (Ракоши), а также министров транспорта и социального обеспечения. Заручившись поддержкой министров из СДП и НКП, коммунисты тактически умело и очень жестко противостояли большинству из ПМСХ в аппарате, которое все не решалось проводить твердую линию против левой группировки, поддерживаемой советскими штыками. Особенно ярко это проявилось после того, как левые, подчеркивая необходимость обострения классовой борьбы и неизбежность социалистической революции, формально объединились 5 марта 1946 г. в Левый блок.

В тот же день Уинстон Черчилль выступил со своей знаменитой речью, в которой он говорил о необходимости установить «железный занавес», призванный отделить территории, оккупированные советскими войсками, от остальной Европы. И хотя прошел еще целый год до публикации доктрины Трумэна, в которой говорилось об оказании американской помощи всем государствам, сражающимся против коммунизма, и на основании которой был разработан план Маршалла по ее реализации, в 1946 г. мир уже вплотную приблизился к началу холодной войны. Это побудило Сталина ускорить процесс советизации оккупированных территорий с целью как можно лучше приготовиться к началу «горячей войны». На этом фоне в 1947 г. коммунисты Венгрии также ускорили процесс расправы над своими соперниками, которых они убирали по очереди, одного за другим. Этот метод Ракоши называл «тактикой нарезания салями». Однако борьба началась сразу, как только кабинет Ференца Надя приступил к работе.

Коммунисты опирались не только на советскую поддержку. Они использовали факт соперничества в других партиях, зная, что их вожди не будут особенно возражать, если кто-то начнет убирать с дороги их конкурентов в других группировках или даже в их собственных рядах. Премьер-министр с изумлением обнаружил, что любая выдвинутая им инициатива служит поводом для его партнеров по коалиции выяснять отношения, заостряя внимание на существующих между ними различиях, и проверять, насколько далеко он сам способен пойти во имя достижения своих политических целей. Его попытки изменить состав государственного аппарата по партийной принадлежности и политическим симпатиям его кадрового состава, который за 1945 г. очень сильно полевел, приведя его в некоторое соответствие с результатами состоявшихся выборов, наталкивались на противодействие Райка. Шеф силовиков составлял все новые и новые списки «правоэкстремистских элементов» среди госслужащих, а также инициировал тщательно подготовленные «собрания коллективов» (пользуясь ими как инструментами «примитивной демократии»), на которых «враги» изобличались и изгонялись из учреждений. Таким образом, с мая по октябрь 1946 г. более 60 тыс. сотрудников органов управления уволились с работы. Когда Надь решил проверить сигналы о злоупотреблениях и нарушениях, которые имели место в ходе реализации земельной реформы (во многих местах экспроприация производилась без соблюдения установленных законом нормативов), левые партии начали организовывать демонстрации под лозунгом «Землю не возвратим», обвиняя ПМСХ в том, что она якобы хочет повернуть вспять колесо истории. Вскоре они начали шуметь, скандируя, как на митинге, собранном Левым блоком 7 марта 1946 г., требование «изгнать из коалиции реакционеров», угрожая при этом, что «железный кулак пролетариата знает, куда нанести удар». Чувствуя, что за всеми этими акциями стоит просоветская Союзная контрольная комиссия, ПМСХ дрогнула и лишила депутатских полномочий 20 «реакционных» членов парламента, которые под предводительством Дежё Шуйока позднее основали Венгерскую партию свободы. Последней акцией политического наступления коммунистов в течение 1946 г. стал роспуск под предлогом обеспечения мер безопасности после того, как был убит один советский офицер, «реакционных ассоциаций», таких, как Общество католической молодежи, и 1500 других союзов в июле 1946 г. Сменилось и руководство движением бойскаутов, а в 1948 г. его вообще запретили.

Многие люди были встревожены подобным ходом событий. Кардинал Миндсенти заявлял, что один тип диктатуры сменился другим ее типом. Иштван Бибо, позднее ставший одним из ведущих теоретиков демократии и этнических проблем в Центральной Европе, писал о кризисе венгерской демократии. А Д. Секфю, приняв очень трудный пост посла Венгрии в Москве, конфиденциально предупреждал друзей о возможности наступления нового «века оккупации» (проводя аналогию со временем турецкого ига). И действительно, «тактика нарезания салями» продолжилась и в 1947 г., когда объектом травли стал Бела Ковач — энергичный секретарь ПМСХ, антикоммунистические убеждения которого были широко известны, друг премьер-министра. Предлогом стало судебное разбирательство по делу так называемой «Общины венгерского братства». Это была группа консерваторов, мечтавшая о политической перестройке после ухода советских войск. АВО раздул это дело, превратив его в «заговор против республики» и выбивая из арестованных показания против членов ПМСХ. Когда парламент отказался лишить Ковача его депутатской неприкосновенности, советское командование просто-напросто арестовало его 25 февраля 1947 г. и переправило в Советский Союз по обвинению в шпионской деятельности в пользу западных разведслужб. В этот момент от Партии мелких сельских хозяев откололась еще одна группа депутатов парламента, насчитывавшая 50 человек (частично из чувства протеста, а частично — по принуждению). Несколько месяцев спустя они основали под руководством Золтана Пфейффера Партию венгерской независимости, выступавшую с программой создания объединенной консервативно-буржуазной оппозиции. Этот раскол означал, что ПМСХ утратила абсолютное большинство в парламенте, не говоря уже о том, что она сама оказалась ослабленной мощью нанесенного ей удара.

Бурные события первых месяцев 1947 г., завершившиеся показательным процессом и вынесением смертного приговора лидерам «Общины венгерского братства», вызвали волну эмиграции. Страну стали покидать крупные политические деятели. Помимо тех, кто еще оставался со времен правления Хорти, и лидеров Партии мелких сельских хозяев, ряды эмиграции пополнили видный деятель социал-демократического движения Карой Пейер и секретарь НКП Имре Ковач. Но что было еще важнее, заставили уехать даже премьера Ференца Надя. Он находился на лечении в швейцарском санатории, когда 30 мая 1947 г. ему позвонил по телефону его заместитель Ракоши и сообщил, что советские власти обнаружили свидетельства личного участия премьера в «заговоре». Кроме того, Ракоши добавил, что семье Надя будет разрешено приехать к нему в изгнание, если он подаст в отставку. Что и было сделано. Под аккомпанемент не слишком громких протестов со стороны западных держав, озабоченных в тот момент критической ситуацией в Греции — стране, значительно более важной для них, чем Венгрия, Надь был замещен Лайошем Диньешем, одним из лидеров ПМСХ, давшим согласие сотрудничать с коммунистами.

Непосредственно перед отставкой Надь отправил советскому правительству меморандум, требуя освободить Ковача (который был освобожден лишь 8 лет спустя), а также высказался, как раз накануне отъезда в Швейцарию, против отмены частной собственности в целом и планировавшейся национализации крупных банков и промышленных фирм в частности. Даже до войны в Венгрии существовали государственные компании. Среди партий, входивших в левую коалицию, было выработано соглашение о том, что к этим государственным предприятиям следует добавить угольные шахты и, возможно, еще несколько индустриальных гигантов. Однако, коммунисты, муссируя идею управления экономикой, имели в виду нечто иное. Организационная основа для осуществления их замыслов в экономике была заложена в январе 1946 г. с созданием Верховного экономического совета, который мог в обход министерства экономики (не попавшего в руки коммунистов) выделять кредиты, распределять сырье и непосредственно влиять на процессы принятия решений в крупных компаниях. Рабочие комитеты крупных заводов и фабрик активно захватывались членами компартии, что оказывало все большее влияние на уровень зарплат и цен. Разумеется, необходимость борьбы с инфляцией использовалась как еще один повод для более серьезного вмешательства государства в дела экономики. Замена пенгё форинтом (в названии которого ожил средневековый «флорин») 1 августа 1946 г. была поддержана программой строгой экономии с целью стабилизировать цены и создать доверие к новой денежной единице. При установлении нового соотношения цен серьезно пострадал аграрный сектор экономики. Форинт обрел устойчивость, хотя он и не был принят на международном валютном рынке в качестве свободно конвертируемой валюты. Кроме того, правительству удалось достичь пусть минимального, но увеличения реальной заработной платы рабочих, подняв ее примерно до уровня, составлявшего 50 % от довоенного. Национализация угольных шахт, объявленная 26 июля 1946 г., также не вызвала особых возражений. Вслед за этим 1 декабря 1946 г. последовала национализация пяти больших предприятий индустрии (электротехнического и вагоностроительного заводов — Шалготарьянского акционерного общества стальных изделий, акционерного общества «Ганц», металлургического завода фирмы «Манфред Вайс», предприятий Римамурани, вагоностроительного и механического заводов в Дьёре). В результате численность рабочих на государственных предприятиях достигла 43 % от всех занятых в промышленности. Эта цифра уже превосходила те нормы, которые большинство членов ПМСХ считали приемлемыми. Тем не менее, дело этим не могло ограничиться, как было предсказано в резолюции III съезда ВКП в октябре 1946 г., на котором коммунисты потребовали подготовки и осуществления плана первой трехлетки.

Но это уже все происходило после снятия Ф. Надя. Последней акцией кабинета под его руководством стало подписание 10 февраля 1947 г. Парижского мирного договора. Исход войны заранее предопределил ситуацию, в которой Венгрия мало на что могла рассчитывать при рассмотрении вопроса о границах участниками мирной конференции. Причем если ПМСХ и НКП считали возможным некоторое уточнение границ, установленных Трианонским мирным договором 1920 г., с учетом этнического состава населения, проживающего на той или иной территории, две рабочие партии даже этот подход считали нереалистическим. С другой стороны, все партии, входившие в левую коалицию, признали, что поддержание культурных и экономических связей с венгерскими меньшинствами в соседних странах, обеспечение их прав и даже, по мнению членов ПМСХ, территориальной автономии венгерских «анклавов» являлись основными задачами внешней политики Венгрии.

В последние дни войны и сразу после нее эти меньшинства подверглись обращению не менее жестокому, чем словаки, румыны и сербы на территориях, реаннексированных Венгрией несколькими годами ранее. Осенью 1944 г. сербы как бы расплатились массовыми убийствами венгров за резню в Уйвидеке (Нови-Сад). Немногим меньше пострадали и венгры секейского региона Трансильвании, когда туда вернулись румынские войска. Из этих двух стран в Венгрию устремились более 200 тыс. беженцев венгерского происхождения, пока их правительства не определились со своей внутренней национальной политикой — в Румынии временно при администрации Петру Грозы и на более длительный период в Югославии при Иосипе Броз Тито. Вновь открылись венгерские учебные заведения (включая университет Бойяи в Коложваре/Клуже) и театры, стали выходить журналы и газеты, заработали культурные общества и ассоциации, хотя некоторые из последних просуществовали недолго в Румынии, где венгры также были подвергнуты дискриминации и при проведении земельной реформы. На закрытие школ и других культурных учреждений в основном жаловались и почти 40 тыс. венгров, покинувших Чехословакию даже прежде того, как ее президент Бенеш выступил с планом коллективного наказания венгров подобно тому, как повсюду в Центральной и Восточной Европе наказывались немцы за то, что они служили Гитлеру в качестве «пятой колонны». Когда великие державы выступили против плана насильственной депортации всего венгерского меньшинства, между чехословацким и венгерским правительствами в феврале 1946 г. был подписан двусторонний договор, предусматривавший переселение 70 тыс. венгров из Чехословакии в обмен на примерно такое же число словаков, добровольно согласившихся покинуть Венгрию. Многие из венгерских беженцев возвращались на места, брошенные 185 тыс. немцев, которым пришлось оставить Венгрию во исполнение условий, диктуемых Союзной контрольной комиссией. Масштабное переселение народов в Центральной Европе, происходившее после Второй мировой войны, в значительной мере, так или иначе задевало и Венгрию, крайне обостряя межнациональные отношения в этом регионе в то время, когда идеология интернационализма и здесь стала завоевывать господствующее положение.

Что касалось проблемы границ, то венгерские участники мирной конференции всей делегацией посещали столицы держав антигитлеровской коалиции в течение всего 1946 г. с предложениями незначительного уточнения границ, установленных по Трианонскому договору, и с просьбой дать автономию секейскому региону в Трансильвании. В мирном соглашении ни одна из их просьб не была удовлетворена. По отношению к Чехословакии западные державы после Мюнхена не были склонны настаивать на каком-либо этническом принципе, тогда как Советский Союз, не собираясь уступать Бессарабию, считал необходимым задобрить Румынию, отдав ей всю Трансильванию. Венгрия оказалась вновь зажатой границами, установленными по Трианонскому договору, даже потеряла еще несколько деревень, отошедших Чехословакии. Подобный итог, показавший, что Венгрия не только не может обладать своей исконной территорией, но и добиться справедливого решения территориальной проблемы, вызвало у нации глубокое чувство горечи, но это было трезвое, сдержанное чувство, нисколько не напоминавшее совершенно истерическую реакцию неприятия двадцатипятилетней давности. Из всех остальных условий договора, предусматривавших сокращение венгерской армии, репарации и роспуск фашистских организаций, был один пункт, явно выгодный для Венгрии: по договору оккупационные войска союзников должны покинуть страну в течение трех месяцев со дня его подписания. Однако в дополнительном соглашении Советскому Союзу разрешалось сохранять здесь войска, необходимые для обеспечения связи с его оккупационной зоной в Австрии. А это полностью перечеркивало пункт основного договора.

Летом 1947 г. страна вновь стала готовиться к всеобщим выборам. На всем лежала тень реального присутствия советских войск. Коммунисты намеревались использовать ситуацию смятения в стане их главного соперника, чтобы завоевать большинство в Государственном собрании (новое наименование Национального собрания). В течение подготовительного периода произошли два события, четко показавшие, насколько глубоко политизированными стали чисто экономические проблемы и сколь серьезные экономические последствия могли иметь чисто политические решения. Под давлением Москвы 10 июля венгерское правительство заявило, что оно отказывается от участия в конференции, на которой должен был обсуждаться план Маршалла по послевоенной реконструкции Европы, и который, как понял Сталин, являлся попыткой Соединенных Штатов оказать противодействие советскому военному и политическому господству в Центральной и Юго-Восточной Европе с помощью экономических махинаций. Чуть ранее в Венгрии был создан орган государственного планирования, и с 1 августа началась реализация трехлетнего плана, необходимость которого весь предыдущий год отстаивали коммунисты. После принятия этих мер, все дальше уводивших страну от демократии западного типа по направлению к советской системе государственного устройства, выборы состоялись 31 августа. Причем на основе нового избирательного закона, который удалось протащить коммунистам и по которому около полумиллиона граждан были лишены права голоса на основании их политической неблагонадежности. С целью обеспечить себе успех коммунисты пошли на серьезные подтасовки и фальсификацию результатов. И, тем не менее, они увеличили свое присутствие в Государственном собрании лишь до 22 % депутатских мест. Даже вместе с другими участниками партий Левого блока они не получили квалифицированного, т. е. абсолютного, большинства. И хотя деморализованная ПМСХ тоже набрала всего 15 % голосов, хорошо выступили те группы, которые недавно от них откололись: Демократическая народная партия Иштвана Баранковича заняла второе место на выборах, да и Партия венгерской независимости Пфейффера тоже ненамного отстала от социал-демократов. Однако левое крыло ПМСХ отвергло возможность вступления их партии в коалицию с двумя основными оппозиционными партиями. Благодаря этому сохранилась старая коалиция со вполне управляемым Диньешем, которого коммунисты держали в качестве главы кабинета, состоявшего из их сторонников от различных партий на министерских постах во имя сохранения парламентского представительства.

Но очень скоро сохранение подобного представительства оказалось совершенно не нужным. Как только план Маршалла был введен в действие, и Москва решила, что страны, находившиеся в зоне ее интересов, не примут в нем участия, началась полномасштабная холодная война. Сталин отбросил тактику постепенного захвата власти коммунистами в регионе. Он дал новые указания, пояснив их суть, представителям коммунистических партий, собравшимся на встрече, приуроченной к открытию Информационного бюро коммунистических партий (Коминформ) в конце сентября 1947 г., через несколько дней после формирования нового правительства Диньеша. Ход событий в Венгрии, а также в соседних странах быстро набрал обороты: за полтора последующих года от бывшей партийной коалиции остались лишь воспоминания, коммунисты сконцентрировали в своих руках абсолютную власть, а короткая демократическая интерлюдия 1944–47 гг. стала казаться периодом безвременья.

Теперь «тактика нарезания салями» заработала безостановочно и быстро. Уже не нужны были показательные процессы. На этой стадии для достижения своих целей коммунисты вполне обходились методами запугивания. Из оппозиционных партий — после окончательного разгрома ПМСХ и тех обвинений, которые коммунисты выдвинули против лидера Партии свободы Дежё Шуйока, эмигрировавшего за границу, — еще до выборов о самороспуске объявила Венгерская партия свободы. Аналогичная модель сработала и в октябре 1947 г., когда, как ни поразительно при сложившихся обстоятельствах, Партия венгерской независимости была обвинена в мошенничестве во время выборов, ее депутаты лишены мандатов, а ее вождь Золтан Пфейффер вынужден был эмигрировать, чтобы избежать ареста. 20 ноября 1947 г. и эта партия была запрещена. Демократическая народная партия почти утратила политическую активность. А ПМСХ после изгнания Ференца Надя фактически больше уже не функционировала как самостоятельная партия. Ее легко можно было контролировать особенно после того, когда даже Диньеш был замещен леворадикалом Иштваном Доби в конце 1948 г. К этому времени страна уже осталась без президента: Тильди заставили уйти в отставку и даже взяли под стражу, когда в июле 1948 г. его зятю (позднее казненному) были предъявлены обвинения в коррупции и шпионаже.

В качестве номинального главы государства Тильди был заменен Арпадом Сакашичем, который уже доказал свою почти коммунистическую политическую гибкость, согласившись со слиянием двух рабочих партий, когда левое крыло Социал-демократической партии фактически оказалось поглощенным Коммунистической партией. Это могло произойти лишь после того, как некоторые лидеры СДП, противники данного шага, например, Карой Пейер, были вынуждены эмигрировать, а другие, как Анна Кетли и десятки тысяч рядовых социал-демократов оказались исключенными 12 июня 1948 г. из партии непосредственно перед тем, как начал свою работу I съезд Венгерской партии трудящихся (ВПТ), теперь уже насчитывавшей 1,1 млн. членов. За эту услугу Сакашич был награжден почетным, но совершенно бессмысленным постом председателя партии. Реальная власть находилась в руках ее генерального секретаря Ракоши и его заместителей: еще одного «москвича» Михая Фаркаша, левого социал-демократа Дьёрдя Марошана и Яноша Кадара. В программе партия объявила о своей приверженности идеологии марксизма-ленинизма как учения о построении социализма, о своей готовности продолжать борьбу за очищение общественной жизни от «реакционеров», о дружбе и сотрудничестве с Советским Союзом и с другими странами народной демократии, о полной национализации и всеобъемлющем экономическом планировании. 1948 год вошел в историю как «год перелома».

К этому времени коммунисты уже выиграли основные битвы за умы людей, т. е. подчинили себе всю систему образования и культурную жизнь в целом, трансформировав не только их структуры, но и содержание. Здесь, как и в политике или в экономике, разрушения, принесенные войной, желание побыстрее создать хоть что-то из ничего, и состояние вакуума, которое возможно было заполнить, оказались на руку наиболее организованной силе в обществе. Разрушенные здания школ, уничтоженные учебные и научно-исследовательские центры, разграбленные публичные и частные библиотеки, над опустошением которых поработали и немецкие, и советские войска, — все это по масштабу воздействия на культуру можно было сопоставить только с числом погибших учителей и работников интеллектуального труда, особенно писателей, среди которых десятки стали жертвами холокоста. Однако, как только позволили тяжелейшие условия, и в культуре тоже утвердилась коммунистическая стратегия постепенного овладения ситуацией, духовная жизнь страны с самого начала ознаменовалась победой в ней «коалиции» сил, почти полностью преданных идеям свободы и демократии. Они стремились покончить со старыми монополиями на образование и культуру, не создавая новых. Первый Национальный совет общественного образования был создан в апреле 1945 г. Его президентом стал Альберт Сент-Дьёрдьи. В Совет вошли совершенно разные по своим политическим и культурным представлениям деятели, как, например, Дьюла Секфю, Золтан Кодай, Петер Вереш и Бени Ференци. Основной инициативой Совета стала программа перехода к восьмилетнему обязательному начальному образованию (впервые предложенному в 1940 г.), которое могло бы давать учащимся не только грамотность и элементарные математические познания, но и основы знаний по общественным и естественнонаучным дисциплинам. В новой программе обучения тот материал, в котором обнаруживалось влияние консервативного, националистического мировоззрения, был заменен текстами, отражающими так называемую прогрессивную традицию, часто произвольно набранными из работ авторов, к ней относимых. Переход к новой системе обучения был завершен к концу 40-х гг., хотя реальному улучшению качества преподавания мешали такие факторы, как отсутствие в половине школ деления на классы, и то, что, несмотря на интенсивную переподготовку, 70 % учителей не имели квалификации, достаточной для преподавания специальных дисциплин. В системе высшего образования, к счастью для тех социальных слоев, которые прежде были от него отлучены, впервые была применена либеральная практика открытых дверей. Высшие учебные заведения объявили о свободном приеме, и количество студентов быстро удвоилось. Но это не могло не привести к снижению требований и уровня научно-образовательной подготовки, чему способствовало также и введение программы образования для взрослых, рассчитанной на подготовку из рабочих и крестьян преданных граждан режима народной демократии. Еще одним инструментом ускорения перемен в области образования стал Альянс народных колледжей, давший возможность десяткам тысяч молодых людей из низов получить образование. Среди них впоследствии оказалось немало ведущих деятелей венгерской культуры и науки (и, по меньшей мере, один из них — кинорежиссер Миклош Янчо — получил международное признание).

В этот очень краткий начальный период, когда радость, возбуждение и надежды, связанные с окончанием войны, еще не сменились апатией и отчаянием, культурная жизнь Венгрии бурлила весенним половодьем. Энергичная, яркая периодика представляла все течения общественной мысли, сумевшие пережить суровые испытания войны; публика, наполнявшая театральные и концертные залы, с удовольствием аплодировала во время удачных выступлений; в кинотеатрах шли все лучшие фильмы мировой киноиндустрии. Однако дебаты по поводу эстетических и идеологических аспектов литературы и культуры, неизменно поднимавшиеся кругом Д. Лукача — верховного коммунистического судьи в делах эстетики и искусства, помимо их непосредственной связи с конкретной политической ситуацией в стране, со временем все чаще стали принимать форму охоты на ведьм против «аполитизма» и «декадентства» писателей, публиковавшихся в журнале «Нюгат», или же против писателей-«популистов», которых обвиняли в симпатиях правым или в том, что они были слишком далеки от народа. Венгерская Академия наук также подверглась нападкам Лукача уже на съезде компартии в октябре 1946 г. как «оплот реакции», а изъятие и уничтожение нескольких тысяч томов произведений «фашистской, антисоветской и шовинистической литературы» из фондов академической библиотеки, осуществленные силами политической полиции несколько месяцев спустя, показали, что ждет в скором времени всю культуру. Как и в политике, 1948 год стал переломным для судеб венгерской культуры, когда началось закрытие некоммунистических печатных изданий и когда коммунисты одержали, возможно, свою самую значительную победу в Kulturkampf против своего наиболее грозного противника — католической церкви, установив государственный контроль над всеми ее учебными заведениями. Введение программы восьмилетнего образования и национализация издательств, выпускавших учебники, вызвали яростные протесты общественности, особенно среди многочисленного и иерархически организованного духовенства. Письма священников, их проповеди и демонстрации протеста, отвергавшие планы по национализации школ, — все оказалось напрасным: парламент 16 июля 1948 г. утвердил этот законопроект, касавшийся 6,5 тыс. школ, из которых половина принадлежала католикам.

Подобно национализации в области искусства и культуры, национализация и огосударствление промышленного сектора почти полностью завершились к концу «переломного года» — именно так воспринимался 1948 год в истории страны. Национализация крупных банков и контролировавшихся ими компаний, ставшая решающей проверкой для ПМСХ, была санкционирована 29 сентября 1947 г. Добыча бокситов и алюминиевая промышленность были национализированы два месяца спустя. 25 марта 1948 г. все промышленные предприятия с числом рабочих свыше 100 перешли в государственную собственность на основании указа, который готовился и принимался в режиме особой секретности. Даже для вновь назначенных «директоров из рабочих» он явился полной неожиданностью. С собственностью ряда совместных предприятий, прежде всего, с «Венгерско-американской нефтяной компанией» и «Бритиш стандард электрисити компани», разобрались с помощью правоохранительных органов: против их руководства и инженеров были выдвинуты сфабрикованные обвинения в шпионской деятельности и в саботаже, что весьма подкрепило весомость законодательных аргументов властей. К моменту обретения коммунистами безраздельной власти более 80 % всей промышленности в Венгрии находилось в государственном управлении.

Летом 1948 г. коммунисты отказались от своего первоначального плана постепенного осуществления национализации в сельском хозяйстве. И хотя с самого начала они стремились, в конечном счете, создать здесь крупные кооперативные предприятия, они знали, особенно по собственному опыту, обретенному ими в 1919 г., что симпатии крестьянства напрямую зависят от проведения земельной реформы, и поэтому поддерживали самые радикальные шаги в данном направлении. Однако в июне 1948 г. Коминформ опубликовал резолюцию, в которой осуждалась слишком «терпимая» политика югославских коммунистов по крестьянскому вопросу. Ракоши тотчас потребовал ускорить процесс национализации и коллективизации в аграрном секторе, отведя на это всего несколько лет.

Наконец, не было ничего удивительного в том, что серьезные перемены произошли также в области внешнеэкономических отношений Венгрии в послевоенные годы. Роль Германии во внешнеторговом обороте Венгрии перешла к Советскому Союзу, ставшему самым крупным зарубежным партнером Венгрии, на долю которого в 1949 г. приходилась четвертая часть всех экспортно-импортных операций. Это положение было подкреплено Договором о дружбе и взаимопомощи между Венгрией и Советским Союзом, подписанным 18 февраля 1948 г. Вскоре аналогичные, весьма жесткие соглашения были заключены Советским Союзом со всеми другими странами региона. Это привело к формированию разветвленной сети товарообмена под эгидой созданного 20 января 1949 г. Совета экономической взаимопомощи (СЭВ). Кроме того, советское государство очень скоро осознало, особенно по мере того, как усиливался его контроль над Венгрией, что оно может сэкономить на демонтаже и вывозе здешнего оборудования, что выгоднее использовать венгерскую рабочую силу, одновременно усиливая свое экономическое влияние в стране путем создания или реорганизации ключевых компаний (пароходство и воздушный транспорт, добыча бокситов и алюминиевая промышленность, добыча и переработка нефти) в виде совместных или смешанных концернов.

Трехлетний экономический план, который должен был завершить период восстановления (т. е. вернуть страну к довоенному уровню производства), был выполнен досрочно, к концу 1949 г. Одной из основных его задач являлась перестройка транспортной инфраструктуры. Количество локомотивов и подвижного состава на железной дороге незначительно превысило уровень 1938 г., тогда как автомобильный транспорт вырос в три раза; на окраине Будапешта было завершено строительство большого аэропорта, начатого еще во время войны. В связи со стремительной эскалацией холодной войны в промышленность, прежде всего, в тяжелую индустрию, были направлены огромные инвестиции, предназначенные для наращивания выпуска стратегической промышленной продукции. Плановые задачи в этих отраслях были существенно перевыполнены за счет сельского хозяйства, страдавшего из-за недостаточного финансирования несмотря на то, что его доля в национальном доходе не уступала доли промышленности. Реализация совершенно неразумного замысла превратить Венгрию с ее незначительными запасами руды в «страну железа и стали» началась именно в годы первой трехлетки. Одним из естественных последствий подобного дисбаланса стала невозможность достигнуть довоенного уровня потребления, хотя, в целом, население, еще живо помнившее ужасную экономическую ситуацию 1945 г., было довольно даже весьма скромным улучшением жизненного уровня.

Еще один план, любовно вынашиваемый коммунистами, относился к методическому изменению социальной структуры общества. Он был непосредственно связан с ходом политической борьбы и с преобразованиями в экономике. Поскольку социальная мобильность внутри самой экономики — между ее основными отраслями — была еще незначительной и, следовательно, коммунистический идеал создания бесклассового общества, начисто лишенного частной собственности, был нереален, социальная политика партии была ориентирована на задачу-минимум, а именно: сформировать такое общество, в котором бы не было пропасти между классами, между его верхами и низами в отличие от крайне поляризованного венгерского общества в довоенный период. И, надо сказать, что широкие слои общественности отнюдь не возражали против такой социальной политики. В результате земельной реформы, национализации и массовой чистки госаппарата по политическим мотивам «благородная» Венгрия — эта особая амальгама постфеодальных, капиталистических и бюрократических структур, создавшая особые системы ценностей, обладавшая специальными привилегиями и занимавшая господствовавшее общественное положение, канула в Лету (или, как торжествующе заявил Ракоши, «была выброшена на свалку истории»). Магнаты, капиталисты и христианские средние классы, на раздиравшемся противоречиями союзе которых и держался еще старый мир, либо эмигрировали в Западную Европу или в Новый Свет, где попытались по-новому устроиться в этой жизни, либо постарались выжить в Венгрии, в гораздо более враждебной для них обстановке, становясь работниками сферы обслуживания, инженерами, механиками, даже заводскими рабочими или пастухами. Однако, в целом, они не только утратили свое политическое влияние, но и вообще перестали существовать как класс. Об этом свидетельствует статистика: их доля в национальном доходе, прежде составлявшая более 40 %, упала теперь до 10 %, придя таким образом в соответствие с их численностью. На другом социальном полюсе наблюдалась иная картина: деревенская беднота обрела теперь статус мелких хозяев, определявших в течение довольно короткого периода социальный облик венгерского общества. Однако после «года перелома» они напрасно надеялись, что смогут сплотиться как социальная сила перед натиском коммунистов, призывавших к «усилению классовой борьбы». На газетном новоязе это клише означало стратегию создания тоталитарного государства советского типа.

Пятидесятые годы: сталинизм, «новый курс» и революция 1956 г

Как и его национал-социалистический, или фашистский, прототип, коммунистический тоталитаризм был больше, чем диктатура: он представлял собой всеобъемлющую идеологию и практику социально-политической организации общества. В отличие от проповедников нацизма и фашизма, ни под каким видом не приемлющих современную западную демократию, идеологи коммунизма, также отвергая многое из западных воззрений как декадентство, тем не менее, заявляли, что коммунизм является высшей точкой развития всего того, что было в западной культуре «прогрессивного», даже если оно не всегда правильно понималось. Например, понятие «демократия». Чтобы отличить подлинное содержание этого термина от буржуазно-либеральных его искажений, применялось уточняющее определение «социалистическая». Эта практика привела к тому, что начиная с 1970-х гг. интеллигенция в своих кругах с иронией отмечала, что прилагательное «социалистический», видимо, означает не что иное, как приставку «не». Тем не менее, основная идея коммунистического тоталитаризма тождественна идее тоталитаризма националистического. Обе эти теории в качестве аксиомы утверждали, что индивидуум способен реализоваться только как член коллектива, сообщества. Единственное различие состояло лишь в том, что национализм в качестве сообщества рассматривал нацию, а коммунизм — общественный класс. Последнее предопределило и особое отношение коммунистической идеологии к проблемам взаимоотношений между личностью и коллективом: людям не свойственно всегда правильно осознавать и оценивать свои классовые интересы и поэтому они нуждаются в особом авангарде просвещенных вождей, в совокупности своей и составляющих Партию — ум и совесть класса, обладающую самым глубоким знанием каждой личности, ее достоинств и недостатков, ее желаний, потребностей и даже инстинктов. В результате объявлялось, что спонтанные социальные взаимоотношения излишни, что граждане должны быть изолированы друг от друга и напрямую подчинены организованной структуре, созданной высшим коллективным разумом и отвечающей потребностям общества в целом. Для достижения этой цели от подданных требовались четкое самоотождествление каждого индивидуума с установленным порядком и полное принятие официальной идеологии. Всякая критика любой частности в этом «героическом новом мире» выявлялась и наказывалась как подрывная деятельность. Поэтому тоталитарное общество и нуждалось в огромной, разветвленной сети наблюдателей и информаторов, чтобы выявлять нарушителей, а также многочисленных силовых органах, чтобы подавлять любые отклонения от норм во всех сферах жизни, которые презренным Западом все еще считались как сугубо частные (мораль, хозяйственная деятельность, профессиональные или интеллектуальные искания). Это была мессианская система, порождавшая могучую энергию прозелитизма и временами очищавшаяся от инородных элементов в ритуалах самокритики и отлучения, а иногда даже с помощью инквизиции и аутодафе. Сбои и недостатки режима (которыми он по природе своей должен был изобиловать) объяснялись противодействием невидимых сил зла, происками внешних и внутренних «врагов». Необходимость борьбы с ними становилась дополнительным обоснованием строгой бдительности и репрессивности системы.

В общих чертах известно, каким образом и с какими результатами все это было использовано в России в 1920–30-х гг. с целью сохранить экономическую и политическую конкурентоспособность империи, заметно отстававшей с процессом модернизации от основных ее соперников и поэтому утрачивавшей в то время свой статус великой державы. Подчинив государственный аппарат и гражданское общество партийной диктатуре и заставив всех граждан соучаствовать в процессе модернизации промышленности, коммунисты достигли значительных успехов. На последних этапах и сразу по окончании Второй мировой войны Сталин сумел направить огромные, самым жестоким способом накопленные материальные и человеческие ресурсы на расширение пределов своей империи. Ему даже удалось подчинить себе все те государства, которые укреплялись в межвоенный период в качестве «пояса безопасности» против заразы большевизма. Успешно зарекомендовавший себя в России рецепт партийно-государственного строительства стал усиленно экспортироваться и в страны Восточной Европы, несмотря на то, что там ситуация была существенно иной. В течение предшествовавших столетий в этом регионе вырабатывались собственные стратегии преодоления отсталости, собственные способы ускоренного движения по пути развития. Эти способы и стратегии разительно отличались от тех, что им навязывались извне. Помимо безусловного подчинения государственного аппарата и всего общества партийной власти, вся логика перемен, происходивших в послевоенной Венгрии, как и повсюду в этом регионе, с неизбежностью вела к некритическому восприятию советского опыта, к превращению его в основополагающий принцип и даже в догму. Национальные особенности рассматривались как несущественные, а национальные интересы без всяких колебаний жертвовались местными вождями в угоду интересам Коммунистической партии Советского Союза в целом и лично товарища Сталина в частности. Подобный сервилизм национальных коммунистических лидеров обусловливался целым рядом причин: их преданностью и чувством долга, их высоким общественным положением и неуверенностью в завтрашнем дне, свойственной любой деспотической системе.

После «года перелома» венгерским коммунистам оставалось совершить исключительно косметические операции, чтобы придать своему de facto правлению внешний облик конституционности. С целью полного искоренения остатков системы многопартийности 1 февраля 1949 г. был возрожден Национальный фронт независимости (1944) под новым названием: Венгерский народный фронт независимости. Охвостья прежних партий, теперь состоявшие в основном из коммунистических попутчиков, слились в нем с Венгерской партией трудящихся (ВПТ) и присягнули подчиняться решениям Народного фронта, председателем которого был избран Ракоши, а Доби и Эрдеи стали его заместителями, Райк — генеральным секретарем. Они все дали торжественное обещание посвятить себя делу построения социализма, признав руководящую роль ВПТ в этом процессе. Личности, посмевшие поддерживать какие-либо иные программы, отныне должны были считаться не представителями какой-то «лояльной оппозиции», а конкретно — врагами венгерского народа. Организации, вошедшие в Народный фронт, также согласились выступить единым списком на всеобщих выборах в Государственное собрание, которые и состоялись 5 мая 1949 г. сразу после того, как были созданы местные отделения Фронта. Как заранее было ясно, 96 % избирателей голосовали за кандидатов Народного фронта, из которых 71 % принадлежал ВПТ. Примерно таким же было и соотношение рабочих и крестьян среди депутатов нового законодательного собрания, в очередной раз демонстрировался триумф диктатуры пролетариата.

Вскоре после создания Народного фронта организованная оппозиция монолитной власти коммунистов либо испарилась вообще, либо с помощью репрессий была приведена к покорности. В течение одной недели эмигрировал Баранкович, Демократическая народная партия перестала существовать, а кардинал Миндсенти был привлечен к суду по сфабрикованным обвинениям в шпионаже и подрывной деятельности. Ударив по двум основам церковного влияния конфискацией земельной собственности и национализацией школ, коммунисты давно уже вызвали гнев воинственного прелата, который, упорно защищая религиозную свободу, а также многие допотопные привилегии католической церкви, с 1947 г. сам превратился в объект грубой пропагандистской травли как глава «церковной реакции» и образчик мракобесия. Он был приговорен к пожизненному заключению на основании выбитых из него «признаний» и вопреки всем уликам и доказательствам. Это не сразу лишило церковь ее влияния, но, в значительной мере, подорвало ее реальные возможности особенно после того, как 5 сентября 1949 г. в школе отменили Слово Божие как обязательный предмет. Складывавшаяся обстановка не слишком поощряла родителей посылать своих детей на факультативный урок богословия: к 1952 г. не более четверти учеников изучали в школе Священное Писание.

Сбор разного рода сведений с целью фабрикации свидетельств и показаний против все возраставшего числа граждан на основании их подлинной, предполагаемой или же мнимой враждебности к демократии (точнее, к советизации), а также получение от них признаний собственной вины являлись стандартной практикой в деятельности политической полиции с самого начала ее создания (АВО с сентября 1948 г. была переименована в Службу государственной безопасности — АВХ). Однако первое время ее объектами и жертвами были противники не из коммунистической партии. По мере истребления многопартийной оппозиции органы безопасности, повторяя советскую модель, превратились в инструмент, с помощью которого, во-первых, можно было расправляться с соперниками внутри самой партии, а во-вторых, поддерживать атмосферу напряженности и страха, столь необходимую для оправдания террора. Когда в Советской России после почти десятилетнего перерыва без репрессий с конца 1948 г. вновь начались массовые показательные процессы, Ракоши, верный своему прозвищу «лучший венгерский ученик Сталина», преданно последовал примеру своего хозяина. Яростный конфликт, разгоревшийся между Югославией, ведомой маршалом Тито, и СССР, прозорливо увидевшим ту угрозу, которая таилась в независимой югославской политике vis-à-vis ее соседей на Балканском полуострове для советской гегемонии в этом регионе, предоставил Ракоши возможность продемонстрировать личную преданность Москве, а заодно расправиться с потенциальным соперником. Речь шла о Ласло Райке — идеальном кандидате на роль обвиняемого: неистовая безжалостность, проявленная им на посту министра внутренних дел, усиливала «эффект неожиданности» его дела, что должно было еще больше убедить людей в необходимости железного кулака власти. Тот факт, что Райк до войны работал в западном коммунистическом движении, придавал видимость правдоподобия фантастическим предположениям о том, что он был агентом империализма, в последнее время сотрудничавшим с отколовшимися югославами. Играя отведенную ему роль, Райк, которого Кадару и Фаркашу удалось убедить в том, что это необходимо для запугивания классовых врагов и что он сам не пострадает, выступил с ожидавшимся от него признанием. В июне 1949 г. против Райка были публично выдвинуты обвинения. В октябре того же года он был казнен вместе с двумя «сообщниками». Многие обвиненные по этому же делу были казнены или приговорены к тюремному заключению несколько позднее. Таким образом, была начата первая серия внутрипартийной чистки (в основном не задевшая «москвичей») и официально санкционировано проведение террористических операций против граждан, никакого отношения к партии не имевших. Операции продолжались вплоть до 1953 г.

К этому времени страна уже обладала новой конституцией, напоминающей ту, которая была дарована Сталиным народам Советского Союза в 1936 г. Венгрия стала «народной республикой», основанной на идее суверенитета народа, обеспечиваемого деятельностью Государственного собрания, имеющего контроль над органами исполнительной власти. Судебная власть страны была представлена независимыми судами. Хотя теоретически подобная структура вроде бы обеспечивала принцип разделения властей, на практике институты исполнительной власти, имевшие реальные властные рычаги, благополучно с этим принципом расправлялись. Но, что еще важнее, так это подчиненность самих органов государственной власти, всего аппарата, ответственного за решение конкретных практических задач, общему партийному руководству и контролю, осуществлявшемуся руками партийной элиты. Всеобщие выборы должны были проводиться через каждые четыре года, но они потеряли всякое значение, сохранившись лишь в виде чисто пропагандистского мероприятия, демонстрировавшего прочность режима: даже чисто символическое число беспартийных депутатов могло вернуться в парламент только по желанию Венгерской партии трудящихся и ее преемника. И позднее, с 1966 г., когда был вроде бы введен принцип альтернативности выборов, все кандидаты выдвигались Народным фронтом лишь после того, как они подписывались под его программными установками. Отсюда чудесная удовлетворительная статистика, которая за четыре десятилетия, особо не отклоняясь, повторяла результаты голосования в мае 1949 г. Затем, определив, что парламент должен работать ежегодно в течение двух коротких сессий, конституция почти на нет свела его значение в качестве законодательного органа. Он был превращен в своего рода резиновый штамп, механически визирующий все законы, подготовленные его Президиумом в составе 21 человека. Президиум играл роль коллективного государственного органа, наделенного широкими законодательными функциями. Независимость судов и права граждан также упоминались в конституции, только без какой-либо конкретики и гарантий. Система муниципального управления была реорганизована в советы — в сельсоветы, райсоветы, горсоветы и в советы комитатов, причем остатки местного самоуправления сохранялись не в сельсоветах, а в райсоветах, контролировать деятельность которых было не столь проблематично. Высшие должности в советах были не выборными, а номенклатурными. Руководство назначало их сверху по принципу строгой политической благонадежности. Выборы в муниципальные органы проводились по методике общенациональных и поэтому без вариантов также давали аналогичные показатели.

Большинство из более, чем 200 тыс. членов советов, избранных в 1950 г., никогда прежде не занимались подобной деятельностью и поэтому не имели никакого опыта. То же самое относилось и к другим категориям государственных служащих, представлявших новую бюрократию, а также и к военнослужащим, численность которых была увеличена до 200 тыс. человек (300 тыс. вместе с ВВС и АВХ). В войсках и в силовых структурах, где опыт старого офицерского корпуса переставал котироваться, ему на смену пришли советники из СССР. В гражданских сферах деятельности аналогичную роль помощников и старших друзей, способных дать «товарищеские советы», исполняли функционеры партийного аппарата, структура которого воспроизводила иерархию государственной администрации. Около 40 тыс. человек работали в партийных комитетах заводов, деревень, районов и комитатов. Комитеты возглавлялись секретарями, получавшими указания из центральных партийных органов и докладывавших о них соответствующим официальным лицам государственного аппарата.

Формально, как провозглашали принципы «социалистической демократии», высшим руководящим органом, определяющим политику партии, является съезд, созываемый один раз в три года. В реальности сбор тысячи или около того партийных делегатов стал в высшей степени торжественным, церемониальным мероприятием, на котором одобрялись доклады руководства партии о проделанной им работе и его же предложения относительно основных направлений деятельности на будущее. По сути, съезды превратились в безукоризненно отрежиссированную демонстрацию преданности партийных масс генеральной линии партии с непременной толикой «конструктивной критики» и бурей аплодисментов, постоянно прерывавших работу форума, особенно при всяком упоминании имен Сталина и Ракоши. Что же касалось органа, реально формировавшего политику, то даже ЦК, состоявший из 71 члена, не имел на это особых полномочий, будучи до ничтожности подавленным могуществом политбюро, пленум которого собирался на еженедельные заседания. Но и внутри этого высшего органа имелся еще более узкий круг «москвичей», наиболее приближенных к самому источнику принятия решений — к «триумвирату» (Ракоши, Герё и Фаркаш), который иногда принимал форму «квартета» (если приглашался Реваи). Именно эти деятели, благодаря их прямым связям с Москвой и постоянно получаемой ими информации о самых последних веяниях в политике советского руководства, обладали правом обсуждать и принимать решения, влиявшие на судьбы всей Венгрии. Но даже внутри этого триумвирата Ракоши, генеральный секретарь ВПТ, а позднее и председатель Народного фронта, был по иерархии выше остальных. Созданный им культ личности не имел себе равных во всем коммунистическом лагере того времени, если не считать Советского Союза.

Элита государственной партии, таким образом, взяла под свой жесткий контроль все органы однопартийного государства. Для того, чтобы удерживать это положение, и была запущена в ход машина террора и идеологической обработки населения. Основы этой системы были заложены еще в первые послевоенные годы, в период правления партийной коалиции, когда коммунистическое влияние должно было распространяться вширь и вглубь, проникая во все клетки общественной ткани. С 1949 г. эта машина была еще лучше отлажена и заработала на полную мощь. Масштабы и жестокость террора с трудом поддаются осознанию, хотя частично их можно объяснить стечением целого ряда случайных обстоятельств. Политика закрытости, избранная Советским Союзом как стратегия поведения во время холодной войны, неизбежно приводила к тому, что все ошибки и недостатки системы оправдывались активностью врагов и предателей. Психоз преследования и шпиономания стали инструментами, нагнетавшими атмосферу страха и неуверенности, в которой каждый чувствовал себя полностью зависимым от воли непредсказуемого начальства. Поскольку существовало подчинение Кремлю, даже люди, находившиеся на самой вершине партийной иерархии, не являлись исключением из правила, и во многих случаях их страстное желание доказать свою верность делу коммунизма заставляло их предугадывать в весьма преувеличенном виде пожелания Москвы.

Основной инструмент репрессий — АВХ в 1950 г. был выделен из министерства внутренних дел и сначала подчинен непосредственно Совету министров, а затем — Комитету обороны, став государственным органом, который подчинялся непосредственно тройке — Ракоши, Герё, Фаркаш, после начала войны в Корее. Постоянный штат АВХ насчитывал 28 тыс. сотрудников, расправлявшихся с непокорными личностями, с целыми группами или же с соперниками партийных лидеров по их прямым приказам. Информационным источником для них служили «показания» и донесения 40 тыс. информаторов, используемых также и политической полицией. В АВХ имелось около одного миллиона дел или досье на граждан, т. е. более, чем на 10 % населения страны, включая детей и стариков.

Массовый террор преследовал две основные цели: истребление классовых врагов в войне, которая должна была принимать все более ожесточенные формы, и очищение рядов самой партии от примазавшихся к ней элементов. Причем последнюю цель пытались достигать не только с помощью террора, но и массовыми кампаниями проверки политической благонадежности, т. е. чистками, как было, например, после слияния двух рабочих партий. Коммунистический ритуал публичного покаяния, добровольной самокритики перед собранием товарищей по партийной организации в тот период уменьшил численность объединенной партии на 350 тыс. членов. Причем из партии изгонялись преимущественно бывшие социал-демократы, которых по-прежнему презирали за соглашение, заключенное ими в 1921 г. с режимом Хорти, а также «мелкобуржуазные элементы». После того, как в процессе по «делу Райка» было покончено с «националистическим уклоном» или же с «наймитами Тито», жертвами следующей волны террора в 1950 г. стали социал-демократы (в том числе их руководство, например, Сакашич и Марошан), фигурируя во многих показательных судебных процессах. Вслед за ними меч террора в течение 1951–52 гг. обрушился на головы «доморощенных коммунистов» типа Яноша Кадара. Против большинства выдвигались стандартные и совершенно голословные обвинения в тайном сотрудничестве с полицией Хорти в межвоенные годы, в последующей шпионской деятельности в пользу Великобритании и США. К 1953 г. волна подобралась даже к таким специалистам, которые сами обслуживали машину террора, когда был арестован Габор Петер — первый шеф политической полиции. За это время было казнено, замучено до смерти, а также покончили жизнь самоубийством вследствие преследований около 80 руководящих деятелей коммунистической партии. Общее количество ревностных коммунистов, оказавшихся за тюремной решеткой, исчислялось тысячами.

Однако дело не ограничивалось тем, что революция по своему обыкновению пожирала собственных детей. Из одного миллиона граждан, состоявших на учете в органах, около 650 тыс. подверглись преследованиям и примерно 400 тыс. получили различные сроки тюремного заключения или же лагерей, отрабатывая их в основном в шахтах, в карьерах и каменоломнях. Таких шахт и разрезов было около сотни, на них работали более 40 тыс. зэков и на этих участках никогда не было недостатка в рабсиле. Кроме того, без всяких судебных процедур 13 тыс. «классовых врагов» (аристократов, бывших офицеров и чиновников, фабрикантов и т. д.) из Будапешта и еще 3 тыс. из провинциальных городов были выселены из собственных домов с минимальным количеством вещей и переселены в сельскую местность, где их заставили заниматься сельхозработами под строгим присмотром. Официальным оправданием, разумеется, стала их политическая ненадежность в период «подстрекательских происков империалистов» и «обострения классовой борьбы во всемирном масштабе». На деле, новому бюрократическому классу нравилось и вполне подходило освобожденное таким образом жилье.

Эти шокирующие цифры демонстрируют не только крайнюю бесчеловечность режима, но и его изнанку, его дегуманизирующее влияние, которое ломало судьбы и уничтожало человеческие отношения, заставляло людей переступать через себя и отрекаться от совести, разрушало гражданское общество и подлинные гражданские чувства. В атмосфере, создававшейся столь массовыми преследованиями, легко представить себе, как люди переставали доверять друг другу. И даже если они не испытывали страха в кругу семьи или среди близких друзей, то с коллегами по работе, с соседями, с одноклубниками или же с теми, с кем пели в одном хоре, да и практически с любым человеком, с кем им приходилось заговаривать или сталкиваться, они должны были проявлять крайнюю осторожность. Внезапные исчезновения знакомых порождали сомнения и вызывали страх по отношению к режиму. В результате многие начинали испытывать к нему едва скрываемую ненависть, тогда как страх заставлял их проявлять внешние признаки согласия и даже солидарности с ним. Из-за этого многие люди испытывали кризис личности и самоуважения, что лишь опустошало их и усиливало чувство горечи. Тот факт, что народная демократия, действуя якобы в интересах народа, совершала самые ужасные преступления против этого самого народа, и при этом никто не осмеливался задавать какие-либо вопросы, лишь усугублял те ощущения потерянности и боли, которые столь разительно противоречили официально распространявшемуся образу нового порядка как воплощения всего самого благородного в истории человечества. И, наконец, пропасть между официально провозглашаемой высшей формой демократии и реальной беспомощностью людей, не имевших возможности хоть как-то противостоять явным нарушениям ее элементарных основ, привила аполитизм всему народу в это в высшей степени политизированное время, отвратив людей от общественной деятельности в атмосфере напыщенного вранья о приоритетности коллективных, общественных ценностей.

Полная перековка человека как гражданина также была основной задачей образовательной и культурной политики государства. Самые важные шаги по обретению монополии в сфере идеологии были предприняты коммунистами в процессе национализации церковных школ и отмены обязательных уроков богословия. Тем не менее, коммунисты нуждались и в последующих шагах, чтобы сократить влияние церкви, которое, по их верным оценкам, было еще очень велико, и установить контроль над священнослужителями. Во-первых, от духовенства потребовали присяги на верность новой конституции. Когда же высшие чины католического духовенства отказались от подобной процедуры, началось новое наступление «на пятую колонну империализма» (очередное клише, означающее то же, что и «церковная реакция»). Благодаря вмешательству покорных режиму священников, которые высказались против «политики холодной войны», проводившейся папской курией, и которые поэтому приобрели известность как «мирные попы», Йожеф Грёс, архиепископ Калочи, по рангу уступавший только Миндсенти, согласился подписать в августе 1950 г. договор, признающий политическую систему Венгерской Народной Республики и гарантирующий, что религиозные чувства людей не будут использоваться духовенством в целях ослабления этого режима. Монашеские ордены были распущены, за исключением одного женского и трех мужских монастырей, монахи которых преподавали в нескольких школах начального и среднего образования, не подпавших под национализацию. Поскольку большинство епископов все равно не спешили присягать на верность режиму, Грёс и еще несколько человек были посажены в тюрьму после очередного показательного процесса в июне 1951 г. Был также создан специальный Комитет по делам религии, наделенный полномочиями назначать на должность и снимать всех церковных иерархов, а также осуществлять общий контроль над деятельностью духовенства с помощью министерских комиссий. После этих мероприятий церковь утратила всякую самостоятельность, осталось только глухое сопротивление со стороны отдельных священников всевластию «мирных попов».

Но еще до уничтожения автономии церквей была разрушена другая ключевая для интеллектуальной жизни организация — Венгерская академия наук. Октябрьский переворот 1949 г. смогли пережить очень немногие из ее членов, перенесших даже начальный период, когда власти пытались чинить им препятствия и всячески нарушали их права. В октябре штат сотрудников академии был сокращен вдвое. Поменялся состав и сократилось число отделений. Цель была ясна: создать карманную научную организацию, очищенную от политически проблемных и незрелых элементов. Три четверти из сокращенных сотрудников были членами академии, принятыми еще до 1945 г. Особенно пострадали отделения общественных и социальных наук, считавшиеся наиболее трудно воспитуемыми. Их сократили на две трети как по количеству сотрудников, так и по числу институтов. Верность учению марксизма-ленинизма стала главным критерием, на основании которого старым академикам дозволялось сохранять свои звания и должности, а новым — их приобретать, продвигаясь вверх по только что внедренной иерархической научной лестнице советского образца.

Основной задачей всей культурной политики нового режима, особенно его системы образования, являлось обеспечение учению марксизма-ленинизма господствующего положения в общественном сознании. На это уходили значительные финансовые средства, уступавшие разве что расходам на оборону. Количественные преобразования в этой сфере были налицо и они были существенными. В 1954 г. без учета тех, кто обучался в вечерних школах, число учащихся в Венгрии (130 тыс.) почти в два раза превысило максимальные довоенные показатели. А студентов вузов, в том числе и совершенно новых, стало в три раза больше (33 тыс.). Официально пропагандировавшаяся активная жизненная позиция порождала новые стимулы социального поведения в еще не сложившемся обществе. Молодые люди крестьянского или же пролетарского происхождения, перед которыми прежде были закрыты двери университетов, теперь составили более половины венгерских студентов. Рост студенчества не сопровождался столь же стремительным ростом преподавательского состава, и, наряду с другими факторами, это также стало причиной снижения образовательных стандартов. В результате в этот период высшие учебные заведения оказались вынужденными выпускать в массовом порядке полуобразованных специалистов, пополнявших ряды интеллигенции. Взрослое образование, нацеленное на воспитание собственной «рабочей интеллигенции», которая могла бы эффективно управлять общественными и производственными процессами, закрепило указанную тенденцию. Более того, сами участники этой акции весьма часто не выдерживали тяжести возложенных на них задач и новых обязанностей.

Программа обучения на всех уровнях усиленно внушала учащимся, что их главная задача заключается в том, чтобы вырасти достойными строителями социализма, твердо отстаивающими марксистско-ленинские взгляды и ценности от влияния реакционной, идеалистической, религиозной идеологии. Эта задача обусловила необходимость заменить все традиционные учебники. Причем подготовка новых учебных пособий происходила под пристальным вниманием соответствующих партийных органов. Наряду с изданием собственных учебников издавалось множество переведенных с русского брошюр, которые также рассматривались, особенно в вузах, в качестве учебных и научно-методических пособий (призванных заменить сугубо специализированные труды в списках рекомендованной литературы). Преподавание иностранных языков в школе ограничивалось изучением русского языка, причем ставшего обязательным с пятого класса начальной школы, несмотря на полное отсутствие подобной традиции и квалифицированных учителей. В университетах и колледжах были созданы кафедры и отделения марксизма-ленинизма, дабы донести до всех студентов свет «нового Евангелия», тогда как масса профессоров и преподавателей, не способных правильно его исповедовать, решительно изгонялись. В святая святых новой науки — в храм диалектического и исторического материализма, а также к истории коммунистических партий СССР и Венгрии, разумеется, допускались только слушатели высшей партийной школы — той кузницы, где ковались избранные, надежные кадры номенклатуры.

Партия не упускала из виду и досуга молодежи, направляя его в нужное русло даже во время отдыха и веселых забав. Она организовывала летние лагеря, турпоходы, спортивные соревнования, специальные городки и даже «Пионерскую железную дорогу». Пионерское движение было создано в 1946 г. в качестве альтернативы, а затем и замены движения бойскаутов для детей в возрасте до 14 лет. Для тех, кто был старше 14 лет, в 1950 г. организовали Союз рабочей молодежи. Задачей обеих организаций являлось воспитание здоровой, жизнерадостной молодежи, способной преодолевать те трудности, которые будут встречаться на пути построения социализма. По той же причине поощрялись и массовые занятия физкультурой. Ежегодно в соревнованиях на призы движения «Готов к труду и обороне», проводившихся по всей стране, принимало участие полмиллиона юношей и девушек. Что касалось самого спорта, то сенсационные результаты, достигнутые венгерскими спортсменами в некоторых видах программы на Олимпийских играх 1948 и 1952 гг., а также триумфальные победы «золотой футбольной команды» Венгрии на стадионах Европы, весьма различно воспринимались властями страны и самим населением. Для верхушки достижения в спорте обладали огромной пропагандистской ценностью, доказывавшей превосходство социалистической системы, и поэтому громко ею превозносились и щедро субсидировались. Народ видел в спорте возможность по-своему расквитаться за недавнее унижение нации, как способ хотя бы на время забыть об отвратительном настоящем и испытать подавляемое чувство подлинной национальной гордости.

Все остальные сферы культуры в широком смысле этого слова также были в высшей степени политизи- рованы: ежедневными политинформациями и политзанятиями с чтением статей из газеты «Сабад неп» — центрального органа печати ВПТ, и их обсуждением в свете проводимой партией политики на производстве официальная идеологическая обработка рядовых граждан отнюдь не ограничивалась. Все праздники, включая религиозные, были превращены в общественные мероприятия и «наполнены прогрессивным содержанием». События революции 1848 г. интерпретировались в качестве исключительно плебейского, народного движения, и 15 марта стал днем присуждения Премии Кошута — недавно установленной высшей официальной награды в Венгрии. 20 августа (прежде этот день связывался с именем Иштвана I Святого), был переименован в День Конституции и стал отмечаться как дата «основания нового венгерского государства». Санта Клаус стал Дедом Морозом, а Рождество — Праздником елки. Кинотеатры и кинозалы быстро растущих «домов культуры» показывали в основном советские воспитательные фильмы, а также подражания им, произведенные в других «дружеских странах». В этой массовой киноиндустрии бесследно растворился и венгерский кинематограф, несмотря на то, что он пережил столь многообещавший экспериментальный период неореализма в первые послевоенные годы и несмотря на то, что в его распоряжении имелось немало первоклассных актеров, заслуживавших совершенно иной участи. Ученики Кодая занимались сочинением маршей, сонат и кантат, в которых восславлялся новый строй. «Буржуазная» классика и произведения всяких других «ретроградов» были изъяты из библиотек и убраны с книжного рынка, который заполнился нескончаемым потоком учебно-воспитательной литературы, представлявшей собой в основном произведения оракулов марксизма, их интерпретации и другие агитационно-пропагандистские материалы. Периодика и издательства стали выпускать однородную продукцию. Кофейни были закрыты как пережитки декадентского буржуазного образа жизни. Осуждались и писатели, для которых кофейни были как бы вторым домом и которые теперь оказались обреченными на молчание. Среди них: Немет с его призывом идти «третьим путем», великолепные лирики Милан Фюшт и Шандор Вёреш, публиковавшиеся прежде в «Нюгат», и многие другие. Даже Лукач, когда он отошел от политики, потому что не смог смириться с подлостью и пошлостью показательных процессов, стал объектом официозной критики, равно как и романист Тибор Дери, исповедовавший социалистические убеждения, но сам создававший слишком мудреную прозу, чтобы она могла отвечать требованиям «социалистического реализма» в представлении Реваи — нового диктатора вкуса. Некоторые писатели предпочли делать то, что от них ожидали: схематические художественные произведения, в которых воспевалась борьба масс за триумф социализма, внушавшая читателям энтузиазм и оптимизм. Даже лучшие из литераторов, которым разрешали печататься, были вынуждены выдавать подобные поделки либо изредка, либо почаще, а многие их читатели ломали головы, пытаясь найти в их произведениях какой-то тайный смысл, который, как они были уверены, скрывался между строк. Некоторые из авторов создавали шедевры, которые, однако, оставались в ящиках их письменных столов, как и отдельные полотна первоклассных живописцев, хранившиеся в студиях, подальше от чужих глаз, в то время как проходные их работы могли украшать стены самых престижных и монументальных общественных зданий, также возводимых по проектам подчас очень одаренных архитекторов, об истинном масштабе таланта которых оставалось только догадываться.

Предполагалось, что искусство и культура должны отражать героические усилия и успехи рабочего класса в деле построения более совершенного общества и стимулировать его на достижение все новых и новых высот. «Предела нет — только звезды в небе» — таков был любимый лозунг Ракоши. После «года решительного перелома» у коммунистов практически не было проблем с доведением до конца национализации в промышленности и в сфере обслуживания. 28 декабря 1948 г. они объявили о переходе в государственную собственность всех предприятий с числом занятых свыше 10 человек. Теперь те предприятия, что оставались в частном секторе, полностью теряли рентабельность, за исключением отдельных мастерских по ремонту. Поскольку трехлетний план был выполнен, эта мера стала частью стратегического замысла, обеспечивавшего успех первой пятилетки, начатой в январе 1950 г. Эта пятилетка должна была «заложить основы социализма», ускорив процесс социалистической индустриализации и переход к кооперативным формам ведения сельского хозяйства. Обе эти задачи слепо копировали советский опыт 1930-х гг., когда (частично добровольная) международная изоляция Советского Союза подпитывала сталинскую одержимость создать солидную тяжелую промышленность как базу для модернизации страны. Трудности с селом, которое не так-то легко было подчинить своей воле, тоже породили маниакальное стремление разорвать плотную социальную ткань деревенского общества, безжалостно разломав сложившиеся здесь отношения собственности. Холодная война, особенно в связи с созданием НАТО и с началом войны в Северной Корее (1950–51), казалось, оправдывала обе цели, связанные с достижением экономической самообеспеченности, усилением оборонного потенциала и «переносом классовой борьбы в деревню», чтобы защитить ее от классового врага — кулака. В принципе «кулаками» называли более или менее зажиточных крестьян, владевших хотя бы немногим более 40 акров земли. Однако в действительности клеймили кого ни попадя, особенно тех, кто для партии представлялся политически нежелательным элементом.

С целью превратить Венгрию, по словам уверенного в своих силах министра экономики Герё, за пять лет в «страну железа и стали» беспрецедентная четверть, а быть может, и треть национального дохода была реинвестирована в производство, причем почти половина капиталовложений досталась тяжелой промышленности (горнодобывающая, энергетика, металлургия и машиностроение). В результате темпы роста в тяжелой промышленности (20 % годовых) превзошли все межвоенные показатели, и к 1954 г. объем выпускаемой продукции в три раза превысил уровень 1938 г., причем доля промышленности поднялась с одной трети до более, чем половины. Конечно, эти впечатляющие цифры серьезно не дотягивали до 200 % совокупного прироста, первоначально установленного партией в качестве цели (причем партия, очарованная магией чисел, в 1951 г. подняла эту планку до еще более нереальной цифры — 380 %). Однако основные просчеты этой чрезвычайно однобокой стратегии развития состояли в долгосрочном экономическом дисбалансе, который приходилось компенсировать даже в период перехода после 1989 г. Дело в том, что подобная стратегия в стране, довольно бедной по запасам природных ископаемых, привела к созданию отраслей промышленности, в буквальном смысле пожирающих ее энергетические мощности и сырье. Побочным эффектом такой стратегии стала также еще большая зависимость Венгрии от Советского Союза в тот период, когда все ее экономические связи с Западом были полностью нарушены, а новые со странами СЭВ еще не установились. В то же время производство в легкой промышленности, которая не нуждалась в привозном сырье, не развивалось, а позднее даже стало сокращаться; развитию же современных отраслей промышленности (электроника, точное машиностроение, телекоммуникации и т. д.), нуждавшихся не столько в сырье, сколько в квалифицированных кадрах, — отраслей, имевших в стране солидную традицию и приличную базу и переживавших повсюду период стремительного прогресса, не уделялось никакого внимания. Подобные технические мелочи, тем не менее, не могли сдержать могучей поступи Строителя социализма, шагавшего десятитысячными отрядами на «бои за уголь» и «битвы за сталь» в заводские ворота таких индустриальных гигантов, как Металлургический комбинат им. Ракоши (новое название комбината «Манфред Вайс»), или на предприятия металлургического комплекса в Сталинвароше (Городе Сталина) и на дюжины им подобных чудовищ, возведенных в течение буквально нескольких лет вместе с ужасными поселками, выраставшими вокруг них и называвшимися современными городами.

Военизированные понятия типа «битва», «отряды» не были чисто метафорическими: план производства расписывался по всем уровням сверху вниз вплоть до мелких производственных подразделений (сколь бы ни был этот план далеким от реальности). Им регулировалось даже внутреннее распределение рабочей силы. Это обусловливалось дефицитом рабочих рук в этот период, несмотря на то, что в течение первой пятилетки с безработицей было полностью покончено. Поэтому даже переход с работы на работу без официального разрешения мог наказываться как действие, «противоречащее интересам плана экономического развития» (по этому обвинению в 1951–52 гг. в судах было рассмотрено 15 тыс. уголовных дел). Искусственно раздутая тяжелая промышленность поглотила 120 тыс. бывших безработных и 160 тыс. прежде никогда не работавших женщин, не говоря уже о крупных стройках, на которых нашли работу около 350 тыс. селян, бежавших от насильственной коллективизации в аграрном секторе. И все же из-за низкой эффективности промышленность испытывала постоянный дефицит рабочей силы. Частично это вызывалось еще и тем, что страсть к грандиозным новым проектам ослепляла руководство, и оно совершенно не уделяло внимания таким видам деятельности, как ремонтные или реновационные работы. Кроме того, исключительно количественные параметры планирования привели к невероятным объемам выпуска низкокачественной продукции, выходившей из-под рук венгерских «передовиков производства», подражавших легендарному Стаханову в процессе заимствованного у СССР «социалистического соревнования».

К лету 1948 г., когда Ракоши, пользуясь военизированной лексикой, объявил войну крестьянам-собственникам, на селе было менее 500 коллективных хозяйств, созданных на добровольной основе. В целом, эти хозяйства владели всего 100 тыс. акров пахотных земель, так как вошедшие в них 13 тыс. крестьян были в основном малоземельными, рассчитывавшими путем объединения улучшить собственное материальное положение. Принимать и далее столь безрадостные, с точки зрения коммунистов, результаты они не могли и поэтому осенью 1949 г. была развернута массированная кампания по отчуждению крестьян от только что обретенной ими земли. Кампания эта велась с использованием всевозможных способов, причем самыми распространенными стали увеличение налогов и различных выплат, замена земельных наделов, а также принуждение к сдаче произведенной продукции, не считая административных и полицейских мер воздействия на оказавших сопротивление. Земельный налог с 1949 по 1953 г. вырос в три раза даже без тех дополнительных платежей, которые должны были платить примерно 70 тыс. крестьян, занесенных в кулацкий список. Попавшие в этот список подвергались не только беспрестанному поношению, но и социальной дискриминации: им не разрешалось заниматься общественной деятельностью и свободно пользоваться общеобразовательными учреждениями. И в добавление ко всему четверть всех пахотных земель в стране подлежала принудительному обмену. То есть для выравнивания владений кооперативов, чтобы их легче было обрабатывать, крестьяне были обязаны отдавать им свои земли, получая взамен равные площади в других местах. Это неизбежно приводило к потере крестьянами наиболее плодородных земель. В результате земля перестала быть надежной собственностью. Поэтому многие крестьяне либо вступали в кооперативы, либо вообще бросали сельское хозяйство. Однако в массе это приводило к пренебрежению землей: владельцы перестали вкладывать силы и средства в свои наделы, которые завтра возможно станут чужой собственностью, что не могло не отразиться на их урожайности. И, наконец, самое главное — крестьян обязали сдавать свою продукцию через систему централизованных поставок по ценам, которые значительно уступали не только ценам свободного рынка, но и были существенно ниже ее себестоимости. К тем, кто по той или иной причине срывал поставки, обязательно наведывались представители властей, и крестьян преследовали за то, что они «подвергли опасности общественное снабжение». В 400 тыс. случаев судебных разбирательств было установлено, что обвиняемые «прятали» запасы продовольствия. «Зачистка амбаров» под наблюдением сотрудников АВХ стала повседневной процедурой в жизни сельской Венгрии, особенно в 1951 и 1952 гг., когда низкие урожаи накалили обстановку до предела.

В годы запугиваний и репрессий количество кооперативов увеличилось до пяти с лишним тысяч хозяйств, а число их членов — до 380 тыс. человек к 1953 г. Однако даже с учетом тех, кто вообще ушел из деревень, большинство крестьян все же остались частниками. Они сохранили две трети всей пахотной земли, тогда как остальная была разделена между кооперативами и государственными сельхозпредприятиями. Крестьянство пережило трагедию, но не в тех масштабах, которые следовало ожидать исходя из действий партии. Хуже всего было то, что мучительные преобразования венгерского села имели ужасные последствия для развития аграрного сектора. Площади возделываемых земель сокращались год от года; производительность уменьшалась в результате неэффективного использования техники, собранной на специальных машинно-тракторных станциях, истощения почвы и бессмысленного расхода удобрений, а также массовой замены квалифицированных специалистов по агротехнике необразованными (или в спешном порядке подготовленными) крестьянами на ключевых должностях. После короткого периода свободной торговли Венгрия в 1951 г. вновь «подсела» на карточную систему распределения по широкому набору продуктов питания.

Поскольку дела в сельском хозяйстве шли, в лучшем случае, неблестяще, значительный рост национального дохода на душу населения в течение первой пятилетки в основном достигался за счет промышленного роста. При значительных объемах реинвестиций не было ничего удивительного в том, что наблюдалось уменьшение объемов потребления и снижение уровня жизни. Таким образом, уравнительные тенденции, свойственные режиму, проявлялись, прежде всего, в уравнивании по нищете, по нижнему пределу. Доходы новой элиты, например, руководства предприятий, всего в два раза превышали жалованье школьных учителей и в три-четыре раза зарплату самых низкооплачиваемых неквалифицированных рабочих, жизненный уровень которых, в свою очередь, был несколько выше или ниже установленного прожиточного минимума. И в эту последнюю категорию тружеников могла входить почти половина всего населения.

Как и во всех других сферах, развитие системы социального обеспечения (способы управления которой были идентичны любому другому подразделению в командной экономике, ставившей конкретные цели и разрабатывавшей планы) оценивалось также исключительно по количественным показателям: ею охватывалось постоянно возраставшее число граждан, получавших пенсию или же пользовавшихся бесплатным медицинским обслуживанием, несмотря на его качество. И хотя медицинская статистика показывала некоторое улучшение в области здравоохранения, жилищное строительство и система распределения жилья не могли справиться с наплывом людей в новые индустриальные центры. Квартплата в жилищном секторе, национализированном в 1952 г., была чисто символической, однако, при этом состоянию жилого фонда уделялось не больше внимания, чем состоянию оборудования на промышленных предприятиях.

Без всяких сомнений, партия, помимо всего прочего, выступала и как огромная машина для благодеяний, у которой можно было выслужить бесценные дары (в основном продвижение по службе и т. п.); члены партийной бюрократии пользовались различными услугами и привилегиями, соответствовавшими их рангу. Для высших эшелонов сюда входили проживание в просторных особняках на Холмах Буды, наличие пресловутого черного лимузина со шторками, спецшкола для детей, бесплатные предметы роскоши из спецмагазинов, отдых в закрытых санаториях. И все это в странном и явном противоречии с исповедуемыми идеалами равенства и постоянными призывами к еще более строгому аскетизму во имя славного будущего. Воистину, это было общество, в котором все были равны, за исключением некоторых более равных, чем все остальные.

Отвращение к культу личности и к идеологическому террору, ненависть к полицейскому насилию, недоумение, вызываемое абсурдностью экономического планирования, и гнев, рождаемый его аномалиями, непреходящее раздражение и полное разочарование в режиме правления — в целом, все это было эмоциями, иногда выплескивающимися в процессе забастовок, эмоциями, которые были характерны почти для всех слоев венгерского населения к тому времени, когда 5 марта 1953 г. умер Сталин. Эта смерть спасла Венгрию, да и весь регион от трагических последствий еще одной волны террора, которая поднялась в Советском Союзе за несколько месяцев до кончины вождя и которую компартии были бы должны «импортировать» в свои страны. Повсеместно начавшаяся борьба за власть и ее исход привели к очень важным изменениям в тоне и в методах, если не в содержании коммунистических режимов. Из двух основных соперников за сталинское наследие и наводивший ужас министр внутренних дел Лаврентий Берия, и Председатель Совета Министров СССР Георгий Маленков — оба ратовали за перемены. После того как первого расстреляли в 1953 г., а второго сняли с должности в 1955 г., их соперник Никита Хрущев при поддержке Анастаса Микояна продолжил антисталинскую линию в противовес министру иностранных дел Молотову. Борьба за власть в «центре империи», как камень, брошенный в воду, вызвала немедленное круговое волнение во всем политическом пространстве, в основном принявшее вид смены кадров в «провинциях», включая Венгрию. Но этим дело не ограничилось: с разрешения, а фактически по настоянию Москвы, во всем советском блоке начался процесс «десталинизации».

Новые хозяева Кремля исходили в основном из понимания того, что гонка вооружений заставляет Восток идти на неизмеримо большие жертвы и прилагать неимоверные усилия по сравнению с Западом, что, в конечном счете, подрывало внутреннюю стабильность восточного лагеря. При этом возраставшее недовольство народов террором и советской эксплуатацией создавало такую ситуацию, когда компартии, сами ослабленные бессмысленными чистками, уже не могли удержаться у власти, не подкрепив свой авторитет экономическими мерами, которые могли бы поднять жизненный уровень населения и обеспечить стране несколько большую самостоятельность. А этого, в свою очередь, было невозможно достичь без серьезного сокращения военных расходов и соответствующего изменения своей внешнеполитической доктрины. Было признано, что угроза прямого столкновения между «империалистическими поджигателями войны» и «миротворцами» из социалистического лагеря не является столь уж неизбежной, что возможно и их «мирное сосуществование». Ракоши, который с 1952 г. стал также и премьер-министром, не уловил новых веяний. Он думал, что скоро, как только завершится борьба за власть в Кремле, все станет «на свои места», и поэтому предпочел ничего не менять в Венгрии. Для ознакомления с «новым курсом» в середине июня 1953 г. его вызвали в Москву, и там в присутствии всех членов партийно-правительственной делегации в унизительной форме советскими руководителями ему был сделан выговор за ту политику, которую он проводил, не просто подражая их прежней манере поведения, но и вследствие их прямых наставлений. Ему указали на недопустимость культа личности, террора, бессмысленной индустриализации и насильственной коллективизации в сельском хозяйстве, а также ужасающе низкого жизненного уровня народа.

Наступила пора самому Ракоши и всему «квартету» выступить с актом ритуальной самокритики, что они и сделали на пленуме Центрального Комитета партии 27–28 июня 1953 г. В резолюции пленума отмечался вред, нанесенный культом личности, нарушениями принципа коллективного руководства и демократических норм в самой партии, и признавалась необходимость исправить это положение, которое получило столь критическую оценку в Москве. В соответствии с требованиями Кремля Ракоши сложил с себя полномочия премьер-министра. На этой должности его заменил Имре Надь, который из-за особого мнения по поводу коллективизации в 1949 г. попал в немилость и, хотя и смог постепенно вновь вернуться в руководство партии в течение последующих лет, остался незапятнанным кампаниями террора. Публикация новой программы правительства и отставка Ракоши вызвали всеобщее ликование, если не считать узких партийных кругов. Что касалось перемен в целом, то в сельской местности они праздновались широко, тогда как большую часть горожан одолевали смешанные чувства радости и неверия (сочетающиеся в разных пропорциях в зависимости от позиции конкретного человека). Среди «нового среднего класса» кадровых выдвиженцев царило немалое смятение, поскольку они не могли предсказать, куда повернет Москва: подержит она Надя или сохранившего за собой пост генерального секретаря ВПТ Ракоши в сложившейся ситуации раздвоения власти. В любом случае, как и обещалось в правительственной программе, Надь за 21 месяц своего пребывания в должности сумел многое исправить и улучшить по существу. Это вполне оправдывало то определение, которое закрепилось за этим периодом: «новый курс», или «оттепель».

Первый крупный блок поправок относился к инвестиционной политике. За счет сокращения капиталовложений в тяжелую промышленность восстанавливалась экономически более целесообразная структура производства, соответствовавшая национальной специфике Венгрии и приведшая к росту производства товаров народного потребления. Несколько очень крупных инвестиционных проектов были полностью отвергнуты; десятки специальных решений (в основном направленных на снижение цен до 40 % и повышение заработной платы в среднем на 15 %) были приняты во второй половине 1953 г. и в начале 1954 г. с целью повысить покупательную способность населения. И, самое главное, целый ряд решений относился непосредственно к положению дел в сельском хозяйстве: объемы обязательных поставок различных видов продукции были уменьшены для крестьян на 15–40 %; цена на них устанавливалась на три года вперед; практика принудительной коллективизации была прекращена, и, более того, крестьяне получили право свободно выходить из кооперативов. За год число таких крестьян, а также посевные площади уменьшились на одну треть.

«Оттепель» отчетливее всего проявилась в идеологической и интеллектуальной сфере. Хотя в стране и сохранялась практика частых собраний и митингов, они перестали быть формальными церемониями. Люди теперь не собирались принудительно через определенные промежутки времени для того только, чтобы скандировать имена Сталина и Ракоши и выражать всевозможными способами свою преданность партии. Стало складываться впечатление, что на этих собраниях можно было обсуждать реальные проблемы. Именно таким образом новая ситуация отражалась в периодике и в литературе. В редколлегии ежедневной партийной газеты «Сабад неп», в частности, появились соратники премьера И. Надя, которые обновили язык газеты и привнесли критически трезвый тон. Обреченные молчать писатели и поэты (Ласло Немет, Шандор Вёреш, Леринц Сабо, Янош Пилински, Миклош Месей, Геза Оттлик и Арон Тамаши среди прочих) могли вновь вернуться на литературную сцену, воссоединившись на ней со своими кающимися коллегами, которые пошли в услужение режиму (типа Золтана Зелка), а также с молодыми авторами (Ласло Надь, Ференц Юхас, Шандор Чоори, Ференц Шанта, Иштван Чурка, Эндре Фейеш), вместе с которыми они сумели сделать правдивость главным критерием художественности. Союз писателей и его еженедельник «Ирадалми уйшаг» («Литературная газета») стали одним из важнейших культурных центров, вокруг которых объединялась интеллигенция, стремившаяся еще более расчистить пространство, чтобы легче было дышать и чтобы достичь всестороннего осмысления подлинной ситуации в стране. С начала 1956 г. еще одним таким центром стал «Кружок им. Петёфи», состоявший в основном из молодежи. Члены этого кружка собирались для публичных осуждений всех злоупотреблений прошлых лет и для обсуждения вопросов обновления социализма. Большая часть сторонников «революции умов», начавшейся в 1953 г., были членами партии, верными тем идеалам, в которые они искренне уверовали после 1945 г. Идеализируя своих вождей, они никак не могли поверить в их измену этим идеалам, пока это не вскрылось силой изменившихся обстоятельств. Сильное разочарование и самоосуждение превратили их в самых яростных и бескомпромиссных критиков преступлений сталинизма. В то же время они были убеждены, что этих преступлений можно было избежать, если бы коммунистическая система базировалась на принципах, родственных инициативам Надя.

И действительно, в царстве террора начались послабления, как только Имре Надь стал премьером: лагеря и зоны были закрыты, депортированные могли вернуться в родные места (хотя и не в родные стены своих домов). Деятельность АВХ была строго ограничена. Но при этом указы об амнистии распространялись только на определенные группы репрессированных. Пересмотр приговоров коммунистам, чьи имена были опозорены показательными процессами, также начался, но стал мучительно медленным процессом: Кадар был освобожден лишь в июне 1954 г., Райк не был реабилитирован вплоть до ноября 1955 г., бывшие вожди социал-демократии вышли из тюрем весной 1956 г., а около 200 из более, чем 700 репрессированных политических деятелей левого толка были реабилитированы только в 1962 г. Причем все эти перечисленные выше категории товарищей считались более привилегированными, чем осужденные члены партий, никогда не сотрудничавших с коммунистами. С последних вина в предполагаемых преступлениях была снята лишь после 1989 г.

Разумеется, имелись могучие силы, заинтересованные в подобном затягивании дела, и не было ничего удивительного в том, что они сгруппировались вокруг Ракоши, чья персональная ответственность (в то время понятная только для очень узкого круга партийных лидеров) должна была вскрыться даже при не самом последовательном анализе показательных процессов. В определенной мере, признав свою вину, Ракоши, тем не менее, главные обвинения обрушил сначала на голову бывшего шефа АВХ Габора Петера, а затем, в 1956 г., на Фаркаша, в то время как он сам и вся его клика делали все что могли, чтобы заблокировать не только процесс реабилитаций, но и реализацию всего «нового курса». В отличие от И. Надя, который взялся за исправление ошибок, указанных Москвой, потому что сам был убежден в своевременности этих мер и хотел превратить их в несущие опоры реформированного и очеловеченного коммунизма, Ракоши неохотно подчинился приказам и терпел все, пока не почувствовал, что пришло время нанести ответный удар.

Глубокий раскол в партии по этим двум позициям стал совершенно очевидным к 1954 г. Не обращая внимания на то обстоятельство, что И. Надь во время своего визита в Москву в апреле 1954 г. получил одобрение на проведение избранной им линии, тогда как политика самого Ракоши постоянно отвергалась Кремлем, генеральный секретарь систематически занимался подрывом авторитета Надя, критикуя в основном его экономические решения. И действительно, в результате проводимых реформ и смены экономических приоритетов сократилось число рабочих мест, а также упала производительность труда. Дисциплина труда, державшаяся прежде исключительно на строгости, не способствовала формированию сознательности у трудящихся, и они стали хуже работать, как только исчезло принуждение. Ракоши сумел укрепить свои позиции в Центральном комитете и увеличил число своих сторонников в политбюро. Надь попытался противопоставить этому усилению реорганизацию Народного фронта с привлечением различных социальных слоев и объединений как общей платформы для всех приверженцев «коммунистических реформ». Под новым названием Отечественный народный фронт начал работать в конце октября 1954 г.

Вскоре, однако, позиция И. Надя ослабела, а затем и вообще оказалась проигрышной в связи с отставкой в Москве его покровителя Маленкова. В январе 1955 г. Надь был осужден Хрущевым и его коллегами за «радикализм» проводимых им реформ. Ему было приказано исправить допущенные «ошибки». Все это стало причиной болезни Надя, чем и воспользовался Ракоши, выдвинув против него обвинения в «правостороннем уклоне» и в «националистических тенденциях», на основании которых его и заставили уйти в отставку 18 апреля 1955 г. Преемником Надя стал Андраш Хегедюш — молодой человек, которого и Ракоши, и Герё считали вполне сговорчивым.

Новая волна насильственной коллективизации в сельском хозяйстве и резкое увеличение числа политических заключенных после некоторого их сокращения стали наиболее заметными признаками процесса ресталинизации, не считая волны партийной чистки, которая к концу 1955 г. коснулась и самого Надя. Не желая изображать раскаяние в акте самокритики, он отошел от общественной жизни и занялся мемуарами, пытаясь на бумаге запечатлеть свои мысли относительно реформаторского коммунизма. Однако полный возврат внутренней политики Венгрии к ситуации до 1953 г. находился в прямой зависимости от дальнейшей эскалации холодной войны. Для этого СССР должен был ужесточить свою позицию, как и рассчитывал Ракоши. Однако этого не произошло. И хотя в ответ на вступление Западной Германии в НАТО, а также с целью дать законные основания продолжавшемуся присутствию советских войск в Румынии и Венгрии после подписания неминуемого договора по Австрии 14 мая 1955 г. была создана Организация Варшавского договора о дружбе и взаимной помощи между государствами «народной демократии», этот шаг являлся, скорее, политическим, одним из способов добиться верности от его участников, нежели реальным движением к военной конфронтации с Западом, которой Хрущев хотел избежать. Его покаянный визит в Белград (а также его настойчивые просьбы, чтобы туда же приехали и венгерские лидеры) в конце все того же мая, женевские переговоры с западными руководителями в июне 1955 г. и в особенности резолюции XX съезда КПСС в феврале 1956 г. — все это свидетельствовало о том, что Кремль уже отказался от политики поддержания гонки вооружений в прежнем темпе, так как не видит возможности сохранить необходимый для этого метод террора. И хотя, приехав из Москвы со съезда, Ракоши заявил, что убедился в том, что нет никакой необходимости возвращаться к кампании «социалистической законности», те граждане, которые тайно слушали запрещенную властями радиостанцию «Свободная Европа», вещавшую из Мюнхена, знали об Отчетном докладе и «секретной» речи Хрущева, в которых он говорил о необходимости десталинизации, о терпимости по отношению к многообразию «национальных путей» к коммунизму, о мирном сосуществовании двух «мировых систем».

Подобный сценарий развития событий вдохновил коммунистов-реформаторов, которые, группируясь вокруг Надя, в это время сплотили свои ряды и создали «партийную оппозицию». Среди ортодоксов, напротив, начались разброд и метания, усиленные тем, что само партийное руководство никак не могло определиться со своей генеральной линией. Оно не осмеливалось бросить вызов Москве, но и не желало следовать за нею. В прессе вновь стали появляться откровенные материалы, подливая масло в огонь полемики, которая считалась провокационной, вызывала официальные упреки, предупреждения и даже угрозы, но не аресты. Дискутировали повсюду. Особое значение приобрели дебаты, организуемые кружком Петёфи весной и в начале лета 1956 г. перед многотысячными аудиториями. И хотя эти диспуты по идее должны были ограничиваться кругом специальных тем, в частности вопросами историографии, философии или свободы слова, они вызывали настоящую бурю. Участники решительно критиковали политику последних лет и требовали установить меру персональной ответственности за ее проведение. Также зазвучали требования о реабилитации Имре Надя, возврате к его программе и о снятии Ракоши. Власти на деле попытались осуществить некоторые из пунктов «нового курса»: они пошли на ряд материальных уступок, дали обещание соблюдать законность и освободить больше заключенных. Ракоши сдал Фаркаша и даже признал себя частично виновным за организацию показательных процессов. Это не помогло погасить недовольство, и тогда он обратился к давно испытанному методу: 30 июня был созван пленум ЦК и принята резолюция, осуждавшая подрывную деятельность кружка Петёфи. Ракоши также призвал к ликвидации «заговора» Надя и его последователей.

Однако без поддержки из Москвы он не решался действовать. Но, когда Москва сделала свой ход, оказалось, что она играет в пользу противника. Там, наконец, поняли, что Ракоши — помеха, что его стремление действовать старыми методами совершенно несвоевременно: всего через несколько дней до пленума значительно менее взрывоопасная ситуация в Польше завершилась бунтом рабочих Познани, который пришлось подавлять 28 июня с помощью армейских подразделений, устроивших настоящую бойню. Микоян быстро был направлен в Будапешт с инструкциями обеспечить снятие Ракоши, который 21 июля 1956 г. был освобожден от всех своих обязанностей «по состоянию здоровья» и отправлен на лечение в Советский Союз (где и умер в 1971 г.). Вместо него генеральным секретарем партии стал Герё, а недавно реабилитированные жертвы чисток, например, Кадар и Марошан, были введены в состав политбюро. Надю было предложено вернуться в правительство ценой признания собственных ошибок, но он не собирался этого делать.

В Кремле явно и весьма ошибочно полагали, что после снятия Ракоши все вернется на круги своя. Его замена другим ветераном-сталинистом нисколько не умиротворили ни венгерскую партийную оппозицию, ни югославских коммунистов, чье мнение после примирения между Москвой и Белградом стало кое-что значить. Дискредитировавшие себя партийные функционеры регулярно разоблачались в прессе, кружок Петёфи продолжал свои собрания с обсуждением самых острых проблем экономической политики, состояния сельского хозяйства, системы образования. Причем их требования совпадали с теми, на удовлетворении которых настаивали югославы: вернуть во власть Имре Надя. В конце концов, он был восстановлен в партии через неделю после публичных перезахоронений Райка и его подельников 6 октября, организованных партийным руководством под сильным давлением оппозиции и общественности. Церемония вылилась в 100-тысячную молчаливую демонстрацию, сопровождавшую останки безжалостного министра не из уважения к нему, а как протест против преступлений сталинизма, в которых он также принимал участие. После перезахоронений дело дошло и до Тито: он милостиво принял венгерских руководителей, которые приехали к нему извиниться за все, что делалось и говорилось ими против него.

Ко времени возвращения делегации из Белграда события в Будапеште достигли точки кипения: начавшаяся борьба реформаторов с ортодоксальными сталинистами внутри партии, которая проходила под влиянием событий в Москве, со временем вызвала брожение в рядах венгерской интеллигенции и теперь вылилась в национальную антисоветскую революцию. С 20 октября в университетах Будапешта и провинции прошли митинги, на которых зачитывались списки требований. В их числе имелись следующие требования: пересмотреть условия венгерско-советских отношений, вывести советские войска из Венгрии, создать новое правительство во главе с Надем, провести свободные, многопартийные выборы, обеспечить свободу слова, судить Ракоши, Фаркаша и других деятелей судом народа, привести экономическое планирование в соответствие с венгерской спецификой, положить конец дискриминации частного сектора в сельском хозяйстве, вернуть прежнюю государственную символику Венгрии. Получив известия о том, что в Польше ситуация начинает стабилизироваться после того, как 20 октября главой партии был избран Владислав Гомулка, лидер движения десталинизации, было решено, что 23 октября в Венгрии состоится демонстрация солидарности с Польшей, которая придаст вес требованиям, выдвинутым венгерским народом. Запрос о демонстрации явился неожиданностью для партийного руководства, которое сначала решило ее запретить, но затем дало зеленый свет. Массовое движение от статуи революционного поэта Петёфи к памятнику польскому генералу Йозефу Бему, сражавшемуся в 1848–49 гг., а затем к зданию парламента собрало толпу численностью около 200 тыс. человек, которые начали скандировать лозунги: «Надя в правительство, Ракоши — в Дунай!», «Венгры, шагайте с нами!», «Русские, возвращайтесь домой!» Некоторые остались у здания парламента послушать довольно откровенную речь И. Надя о необходимости вернуться к «новому курсу» и омолодить партию; другие занялись стаскиванием с пьедестала гигантской статуи Сталина неподалеку от городского парка, а третья группа направилась к штаб-квартире станции радиовещания, чтобы выступить со своими требованиями по радио. Здесь их встретили заслоны, и им было отказано в дальнейшем продвижении. Из приемников звучала речь Герё, клеймившего участников демонстрации как пособников «на- ционалистов» и угрожавшего ответными мерами. Именно в этот момент и прозвучали первые выстрелы.

Революция началась штурмом и взятием радиостанции. Герё, не теряя времени, попросил военной помощи у советских товарищей. Одновременно Надь был введен в состав политбюро и назначен премьер-министром, но и он сначала испытал чувство растерянности, охватившее все партийное руководство. На улицах завязались бои, в которых советским танкам противостояла преимущественно молодежь (многим из них не было еще и 20 лет) с пролетарских окраин, вооруженных бутылками с «молотовским коктейлем» и оружием, которое они принесли из своих бараков, с заводов или захватили в полицейских участках. Почти весь народ поддерживал повстанцев, однако на этом этапе восстания даже Надь называл их «контрреволюционерами», хотя их требования сводились к возвращению национального суверенитета и отказу от диктатуры. Ни в одном их списке требований не содержалось положений о пересмотре результатов национализации, не говоря уже о возврате к довоенным порядкам. Премьер-министр издал указы о введении законов военного времени и о комендантском часе. Однако он не решился поручить АВХ задачу борьбы с нарушителями последнего, как того требовали члены только что образованного Военного комитета в штаб-квартире партии.

25 октября на площади перед зданием парламента собралось еще больше народа, чем два дня назад. Началась стрельба. По всей вероятности, огонь вели сотрудники спецслужб, скрывавшиеся на крышах ближайших зданий. Было убито почти 100 демонстрантов. Эта бойня привела к новой вспышке страстей особенно после того, как из некоторых провинциальных городов пришли сообщения об аналогичных событиях (в то время как на селе обстановка оставалась относительно спокойной). Началась охота за лицами, служившими в АВХ, с пытками и судами Линча. Предпринятый в подобной ситуации шаг, который еще несколько месяцев назад мог бы умиротворить недовольных граждан, — замена Герё Кадаром в качестве главы партии (по инициативе советских советников Микояна и Суслова, прибывших 24 октября), остался почти не замеченным. Повсюду продолжались бои. Причем местные партийные органы и подчиненные им администрации начали разбегаться. Их функции брали на себя спонтанно создававшиеся революционные комитеты и советы; на заводах появились рабочие советы. Надю следовало сделать выбор: либо подавить мятеж с помощью советских войск, либо пытаться покончить с кризисом в сотрудничестве с революционерами.

К 27 октября он принял второй вариант решения. Он перетряс состав своего кабинета, включив в него несколько относительно надежных коммунистов типа Лукача и двух бывших лидеров партии мелких сельских хозяев — Тильди и Белу Ковача. 28 октября он отказался от термина «контрреволюция» и начал говорить о «национальном демократическом движении», объявив также о прекращении огня и о выводе советских войск из Будапешта. Он признал революционные организации, созданные за последние несколько дней, и пообещал амнистию, расформирование АВХ и изменения в сельскохозяйственной политике. 30 октября советские воинские части действительно начали уходить из столицы, а из групп восставших была создана Национальная гвардия. В ходе переговоров, которые Надь вел с советскими эмиссарами, речь уже шла о формировании многопартийной политической системы, отвечавшей требованиям времени, поскольку одновременно с преобразованием ВПТ в Венгерскую социалистическую рабочую партию — ВСРП (под предводительством Надя, Кадара, Лукача и выдающихся коммунистов-реформаторов типа Ференца Доната и Гезы Лошонци) вновь активизировалась деятельность партий старой коалиции. После начального периода колебаний и неуверенности премьер-министр стал шагать в ногу с событиями, разворачивавшимися на улицах. Более того, шаг за шагом он сокращал расстояние, разделявшее его с революционерами. Политика, которую он избрал 27 октября, завершилась созданием 2 ноября 1956 г. еще одного, нового правительства, теперь уже полностью основанного на принципе многопартийности (в него вошли министры из коммунистов, социал-демократов, представителей Партии мелких сельских хозяев и Национально-крестьянской партии). Эта политика сыграла немалую роль в нормализации ситуации, которая началась через неделю с небольшим после революционного взрыва. Рабочие комитеты приняли решения возобновить производство, стали открываться магазины, был наведен относительный общественный порядок. И хотя в атмосфере общего ликования еще сохранялось некоторое беспокойство, народный бунт был умиротворен чисто политическими средствами.

Однако сам метод общественной консолидации, приведший к уничтожению всей системы институтов и органов партийного государства, предопределявших целостность всей империи Советов, оказался, в конечном счете, неприемлемым для московского руководства, которое полагало, что оно не может допустить, чтобы страна, имевшая столь важное стратегическое положение, как Венгрия, выпала бы из обоймы сателлитов СССР. Правда, поначалу «финляндизация» Венгрии — обретение полной независимости во внутренней политике при сохранении тесного сотрудничества с СССР на международной арене — представлялась вполне вероятной. Об этом свидетельствовали вывод советских войск из Будапешта в последних числах октября и явная готовность Кремля провести новые переговоры относительно советского военного присутствия в стране. Однако эта возможность стала исчезать по мере радикализации революции и, кроме того, международное положение оказалось очень благоприятным для демонстрации военной силы. Британско-французско-израильская оккупация Суэцкого канала, совершенная 29 октября с целью помешать египетскому правительству Г. А. Насера, пользовавшемуся поддержкой СССР, национализировать это международное предприятие, поставила исход революции в Венгрии в прямую зависимость от тех торгов, которые начались в этой связи между сверхдержавами. Ни одна из сторон не хотела военной конфронтации, но каждая была заинтересована в защите своих стратегических интересов. Советы дали понять, что не активизируют своих усилий на Ближнем Востоке, если Запад не будет вмешиваться в дела Венгрии. 30 октября стороны на этом и договорились.

Обещания Запада оказать помощь, о которой повсеместно говорилось зарубежными радиостанциями и которые в немалой степени способствовали поддержанию оптимизма в рядах восставших, оказались, таким образом, пустыми, в то время как советские лидеры добились согласия Тито на планировавшуюся ими интервенцию. Когда Надю стало известно о том, что советские войска возобновили передвижения, он добился внесения «венгерского вопроса» в повестку дня заседания ООН (не давшего немедленного результата) и 1 ноября объявил Венгрию нейтральной страной, при этом пространно объясняя и подчеркивая, насколько важны и желанны для его страны гармоничные взаимоотношения с Советским Союзом. Это закончилось «переговорами» в штабе объединенного командования советских войск под Будапештом и арестом на них нового министра обороны в правительстве Надя — генерала Пала Малетера.

По этой причине венгерские вооруженные силы не оказали никакого сопротивления, когда на рассвете 4 ноября 1956 г. советские войска начали штурм столицы. Героическое сопротивление восставших продолжалось примерно неделю в Будапеште и в некоторых провинциальных центрах. На городских улицах развернулись яростные бои с превосходящими силами противника, унесшие жизни 2,5 тыс. человек в столице и примерно 3 тыс. по стране. Несмотря на безграничную веру и подлинное бесстрашие восставших, революция фактически потерпела поражение уже утром 4 ноября, когда по радио были переданы два объявления. Первое из них — это обращение Надя к мировой общественности от имени «законного и демократического правительства Венгрии», с которым он выступил перед тем, как ему и ведущим представителям бывшей партийной оппозиции было предоставлено убежище на территории посольства Югославии. Второе радиообращение транслировалось из Сольнока, находившегося под советским контролем, и в нем граждан призывали к борьбе против «контрреволюции» от имени только что созданного «рабоче-крестьянского правительства» при поддержке советского оружия.

Вторым оратором был Янош Кадар, который после заявления о создании ВСРП и о том, что его партия будет поддерживать политику неприсоединения, сделанного им 1 ноября, покинул здание правительства и, как потом выяснилось, поспешил в советское посольство. Оттуда его быстро переправили в Москву. Подобно своим предшественникам, теперь он был выбран руководством СССР с тем, чтобы проводить приемлемый для них политический курс. Приняв на себя эту роль, Кадар 7 ноября 1956 г. въехал в Будапешт вместе со своим кабинетом министров на броне советских танков.

«Самый длинный путь от капитализма к капитализму», или ограниченный характер реального социализма

Сопоставление Кадара с Францем Иосифом стало общим местом в восприятии венграми своей истории. Казалось бы, между ними не могло быть ничего общего: их пути прихода к власти были диаметрально противоположными. Однако со временем стали выявляться линии сближения и черты сходства. И того, и другого население в принципе приняло, хотя и не без оговорок. И тот, и другой сумели добиться социально-политической стабильности в обществе и хотя и ограниченного, но вполне конкретного материального благосостояния подданных. Причем последние вполне отчетливо осознавали личную роль правителей в деле повышения жизненного уровня народа. С некоторыми оговорками их компанию мог бы пополнить и Хорти, поскольку его политическая карьера в Венгрии также была связана с указанными выше ценностями и с попытками их отстоять. Из последних 150 лет венгерской истории 126 лет были связаны с этими тремя деятелями, причем соответствующие исторические периоды стали «эпохами», носящими их имена. Не в последнюю очередь, это было обусловлено тем, что их личности чрезвычайно полно и точно выражали «дух» своего времени. Франц Иосиф из кровожадного тирана превратился в первого бюрократа своей империи, который, несмотря на свое королевское, венценосное происхождение, все же питал склонность к вполне буржуазным нравам и образу жизни. Хорти — выходец из среды не очень крупных помещиков, консервативного христианского среднего класса, сам стал живым воплощением венгерского дворянина par excellence. Кадар (сын деревенского батрака, родившийся в портовом городе Фиуме (Риека) на берегу Адриатики и ставший механиком) появился на исторической сцене в образе пуритански воспитанного, стеснительного на людях и аполитичного «маленького человека».

Определение «аполитичный» может показаться неточным для характеристики государственного деятеля, хорошо владеющего тактикой политической борьбы, и все же его собственное поведение vis-à-vis с Москвой, то, что он сумел сохранить за собой определенную свободу действий, отказавшись подвергать сомнению фундаментальные догмы коммунизма, вполне соответствовали его излюбленному высказыванию относительно того, что интересы «маленького человека» ограничены его желанием нормально жить, что его мало волнуют великие политические проблемы современности. После несчастий, пережитых при диктатуре Ракоши, и шока, испытанного в 1956 г., не было ничего удивительного в том, что венгерское общество, в целом, склонялось принять подобную жизненную установку и, хотя и с некоторой неохотой, стало подыгрывать своему недавно назначенному лидеру. Кадар воспользовался ситуацией вакуума, порожденной самим восстанием, на руинах которого он и возвел здание своей власти с тем, чтобы купить сотрудничество венгров методами, довольно еретическими с точки зрения приверженцев коммунизма. Эти методы и легли в основу «венгерской модели» «реального социализма» 1970-х гг., при всем его очевидном отличии от теоретически «правильного» социализма. С характерной для него настойчивостью Кадар добивался признания законности своей модели «реального социализма» и твердо придерживался своих взглядов, пока в 1980-х гг. общественность с иронией не осознала, что нет никакого «реального социализма», поскольку сам социализм нереален, и что в действительности Венгрия просто шла «по самому длинному пути от капитализма к капитализму».

Конечно, поначалу Кадар был самым ненавистным человеком в Венгрии. Его предательство, возможно, основывалось на точности оценки международного положения и реальных возможностей, открытых для Венгрии. Он мог решиться на свою роль, желая спасти страну от еще худшего развития событий. Даже если так и было, в то время никто об этом не думал, да и, в любом случае, этого бы не оценил. Новое правительство оказалось в полной изоляции, управляя враждебно настроенной страной, оккупированной иностранными войсками. И хотя очаги вооруженного сопротивления к 10–11 ноября были подавлены, самые оригинальные порождения революции — рабочие советы после 4 ноября стали усиливать свое влияние, пытаясь создать единую общенациональную сеть. Сначала они возникли в виде стачечных комитетов для реализации основной идеи самоуправления на заводе или на фабрике, овладевшей в принципе самими рабочими. По инициативе рабочих советов волна массовых забастовок продолжалась вплоть до конца января 1957 г. Интеллигенция, группировавшаяся в основном вокруг Союза писателей, студенческих комитетов и Союза журналистов, основала единый Революционный совет венгерской интеллигенции, председателем которого стал Золтан Кодай. Их требования сводились к следующему: восстановление суверенитета страны и создание ответственного перед парламентом правительства. Иштван Бибо, бывший министром в последнем кабинете И. Надя, разработал предложения по компромиссному решению «венгерского вопроса». С 4 ноября этот вопрос стоял в повестке дня Генеральной Ассамблеи ООН, и в нем нашли отражение требования той части венгерского народа, которая выступала против нового режима, а римский папа (по инициативе Миндсенти, освобожденного из заключения во время революции, а затем скрывшегося на территории американского посольства) запретил священнослужителям вступать в какое бы то ни было политическое сотрудничество с марионеточным правительством.

У Кадара сначала не было четкой политики овладения ситуацией. Правительственная программа (набросанная в начале ноября, когда он был еще в Москве) включала положения о более эффективных мерах социального обеспечения, амнистию, рабочее самоуправление, терпимость по отношению к крестьянству и ко всему мелкому предпринимательству в целом. Там даже имелись туманные рассуждения о переходе к многопартийной системе и о необходимости вновь обсудить вопрос о присутствии советских войск (по восстановлении общественного порядка). Однако совершенно очевидно, что Кадар нужен был своим московским покровителям совсем по иным причинам. Пока существовала относительная неопределенность по поводу его истинных целей, он сам был занят созданием специальных полицейских отрядов, способных наносить ответные удары и поддерживать порядок. В феврале 1957 г. на смену этим отрядам пришла более постоянная Рабочая охрана — общевойсковое соединение численностью в 60 тыс. человек и прямо подчиненное ЦК партии. 3 декабря 1956 г. служба госбезопасности — АВХ была официально распущена, однако ничто не мешало ее сотрудникам вступать в вооруженные силы.

К этому времени стала четко вырисовываться политическая линия режима, по крайней мере, на текущий момент: с помощью запугивания добиться покорности. И хотя за ним постоянно наблюдали, ему советовали или приказывали советские лидеры из Москвы или во время своих визитов в Будапешт, Кадар прекрасно знал и сам, в чем заключается его работа, как и то, что он должен демонстрировать им свою преданность. Хотя Кадар 22 ноября провел переговоры с руководством Будапештского рабочего совета, за день до этого специальные полицейские отряды помешали созданию Национального рабочего совета, а в начале декабря 200 вожаков рабочего движения были арестованы. 22 ноября произошло похищение Надя и его соратников. Под гарантию, выданную Кадаром, они покинули югославское посольство, но были переправлены советскими военными в Румынию. Революционные комитеты к этому моменту также уже были распущены. В Шалготарьяне, Мишкольце и Дьёре полиция убила примерно 100 демонстрантов. Параллельно разрабатывались идеологические обоснования необходимости применения столь жестких ответных мер. На партийной конференции, проходившей 2–5 декабря, был дан анализ сложившейся ситуации и выявлены причины октябрьских событий: 1) ошибки, допущенные фракцией Ракоши — Герё; 2) чрезмерный, неконструктивный критицизм окружения Имре Надя, который подрывал единство партии; 3) капиталистически-феодальная контрреволюция сил хортистского фашизма; 4) поддержка международного империализма.

Несмотря на абсурдность этого диагноза, он идеально соответствовал замыслам Кадара. В нем была подчеркнута ситуация «борьбы на два фронта», которую вел некий доблестный центр, сражаясь как против сталинской ортодоксии, так и против ревизионистских уклонов (не считая классовых врагов внутри страны и за ее пределами). Он и стал обоснованием для запретов, арестов и преследований, начавшихся в январе 1957 г., когда, как и в 1919–20 гг., вновь была введена норма ускоренного судебного разбирательства. В соответствии с этим обоснованием понести наказание должны были обе стороны, однако подход к ним оказался совершенно разным. Действительно, некоторые лица, виновные в противозаконных деяниях, совершенных ими до 1956 г., были приговорены к тюремному заключению, но главные виновники (такие, как Ракоши, Герё или Реваи) так никогда и не предстали перед судом. Напротив, участие в Октябрьской революции считалось во многих случаях особо тяжким преступлением. Все союзы и ассоциации интеллигенции, упоминавшиеся нами выше, были запрещены или временно закрыты. Народные суды работали без передышки вплоть до 1959 г. В результате рассмотрения 35 тыс. уголовных дел 22 тыс. человек были приговорены к различным срокам тюремного заключения, а 229 человек — к высшей мере наказания. Фактически число расстрелянных было несколько большим — около 350 человек. Помимо этого, еще 13 тыс. человек были отправлены во вновь созданные концентрационные лагеря без суда и следствия. Из страны выплеснулась очередная волна эмиграции: за рубеж уехали более 200 тыс. человек, среди которых было много представителей нынешней и будущей интеллектуальной элиты, а также звезд первой величины. Поэт Дьёрдь Фалуди и пианист Дьёрдь Циффра покинули страну еще в 1956 г., как и легендарный нападающий «золотой команды» футболистов Шандор Пушкаш. Из известных деятелей, которые предпочли остаться и получить тюремные сроки, уже упоминались имена Бибо, Дери и Зелка, но среди них были еще и писатель Дьюла Хай, и писатель, переводчик и глава государства после 1989 г. Арпад Гёнц, и историк Домокош Кошари, и многие, многие другие.

Особое значение имел суд над Имре Надем и его соратниками. Это было закрытое, даже секретное судебное заседание, состоявшееся весной 1958 г. после того, как Йожеф Силадьи был уже казнен, а Геза Лошонци умер в тюрьме во время искусствен- ного кормления. Само собой разумеется, что обвиняемые были признаны виновными в предъявленном им обвинении, а именно «в организации заговора с целью насильственного свержения политического строя народной демократии». 16 июня Надь, его советник Миклош Гимеш и министр обороны Малетер были повешены, а остальные остались за решеткой. Смертные приговоры выносились в основном тем лицам, которые принимали непосредственное участие в боевых действиях. Лица, непроизвольно оказавшиеся во главе профессиональных или местных советов по причине своей авторитетности в глазах окружающих (свойство, делающее их потенциально опасными в глазах режима), как правило, приговаривались к тюремному заключению или к исправительным работам. И наконец, почти невозможно установить число тех, кто был уволен или смещен со своих рабочих мест в качестве меры наказания или же с целью уменьшения их влияния и сферы их контактов.

Несмотря на весь ужас происходившего, жестокость Кадара не была террором сталинского типа, которым позволял себя баловать Ракоши. Конечно, это тоже было проявлением насилия и произвола. Однако Кадар не выбирал в жертвы случайных людей и не терроризировал целые социальные группы во имя некоей политической стратегии. Он наносил точные удары, тщательно выбирая цели и просчитывая политические последствия, по конкретным персонам, которые представляли реальную опасность (или только казались таковыми). Изолируя это активное меньшинство с помощью административных и полицейских мер от большинства граждан, в массе своей политически пассивных, и одновременно делая все возможное для удовлетворения постепенно возрастающих потребностей последних, Кадар последовательно раскалывал нацию на две неравные группы. В зависимости от ситуации он мог подчеркивать различные аспекты своей политики, но, по сути, он оставался верен ее принципам практически с самого начала и до конца. И все его колебания, все взлеты и падения вызывались исключительно привходящими — как международными, так и внутриполитическими — обстоятельствами. Упрочение личного авторитета Кадара совпало по времени с окончательным решением Хрущева покончить со сталинизмом. Отсюда и дружеские отношения между двумя политическими лидерами, позволившие Кадару открыть новый период в истории Венгрии — период, в который страна вновь и на сей раз надолго вернулась к «новому курсу» Надя, а также к программе, созданной партийной оппозицией до 1956 г. Разумеется, избежав при этом шумной кампании и даже огласки.

В 1962 г. «учение Ракоши» («кто не с нами, тот наш враг») было заменено афоризмом из Нового завета («кто не против нас, тот с нами»), который Кадар и выбрал в качестве собственной «доктрины». В рамках этой «доктрины» оформилась текучая и бесформенная амальгама, состоявшая из, казалось бы, взаимоисключающих понятий: относительная доступность свобод при отсутствии общей свободы; сохранение умеренной репрессивности и предоставление некоторой самостоятельности в сферах экономической и культурной деятельности; официальное признание роли и значения политического самосознания и деполитизация повседневной жизни (что очень ее облегчало и вместе с тем раздражало граждан); и, наконец, что было важнее всего, наведение порядка в самых диких проявлениях системы командной экономики при постоянных попытках удовлетворять нужды обывателей в создании общества потребления. Эта амальгама, получившая название «кадаризм», в принципе была готова уже в начальный период. Ее кульминацией стал «новый экономический механизм», о создании которого было заявлено в 1968 г. С этого момента ресталинизация стала уже невозможна, несмотря на ту настороженность, с которой новое советское руководство во главе с Леонидом Брежневым относилось к реформам, особенно после чехословацкого кризиса 1968 г., что и привело к некоторому завинчиванию гаек после 1972 г. Однако, в целом, режим Кадара продолжал пользоваться тем политическим капиталом, который он сумел заработать в глазах мировой общественности, и даже экономический кризис конца 1970-х гг. не заставил его прибегать к ужесточению мер, а, напротив, позволил вернуться на путь реформ, ведущий к постепенному становлению экономики смешанного типа и к осторожной разгерметизации политической системы.

Народные суды еще не успели начать штамповку своих смертных приговоров, как Кадар в январе 1957 г. уже приступил к политике привлечения на свою сторону всех тех граждан, которые считались принадлежавшими к «пассивному большинству». Прямая помощь в размере около 100 млн. долл. (поступившая как с Запада, так и с Востока), огромные русские и китайские кредиты позволили быстро восстановить разрушения и проявить заботу практически обо всех социально значимых слоях венгерского общества. Были увеличены зарплаты промышленным рабочим, шахтерам и учителям, а также повышены пенсии; на заводах стали вводить систему участия трудового коллектива в получении прибыли, а также дифференцированные сетки оплаты труда; было объявлено о создании свободного рынка трудовых ресурсов. Существенно сократили дискриминационные налоги на частных ремесленников, сняли ограничения на частное предпринимательство в сфере торговли продуктами и общественного питания, причем условия аренды торговых точек стали вполне благоприятными и даже выгодными. Ликвидировали систему обязательных госпоставок сельскохозяйственной продукции. Крестьянам предложили более выгодные условия закупок на длительный срок. Кроме того, их также включили в систему социального и пенсионного обеспечения. Разрешили распустить 3 тыс. кооперативов (осталось всего 2 тыс.), несмотря на то, что Кадар не оставлял идеи полной коллективизации агропромышленного сектора. Сознавая неэффективность политики простого убеждения, он в 1958 г. запустил массовую кампанию по ускорению этого процесса.

Комплексная политика Кадара довольно скоро стала приносить свои плоды. К 1 мая 1957 г. после принятия тщательных мер предосторожности режим сумел вывести на улицы 400 тыс. граждан, принявших участие в демонстрации на Площади Героев и в народных гуляниях после официальной части. Этот марш стал подлинной демонстрацией не только политической силы новых хозяев страны, но также выражением если и не симпатии к ним, то уж во всяком случае, внутренней готовности жителей столицы смириться с новой властью. После ужасов военного вторжения и разрушительных боев гражданам очень хотелось верить, что грядет спокойное, безопасное время, о чем вроде бы свидетельствовало стремление представителей власти идти на уступки и компромиссы. Численность партии со всего лишь 40 тыс. членов в декабре 1956 г. за один год выросла до 400 тыс. Несмотря на усилия Реваи, вернувшегося в январе 1957 г. из Москвы и попытавшегося все вернуть к ортодоксальности, Кадар заручился поддержкой Хрущева и укрепил свои позиции на партийной конференции в июне 1957 г., избравшей «центристское» руководство, включая Марошана и других деятелей, не запятнавших себя участием в беззаконных акциях в период до революции 1956 г., таких, как Ференц Мюнних, Дьюла Каллаи, Енё Фок, Дежё Немеш и др. Тем не менее, реорганизованный Отечественный народный фронт, перед которым теперь встала новая задача — доносить до всего общества идеи и приоритеты, исповедуемые партией, оказался под властью его председателя Антала Апро, убежденного сталиниста. После роспуска Союза рабочей молодежи 21 марта 1957 г. был создан Венгерский коммунистический союз молодежи (ВКСМ), призванный заботиться об идеологической ориентации юношей и девушек и готовить будущие кадры. Чистки и добровольные отставки в офицерском корпусе, утверждение Кадара также в должности премьер-министра (позднее он передаст ее Мюнниху), одобрение его политики парламентом в мае 1957 г. и всеобщие выборы, состоявшиеся в ноябре 1958 г. по дореволюционному сценарию, завершили этап реставрации однопартийного государства. Его международной гарантией стало подписанное 27 мая 1957 г. соглашение относительно «временного нахождения» в Венгрии советских войск, численность которых была сокращена до 80 тыс. человек, поскольку после чисток венгерская армия также стала считаться политически благонадежной.

Тем не менее, несмотря на эту de facto стабильность, режим еще не обладал полной мерой законности: внутри страны сохранялось значительное сопротивление новому режиму, и мировая общественность по-прежнему отказывала ему в признании. В результате уступок, сделанных деревне в 1957 г., открытая враждебность крестьянства несколько притупилась, и лишь в ходе усиленной кампании, начатой в 1958 г., деревня отказалась от исконной привязанности к частной собственности. С помощью обещаний и угроз массе агитаторов, направленных в сельскую местность, удалось изменить отношение крестьянства к властям, тем более, что сама власть отказалась от применения жестокости и вместо обличения зажиточных «кулаков» попыталась привлечь их на свою сторону в первую голову, поскольку понимала, каким авторитетом экономически крепкие хозяева пользуются на селе и что многие последуют их примеру. К концу 1961 г. 75 % крестьян, действительно, стали членами кооперативов и лишь 6 % остались единоличниками (остальные были работниками государственных сельских хозяйств). Крестьянство пошло на это потому, что оно устало от десятилетнего упорного сопротивления коллективизации, которая теперь стала казаться неизбежной, а кроме того, поверило, что это улучшит их материальное положение. Одним из самых важных условий стало то, что 15 % обобществленной земли оставалось в личной собственности кооператоров в качестве приусадебного участка. Эти наделы обрабатывались индивидуально, с использованием интенсивных технологий, и вскоре они стали давать около 40 % всей продукции кооперативов (особенно по мясу, птице, молоку и фруктам).

Помимо крестьянства, имелась еще одна социальная группа, чья давняя вражда с режимом лишь ожесточилась в результате событий 1956 г. Это католическая церковь. Движение «попов-миротворцев» практически рухнуло во время революции, а остатки его руководства позднее были отозваны Ватиканом. Жестами доброй воли, призванными вывести ситуацию из тупика, стали трансляции религиозных служб по радио и, что было важнее, принятие партийной резолюции в июле 1958 г., в которой говорилось о различиях между «идейной борьбой» с религией как таковой и «антиправительственной деятельностью» самих священнослужителей, а также о том, что власть вправе применять силовые методы воздействия только во втором случае. Епископат ответил открытым письмом, в котором заявлялось, что задачей церкви является забота о душах людей, тогда как забота об их телесном существовании относится к компетенции государства. Последовавшая нормализация отношений была основана на уточнении тематики проповедей и присяге священников, в которой они давали обязательство проявлять лояльность к существующему политическому строю, на реорганизации Государственного управления по делам религии в 1959 г. и на соглашении 1964 г. с Ватиканом, в котором венгерское правительство признало право папской курии назначать и снимать католических священников по всей стране.

Третьей социальной группой, несговорчивость которой беспокоила власть, была интеллигенция. Те писатели, которые не сидели в тюрьме и не уехали за границу, без особого энтузиазма восприняли факты награждения премией Кошута дотоле властью не обласканных авторов, таких, как Ласло Немет и Леринц Сабо, а также несгибаемого Кодая или принципиального скульптора Миклоша Боршоша. Литераторы не спешили публиковаться в недавно основанных литературных журналах. Лишь после того как летом 1958 г. в печати появились известные материалы, разъясняющие культурную политику партии, которая признала достоинства «народнического» движения и гуманистическое значение «буржуазного» искусства и религиозного вдохновения, большинство писателей воспользовались возможностью более или менее свободно творить (при соблюдении определенных табу) и не подвергаться при этом необходимости самокритического изобличения. С целью закрепить состояние достигнутого согласия в апреле 1959 и в апреле же 1960 гг. была объявлена частичная амнистия, закрыты концлагеря, освобождены Дери и Хай, а также двое заключенных, которые были приговорены вместе с Имре Надем: его советник Ференц Донат и Золтан Тильди, бывший президент, министр в правительстве 1956 г.

Опираясь на твердую поддержку Хрущева, а также обеспечив себе, по меньшей мере, пассивное принятие проводимой политики большинством населения, включая даже самых яростных из прежних оппонентов, Кадар взялся за официальную и окончательную десталинизацию страны. В августе 1962 г. ЦК принимает резолюцию, в которой осуждаются культ личности и инсценировки показательных процессов и в соответствии с которой из партийных рядов исключаются Ракоши, Герё и еще несколько деятелей, повинных в указанных преступлениях. Все коммунисты (но не другие категории), ставшие жертвами террора, получают реабилитацию. На ближайшем съезде ВСРП (он проходил под номером VIII и, следовательно, считался прямым продолжением всей партийной деятельности), состоявшемся в ноябре того же года, Кадар торжественно и даже несколько напыщенно объявил, что в Венгрии уже заложены основы социализма. Однако самой существенной в его выступлении была мысль о том, что построение социализма является общенациональной задачей, выполнение которой зависит от сотрудничества коммунистов и беспартийных безотносительно личных убеждений граждан. Война классов закончилась. «Доктрина Кадара» стала давать эффект.

И наконец, амнистия предоставила Кадару возможность позитивного изменения собственной международной репутации. Участие Венгрии в ООН, членом которой она стала с 1955 г., в 1957 г. было приостановлено, особенно вследствие отказа правительства Кадара разрешить комиссии ООН произвести в стране проверку так называемого «венгерского вопроса». Лед начал таять после амнистии 1960 г., когда Кадар выступил с речью на Генеральной Ассамблее ООН. «Венгерский вопрос» был снят с повестки дня в 1963 г., и на основании данного правительством обещания провести более общую амнистию Венгрии в полном объеме были возвращены ее полномочия страны-участницы. Указ об амнистии был опубликован в марте 1963 г. Эта амнистия касалась всех, даже тех, кто были обвинены в нарушении законности до революции, но не тех, кто с оружием в руках защищали свободу и революцию в 1956 г. и были приговорены по обвинению в убийстве. Тем не менее, к 1963 г. Венгрия стала объектом невероятного консенсуса: и Хрущев, и правительственные круги США высоко оценили ее как образец коммунистической страны, особо успешно справившейся с демонтажем сталинизма.

Амнистия, развенчание сталинистов и косметическое обновление политических институтов после 1966 г. (замена голосования по партийным спискам голосованием за индивидуальных кандидатов по из- бирательным округам, возможность выдвижения нескольких кандидатов на одно место, конституционные поправки 1972 г.) — все эти демократические шаги Кадар мог позволить себе потому, что уже произошли другие, более фундаментальные изменения в основных структурах общества или в его «подсистемах», повлиявшие на качество жизни в самом широком значении этого понятия. По иронии судьбы, если не обращать внимания на жалкое состояние гражданского общества, эпоха Кадара наряду с fin-de-siècle была самым великим периодом обуржуазивания Венгрии; год от года постепенно, но неуклонно расширялся круг товаров и услуг, становившихся доступными для все более и более широких слоев населения. Прежде всего, это было связано с переоценкой стратегии и приоритетов экономического развития, а также с изменениями в области управления экономикой. Поскольку было ясно, что основной причиной социальной напряженности в 1950-х гг. являлся бессмысленно высокий уровень реинвестиций в промышленность, особенно в тяжелые отрасли, после 1957 г. доля национального дохода, предназначенная на реинвестиции, уменьшилась с одной трети до одной пятой, а доля капиталовложений, направляемых в тяжелую промышленность, упала почти с половины до чуть более одной трети. Таким образом, в целом, приоритет развития тяжелой промышленности сохранился, но увеличился и вес сельского хозяйства, что в большей степени отвечало характеру венгерской экономики и лучшим образом могло способствовать росту потребления в стране, а это, наряду с повышением жизненного уровня населения, стало центральной задачей правительства. И хотя им была сорвана довольно радикальная программа по реформированию системы командной экономики, оно придало этой системе больше гибкости путем реализации таких мер, как отказ от чрезмерного увлечения количественными показателями и от централизации рынка труда, а также использования принципа материальной заинтересованности. В 1959 г. утверждается новая, более реалистичная система ценообразования. В начале 1960-х гг. упрощается иерархическая лестница управления промышленностью путем упразднения такого звена, как главки, посредничавшие между предприятиями и министерствами, а также путем объединения предприятий в промышленные группы: в каждой отрасли создавались одна-две группы.

В аграрном секторе путем увеличения инвестиций, а также поощрения развития «приусадебных хозяйств» и долевого участия, что в совокупности давало почти треть всей продукции на селе, было достигнуто чудесное воскрешение сельского хозяйства, которое при тех условиях, т. е. с учетом уровня механизации и производительности труда, означало, что в 1960-х гг. Венгрия вернула свои позиции среди европейских аграриев среднего уровня, которые она занимала в течение межвоенного периода. Наиболее существенные изменения в этой области относились к увеличению доли трудоемких культур и животноводства в структуре ее производства, которые и составляли основу «приусадебных хозяйств»: виноградарство, выращивание фруктов и овощей теперь приносило более 20 % от общего дохода, тогда как доля животноводства достигла почти половины. Помимо сверхурочных работ в получастных сферах, улучшению общей ситуации также способствовали: распространение парникового и тепличного земледелия, усиленное применение химических удобрений, значительное увеличение объемов мелиорационных и ирригационных работ (вместе с окончанием работ по укреплению берегов Тисы). Все это обеспечивало стабильный ежегодный прирост сельскохозяйственной продукции на 2,5 %. Учитывая тот факт, что численность сельского населения упала с 50 % в 1950-х гг. до 30 % в 1960-х, и эта тенденция продолжала сохраняться, достигнув 25 % в 1970-х гг., можно сделать вывод, что рост производства достигался здесь за счет повышения производительности труда.

Совершенно иначе обстояло дело в промышленности, где средние темпы роста, ежегодно составлявшие 7 %, превосходили все прежние экономические бумы (за исключением, разумеется, 1950-х гг.). В то время подобные темпы роста были вполне нормальными для развитых стран, однако в Венгрии они достигались преимущественно не путем увеличения производительности труда, а за счет привлечения новых рабочих рук. Но и структура производства не оставалась неизменной. В 1950-х гг. машиностроение Венгрии производило в основном оборудование для шахт, тракторы, автобусы; в 1960-х в ассортименте основной его продукции появились также холодильники, пылесосы, мотоциклы и стиральные машины, что отражало усиление внимания к легкой промышленности, производящей потребительские товары.

В числе основных проблем венгерской промышленности оставались низкое качество и недостаточно широкий ассортимент выпускаемой продукции, особенно заметные в таких прямо ориентированных на потребителя отраслях, как текстильная или пищевая промышленность несмотря на то, что последняя имела в Венгрии солидные традиции. К серьезным проблемам относились также дефицит промышленного сырья и источников энергии. Из полезных ископаемых в Венгрии в большом количестве имелись только бокситы. Однако они в основном отправлялись в Советский Союз, где из них и выплавлялся алюминий, возвращавшийся частично в виде готовой продукции в качестве платы за сырье. В свою очередь, Венгрия точно таким же образом получала большую часть промышленного сырья и энергию, необходимую ей для производства. 95 % импортируемого Венгрией чугуна и более 50 % стали поступало из СССР. Часть угольных шахт была закрыта, когда с очень большим опозданием догадались, что они экономически крайне убыточны, в то время как добыча нефти и природного газа из недавно открытых месторождений на территории Среднедунайской равнины увеличивалась галопирующим темпом в 1960-х гг. Однако в 1970 г. потребности Венгрии в энергоносителях возросли более, чем на 80 % по сравнению с 1960 г. К 1970 г. венгерский импорт энергии превышал на 110 % объемы десятилетней давности, а доля СССР в его поставках возросла с четверти до половины. Венгрия расплачивалась автобусами «Икарус», оборудованием для телекоммуникаций, продукцией аграрного сектора, а также химической промышленности, особенно фармакологии, в которой Венгрии к 1970 г. удалось возродить утраченные было традиции и стать серьезным участником мирового рынка лекарственных препаратов. Та же самая продукция составляла значительную часть венгерского экспорта, поставлявшегося в рамках всеобъемлющих бартерных соглашений между странами СЭВ, отражая общую политику в производстве специфической продукции на базе узкой специализации каждой страны. В 1960-х гг. СЭВ, на который приходилось более двух третей всех внешнеторговых операций Венгрии (торговля с СССР составляла более 35 %), функционировала как закрытая экономическая система, имевшая для венгерской стороны целый ряд преимуществ. Поощряемая Советами индустриализация Венгрии по инерции все еще продолжалась и тем самым делала страну более зависимой от внешних ресурсов, хотя на текущий момент они имелись в избытке и доставались очень дешево, а «дружественные» страны представляли собой гарантированный рынок сбыта продукции, которая не всегда могла бы быть конкурентоспособной при свободной торговле.

Это двуликое развитие явилось результатом решения, принятого после 1957 г. в целях разработки более гибкой экономической политики и осуществленного в основном при выполнении задач, поставленных второй пятилеткой (1961–65) (подготовленной после выполнения предыдущего трехлетнего плана, что позволило покончить с проблемами, возникшими в канун 1956 г.). Ход развития подчеркнул дилемму, которая занимала еще головы тех деятелей, чьи гораздо более радикальные проекты по осуществлению реформ были отвергнуты в 1957 г.: существующая система не являлась наиболее благоприятной для стабильного роста производительности труда, а ограничения по ресурсу рабочей силы все настоятельнее требовали перехода от экстенсивного развития экономики к интенсивному. После политической консолидации режима в 1962–63 гг. началась работа над проектом более системных реформ, совершенно уникальных для социалистического лагеря. И даже замещение Хрущева более консервативно настроенным Леонидом Брежневым в 1964 г. не остановило процесса доработки этого проекта, хотя по просьбе нового советского руководителя Кадар снял с себя обязанности премьера в 1965 г. и передал эту должность Дьюле Каллаи, довольствуясь постом генерального секретаря партии. Основным разработчиком реформы был Реже Ньерш, бывший высококлассный типограф, который пришел в коммунистическое движение из Социал-демократической партии. С 1962 г. именно он стал секретарем ЦК, отвечавшим за экономическую политику партии.

В ноябре 1965 г. Центральный Комитет принял решение относительно ряда основных принципов, на которые должна была ориентироваться предстоявшая реформа, запущенная в действие в январе 1968 г. в качестве «нового экономического механизма». Во-первых, сохранялась регулирующая система годовых и пятилетних планов, но только на макроэкономическом уровне. Они не спускались вниз в виде «команд» по объемам производства для конкретных предприятий. Производство следовало стимулировать иными способами (субсидиями, налогами, кредитами и пр.), отдав самим компаниям значительную часть прав по принятию решений. Во-вторых, была внедрена смешанная система ценообразования. То есть 60 % продукции сельскохозяйственных кооперативов и более 70 % агротехнического сырья и полуфабрикатов, произведенных на приусадебных участках, по-прежнему должны были продаваться по фиксированным ценам, тогда как цены на готовую продукцию предприятий стали свободными. В-третьих, хотя безработица не признавалась как политически не совместимая с идеологией режима, система оплаты труда и вознаграждений стала значительно более дифференцированной и гибкой, чем раньше.

В результате подобной прививки некоторых механизмов рыночной экономики на древо административно-командной системы и был совершен значительный рывок. И вновь нагляднее всего прогресс проявился в сельском хозяйстве, где темпы роста за год удвоились, и в 1970-х гг. страна оказалась в первых рядах мировых лидеров по производительности труда в аграрном секторе: по урожайности зерновых Венгрия превысила средние показатели стран ЕЭС, по производству мяса, фруктов и овощей на душу населения она уступала теперь только самым развитым странам мира. Общий уровень развития агротехники Венгрии оценивался очень высоко: страна лишь немногим уступала восьмерке лидировавших держав Западной Европы. Этот прогресс обусловливался не только усиленным вниманием реформаторов к механизации (целый ряд операций по культивации почвы был полностью механизирован) и широким применением удобрений. Реформа также стала стимулом для внедрения интенсивных методик ведения хозяйства, свойственных приусадебному и маломерному земледелию, поскольку освободила их от многих ограничений. В крупных хозяйствах поощрялись разного рода инициативы и инновации, такие, как переход к промышленному способу производства молока и мяса (впервые апробированному в экспериментальном, получившем международную известность госхозе в Баболне), а также процесс укрупнения и слияния кооперативов (число которых при небольшом увеличении обрабатывавшихся ими площадей сократилось до чуть более 1300 к концу 1970-х гг., т. е. по сравнению с 1961 г. их оставалась всего лишь одна треть).

Успехи в промышленности были куда более скромными. Однако и здесь срабатывал принцип, впервые сформулированный в 1957 г. и получивший развитие в процессе подготовки нового экономического механизма: как можно больше производить высокотехнологичной, наукоемкой продукции и как можно меньше — сырья. Из товаров, которые считались отвечавшими самым высоким международным стандартам качества (их по-прежнему оставалась ничтожная одна пятая часть от всей продукции) наиболее известными были лекарственные препараты и иные виды товаров, выпускавшихся фармацевтической промышленностью, телевизоры «Видеотон», произведенные в Секешфехерваре, и холодильники «Лехел» — в Ясберени, автобусы «Икарус» (также из Секешфехервара) и грузовики «Раба» (Дьёр). В строительной индустрии, а также в различных отраслях легкой промышленности (прежде всего, мебель и одежда) главным достижением реформы стало преодоление дефицита, прежде достигавшего колоссальных размеров, помимо улучшения качества продукции, весьма существенного по венгерским меркам и относительного по международным стандартам. На несколько лет сократилось и отставание производства готового платья от основных направлений европейской моды. Особо модные в 1960-х гг. товары (болоньевые плащи или нейлоновые чулки) оставались самыми желанными подарками в посылках от родственников с Запада, а «настоящие» голубые джинсы можно было приобрести только во время загранпоездок, в комиссионных магазинах или же на черном рынке, пока в Венгрии в 1978 г. не открылся филиал фирмы «Леви Стросс». Половина из 3,5 млн. квартир, зарегистрированных в Венгрии в 1980 г., была построена после 1960 г. Причем 1,6 млн. человек, или 15 % всего населения, уже проживали в 500 тыс. отдельных (в основном двухкомнатных, со всеми удобствами) квартирах в новостройках. Для большинства венгров, прежде обитавших в старых домах без удобств, эти квартиры, средний размер которых составлял одну треть от современных западных стандартов, являлись источником радости и символом благополучной жизни, пока их обладатели не стали закономерно ощущать чувство изолированности и одиночества в мире «бетонных джунглей».

И, наконец, период реформ, начиная с 1968 г., принес значительные, хотя и неравноценные изменения в «третьем секторе», т. е. в инфраструктуре экономики. С одной стороны, система телекоммуникаций в Венгрии не удержалась на прежней высоте, намного отстав теперь не только от западных стран, но и от большинства своих партнеров по СЭВ. С другой стороны, в 1962 г. была полностью завершена электрификация всей страны, быстро развивались крупные и средние региональные центры, противостоявшие безраздельному господству столицы (часто утрачивая вследствие этого свою историческую уникальность), паровозы были заменены электровозами (хотя последний паровоз был снят с маршрута лишь в 1984 г.), постоянно улучшалась сеть автомобильных дорог. В 1963 и 1965 гг. соответственно началась реализация двух крупных проектов по обустройству района озера Балатон и территории вдоль излучины Дуная к северу от Будапешта. Частично эти стройки были предназначены для удовлетворения потребностей населения в отдыхе и приятном времяпрепровождении (на первой стадии в основном путем возведения семейных домов отдыха и пансионатов), но также и с дальним прицелом, с целью приобщения к быстро развивавшемуся, принципиально новому источнику национального дохода — к формирующейся в то время индустрии туризма. Уже в 1965 г. Венгрия приняла более 1 млн. интуристов, четверть из которых являлась любителями приключений, осмелившимися оказаться по эту сторону «железного занавеса»; в 1978 г. число туристов составило 12,5 млн. человек.

Рост туризма в Венгрии очень точно иллюстрирует сочетание политической открытости и экономической целесообразности, характерных для ментальности властей, равно как и другой аспект новой индустрии, а именно поездки венгерских граждан за границу. Количество разрешений, выданных на выезд в 1980 г., выросло до более 5 млн. (с 300 тыс. в 1960 г.). Причем в обоих случаях от 10 до 15 % граждан ехали на Запад. Эти факты подчеркивают и политическую терпимость режима, и растущее благосостояние населения. В разрешениях на загранпоездки иногда отказывалось по совершенно абсурдным мотивам, например, однажды не разрешили ребенку, не достигшему 10-летнего возраста, погостить у его тети, которая проживала в Западной Германии. Но, в целом, если человек был готов простоять на протяжении нескольких дней в очереди за визами (с 1960-х гг. визы были не нужны для поездок в страны Восточного блока, за исключением СССР и Югославии), не собирался выкупать «обеспечение в твердой валюте» по низкому курсу, имея возможность купить ее по тройной цене, то ему не надо было даже обзаводиться приглашениями от родственника или друга, чтобы выехать за «железный занавес».

Либерализация была осторожной, она не имела четких предписаний, но отличалась более или менее предсказуемыми и постоянными нормами. Руководители государства значительно реже стали прибегать к демонстрации безграничного и произвольного характера своей власти, заботясь теперь не только о прожиточном минимуме для населения, но и о том, как облегчить жизнь своим согражданам. Кто воздерживался от открытого неприятия или критики партийной линии, тот пользовался довольно широкой степенью свободы, необходимой для достижения своих целей или для устройства личной жизни. От человека никто не требовал участвовать в деятельности, доказывавшей его идейную преданность режиму (хотя такое поведение поощрялось, а подчас и ожидалось от него, о чем ему весьма прозрачно могли намекать). Людей начинали беспокоить и даже применять против них различные меры воздействия только тогда, когда их деятельность оценивалась властями как открыто подрывная. В 1960-х гг. практически единичные случаи политического преследования были связаны с теми священниками, которые выходили за рамки «конституционных» пасторских обязанностей, ведя неуставные беседы и вступая в неслужебные контакты с паствой. Членство в партии (а для юного поколения — в ВКСМ), за исключением очень ограниченного круга должностей, не являлось непременным условием, и еще в меньшей степени — гарантией социального роста или достижения определенных практических целей, хотя для большинства членов партии вступление в ее ряды становилось скорее частью их карьерной стратегии, нежели потребностью, порождаемой силой их убеждений. Соревнования между «бригадами социалистического труда» все больше были формальными, не имея почти ничего общего со стахановским движением 1950-х гг. Привычка ходить в церковь или слушать «вражеские голоса» часто осуждалась в печати и во время партийных дискуссий, однако, в целом, с этим мирились, если дело не касалось членов самой партии и, в какой-то мере, преподавателей.

«Мягкая диктатура» одновременно и порождала, и являлась отражением тех обстоятельств, при которых мог расцветать «гуляшный коммунизм» или «социализм холодильника» — эпитеты, в которых нотки легкого пренебрежения столь живописно сочетаются с признанием собственных достоинств, выражая, таким образом, самую суть системы. Сметы на загранпоездки в семейных бюджетах появились в результате радикальных перемен, произошедших в Венгрии в структуре расходов граждан в 1960–70-х гг. За этот период доходы населения удвоились в реальном исчислении, достигнув рекордного за всю историю страны максимума в 1978 г. Так как продолжительность труда на рабочих местах постоянно сокращалась вплоть до перехода на пятидневную рабочую неделю к началу 1980-х гг., люди все более активно стали заниматься «подработками» (трудиться сверхурочно по месту основной работы или же в других местах, что было узаконено реформой хозяйственного механизма). Поэтому повышение жизненного уровня часто происходило за счет дополнительных трудовых нагрузок; тем не менее, народ считал, что овчинка стоит выделки. Тот факт, что доля питания в расходах населения уменьшилась с более 40 % до менее 30, означал, что в стране достигнут такой уровень жизни, при котором почти все венгры, за малым исключением, впервые в истории могли удовлетворять не только самые насущные из своих потребностей, но и тратить излишки своих доходов на приобретение товаров народного потребления длительного пользования. Десяти- или двадцатикратное, а то и большее увеличение числа телевизоров, холодильников, пылесосов, стиральных машин, проигрывателей и магнитофонов стремительно выдвинуло Венгрию в лидеры среди стран Восточного блока и Южной Европы по обеспечению жилищ бытовой техникой. Число частных автомобилей возросло с 18,5 тыс. в 1960 г. до 220 тыс. в 1970 г. К 1980 г. машин было уже около миллиона, и Венгрия достигла среднего международного показателя по числу машин на 1000 жителей, хотя ее автопарк состоял в основном из «фиатов» советского производства (известных как «Лада») и из «трабантов» — изготовленной в ГДР модели «народного автомобиля», являвшихся довольно жалкими объектами особой гордости для новой венгерской «мелкой буржуазии». И наконец, сбережения, накопленные к 1980 г., позволили более, чем 116 тыс. венгерских граждан приобрести в личную собственность загородные «дачи» в районе Балатона, в курортных зонах вдоль русла Дуная или где-то в горах. И это без учета многих невзрачных лачуг, а иногда даже списанных автобусов, установленных на крошечных участках с той же самой целью: обеспечить недорогой отдых в тишине и на свежем воздухе.

Помимо заработков, сбережений и прочих примет материального благополучия, которые можно было на них приобрести, жизненный уровень во многом также зависел и от системы социального обеспечения, включавшего в себя и возможность приобрести субсидию на строительство жилья, и социальное страхование, и бесплатное образование наряду с бесплатным медицинским обслуживанием. В 1972 г. обязательное социальное страхование стало всеобщим, как только им охватили крестьян-единоличников, торговцев и ремесленников. Правила начисления пенсий стали единообразными. По количеству пациентов на одного врача Венгрия достигла выдающегося результата даже по международным меркам (хотя этот показатель скрывал все еще существующее различие между столицей и провинциями, и по количеству больничных койкомест Венгрия также пока отставала). В 1967 г. Венгрия первой в мире ввела пособие по уходу за ребенком, которое в течение трех лет выплачивалось работающим матерям. К 1980 г. число семей, воспользовавшихся пособиями, удвоилось, хотя это и не остановило процесс сокращения численности венгерского населения. Стремительно разрослась система дошкольного воспитания. К 1980 г. 90 % детей от 3 до 6 лет посещали детские сады, располагавшие высокопрофессиональными кадрами. Как и повсюду, в школьном образовании тоже произошли важные перемены: хотя официально по-прежнему подчеркивалось, что главной задачей является «формирование у учащихся коммунистического мировоззрения», на практике основное внимание уделялось реальным вопросам и специальным предметам, и постепенно школьная атмосфера становилась свободнее благодаря таким мерам, как разделение всех дисциплин на обязательный «минимум» и на широкий диапазон факультативных занятий, или же возврат к преподаванию западноевропейских языков. Именно эти языки и составляли значительную часть дополнительной программы, причем в 1970-х гг. английский начал вытеснять дотоле доминировавший немецкий язык (по числу дипломированных специалистов английский язык обошел даже русский, несмотря на то, что последний по-прежнему был в числе обязательных предметов, обучение которому начиналось с 10-летнего возраста и продолжалось до окончания школы).

После того, как вновь сократили число средних школ, необдуманно открывшихся в начале 1960-х гг., материальное обеспечение и профессиональная подготовка педагогов постоянно улучшались. В результате школьное образование вновь приблизилось к тем высоким стандартам, которыми оно отличалось в период fin-de-siècle, а также в межвоенное время. И хотя сохранялась та огромная пропасть, которая всегда существовала между отдельными престижными гимназиями Будапешта и новыми учебными заведениями в маленьких городах, в среднем все 200 тыс. или около того венгерских школьников вполне отвечали любым международным критериям подготовки. В высших и средних специальных заведениях, в которых обучалось порядка 65 тыс. студентов в середине 1970-х гг., уже не практиковали проведение облегченных вступительных экзаменов для детей «из рабочих» семей (хотя им по-прежнему оказывалось предпочтение, если абитуриенты набирали равное количество баллов). Привилегии для отпрысков номенклатуры также не влияли серьезно на состав студенческой аудитории, где, в целом, главенствовал принцип личных заслуг. Основным препятствием на пути повышения уровня обучения являлся процесс антиселекции, которая утратила, конечно, то всеподавляющее значение, которое она имела в 1950-х гг., но все же продолжала ощущаться при подборе преподавательского коллектива, особенно на факультетах общественных наук. В результате профессура, владеющая несколькими иностранными языками и имеющая международную известность, могла преподавать бок о бок с личностями (и часто была подчинена им), основное достоинство которых состояло в их политической благонадежности.

Расходы на социальное обеспечение составляли от 12 до 16 %, а на образование — 4–6 % национального дохода (в то время по обоим показателям Венгрия сравнялась со Скандинавией или несколько отставала от нее и от некоторых, но далеко не всех западноевропейских стран). Формируя свою политику в области культуры, режим стремился оказать еще более глубокое воздействие на внутренний мир граждан. Эта политика строилась с учетом того факта, что у людей начали появляться новые желания и потребности, обусловленные ростом материального достатка, несколько большим объемом дарованных им гражданских свобод и постепенным расширением доступа ко всему остальному миру. Режим считал своим долгом не только удовлетворять эти потребности, но и сам стимулировал их развитие, особенно в области культуры, используя, как правило, довольно сложные методы влияния и контроля. Эти методы на венгерском языке назывались «стратегией трех Т» (tilt, tũr, támogat). На практике это означало деление всей культурной продукции на три основные категории: запрещенные, дозволенные, поощряемые. Те деятели культуры, которым по каким-то причинам не был свойствен столь широко распространенный в те времена инстинкт самоцензуры и которые вследствие этого могли нарушать относительно немногочисленные, но твердо установленные табу (неприкосновенность однопартийной системы, признание руководящей роли партии в деле достижения общенациональных целей; советско-венгерские отношения, участие Венгрии в Варшавском договоре и, разумеется, события 1956 г.), а также личности, обладающие ярко выраженным антимарксистским мировоззрением, вообще не получали возможности общаться с аудиторией. Издательствам, киностудиям и т. д. было запрещено представлять публике те произведения, которые считались враждебными существующему политическому строю или же подрывавшими общественную нравственность. Перекрыть им кислород было не очень сложно, поскольку вся инфраструктура культуры также являла собой в высшей степени централизованную и огосударствленную систему учреждений и организаций. Следующую, дозволенную, категорию составляли произведения искусства или научные труды, которые считались безвредными, но не представлявшими особого интереса с точки зрения режима, его социально-политических целей и задач. Авторам этих работ давали возможность появляться на публике и даже подчас им доставались премии или субсидии, от которых столь сильно зависело функционирование всей культурной сферы. Однако их финансирование не шло ни в какое сравнение с той материальной поддержкой, которая обрушивалась на тех творцов культуры, чья деятельность в действительности или же только в представлении власть имущих воплощала «социалистическую систему ценностей».

Эта политика являлась последовательным применением принципа «тот, кто не против нас» к сфере культуры. Она почти официально была озвучена на IX съезде ВРСП в 1966 г. и в основном ассоциировалась с именем Дьёрдя Ацела, в то время заместителя министра культуры, а затем — секретаря ЦК по культуре. Эта система не была слишком жесткой, а категории не всегда имели четкое подразделение. И, естественно, особой нечеткостью отличались границы между «запрещенным» и «дозволенным», что нередко приводило к довольно нелепым проколам со стороны цензоров. Так было, например, с сатирической кинокомедией о 1950-х гг., которую сначала разрешили снять, но затем, спохватившись, положили на полку на несколько лет.[39] Аналогично обстояло дело и с несколько нетрадиционно написанной биографией Бела Куна — вождя венгерских большевиков в 1919 г. Книгу издали многотысячным тиражом, но потом по приказу были уничтожены все ее экземпляры.[40] Тем не менее, в целом, система работала очень эффективно. И даже если ей не вполне удавалось оградить население от «запрещенных» произведений, она ухитрялась выработать у большинства стойкий к ним иммунитет, манипулируя двумя другими категориями. Самым важным для венгерской культуры оказалось то, что власть не только дозволяла, но и сама поощряла развитие разнообразных литературно-художественных и научных течений, направлений и школ, не говоря уже о многообразии стилей, вкусов и настроений. Власть не упускала их из-под своего контроля, мешая обретать чрезмерную самодостаточность, но за отказ от соблазна вкушать запретные плоды она позволяла венгерскому обществу наслаждаться как высокохудожественной, так и не слишком художественной культурной продукцией по вполне сходной цене.

К 1970-м гг. первое поколение писателей-«народников», у которых со времени публикации их первых произведений в 1930-х гг. всегда возникали проблемы с режимами, получило наконец признание в качестве национальных классиков: были изданы полные собрания сочинений Ийеша, Вереша, Немета, Кодолани и Эрдеи. Из молодых представителей этой школы Шандор Чоори стал известным публицистом, автором социально-исторических очерков и эссе. Ласло Надь и Ференц Юхас вошли в историю современной венгерской поэзии. В их творчестве «народничество» очень своеобразно сочетается с поэтикой сюрреализма и даже авангарда. Юхас, кроме того, был главным редактором влиятельного литературного журнала «Уй ираш» («Новое письмо»). Остальные «народники» возродили традиции социологической литературы, переключив свое внимание с жизни крестьянства на положение венгерских национальных меньшинств за рубежом и на различные виды социальной неустроенности как на основную составляющую венгерской «проблемы судьбы». Выжила и «буржуазно-национальная» художественная традиция, обычно ассоциируемая с журналом «Ньюгат». К ней относят и поэта Шандора Вёреша, автора не только сборников философско-медитативной лирики, но и стихотворений фривольного характера, и христианско-экзистенциального Яноша Пилински, и часто очень абстрактного Дежё Тандори, и уже упоминавшихся прозаиков типа Гезы Оттлика, Миклоша Месея или Ивана Манди, чьи лирически ностальгические романы и рассказы невольно навевают воспоминания о творчестве Тибора Дери и fin-de-siècle, только лишенных конкретики и социальной конфликтности, переведенных в притчеобразные иносказания относительно порядка и свободы. «Одноминутные» рассказы и пьесы Иштвана Эркеня представляются лучшими образцами литературы гротеска в Восточной Европе. Ирония свойственна и в высшей степени экспериментальной прозе писателей, состоявшихся уже в эпоху Кадара, таких, как Петер Эстерхази и Петер Надаш. Помимо них, в числе классических представителей «урбанистической», «городской», литературы обычно принято называть Дьёрдя Конрада. После десятилетия вынужденного молчания (1946–56), когда большинство авторов старшего поколения, принадлежавших к тем школам и течениям, что сложились задолго до 1945 г., были фактически лишены всякой возможности общаться со своей аудиторией, они предпочли мирное сосуществование и даже диалог с властями в течение двух первых десятилетий правления Кадара. Основными литературными подмостками для них в этот период стали газета «Элет еш иродалом» («Жизнь и литература»), журналы «Уй ираш» («Новое письмо»), «Корташ» («Современник»), «Валосаг» («Реальность»).

Идеологические противоречия между ними и властью стали вновь вскрываться лишь во время политического кризиса, разразившегося в 1980-х гг. Даже в более неблагоприятной для литературы ситуации, сложившейся в соседних странах, где помимо репрессивных режимов, существовала еще и дискриминация по этническому признаку, писатели венгерских диаспор сумели сохранить довольно высокий художественный уровень творчества в Словакии, в Трансильвании и в значительно более терпимой Воеводине. Здесь венгероязычная литература была представлена произведениями таких знаковых фигур, как Золтан Фабри и Андраш Шютё, а также творчеством огромного числа более молодых авторов. Но это все были писатели интеллектуальной, так сказать, «высокой» литературной традиции. Кроме того, в этот период наблюдался бурный расцвет литературы, причем довольно высокого качества, более популярных жанров. Хотя тиражи книг Дери или Эркеня также достигали и даже превосходили стотысячный рубеж, были книги, продававшиеся тиражом 500 тыс. и даже миллион экземпляров (в стране с десятимиллионным населением). Помимо чисто символических цен на книги, издание которых теперь включало практически всю, за редкими исключениями, западную художественную классику (хуже обстояло дело с трудами по общественным наукам), большую роль играла также мода на чтение, что обрело статус социально престижной привычки. Более трети венгров регулярно читали книги, а также газеты и журналы, один из пяти являлся читателем, имевшим абонемент и бравшим книги на дом из общественных библиотек, число которых превысило 9 тыс., а фонды за этот период выросли более, чем в 7 раз, достигнув в результате 50 млн. томов.

Венгры также были заядлыми театралами и любителями концертов. В определенной мере, это обусловливалось тем, что они получали весьма качественный «товар» за цену своих билетов (дело в том, что более половины стоимости билета покрывалась за счет государственных дотаций). Кинотеатры стали несколько менее популярными, чем прежде, без сомнения, по причине сильной конкуренции со стороны ТВ, которое со времени своей первой трансляции, состоявшейся в 1957 г., стало оказывать большое влияние на досуг граждан. В то же время венгерское кинопроизводство переживало свой новый золотой век, создав, прежде всего, серию очень зрелищных и популярных исторических лент (многие из которых являлись экранизациями романов Йокаи и Гардони). Самым известным мастером исторического жанра был режиссер Золтан Варкони. Основой для второй категории прославленных венгерских кинофильмов послужил художественный анализ вечных для человечества тем, очень тонко связанный с болевыми точками прошлого и настоящего Венгрии и принадлежащий авторству таких режиссеров, как Золтан Фабри, Карой Макк, Миклош Янчо, Иштван Сабо, Андраш Ковач, Золтан Хусарик (высшим достижением среди этих картин, получивших широкую известность за границей, стала премия Оскар, которая в 1982 г. была вручена И. Сабо за фильм «Мефистофель»). Особую жанровую определенность обрели также и произведения венгерских «кинематографических веритистов», представляющие собой фильмы, в которых удивительным образом сочетаются элементы документального и художественного фильмов. Прежде всего, это работы Шандора Шары, Дьюлы Газдага, Пала Шиффера и других режиссеров-документалистов о наиболее сложных социальных проблемах современности и о трудных темах из истории Венгрии.

Также расцвели и изобразительные искусства, как только с них сняли смирительную рубашку социалистического реализма. Самыми оригинальными художниками этого периода стали конструктивист Енё Барчаи и никак не поддающиеся классификациям Игнац Кокаш и Бела Кондор. Выставки произведений крупнейших западных художников XX в., включая Пабло Пикассо, Генри Мура, Марка Шагала или же выходца из Венгрии Америго Тота, в эти годы были впервые представлены в оригиналах венгерским ценителям живописи. В музыке Барток, в конце концов, занял свое законное место, и воспитанное на его творчестве, равно как и на музыке Кодая, новое поколение музыкантов — среди них Эмиль Петрович, Шандор Соколаи, Жолт Дурко, Дьёрдь Куртаг и многие другие — создали выдающиеся музыкальные произведения. Исполнители-виртуозы (Золтан Кочиш), знаменитые оркестры и оперные певцы (Сильвия Шашш), позднее ставшие звездами мировой величины, начали свою карьеру в 1970-х гг.

Музыку также не обошли стороной те революционные преобразования, которые сильно повлияли на молодежную среду и на поп-культуру в целом. Возрождение интереса к таким традиционным жанрам, как оперетта и цыганский романс, лишь подчеркнуло тот взрывной эффект новизны, который был произведен в Венгрии в 1960-х гг. группой «Биттлз», хотя традиции джазовой музыки, появившейся еще в межвоенный период и пережившей все трудности послевоенного десятилетия, а также мода на твист на домашних вечеринках, в определенной мере, подготовили почву для восприятия этой прославленной группы. Они породили подлинный бум: все клубы быстро заполнились доморощенными леннонами и джаггерами, а также душещипательными синатрами, которые как бы самопроизвольно оказались в центре общественного внимания благодаря очень популярному в Венгрии песенному фестивалю, транслировавшемуся телевидением в 1966 г. Их подлинный или же чисто показной нонконформизм поначалу вызвал некоторое замешательство у властей и даже кратковременное противодействие, пока все не встало на свои места. Аналогичная реакция властей наблюдалась также в 1970-х и 1980-х гг. при каждом появлении новых течений в роке, развитие которых в Венгрии отражало творческие поиски рок-музыкантов всего мира. Таким образом, даже рок оказался интегрированным в музыкальную культуру Венгрии, хотя в самом роке также существовали различия между разными течениями (андеграунд, «новая волна») и теми вариантами, которые ближе собственным национальным традициям в музыке. Между тем современный интерес к национальной музыке нашел выражение и в клубном движении фольклорного танца, которое возрождало не только подлинное звучание крестьянской музыки и пластику движений, но и обряды и обычаи с этими танцами связанные. Это движение также привлекло к себе молодежь, хотя вызывало двойственное отношение со стороны власть имущих, по-видимому, в связи со сложным «националистическим» подтекстом, однако Марта Шебештьен и несколько танцевально-вокальных ансамблей к этому времени уже познакомили мировую общественность с этим художественным явлением.

«Три Т», между прочим, играли роль сигнальных огней и для представителей научной среды, которые, ориентируясь на них, предпринимали шаги в направлении, нужном властям. Основным координатором исследовательской деятельности и завершающей стадии подготовки научно-исследовательских кадров была Венгерская академия наук, сеть специализированных институтов которой за этот период очень сильно разрослась (отдельные новые ее учреждения, например, институт истории или институт философии, создавались почти открыто для того, чтобы предоставить в них «убежище» и возможность заниматься научно-исследовательской деятельностью ученым, которые оказались политически «ненадежными» в 1956 г., одновременно изолируя их от университетского студенчества). И хотя академическое начальство было тесно связано с партийным руководством страны и само проявляло инициативу, стремясь поставить науку на службу идеологическим задачам и приоритетам режима, исследовательская деятельность в Академии была более или менее свободной даже в сфере общественных наук (речь, разумеется, не идет о публикациях работ), и многие поступки и жесты властей недвусмысленно показывали, что они реально заинтересованы в поддержании имиджа Академии как учреждения, обеспечивающего свободное развитие науки в Венгрии. В 1977 г. выдающемуся беспартийному анатому-физиологу Яношу Сентаготаи было дозволено стать избранным Президентом Академии наук (пост, приравненный к министерскому). Еще раньше были вновь открыты филиал Венгерской академии в Риме и Коллегиум хунгарикум в Вене, вслед за которыми венгерские культурные учреждения стали открываться во многих странах (на Западе они также время от времени становились крышей для осуществления разведдеятельности, помимо поддержания культурных связей между народами).

Политические воззрения, конечно, не очень серьезно влияли на естественные науки. Особых успехов ученые Венгрии достигли в области теоретической математики: труды Липота Фейера, Фридьеша Риса, Пала Эрдёша и их учеников (хотя все венгерские физики, ставшие лауреатами Нобелевской премии, — Эуген Вигнер, Дьёрдь Хевеши, Дьёрдь Бекеши и Денеш Габор, — работали за границей). Также следует отметить достижения Кароя Новобацки в квантовой физике и то, что многие венгерские фармакологи, зоологи и специалисты по компьютерам тоже весьма высоко ценились за рубежом. В общественных науках возрождение социологии и психологии, искорененных в 1950-х гг. в качестве «пережитков буржуазной науки», и последующее развитие политологии (несмотря на ее соперничество с «научным коммунизмом») стали важнейшими вехами в истории венгерской научной мысли. Мировое признание как новаторские исследования получили труды экономиста Яноша Корнаи, в которых дан основательный анализ характеристик и недостатков командной экономики. Работы многих венгерских ученых в совокупности можно рассматривать в качестве коллективного многотомного исследования, высокий научный уровень которого невозможно скрывать даже под глянцевой пленкой марксистского жаргона, столь характерного для литературоведения, историографии, этнографии и искусствоведения данного периода.

Но и в этих сферах наблюдались интересные случаи, свидетельствующие о том, сколь губительно для науки прямое вторжение в нее политики. В 1960-х гг. власти сознательно открыли в печати дискуссию о проблемах национальной специфики. В ходе этой полемики они намеревались наглядно показать роль классовой борьбы как единственной движущей силы истории, на мощном фоне которой национально-освободительное движение должно было предстать как явление частное, несущественное, не идущее ни в какое сравнение с интересами и связями наднационального характера. Кампания, однако, привела к прямо противоположному результату, пробудив научный интерес к проблемам этноса и национального самосознания. Позднее этот интерес вылился в известные исследования Енё Сюча на основе его концепции исторических регионов Европы. Это также подстегнуло возрождение интереса к реальной оценке места Венгрии в империи Габсбургов, особенно после 1867 г., которая никоим образом не могла совмещаться с существовавшим в то время культом «революционной» или «прогрессивной» традиции (представлявшим собой совершенно нелепую попытку привести к единому логическому знаменателю события 1848, 1919 и 1945 гг. в качестве аксиомы официальной идеологии). В области философии в 1960-х гг. особо влиятельным было творчество Дьёрдя Лукача как внутри страны, так и за ее пределами. Его значение определялось тем, что это было масштабное обобщение, синтез эстетических, этических и онтологических воззрений своего времени, созданный рукой крупного философа. Кроме того, Лукач стал основоположником довольно многочисленной «будапештской школы» критического марксизма.

Судьба ученых «будапештской школы» (Ференца Фехера, Агнеш Хеллер, Дьёрдя Маркуша и Михая Вайды как представителей старшего поколения, а Дьёрдя Бенце и Яноша Киша в качестве молодой ее поросли) стала одним из симптомов общего похолодания политического климата в Венгрии в начале 1970-х гг. Участники школы выступали за пересмотр положения о прямой связи марксизма как философии с политическими целями пролетарского движения, они ратовали за плюрализм внутри философской традиции марксизма, критиковали теоретический догматизм, а также его практические воплощения, как, например, подавление в Чехословакии в 1968 г. попыток создать «социализм с человеческим лицом» — подавление, осуществленное силами войск стран-участниц Варшавского договора. В 1973 г. все участники школы были исключены из партии и уволены с работы, практически им запретили издаваться. Через несколько лет часть из них эмигрировали, а те, кто остались, оказались в полном забвении и были вынуждены пользоваться подпольными, самиздатовскими средствами для публикации своих работ вплоть до 1989 г. Судебное преследование, развернутое в 1973 г. против социолога-«еретика» Миклоша Харасти за «клеветнические измышления» в области социографии, изложенные в «Венгерском шедевре» (так назывался его обзор), дает понять, что «дело» философов не было случайным эпизодом, как и арест в 1974 г. Конрада и Ивана Селеньи, чья рукопись «Путь интеллигенции к классовому господству» считалась подрывной интерпретацией корней социалистической системы и перспектив ее развития. Этот арест дополнил общую картину репрессий. За год до этого, в 1973 г., полиция арестовала целую группу участников «националистической демонстрации», осмелившихся праздновать 15 марта (годовщину революции 1848 г.) независимо от официальных мероприятий и с лозунгами, которые если и не были альтернативными, то существенно отличались от юбилейных заготовок, прославлявших «юность венгерской революции» и вбивавших в сознание людей идею преемственности «прогрессивной традиции» 1848–1919–1945 гг., о чем говорилось выше.

Возобновление идеологической войны после десятилетия относительного мира (несмотря на спорадические боевые действия против религиозных нонконформистов и «уклонистов из новых левых») происходило на фоне общей блокады процесса реформ в Венгрии. Еще до того, как в 1968 г. в действие был запущен механизм реформ, предусмотренные в нем меры по превращению системы в более открытую политическую модель критиковались на разные голоса частью партийной и научной элиты страны как выхолащивание социалистичес- кой системы ценностей и идеи равенства, как нарушение процесса «воспитания нового человека — строителя социализма» (без уточнения конкретного содержания данного понятия) путем возрождения стихии «мелкобуржуазности», индивидуализма, всепоглощающей жажды наживы. Эта критика находила поддержку со стороны консервативных кругов в советском руководстве, которые стали усиливаться с момента избрания Леонида Брежнева в 1964 г., но обрели особый вес и влияние именно после 1968 г. — «года пражской весны». Кроме того, на своем первом этапе реформы довольно болезненно отразились на положении рабочих с промышленных гигантов, не отличавшихся особой конкурентоспособностью. Предприятия-гиганты почувствовали, что реформы мешают им жить по-прежнему и что они благоприятствуют (вполне справедливо) более гибким компаниям, отличающимся высокопрофессиональным подходом ко всем этапам производства и сбыта. Могущественное лобби, состоявшее из директоров и управляющих крупных предприятий и трестов, нашло выразителей своих взглядов в лице членов политбюро Белы Биску и Золтана Комочина.

Уже на конференции Будапештского горкома партии в феврале 1972 г. процесс реформ был подвергнут резкой критике со стороны «рабочей оппозиции» по причине того, что они разрушают монополию госсобственности, пренебрегают интересами рабочего класса при распределении материальных благ и терпимо относятся к возрождению «мелкобуржуазных ценностей». Вскоре после этого аналогичные упреки были высказаны Кадару лицами, гораздо более могущественными, во время его визита в Москву. Несколько позже, в том же году, Брежнев внезапно посетил Венгрию, и хотя рассказы о том, что, просмотрев предъявленный список венгерских реформаторов, которых следовало отстранить от руководства, Кадар будто бы просто ответил: «Здесь нет еще одной фамилии, моей», по форме очень похожи на апокрифический фольклор, по сути, они не так уж сильно противоречат тем событиям, которые последовали за этим визитом.

Массированная атака на новую систему хозяйствования сначала привела к восстановлению централизации экономического управления в результате осуществления целого ряда мер. Приусадебные наделы крестьян, вспомогательные перерабатывающие цеха при сельскохозяйственных кооперативах, вторые работы и подработки, особенно у профессионалов-специалистов, были подвергнуты довольно жесткому бюрократическому регулированию. Пятьдесят крупнейших промышленных комбинатов были вновь переведены в прямое государственное подчинение, а образовавшийся у них за это время финансовый дефицит был покрыт за счет прибыльных предприятий. Было возрождено также «ручное управление» компаниями, т. е. их прямое переподчинение главкам и министерствам. Среди критериев при подборе кадров вновь получил вес такой критерий, как политическая благонадежность, а лица, уже занимавшие крупные управленческие посты, были направлены на курсы марксизма-ленинизма (большинство этих курсов вели преподаватели Высшей партийной школы, получившей в 1968 г. статус университета). Завершающими штрихами кампании контрреформации стало снятие в марте 1974 г. Ньерша и Ацела, а в 1975 г. реформаторски настроенный премьер-министр Енё Фок был заменен консерватором Дьёрдем Лазаром.

Последствия подобной переориентации экономики, и без того носившей крайне противоречивый характер, несмотря на хозяйственную реформу 1968 г., оказались более негативными из-за разразившегося в это время мирового экономического кризиса. Пятикратный рост цен на нефть и почти такое же подорожание всех видов сырья в целом в течение нескольких лет после 1973 г. представляли собой крайне серьезную угрозу для венгерской экономики (зависевшей от поставок сырья) в тот самый момент, когда она менее всего могла с этой угрозой справиться. Рост цен на готовую продукцию, большая часть которой была невысокого качества и не обладала конкурентоспособностью, отставал на 30 % и более от темпов подорожания энергоносителей и сырья. Венгрия, получавшая почти половину своего национального дохода от внешнеторговых операций, потеряла почти 20 % своего зарубежного рынка за несколько лет. В 1980 г. Венгрии пришлось поставить в СССР в 8 раз больше автобусов за тот же самый объем нефти, что и в 1970 г. Хотя легенда о неисчерпаемости нефтяных запасов Советского Союза и о том, что они всегда будут играть роль солидной основы для венгерской индустрии, продолжала существовать, подталкивая власти на дальнейшие неразумные вложения в предприятия по нефтепереработке и в химическую промышленность, одновременно предпринимались шаги по созданию альтернативных источников энергии. Однако они в основном оказались безуспешными, если не считать АЭС в Пакше (начала работу в 1983 г.). Так, план построить совместно с Чехословакией целый каскад гидроэлектростанций долгое время не исполнялся, пока в конце 1980 г. не стал предметом жарких политических споров по причине его вполне предсказуемого катастрофического воздействия на экологию, а затем и вообще был отклонен.

Режим Кадара, легитимность которого определялась повышением жизненного уровня и полной занятостью населения, не мог, реагируя на кризис, оставлять без поддержки энергоемкие предприятия, сокращать производство, увольнять рабочих, вводить режим жесткой экономии и поощрять технологическое перевооружение, как поступали в наиболее развитых странах с рыночной экономикой. Кроме того, полагая, что кризис будет недолгим, правительство решило удерживать высокие темпы прироста производства. То обстоятельство, что объемы внешней торговли не только не вырастали на ежегодные 10 % (что было заложено в плане развития), а, наоборот, резко сокращались, привело к большим финансовым потерям. За 10 лет они составили сумму, равную одному годовому бюджету Венгрии или всем материальным потерям за период Второй мировой войны. Удар был страшный и имелся только один способ смягчить его: взять кредиты на западном финансовом рынке, необходимые для инвестирования в производство, восполнения острого дефицита и поддержания (речь уже не шла о подъеме) жизненного уровня населения.

Западные кредиторы с пониманием отнеслись к запросам Венгрии. В определенной мере, это отношение явилось наградой режиму Кадара за тот положительный образ, который он сумел создать себе на международной арене в течение десятилетия после консолидации 1962–63 гг. По иронии судьбы именно после 1974 г., когда реформа хозяйственного механизма сохранилась исключительно на словах, никак не влияя на реальное бытие граждан, международное признание режима само стало одним из основных факторов его внутренней прочности. Если на эту ситуацию взглянуть под другим углом зрения, то получается, что Венгрия, оказавшись с 1956 г. своего рода дипломатическим изгоем, вынужденным покупать каждый глоток внутренней свободы ценой безропотного служения интересам СССР на международной арене, была воспринята западными кругами как достаточно либерализованная страна с серьезным запозданием, т. е. тогда, когда внутри страны с либеральными реформами практически было покончено.

Внешняя политика Венгрии в 1960-х гг. отличалась безусловной преданностью «старшему брату» во всех отношениях, хотя и не обходилось без случаев его молчаливого осуждения. Эта политика подразумевала не только принятие, но и сотрудничество в Pax Sovietica (по-имперски властное подавление всех конфликтов и противоречий между малочисленными народами региона); признание необходимости мер, неблагоприятно отразившихся на судьбе венгерского меньшинства в Чехословакии и Румынии на рубеже 1950–60-х гг.; бездумное подражание СССР в установлении более тесных контактов с «третьим миром» и с неприсоединившимися странами, связи с которыми в то время имели преимущественно пропагандистское значение; точное, как у попугая, повторение всех высказываний и мнений по поводу различных тенденций внутри самого социалистического лагеря, например, во время разрыва с Китаем и Албанией после 1963 г.; постоянно согласованное с советским представителем голосование в ООН; и, несмотря на отчаянную попытку Кадара выступить посредником между Кремлем и Александром Дубчеком, чья концепция «социализма с человеческим лицом» по духу была близка идеологии реформ, которые в то время осуществлялись в Венгрии, внешняя политика режима также подразумевала безоговорочное участие венгерской армии во вторжении в Чехословакию вооруженных сил стран — участниц Варшавского договора с целью «предотвращения контрреволюционного переворота» в августе 1968 г.

В то же время под сенью ритуальных визитов руководителей стран социалистического лагеря друг к другу постепенно начала формироваться и «реальная» венгерская дипломатия. Первыми ласточками перемен стали переговоры венгерского руководства с канцлером Австрии Йозефом Клаусом в 1967 г. и с президентом Финляндии Урхо Кекконеном в 1969 г. Стороны исходили из того, что путь мирного сосуществования между «двумя мировыми системами» лежит через сотрудничество с теми нейтральными государствами, общественно-политическое и экономическое устройство которых коренным образом отличалось от социалистической реальности. Еще большее значение имели шаги по сближению Венгрии с Западной Германией, чему активно противодействовали Брежнев и венгерские догматики. Однако этому сближению в высшей степени способствовала та примиряющая Ostpolitik, которая с 1966 г. стала лейтмотивом деятельности Вилли Брандта — министра иностранных дел, а затем канцлера Западной Германии. К началу 80-х гг., благодаря быстрому развитию венгерско-немецких связей после возобновления дипломатических отношений в 1973 г., Западная Германия стала для Венгрии культурным и экономическим партнером, по объему торговых операций уступавшим только СССР. В том же 1973 г., после того как в 1966 г. восстановились отношения Венгрии и США на уровне посольств, был подписан и договор, предусматривавший компенсацию за американскую собственность в Венгрии, оказавшуюся национализированной после 1945 г. На фоне постоянного улучшения внешнеполитических отношений состоялось возвращение в страну Священной Короны св. Иштвана (она была вывезена в 1945 г. Салаши и захвачена американцами в качестве военного трофея), осуществленное в 1978 г. администрацией президента Картера. А в 1979 г. в Университете Индианы (Блумингтон) был создан Институт венгерских исследований. Соединенные Штаты сыграли свою роль и в деле нормализации отношений Будапешта с Ватиканом, найдя компромиссное решение проблемы, связанной с неуместно затянувшимся пребыванием кардинала Миндсенти на территории американского посольства в венгерской столице. Кардинал получил помилование, и ему было разрешено покинуть страну. Римский папа Павел VI, со своей стороны, освободил чересчур воинственного прелата от его должности. В результате этого появилась возможность восстановить всю иерархическую лестницу римско-католической церкви в Венгрии и в 1976 г. Ласло Лекаи стал архиепископом Эстергомским.

Начиная с середины 1970-х гг. взаимные визиты Кадара и высших руководящих лиц западного мира служили доказательством того, что Венгрия рассматривалась ими в качестве наиболее примерного дитяти Восточного блока и что сам Кадар получил их признание. Эта презренная в прошлом марионетка Кремля теперь предстала перед ними в совершенно ином виде: мудрый политический прагматик, сумевший обеспечить условия для развития экономической и культурной свободы, беспрецедентной по ту сторону «железного занавеса», и надежный партнер в деле поддержания условий мирного сосуществования. Правда, в это же время Румыния стала открыто противопоставлять свои интересы политике СССР, но положение с соблюдением прав человека внутри страны было ужасающим. Остальные страны Восточного блока (за исключением Польши, пока там в 1981 г. не было введено чрезвычайное положение) находились под властью закосневших пробрежневских режимов. Венгрия заслужила признание Запада и пользовалась этим для постепенного расширения свободы собственных действий и для утверждения известной степени независимости в своей внешней политике. Одним из наиболее показательных примеров подобной тактики служат неоднократные заявления Кадара по поводу того, что он высоко ценит «еврокоммунизм» западноевропейских компартий, признающих рыночную экономику и политический плюрализм. За это они, естественно, резко критиковались в СССР. Еще более взвешенно и осторожно Венгрия принялась проверять гибкость системы Pax Sovietica.

Условия жизни полумиллиона венгров в Югославии были наиболее приемлемыми по сравнению с условиями жизни в других диаспоpax, проживавших в соседних странах (впрочем, к 1980 г. там оставалось всего 430 тыс. венгров). Хотя однопартийная система мешала им, как и всем другим, представлять свои политические интересы, они пользовались преимуществами федерального устройства республики. Венгерский был одним из пяти официальных языков автономной области Воеводина. У венгров здесь были свои школы, собственное издательство и в высшей степени профессиональная периодика, а в 1969 г. первый Институт венгерских исследований в Центральной Европе был открыт именно в Нови-Саде (Уйвидек). После введения в 1966 г. безвизового режима между двумя странами казалось, что развитие интенсивных контактов в приграничных зонах служит полной гарантией реализации пожелания, высказанного Кадаром и Тито во время визита последнего в Будапешт в 1964 г., чтобы национальные меньшинства играли роль моста между обоими государствами. Лишь в конце 1980-х гг. в связи с ужесточением югославского режима по всем направлениям при Слободане Милошевиче стала проводиться политика массового притеснения венгров в Воеводине, которая и привела к лишению области ее автономии в 1991 г.

В других соседних странах в эпоху сталинизма Москва весьма сильно противодействовала проявлениям у них государственного национализма и духа соперничества, неохотно допуская также формирование разного рода автономий, в том числе и этнических. И все же положение венгров в Румынии (в 1960 г. их было там 1,5 млн. человек, а в 1980 г. — 1 670 тыс. человек), не вызывавшее особых проблем в первые послевоенные годы при администрации Грозы, правда, затем несколько ухудшившееся, изменилось в лучшую сторону после создания Венгерской автономной территории в секейском регионе, сплошь населенного по преимуществу этническими мадьярами, и будущее для венгров не представлялось столь уж мрачным. Однако с 1956 г. и здесь власти переходят к политике антивенгерских мероприятий: вводится запрет на венгерский язык вне пределов автономии; учиняется расправа над несколькими лидерами Венгерской национальной лиги, протестовавшими против этого запрета; многие венгерские образовательные учреждения объединяются с румынскими (включая Университет в Клуже/Коложваре в 1959 г.); осуществляется изменение административных границ в стране с тем, чтобы нарушить этническую однородность автономной территории. Но впереди венгров ожидало худшее, когда во главе румынской компартии оказался Николае Чаушеску, выдвинувший почти неприкрыто националистическую программу. В 1968 г. автономная территория была расформирована; «программа национальной ассимиляции» резко ограничила возможности обучения на родном языке, а с помощью различных административных мер власть попыталась свести к минимуму контакты между венгерской диаспорой и Венгрией. И, наконец, о положении венгров в Чехословакии. В первые послевоенные годы они были подвергнуты коллективным мерам наказания, но затем венгерская диаспора (в 1960 г. насчитывавшая 530 тыс. человек; в 1980 г. — 580 тыс. человек) вновь обрела гражданские права, ей было разрешено создать Культурную ассоциацию венгерских рабочих в Чехословакии и с 1949 г. также издавать собственную ежедневную газету. После периода относительной стабилизации обстановки с 1960-х гг. ситуация стала явно ухудшаться, когда начали вводиться новые принципы районирования, чтобы избавиться от административных территорий, где венгры оказались в численном большинстве, а также проводиться разного рода ограничения, связанные с обучением в школах на родном языке (а на университетском уровне — даже на словацком). Закон 1968 г. запретил любые виды культурной автономии.

К концу 1970-х гг. Кадар, когда представлялся подходящий случай, открыто говорил о положении национальных меньшинств в Венгрии (к этому времени прежние представления об автоматической ассимиляции этносов при социализме были уже преданы забвению), подчеркивая, что с 1960-х гг. они пользуются гораздо большей свободой в плане создания общеобразовательных и культурных учреждений и что их коллективные права признаны законными в конституционной поправке 1972 г. Он также выражал надежду, что и венгерские меньшинства, проживающие в других странах, будут пользоваться аналогичными свободами. Однако в 1960-х гг., когда положение венгерских диаспор в Румынии и Чехословакии постоянно ухудшалось, большая часть замечаний по этому поводу, сделанных самим Кадаром, его бессменным министром иностранных дел Яношем Петером или же другими венгерскими лидерами, выдерживалась в спокойном тоне. И та спорадическая критика в конце 1960-х гг. ассимиляторских тенденций в «определенных странах» (явным образом имелась в виду Румыния) в основном инспирировалась Москвой, которая полагала, что Чаушеску заслуживает порицаний и предупреждений за свои слишком независимые действия.

Этот весьма циничный подход «по ситуации» изменился в 1970-х гг. Кадар и его коллеги решили, что теперь они могут позволить себе более серьезно заняться проблемами венгерских диаспор, так как сами уже обрели определенную свободу внешнеполитической деятельности, а кроме того, они рассчитывали на полную поддержку в этом вопросе со стороны венгерской интеллигенции у себя дома, сочувственно относившейся к данной теме, а также на симпатии мировой общественности. Пробным камнем нового подхода стала Хельсинкская конференция по вопросам европейской безопасности и сотрудничества 1975 г., на которой Кадар выступил как твердый сторонник принципов сохранения нынешних европейских границ, соблюдения прав человека и свободного обмена идеями, что, в целом, весьма усиливало венгерскую позицию при любом потенциальном обсуждении вопроса национальных меньшинств. Венгерские делегации на всех последующих конференциях всегда демонстрировали глубокую заинтересованность в вопросах прав и свобод личности. С этих позиций Кадар даже попытался воздействовать (правда, безрезультатно) на Чаушеску во время их личных встреч в 1977 г. В 1980-х гг. отношения с Румынией стали напряженными из-за положения венгерского меньшинства в Трансильвании. Следует отметить, что эти запоздалые и не слишком искренние усилия Кадара не нашли поддержки даже внутри страны. По сути, вышло нечто прямо противоположное.

Несмотря на то, что признание Запада помогало режиму держаться на плаву довольно долго даже после того, как в стране стали проявляться неблагоприятные тенденции развития, масштабы экономического кризиса требовали структурных изменений. В 1978 г. венгерской экспортной выручки уже не хватило на выплату процентов по совокупным кредитам. В результате даже оплата процентов стала зависеть от получения новых кредитов. К этому году внешний долг Венгрии достиг 8 млрд. долл., т. е. с начала десятилетия увеличился десятикратно. В октябре 1977 г. ЦК ВСРП принял решение не просто вернуться к реформам, оставленным в 1972–74 гг., но и взять более решительный курс на создание рыночной экономики, на отказ от индустриализации за счет импорта и на стимулирование тех секторов экономики, которые способны производить экспортную продукцию для мирового рынка. Для того, чтобы придать вес этим решениям, в 1978 г. с руководящих постов были сняты основные противники реформ: Виску и Апро. Один комплекс мер относился к перестройке крупных промышленных предприятий, часть из которых являлись естественными монополистами в своей отрасли. С целью развития конкуренции между предприятиями была проведена их децентрализация. Причем это коснулось не только промышленности, но и сферы обслуживания. Вместо многочисленных отраслевых министерств, имевших право вмешиваться в непосредственную деятельность фирм и предприятий, было создано единое министерство промышленности, роль которого ограничивалась формированием общей промышленной политики. Была либерализована сфера внешней торговли: отныне фирмы могли получать специальные экспортно-импортные лицензии, стало поощряться создание совместных предприятий с участием западных партнеров. Полностью либерализованным стал и рынок рабочей силы. Радикальная реформа ценовой политики привела к тому, что государственное субсидирование сохранилось только на основные сырьевые товары (составляющие примерно 30 % от потребительских товаров) и на отдельные виды услуг, например, городской транспорт или услуги, связанные с работой учреждений культуры. Эти меры преследовали цель уберечь цены в этих сферах от ценовых колебаний. Введение системы долгосрочной аренды в сельском хозяйстве должно было способствовать дальнейшему развитию интенсивного земледелия и животноводства. Однако самой показательной и наиболее существенной частью новой волны экономических реформ, начатых в 1978 г., стал отказ от политики ограничений на развитие мелкого частного предпринимательства в целом, а также в области промышленного производства. В феврале 1980 г. ЦК признал, что «подсобная экономика» выполняет полезную роль во всех отраслях народного хозяйства. С этого момента новые «экономические сообщества» стали быстро развиваться как на самих предприятиях, так и за стенами производств, предоставляя работникам возможность подзаработать сверхурочно, помимо оклада за 40-часовую рабочую неделю.

Реформы, начатые в 1978 г. и не встретившие более сопротивления ни смертельно больного Брежнева, ни тех, кто один за другим стали приходить ему на смену, привели к глубоким изменениям в структуре экономики и в образе жизни сограждан. Было создано 400 новых государственных компаний, четверти из которых дали возможность вести самостоятельную внешнеторговую деятельность. Но еще важнее стало появление к 1985 г. (помимо 140 тыс. частных ремесленников-кустарей, т. е. примерно такого их количества, что и в 1948 г., прямо перед последней кампанией по национализации) около 300 тыс. новых «экономических товариществ» в промышленности и в сфере обслуживания, предоставивших возможность дополнительного заработка людям, имевшим самые разные специальности: от пекарей, каменщиков и парикмахеров до дизайнеров, электриков и преподавателей языков. Примерно две трети населения стали работать на второй (а многие из них и на третьей) работе, обеспечивая таким образом функционирование нового сектора экономики, состоящего из маленьких компаний с малочисленной администрацией, достаточно гибких и быстро приспосабливающихся к новым условиям, но и почти беззащитных перед постоянными изменениями и непоследовательностью законов и указаний — перед непредсказуемостью системы в целом. В результате формируется менталитет хищнического капитализма с его девизом — «Урви, сколько можешь, и как можно быстрее», определявшим очень многое на первоначальном этапе возвращения Венгрии к рыночной экономике. Тем не менее, или, быть может, благодаря этому частное предпринимательство дало не менее одной трети от всего объема сельскохозяйственного производства, а также предоставило не менее трети услуг в сфере обслуживания при значительном ежегодном приросте своей доли в промышленности. Не менее 40 %, а то и более всех доходов было также заработано в этом вспомогательном секторе экономики.

Реформы в целом, однако, не принесли ожидаемых результатов. После начального короткого периода развития производства вторая половина 1980-х гг. была отмечена почти полным отсутствием его прироста. Инфляция, практически неизвестная в Венгрии с 1946 г., стала ежегодно расти с официальных 8–10 % (в реальности цифры должны были быть значительно выше) до 15 % во второй половине 1980-х гг. Тем не менее, власти, верные принципу «кадаризма», в соответствии с которым реальные доходы населения должны сохраняться на прежнем уровне или даже немного повышаться, стали еще глубже увязать в новых заимствованиях. К концу десятилетия и, следовательно, к концу времени правления Кадара общая сумма внешней задолженности страны достигла 20 млрд. долл. Это был мировой рекорд в пересчете на душу населения. В 1982 г. страна чудом избежала банкротства благодаря краткосрочному займу, полученному от МВФ, членом которого Венгрия стала в том же году. Не могла Венгрия сократить и государственные расходы: ее административный аппарат был чрезвычайно раздут и малоэффективен, а тактику сокращения штатов и увольнений режим не мог себе позволить по идеологическим соображениям, поскольку безработица считалась абсолютно недопустимой. Неизлечимость финансового кризиса традиционными методами в рамках общественно-политической системы, в которой сохранялись хотя бы остаточные явления коммунистического подхода, убедила экономистов — сторонников реформ, а также те слои интеллигенции, которые были знакомы с ситуацией или же догадывались по слухам о тщательно скрываемой от общественности информации, что режим обречен. Однако и рядовые люди имели возможность оценить ситуацию, ориентируясь на собственный опыт. Та треть граждан, которая не могла или не желала работать на вторых работах, была разочарована тем, что их жизненный уровень снижался как в абсолютном, так и в относительном значении. Согласно данным Центрального статистического управления, в 1987 г. уровень жизни 1,9 млн. человек, или около 20 % населения, не превышал «социального минимума» или был даже ниже.

И хотя между финансовыми кризисами и маргинальностью не существует прямой связи, в стране в середине 1980-х гг. стали накапливаться проявления социального неблагополучия. Венгрия заняла первое место в мире по числу самоубийств на душу населения и второе место — по потреблению алкоголя. Система не располагала к проявлениям открытой социальной вражды или напряженности, однако они пронизывали повседневную жизнь венгерского общества. Извечное противостояние неевреев евреям сохранялось и в эту эпоху, но при всем при том оно все же ограничивалось интеллигентскими кругами столицы, тогда как презрительное отношение к членам партии, которых обычно считали карьеристами, проявлялось повсеместно среди беспартийных граждан. Широкое распространение получили также антицыганские настроения. В этот период цыганская диаспора переживала демографический взрыв, что еще сильнее подчеркивало их нежелание или неспособность полностью интегрироваться в нормальное венгерское общество. При этом их было слишком много в тех социальных группах, которые вызывали у граждан чувства опасности, презрения или зависти: среди попрошаек, преступников и новых бизнесменов. Во второй половине 1980‑х гг. многие из тех двух третей населения, что подрабатывали на дополнительных работах, вскоре начали ощущать, что овчинка не стоит выделки, что получаемые ими блага даются им ценой слишком больших усилий и жертв. Тот факт, что самоэксплуатация, несмотря на ее усиление, едва ли достаточна для поддержания уже достигнутого уровня жизни, не говоря уже о его подъеме, постепенно подрывал доверие граждан к режиму Кадара: требуя от них самоограничения, им обещали большее. Они уже не испытывали чувства удовлетворенности своей жизнью, а напротив, сильно раздражались, когда им напоминали, что они еще относительно хорошо живут, если сравнить их уровень жизни с существованием людей в других странах Восточного блока, где режимы более репрессивны, а население прозябает в нищете, где нечего читать, слушать или смотреть и откуда никуда нельзя выехать. В 1960-х гг. в миниатюре одного из советских артистов эстрады,[41] очень популярного в Венгрии, содержалась фраза, которая стала здесь крылатой: «Нет, кое-что, конечно, есть, но не то…» Этакий кисло-сладкий образчик самоиронии, четко выражавший легкое чувство malaise,[42] которое всякий гражданин эпохи Кадара испытывал при мысли о том, что он, в конце концов, должен быть счастлив, получив это «кое-что». Ко второй половине 1980-х гг. сладость обещаний растаяла, а во рту остались лишь кислота и горечь, и люди, не вполне осознавая, что же это такое, захотели иметь «то, что надо».

Недовольство широкой общественности стало явно ощущаться в атмосфере 1980-х гг., но оно не приводило к взрывному эффекту в Венгрии. Действительно, обстановка несколько накалилась благодаря показному оптимизму официальных заявлений во время партийных конференций или же на XIII съезде ВРСП в марте 1985 г., а два года спустя по причине чистосердечных признаний того, что реформы не принесли никаких улучшений. И все же это не вылилось в активное сопротивление или в массовое неповиновение властям, как это фактически произошло во всех остальных странах Восточной Европы в 1989–90 гг. (а в Польше несколько ранее). Недовольство вряд ли привело бы к переменам в 1989 г., и картина падения Кадара за год до этого была бы совершенно иной, не совпади экономический кризис в стране по времени с целым рядом привходящих обстоятельств. Прежде всего, очень сильно изменилась вся международная ситуация, и это вкупе с финансовым кризисом вызвало в стране развитие как морального, так и собственно политического кризиса, привело к борьбе за власть внутри партийной элиты. В противном случае небольшие и относительно изолированные группы внутрипартийной оппозиции никогда не смогли бы обрести статус альтернативной политической силы, желающей и способной заместить своего предшественника путем «переговорной революции».

После ослабления напряженности в 1970-х гг. советско-американское соперничество вновь вошло в фазу идеологической войны и гонки вооружений, бремя которой для Советского Союза было уже слишком велико. Нашелся и лидер, который оказался способен это признать и действовать соответствующим образом, однако он не понял (как, впрочем, и никто в то время), что избранный им путь ведет к развалу советской империи. Значительные денежные средства уже были потрачены администрацией Картера на поддержание организаций и движений, выступавших за права человека, с целью ослабить социалистический лагерь, на финансирование и консультирование его внутренних критиков; однако именно программа «звездных войн», запущенная в 1985 г. при Рональде Рейгане, оказалась тем вызовом, ответить на который адекватной мерой советская экономика уже не могла. Михаил Горбачев, избранный генеральным секретарем КПСС в том же году, не только рассчитывал «оживить» империю путем глубоких экономических и политических реформ, но и хотел избежать конфронтации. Чтобы не отвлекать силы и средства от решения назревших внутренних проблем империи, к концу 1988 г. он явным образом отказался от «доктрины Брежнева», в соответствии с которой СССР в случае возникновения критической ситуации в странах социалистического лагеря должен был применять вооруженные силы. Иными словами, М. Горбачев дал понять, что венгерские события 1956 г. и чехословацкие 1968 г. (сюда можно было бы отнести польские события 1981 г., во время которых вторжение удалось предотвратить только благодаря объявлению чрезвычайного положения) не повторятся.

Кадара, некогда первым в советском блоке вступившего на реформаторский путь, очень волновали устремления Горбачева, поскольку они снимали все ограничения по углублению реформ, тогда как сам Кадар не желал идти далее того, что уже было позволено до 1985 г. Осознав это, сторонники реформ среди рядовых членов партии, связывавшие свои надежды с «феноменом Горбачева», стали поговаривать о том, что высказывания советского партийного лидера подвергаются цензуре в Венгрии, как и в наиболее догматических из стран социализма. На этой последней стадии в 1983 г. был утвержден принцип альтернативности всеобщих выборов, давший шанс «независимым», т. е. беспартийным, кандидатам получать регистрацию. В результате в 1985 г. 10 % депутатских мест в Государственном собрании было отдано независимым кандидатам. Любой последующий шаг вперед, например, либерализация общественно-политической сферы, с неизбежностью должен был привести к отказу от тех табу, на которых, собственно, и держался авторитет самого Кадара. Именно по этой причине он, поддерживаемый безликим хором поддакивавших ему ровесников в руководстве партии, столь упрямо отрицал самоочевидный факт того, что Венгрия находится в состоянии глубокого кризиса. Когда в июле 1987 г. фальшь официальной оценки положения в Венгрии вскрылась во всей ее отвратительной наготе, Кадар решил снять Дьёрдя Лазара, длительное время пребывавшего на посту премьера, и заменить его кандидатурой из относительно молодых, энергичных деятелей второго партийного эшелона. Выбор пал на Кароя Гроса, наиболее характерного представителя нового, технократического типа руководителей, который считал необходимым реформировать экономику настолько, насколько нужно, не меняя политическую систему.

Политика перехода к рыночной экономике основывалась на признании различных форм собственности (государственной, кооперативной и частной), на отказе от практики субсидированных цен, на возврате (40 лет спустя) к двухуровневой финансово-банковской системе, на введении новой системы налогообложения, включая прогрессивный подоходный налог. Грос продолжил политику «открытых дверей» в отношениях с Западом, сняв все ограничения на зарубежные поездки и сумев при этом завоевать доверие Горбачева. К этому времени советский лидер уже не имел ничего против отставки Кадара, который был стар, болен, морально и физически изнурен. Его время прошло; все было готово к борьбе за его наследие.

Помимо Гроса, в числе основных претендентов были Ньерш, «отец» экономической реформы 1968 г., и Имре Пожгаи, чья преданность реформам, в отличие от позиции премьер-министра, не останавливалась даже перед дальнейшей демократизацией. Его поддерживали не только члены многочисленного крыла реформаторов внутри партии и группа ученых-обществоведов, подготовившая частично под его покровительством сценарий перехода страны к плюрализму в 1986 г. («Решительный поворот и реформа»), но и часть оппозиции, ведомая «народнической» интеллигенцией. Против него было начато партийное расследование, в ходе которого весной 1988 г. из партии была исключена четверка влиятельных сторонников реформ. Этими мерами Кадар и «старая гвардия» пытались ослабить партийную оппозицию. Однако они не достигли своей цели и лишь усилили недовольство. 22 мая 1988 г. политическая карьера Кадара завершилась: на партийной конференции он был избран на недавно учрежденный, чисто «декоративный» пост председателя партии. Генеральным секретарем партии стал Грос. Одновременно почти полностью был заменен состав политбюро.

Оставаясь при этом премьер-министром, Грос сосредоточил в своих руках огромную власть, и при иных обстоятельствах мог бы укрепить свои позиции, а также бастионы однопартийного государства, чтобы еще некоторое время в нем продержаться. Однако он столкнулся с крайне сложными проблемами: экономическая система была уже настолько прогнившей, что не подлежала залатыванию; непредсказуемость (или, напротив, чрезмерная предсказуемость) перспектив, которые открывались инициативами Горбачева; внутрипартийный раскол, в основе которого лежал конфликт поколений и несовместимость их политических взглядов; утрата партией авторитета в массах — все это постепенно подрывало уверенность организации в собственных силах, лишало ее способности встать на защиту этих бастионов. Как отмечали в то время многие люди, однопартийное государство переживало процесс самораспада, и даже когда премьер (он же генеральный секретарь) время от времени действовал, проявляя свою власть, он не мог победить малодушие и беспомощность рядовых бойцов партии. И это происходило в условиях, когда различные оппозиционные группы, дотоле медленно набиравшиеся сил в подполье «неофициальной общественной жизни» (которая в отличие от частного предпринимательства так и не получила признания властей), вышли на авансцену и начали оформляться в качестве политических партий, представлявших на суд публики свои версии анализа коммунистического прошлого и настоящего, проводивших диагностику общественных заболеваний Венгрии и предлагавших программы способов и средств их лечения, которые казались куда более убедительными, нежели версии официальных лиц.

С самого начала своего формирования в конце 1970-х гг. оппозиция, спустя десятилетие представшая в виде реальной политической альтернативы режиму, отличалась от диссидентства конца 1960-х гг. и своей идейно-политической ориентацией, и тактикой действия. Вместо того, чтобы пытаться привить плюрализм и демократию на ствол марксизма (по прошлому опыту совершенно бессмысленное действие), оппозиция возрождала либерально-демократические и христианско-национальные традиции; вместо столь же бесполезных попыток функционирования в сфере официальной общественной деятельности, когда все организации и институты были полностью подчинены партии, оппозиция создавала и поддерживала свои собственные автономные ассоциации. Сначала это были небольшие кружки или группы, состоявшие из нескольких десятков человек, поддерживавшие отношения с несколькими сотнями коллег-интеллигентов из научно-исследовательских институтов, с университетских факультетов, из издательств и студенческих кругов. Благодаря этому взгляды альтернативных групп начинали попадать на страницы литературных и общественно-научных журналов «официальной» общественной сферы, и, таким образом, проверялась степень легальности этих взглядов при сложившихся обстоятельствах, все еще определявшихся политикой «трех Т». С середины 1980-х гг. часть этих групп установила контакты также с реформаторами из самой партии. Во все времена режим обладал детальной, самой последней информацией о деятельности этой оппозиции и о связанных с ней группах. Однако, поскольку одной из главных составляющих его капитала (в буквальном смысле слова, обозначающем источники кредитов) являлся имидж страны на Западе, власти не могли позволить себе потрясать железным кулаком. Когда оппозиция заявляла о себе и выходила на улицы (на параллельное празднование 15 марта или на демонстрации 23 октября, в годовщину революции 1956 г.), то вплоть до 1988 г. это неизбежно заканчивалось арестами, задержаниями и избиением участников. Во всех остальных случаях режим удовлетворялся мелкими пакостями: спорадическими обысками, конфискацией незаконных печатных материалов, отказом в визах, замалчиванием писателей, сменой состава редколлегий «официальных» изданий, если считалось, что члены редколлегий зашли слишком далеко в их играх с запретным плодом.

Оппозиция отнюдь не отличалась однородностью. Напротив, с самого начала между ее группировками существовали серьезные разногласия, отражавшие старый раскол между городской («урбанистической») и сельской («народнической») традициями. Однако вплоть до начала перестройки они поддерживали контакты, пытаясь договориться о совместных действиях. Так называемая «демократическая оппозиция» основное внимание уделяла вопросу о правах человека и независимости гражданского общества. Участники этой оппозиции начинали свою деятельность в 1977–78 гг., они собирали рукописи авторов, критиковавших марксизм (для них он уже был неприемлем), таких как Бенце и Киш; протестовали против подавления оппозиции в Чехословакии (подобно движению Хартия-77, также ориентированному на защиту прав человека); проводили на частных квартирах курсы лекций «летучего университета» по наболевшим проблемам. В 1979 г. Оттилия Шолт создала первое независимое благотворительное общество «Фонд помощи бедным» и тем самым бросила вызов режиму, бездействовавшему и даже замалчивавшему это явление. В 1980 г. Габор Демски начал публиковать самиздатовскую литературу. Наибольшую известность получило периодическое издание «Беселё» («Спикер», выходивший с 1981 г.), которое всегда можно было достать в подпольном «магазине», организованном Ласло Райком (сын казненного министра-коммуниста).

«Народники» во главу угла ставили проблемы «национальной судьбы». Поэтому они живо интересовались положением венгерских меньшинств в соседних странах, маргинальной социологией и правонарушениями, демографическими проблемами, отношением государства к церковным организациям, распадом общественных связей между людьми и влиянием коммунизма на национальное самосознание в целом. Именно полное небрежение властей судьбами своих соотечественников за рубежом дало толчок к формированию этого движения также в конце 1970-х гг. Когда Дьюле Ийешу было отказано в публикации критических статей, посвященных этой теме, то группа его единомышленников собралась на свое первое заседание в 1979 г. в доме поэта и преподавателя Шандора Лежака. С 1983 г. (когда умер Ийеш) роль лидера «народников» перешла к Шандору Чоори, автору полемических работ, в которых анализировался весь комплекс интересовавших движение тем, и в особенности проблема негативного влияния социализма на нравственность народа.

Среди официальных организаций, тем или иным образом связанных с оппозицией, мы находим, как и следовало ожидать, Союз писателей, несколько академических институтов по общественным наукам; факультеты университетов (прежде всего, юридические и экономические); группы молодых художников; Кружок дунайских экологов; а также различные полуофициальные дискуссионные клубы. Литературная газета «Тисатай»(«Земли Тисы»), журналы «Форраш» («Исток») и «Мозго вилаг» («Мир в движении») печатали на своих страницах произведения «народников», в то время как новые общественно-политические периодические издания «Медветанц» («Танец медведя», вышел в свет в 1981 г.) и «Сазадвег» («Конец века», учрежден в 1985 г.) в основном научились обходить цензуру и обсуждать в довольно объективной манере целую обойму острых тем, иногда даже из запрещенных, например, сталинизм в Венгрии, советский блок, события 1956 г., антисемитизм и отношение к цыганам, нищенство, судьба экономических реформ, нарушения в системе социальной защиты и пр. И наконец, оба основных течения оппозиции, а также кучковавшиеся вокруг них группировки установили связи с лидерами венгерских меньшинств за рубежом, находя понимание и поддержку среди венгерской эмиграции, живущей на Западе. (В частности, поддержка оказывалась в виде стипендий и премий, назначавшихся Институтом открытого общества со штаб-квартирой в Нью-Йорке, основанным Джорджем Соросом — американским бизнесменом венгерского происхождения, в 1982 и в 1987 гг. он официально открыл свой филиал в Будапеште.)

Свобода совести (согласно опросам, около 50 % населения Венгрии в 1980-х гг. считали себя верующими, хотя только 20 % регулярно посещали церковные службы) составляла часть того фундамента, на котором создавалась оппозиция, особенно христианско-национального толка, бросившая вызов единовластию марксистской партии. Режим, в целом, досаждал церкви, хотя до открытого конфликта дело и не доводилось. Власти вмешивались в сферу религиозного наставления, мешали строить новые храмы, не разрешали возобновлять деятельность некогда запрещенных орденов. Однако церковные организации воздерживались от острокритических высказываний в адрес правительства. И протестантские церкви, и католическая рассчитывали упрочить свое положение, сотрудничая с режимом и воспитывая паству в духе лояльности существующей власти. Их надежды усилились особенно после того, как они были поддержаны Ватиканом в их неприятии «фундаменталистских конгрегаций», выраставших под руководством священников, остро интересовавшихся социально-политическими вопросами (например, некоторые из них выступали против всеобщей воинской повинности) и требовавших подлинной независимости для церкви.

В первой половине 1980-х гг. взаимоотношения между этими двумя лагерями оппозиции, столь различными по своим убеждениям, определялись взаимным желанием создать единый антикоммунистический фронт. Первой из таких акций стал опыт совместного издания в 1980 г. самиздатовского сборника статей, посвященных памяти недавно умершего политолога Иштвана Бибо, который для обеих сторон в равной мере был знаковой фигурой благодаря цельности своего характера, демократизму и патриотизму своих воззрений. Последней акцией стала конференция, созванная в июне 1985 г. в Моноре, на которой выступавшие подробно освещали и анализировали наиболее драматические аспекты углублявшегося и становившегося всеобщим кризиса. Однако, как только встал вопрос о трансформации системы, ответственной за этот кризис, и началась работа по созданию программ действий, пути «урбанистов» и «народников» разошлись. В июне 1987 г. Киш, Шолт и Ференц Кёсег опубликовали в «Беселё» программу демократической оппозиции под названием «Общественный договор». Хотя, учитывая геополитическую ситуацию, они призывали к созданию такого политического плюрализма, в котором находилось место и для коммунистов, и для имперских интересов Советского Союза, в одном вопросе они были бескомпромиссны: нынешнее руководство не способно управлять процессом. «Кадар должен уйти» — таков был основной вывод.

Для «народников» эта программа была слишком радикальной. Они (не создав цельной всеобъемлющей программы) процесс перехода представляли более плавным и постепенным и отводили в нем активную роль коммунистам — сторонникам реформ. В результате демократическую оппозицию не пригласили на конференцию «народников», которая вновь состоялась в Лакителеке, где 27 сентября 1987 г. в присутствии Пожгаи и еще нескольких коммунистов-реформаторов принимается решение о создании Венгерского демократического форума (МДФ) — легальной организации, явным образом нацеленной на последующее ее превращение в политическую партию. В свою очередь, «урбанисты» 1 мая 1988 г. провозглашают создание Сети свободных инициатив уже после того, как 30 марта 1988 г. бывшие студенты-юристы образовали свою собственную, третью, партию — Союз молодых демократов (ФИДЕС), по замыслу альтернативную Венгерскому коммунистическому союзу молодежи и предназначенную, в определенной мере, преодолеть раскол между «урбанистами» и «народниками». Они выдвинули программу, в которой подчеркивалась необходимость создания экономики смешанного типа, соблюдения прав человека, а также наличия политического плюрализма и сохранения национальных ценностей. При этом ФИДЕС не противопоставлял себя радикально-либеральным инициативам и в течение всего переходного периода и даже некоторое время спустя оставался самым близким политическим союзником демократической оппозиции первой волны. 13 ноября 1988 г. демократическая Сеть свободных инициатив была преобразована в Союз свободных демократов (СДС), когда стало ясно, что объединить на этом этапе оппозиционное движение никоим образом не удастся: партии, группы, псевдополитические и прочие организации (профессиональные ассоциации, независимые профсоюзы и др.) в течение всего 1988 г. вырастали, как грибы. Кроме того, вновь возродились и реорганизовались «исторические партии»: 18 ноября была учреждена Партия мелких хозяев, в январе 1989 г. организовались социал-демократы, а в апреле — христианские демократы.

И хотя к середине 1987 г. число тех, кто так или иначе был причастен к деятельности венгерской оппозиции, превышало уже не десятки, а тысячи людей, именно в этот период — с осени 1987 г. до весны 1989 г., — в который и произошло de facto восстановление многопартийной системы, начиная с публикаций первых оппозиционных программ и образования первых партийных организаций, — именно тогда действительно широкие слои населения стали относиться к ним как к реальным претендентам на политическую власть. Это произошло благодаря серьезному ослаблению контроля над средствами массовой информации. Частично были легализованы существовавшие самиздатовские органы печати, появились новые оппозиционные издания, но, самое главное, старые газеты и журналы значительно свободнее стали публиковать самые разные материалы на своих страницах. И дело не в том, что число членов МДФ, например, вскоре выросло до 10 тыс. человек. Ни одна из новых партий не собиралась стать и не стала массовой организацией. Не стремились они и к постоянной политической активизации народных масс. Тем не менее, достаточно большое число венгров были хорошо информированы о целях и задачах этих партий, и многим эти цели нравились. И поэтому они охотно принимали участие в их редких, тщательно продуманных мероприятиях, убедительно доказывая, что Грос был не прав, когда в конце 1988 г. заявил, что «улица принадлежит нам».

Массовых демонстраций состоялось немного, но все они были организованы оппозицией и произвели очень большое впечатление своей многолюдностью, а также четкостью выдвинутых лозунгов. В июне 1988 г. прошла демонстрация в защиту прав венгерского меньшинства в Трансильвании. Она была вызвана тем, что Чаушеску, обуреваемый гигантоманией, решил уничтожить здесь всю исторически сложившуюся систему городов, сел и деревень, согнав все население в единые «агропромышленные центры». Эта демонстрация напомнила правящей коммунистической партии, что она предала забвению национальные интересы народа. Марш протеста, состоявшийся в октябре 1988 г., против строительства на Дунае каскада гидроэлектростанций привлек внимание к хищническому характеру экономики социализма и к тем экологическим последствиям, которыми чреваты проекты по «преобразованию лика самой природы». Демонстрация 15 марта 1989 г. стала ярким эпизодом борьбы за историческое наследие, развернувшейся в годовщину революции. Причем оппозиция одержала убедительную победу, доказав, что основные требования восставшего народа, связанные с обретением гражданской свободы и правом беспрепятственного выбора собственного правительства, за 150 лет, к сожалению, так и остались невыполненными. И наконец, самой драматической акцией стало официальное перезахоронение останков Имре Надя и его сподвижников, состоявшееся в годовщину их казни (16 июня 1989 г.) и приведшее к публичному покаянию со стороны руководства и к официальному признанию того, что, несмотря на все свои последующие достижения (впрочем, оказавшиеся весьма сомнительного свойства), режим создавался с помощью террора и justiz- mord.[43]

Ровно за год до того, как представители прави- тельства отдали дань уважения (вместе с 300 тыс. своих сограждан) мученикам 1956 г., полиция прибегла к силе, разгоняя группу из нескольких сотен демонстрантов, вышедших на улицу почтить память «премьер-министра революции». Этот факт иллюстрирует стремительность, с которой администрация теряла политический ресурс своей власти, ее неспособность к середине 1989 г. серьезно сдерживать оппозицию. С одной стороны, правительство продолжило движение в направлении экономических преобразований. Оно девальвировало национальную денежную единицу, либерализовало импортные операции, официально отказалось от догмы полной занятости населения и легализовало процесс перевода государственных компаний и предприятий в различного рода акционерные общества, создавая таким образом законодательные предпосылки для начала приватизации. В скором времени была упрощена процедура передачи государственной собственности в собственность руководства компаний за цену чисто символическую, без всякого предварительного объявления торгов. Такая практика получила очень широкое распространение, став для партийной номенклатуры одним из способов сохранения ее привилегированного положения, теперь уже в качестве новой, чисто капиталистической, предпринимательской элиты. С другой стороны, Грос активно защищал концепцию политического плюрализма в рамках однопартийной системы, подрывая тем самым доверие к себе, которое и без того сильно пошатнулось после того, как ему не удалось добиться от Чаушеску предпринять какие-либо шаги по улучшению положения венгров, проживающих в Трансильвании, на их встрече в августе 1988 г. (Всю вторую половину 1980-х гг. венгры бежали на родину через границу десятками тысяч человек.)

В ноябре 1988 г. Грос передал пост премьера молодому Миклошу Немету, который, вопреки его ожиданиям, не стал послушным орудием, а, напротив, возглавил в числе других реформаторов движение за преобразование страны. Немет сумел укрепить свои позиции, воспользовавшись удачным политическим маневром Пожгаи, который стал вождем всех коммунистов-сторонников реформ, сознательно заострив идейные разногласия внутри самой партии. С конца 1988 г. Пожгаи выступил с целым рядом радикальных публичных заявлений, в том числе и с переоценкой событий 1956 г., превратившихся в его трактовке из «контрреволюции» в «народное восстание». Выступал он и в защиту многопартийной системы, которая наконец-то 11 января 1989 г. была утверждена парламентом страны, а ровно через месяц, 11 февраля, получила признание правящей партии. В результате аппаратной чистки, проведенной в мае 1989 г., почти со всех министерских постов были сняты сторонники Гроса. Их заменили такие же реформаторы-прагматики, как сам Немет. Главная задача обновленного кабинета состояла в том, чтобы заложить основы новой действенной общественно-политической и экономической системы до того, как старая будет полностью демонтирована. За несколько месяцев, что прошли с того момента, как компартия утратила свою диктатуру, до формирования новой многопартийной структуры власти, кабинет министров превратился в решающую политическую силу. К концу июня генеральному секретарю ВРСП пришлось довольствоваться тем, что он стал одним из четырех равных между собой лидеров партии. Квартет состоял из самого Гроса, Немета, Пожгаи и Ньерша. Этот шаг не принес партии большой популярности на данном этапе, но он, в значительной мере, подорвал позиции сторонников «жесткой линии» внутри самой партии и поставил ее на грань самораспада. Создатель партии до этого не дожил. В начале мая 1989 г. Кадар был освобожден от всех занимаемых им должностей. Умер он 6 июля — именно в тот день, когда Имре Надь был официально реабилитирован.

Все лето этого annus mirabilis[44] не спадало возбуждение, вызванное событиями, которые стали возможны благодаря успехам политики разрядки на международной арене: продолжался начатый в мае демонтаж «железного занавеса» — укрепленной границы между Венгрией и Австрией. В это же время в посольство Западной Германии в Будапеште уже обратилось около 20 тыс. немцев, бежавших из ГДР. Разрешив им переправиться в Австрию, Венгрия сыграла роль катализатора, ускорившего распад всего социалистического лагеря. Одновременно началось осуществление сценария, подготовленного оппозицией и прагматиками Немета, по плавному переводу страны в новую формацию. С июня по сентябрь 1989 г. представители ВСРП, оппозиционный Круглый стол (созданный в марте путем объединения восьми оппозиционных организаций с целью противостояния правящей партии) и «третья сторона» (Отечественный народный фронт, профсоюзы и др.) публично обсуждали центральные проблемы переходного периода на встречах так называемого Национального круглого стола. В договоре, который они все подписали 18 сентября 1989 г., подчеркивалась их приверженность принципу многопартийности, согласие содействовать созданию законодательной базы и политических условий перехода к демократии, к правовому государству, а также приложить все усилия для преодоления продолжавшегося экономического кризиса. Для этого необходимо было внести поправки в конституцию 1949 г., создать Конституционный суд, изменить правила избирательного процесса, разработать специальные законы о деятельности и финансах партийных организаций (вплоть до новых выборов ВСРП обязали финансировать деятельность других партий), а также изменить судебные кодексы. Две либеральные партии — СДС и ФИДЕС — в конечном счете, воздержались от подписания этого документа (который, тем не менее, обрел юридическую силу) потому, что в нем содержался пункт об избрании главы государства до начала всеобщих парламентских выборов. Либералы полагали, что в этом случае будет избран Пожгаи — наиболее честолюбивый и популярный политик из коммунистов-реформаторов. Они также надеялись вбить клин между МДФ и реформаторским крылом коммунистов, инициировав проведение в ноябре всенародного референдума по этому вопросу и одержав на нем победу.

Но даже до того, как стали осуществляться согласованные меры, рухнула одна из основных опор старого режима. XIV съезд ВСРП, созванный в начале октября 1989 г., оказался последним в истории этой партии. По инициативе реформаторов и прагматиков 7 октября подавляющее большинство делегатов проголосовали за создание новой Венгерской социалистической партии (МСП), заявившей о близости своих целей целям социалистов Западной Европы и избравшей своего первого председателя партии в лице Реже Ньерша. Бывшие члены партии не переходили автоматически в состав новой организации, и поэтому из ее 700-тысячного состава только 50 тыс. человек стали членами МСП за те полгода, что прошли до всеобщих выборов в марте 1990 г. Вскоре после этого была распущена и Рабочая охрана — самый боевой отряд бывшей партийной машины.

Тем временем правительство Немета разработало и провело через парламент законопроекты, направленные на реализацию условий договора Национального круглого стола. Самыми важными оказались конституционные поправки. Их диапазон был настолько велик — изменения затрагивали 80 % текста прежнего Основного закона, что фактически нужно говорить о временной конституции, заменившей Конституцию 1949 г. Она заложила законодательную базу мирного перехода страны к рыночной экономике и к правовому обществу как высшей цели венгерского государства, политической формой которого должна была стать республика (вместо «народной республики»).

Фундаментальными принципами будущего государственного устройства объявлялись «гражданская демократия» и «демократический социализм». Временная конституция гарантировала соблюдение гражданских свобод и прав человека, она утвердила принцип многопартийности, не только убрав пункт о «руководящей роли марксистско-ленинской партии рабочего класса», но и сформулировав запрет на политическую монополию в однопартийной системе. В конституции утверждалась необходимость абсолютно свободного выбора такого правительства, которое могло бы выражать интересы народа и нести прямую ответственность перед ним, наряду с введением принципа разделения властей. Она упразднила институт Президиума, заменив его президентской администрацией, очень ограниченной по объему своих властных полномочий и избираемой парламентом.

Текст конституционных поправок был опубликован 23 октября 1989 г. В тот же день спикер Государственного собрания Матьяш Сурёш, вскоре ставший временным президентом, объявил о создании Венгерской Республики. Система государственного социализма, таким образом, была упразднена в стране как на практике, так и законодательно. Вскоре с крыши здания венгерского парламента была снята красная звезда.

Эпилог

Сегодня следует признать, что осень 1989 г. в качестве рубежа в истории Венгрии была выбрана мной в достаточной степени произвольно. Можно было остановиться также на нескольких иных датах, в равной мере произвольных: эффектное снятие Кадара в мае 1988 г. (обозначившее предположительно необратимую дезинтеграцию старого режима и начало переходного периода), или первые свободные выборы в марте 1990 г., или же уход с венгерской земли последнего советского солдата в июне 1991 г. (восстановление суверенитета Венгрии). Можно также утверждать, что главные события октября 1989 г. имели в основном символическое значение и не были столь уж решающими в сравнении с какими-то иными событиями. Мой выбор обусловливается следующими соображениями.

Понижение Кадара в должности (своего рода отставка с повышением) вызвало цепь событий, исход которых в то время был еще не совсем ясен, хотя сегодня, бросая ретроспективный взгляд спустя десятилетие, можно высказать соображения совершенно противоположного свойства. Осенью 1990 г. весьма представительная дискуссия ведущих политиков и ученых, многие из которых принимали самое непосредственное участие в процессе перехода, была специально организована будапештским Университетом им. Лоранда Этвёша с целью получить ответ на вопрос: «Представляли ли они себе вполне определенно, что надвигалось?» (Речь, разумеется, шла о событиях осени 1989 г. в том виде, в каком они произошли.) И участники дискуссии, и зрители пришли к единодушному мнению: «этого» нельзя было предвидеть вплоть до начала самих событий. Нестабильность и непредсказуемость ситуации предопределялись тем, что Горбачев раскрыл свои планы по выводу войск только в самом конце 1988 г. Что касается выборов 1990 г., проведенных в соответствии с решениями, принятыми осенью 1989 г., то они привели к созданию одного — но только одного — из существенных институтов многопартийной демократии. С другой стороны, полный вывод советских войск был завершен лишь некоторое время спустя после того, как опасность возврата к прошлому стала близка к нулю (хотя точно определить, сколь продолжительным было это «некоторое время», тоже невозможно: соглашение между Бушем и Горбачевым, когда последний признал 2 декабря 1989 г. принцип невмешательства, — это лишь одно из возможных событий, способных сыграть решающую роль в этих процессах).

Напротив, осень 1989 г. действительно стала временем подведения итогов и, следовательно, началом нового этапа. Роспуск ВСРП и появление временной Конституции в октябре 1989 г. оказались явлениями поворотными. После них движение вспять было уже невозможным: они разрушили законодательный и политический фундамент однопартийного государства — жизненно необходимый для системы коммунистического тоталитаризма и обладающий особой прочностью элемент. Теперь восстановление этой системы могло быть осуществлено только с помощью еще одной революции или, точнее, контрреволюции. Правда, венгерская «революция» 1989 г. коренным образом отличалась от событий в Чехословакии, Восточной Германии и Румынии, где перемены произошли неожиданно, а «разрыв с прошлым» — во всяком случае внешне — оказался более драматичным. Но в Венгрии также не было и периода участия во власти, как это произошло в Польше, где «конструктивной» части оппозиции были предложены четыре места в кабинете Мечислава Раковского еще в сентябре 1988 г., до начала развернувшихся в Польше дискуссий круглого стола. В Венгрии последний шанс на совместное участие во власти был упущен в связи с неудачей Пожгаи стать президентом новой республики в результате референдума в ноябре 1989 г., на котором было решено отложить выбор главы государства на период после всеобщих выборов.

Можно также утверждать, что деятельность последнего парламента, избранного еще при коммунистах, а также политика правительства Немета осенью — зимой 1989–90 гг. во многом были следствием ancien régime.[45] Несколько мин замедленного действия после своей отставки кабинет Немета в самом деле оставил: например, неясный статус национальных средств массовой информации, что породило горячие поли- тические дебаты в течение нескольких лет после ухода этой команды из власти. У многих вызвали также недовольство вскрывшиеся факты постоянной слежки службой безопасности Министерства внутренних дел за несколькими оппозиционными политиками. Следует также подчеркнуть, что обстоятельства мирного и поэтому излишне растянутого переходного периода дали возможность, как отмечалось ранее, части старой элиты, ответственной за тяжелое положение Венгрии, поменять свою административно-политическую власть на чисто экономическую.

Но, в целом, это не были арьергардные бои коммунизма или же агония парализованной системы. Институциональные основы государственного социализма были потрясены событиями 1989 г. И в этом немалую роль сыграл кабинет министров: освободившись от партийного контроля, он создал Агентство национальной собственности, которому поручил надзирать за процессом приватизации; издал декрет о равенстве всех религиозных деноминаций (Управление по делам церквей было упразднено еще в июне 1989 г.); подготовил соглашение о выводе советских войск; проработал вопрос о вступлении Венгрии в Совет Европы. Все эти шаги правительства принадлежат уже новой эпохе. Основные столкновения интересов в одновременно проводимой кампании по выборам в стране подтверждают это впечатление. Соперничество между новой Венгерской социалистической партией (МСП) и оппозицией в целом отступило на задний план под воздействием все более ужесточившейся борьбы между оппозиционными партиями, особенно между двумя самыми влиятельными из них: МДФ и СДС (первая — выдавала себя за христианско-консервативную, умеренно реформистскую «силу спокойствия», уходящую корнями в национальную традицию, а вторая — подчеркивала свой крайний антикоммунизм, а также современные либеральные западнические настроения).

Если рассмотреть мой выбор еще с одной точки зрения, то он, как и любой другой, является условностью, которая применяется в основном для удобства. При концентрации внимания на иных аспектах перехода — на создании экономики рыночного типа как на практике, так и в сознании людей, на формировании менталитета, соответствующего правовому, демократическому, многопартийному государству, на интеграции в Европу и т. д. — мы, естественно, выявим иные временные рубежи и ориентиры, многие из которых еще скрыты от нас пеленой времени, а их анализ и оценка — дело будущего. Весьма сомнительно, что мы уже сегодня обладаем достаточной временной дистанцией, необходимой для анализа последних этапов правления Кадара методами историографии. И совершенно ясно, что мы вообще еще не дистанцированы от событий, порожденных 1989 г. В настоящем эпилоге отнюдь не преследуется цель дать оценку основным событиям новейшей истории или же тем тенденциям, которые проявились в процессе экспериментального перехода общества от коллективизма и однопартийной диктатуры к рыночной экономике и политическому плюрализму. Это была бы неслыханная, невообразимая дерзость. Тем не менее, считаю своим долгом дать краткий фактографический перечень этих событий и тенденций.

В течение всего последнего десятилетия наблюдались очень активные, подчас весьма поразительные процессы, происходившие как внутри отдельных партий, так и между ними, обусловливаемые в основном борьбой за власть в структурах новой демократии. Темы, вызывавшие иногда ожесточенные споры среди политиков, не всегда выражали интересы и настроения народа. Должен был пройти определенный промежуток времени, чтобы многие представители новой политической элиты осознали бы свое место и свою роль в новых процессах. Поскольку необычно много политиков этого периода были интеллектуалами, втянутыми в общественную деятельность из сферы гуманитарных наук, они не сразу осознали, что отнюдь не все население разделяет их страсть к идеологии. Как только им удалось продемонстрировать свою приверженность свободе и патриотизму, попиравшуюся при Кадаре, народ стал больше интересоваться улучшением реальных условий жизни, которые при старом режиме одно время были вполне приличными. Интерес этот носил весьма острый характер, поскольку многие граждане также не сразу осознали, что перестройка едва ли быстро улучшит их жизнь и что, скорее всего, сначала жить станет даже труднее. Демонтаж патерналистского государства не мог проходить безболезненно, равно как и формирование постоянно конкурирующей социально-экономической модели. Многие испытывали горечь разочарования, с ностальгией вспоминая прошлое. В 1995 г. более половины населения считало, что предыдущая система была «лучше» нынешней.

У них действительно имелись основания в это верить. В начале 1990-х гг. Венгрия, имея долг в 20 млрд. долл., доставшийся ей от коммунистического прошлого (сумма которого продолжала расти, достигнув к 1995 г. 33 млрд. долл.), и переживая огромные трудности перевода экономики страны на новые рельсы, оказалась в глубоком экономическом кризисе. По своим показателям этот кризис превзошел обвал времен Великой депрессии 1930-х гг., ВВП вернулся на уровень 1989 г. лишь десять лет спустя. Но это ни в коей мере не должно вызывать удивления: хотя среди политических сил и движений существовал приблизительный консенсус относительно ближайших задач системных перемен, эти задачи оказались очень сложными, и для их реализации предлагались различные альтернативные пути решений. Важнейшим вопросом, стоявшим на повестке дня, стала приватизация государственной собственности. Хотя в ряде случаев она приняла форму реприватизации или компенсации (возвращение ранее национализированной собственности в виде ваучеров тем, кто выступал с обоснованными притязаниями, — отдельным лицам или корпорациям, но, прежде всего, церкви), было ясно, что следовало отдать предпочтение процессу рыночной приватизации, как из соображений того, что это смягчит долговой кризис, так и потому, что этот процесс с наибольшей вероятностью породит «реальных» собственников. Хотя обстановка, в которой началась приватизация, не способствовала этому выбору: совокупная оценка стоимости государственной собственности за последние годы социализма в 20 раз превышала находившиеся у населения средства. В итоге процесс шел туго, особенно при консервативном правительстве 1990–94 гг., которое отдавало явное предпочтение отечественным инвесторам, чтобы способствовать возникновению нового класса венгерских предпринимателей. Ситуация заметно изменилась после 1994 г., когда новая коалиция социалистов и либералов открыла широкий доступ в страну иностранному капиталу.

В определенной степени обнадеживает то, что среди новых демократических стран Центральной Европы Венгрия привлекает наибольшие иностранные инвестиции на душу населения (преимущественно в промышленность, банковское дело, энергетику, оптовую торговлю и телекоммуникации), именно это в немалой степени способствовало увеличению доли частного сектора в экономике до более 80 %; что принятая в 1995 г. программа радикальной финансовой стабилизации (навязавшая стране режим строгой экономии и названная по имени министра финансов — «пакет Бокроша») позволила за короткое время серьезно улучшить макроэкономические показатели и снизить темп ежегодной инфляции с 35 % до чуть ниже 10 %. Имеются и определенные инфраструктурные улучшения. Например, покончено с нищетой и убожеством телекоммуникационных систем. Современные, оснащенные по последнему слову техники бензозаправочные станции, как грибы, выросли по всей стране, снабжая топливом быстро растущий (но и быстро стареющий) парк автомобилей. Компьютеризация рабочих мест идет бурными темпами как в государственном, так и в частном секторе, а принятая в 1996 г. национальная программа развития сыграла важную роль в подключении школ к сети Интернет. Значительно более противоречивые явления, носящие черты современного потребительства, как, например, торговые центры, буквально заполонили Венгрию и в настоящее время накладывают отпечаток на городские пейзажи и повседневную жизнь новых городских центров.

Однако этого далеко не достаточно для того, чтобы с нынешним положением вещей смирились те, кто считает, что он «проиграл» в результате перестройки. За это время соотношение доходов 10 % наиболее высокооплачиваемых и 10 % наименее обеспеченных граждан, прежде составлявшее 5:1, увеличилось до 10:1. И хотя сами эти пропорции считаются вполне обычными, ситуация в Венгрии представляется болезненной потому, что эти перемены произошли очень быстро и потому, что они сопровождались уменьшением реальной заработной платы, окладов и пенсий на 25 % за период с 1989 по 1996 г., пока не начался медленный рост. В результате очень сильно выросла дистанция между малочисленным высшим слоем и средним классом, представители которого ведут нелегкую борьбу за жизнь, стараясь удержаться на плаву и не оказаться в числе тех 35–40 % населения, которые живут, едва сводя концы с концами на грани или даже ниже прожиточного минимума. Более всего пострадали примерно те же самые группы населения: неквалифицированные рабочие, крестьяне и сельскохозяйственные рабочие, а также пенсионеры, к которым теперь добавилось огромное число безработных, доля которых среди активной части населения достигла предельного уровня — более 13 % в 1994 г. — и которая оставалась в пределах 8–10 % в последние годы этого десятилетия. В низших слоях социальной иерархии в значительной степени преобладают многосемейные лица и цыгане.

Равным образом выросла пропасть и между регионами — теми, что выиграли от перестройки, и теми, которые от нее только пострадали. К первым относится, в первую очередь, Будапешт (или скорее его окрестности, ибо, в целом, столица, как полагают, порождает все большее неравенство на национальном уровне), а также городские центры Западной Венгрии с прилегающими к ним областями. Среди них имеются примеры действительно крупных успехов. Одним из наиболее поучительных является бывшая главная королевская резиденция Венгрии — Секешфехервар, который еще до 1989 г. был центром телекоммуникационной индустрии и производства аудиовизуального оборудования. Крах крупных социалистических предприятий поначалу вызвал в городе скачок безработицы, но вскоре капитал соединился с высококвалифицированной рабочей силой, которая обслуживала эти предприятия, и во второй половине 1990-х гг. конгломерат Секешфехервара стал одной из десяти наиболее динамично развивающихся бизнес-зон мира. В поисках примера другого рода можно обратиться, в первую очередь, к Северо-Востоку, например, к району таких промышленных гигантов индустрии, как Мишкольц, построенных еще в годы социализма, а также традиционно бедным сельскохозяйственным районам. Фактически на протяжении всего рассматриваемого периода экономика сельскохозяйственных районов в целом, страдающих от засух и наводнений, а также от плохого руководства, находится в состоянии глубокого кризиса. Рост преступности, сопровождаемый появлением совершенно новых ее видов, таких, как организованная преступность или незаконный оборот наркотиков, — а Венгрия превращается из транзитной страны на тайных путях наркоторговли в ее объект — также стали приметами перестройки.

На другом крайнем полюсе находится новая элита, состоящая из высших и средних менеджеров, преуспевающих частных предпринимателей, технократов, а также представителей интеллигенции, которая по своим трудовым навыкам, мировоззрению, устремлениям и образу жизни все меньше отличается от своих западноевропейских коллег. В обстановке, все еще тесно связанной с традициями фиктивного равенства, которые насаждались в обществе в течение нескольких десятилетий, эта новая элита зачастую является объектом возмущения благодаря взлету своей карьеры и новому общественному положению, что бросается в глаза частично из-за бравады нуворишей, а частично из-за испытываемых другими людьми трудностей, и мишенью для критики по причине «джентльменского озорства»: реальных или вымышленных случаев коррупции и всякого рода злоупотреблений в процессе приватизации, а также других сомнительных способов создания крупных состояний. Во время пребывания у власти всех трех администраций после 1990 г. (сюда же следует включить последнее до сегодняшнего дня правительство) происходили крупные и не очень крупные скандалы, когда приватизационные проблемы увязывались с созданием политической клиентуры. Тем не менее, хотя некоторые из немногочисленных сколь-либо значимых протестных движений после 1989 г. были вызваны неудачами в развитии отдельных аспектов рыночных отношений (включая необходимость приведения в соответствие правовой основы венгерской экономики с требованиями Европейского союза), те несколько сот тысяч человек, которые испытывали настоящие лишения, оставались в основном безмолвной массой; и даже в редких случаях, когда они поднимали голос, к их мнению не прислушивались. Внимание уделялось лишь тем сравнительно малочисленным группам давления, которые действовали с относительным успехом: водителям такси, парализовавшим все дорожное движение в стране с помощью блокад в знак протеста против неожиданного и существенного роста в 1990 г. цен на горючее, или фермерам, прибегнувшим к такой же стратегии, чтобы выразить свое разочарование в аграрной политике правительства в 1993 и 1997 гг.

Фактически это были единственные за все десятилетие серьезные примеры участия народа в решении политических проблем. Третий довольно бурный и к тому же продолжительный конфликт — борьба за контроль государственных электронных средств массовой информации («медийная война») в первой половине 1990-х гг. — был в основном внутренним делом политической и интеллектуальной элиты, но именно по этой причине он получил широкую огласку. (Спор, в ходе которого правые радикалы в основном выступали с обвинениями, что национальное телевидение и радио находятся под «либерально- большевистским» контролем, а левые либералы ратовали за свободу слова и высказывались против вмешательства правительства в теле- и радиовещание, закончился, как полагали, с принятием закона от 1996 г. Согласно ему эти средства массовой информации становились независимыми компаниями с президентами, назначаемыми правлением, члены которого отражали относительную силу партий в парламенте, — решение, видимо, далекое от идеального.) Однако отчасти в силу национальной традиции, отчасти в связи с вышеупомянутыми событиями и явлениями сама политика стала все больше рассматриваться как «джентльменское озорство», и в обществе временами стали проявляться признаки безволия и безразличия, словно «договорная революция» превратилась в «дистрофию затянувшегося периода». Хотя этот сплин, или хандра, пока еще очень далеки от того, чтобы откровенно ставить под сомнение переход к политическому плюрализму и рыночной экономике, это явно и постоянно прослеживалось в опросах общественного мнения. Удовлетворение деятельностью политических институтов и доверие к ним, которое и в самом начале не было высоким, стали постоянно снижаться в Венгрии на протяжении 1990-х гг. наряду с ослаблением веры в целесообразность политического участия. Падает не только уровень участия в демонстрациях, публичных собраниях и забастовках по сравнению с картиной, которую мы наблюдаем в большинстве западноевропейских стран, а также в новых демократиях, например, Польше и Чехии. Участие масс в трех парламентских выборах в Венгрии после 1989 г. также было не очень впечатляющим (от 56 до 68 %), хотя оно, по крайней мере, свидетельствует о том, что народ достаточно понимает свой гражданский долг. Несмотря на взлеты и падения общественных настроений, Венгрия по-прежнему сохраняет репутацию «гостеприимной страны», хотя на публичной авансцене временами отчетливо проявляется нетерпимость ко всему чужеродному (к евреям, гомосексуалистам, беженцам и т. п.). Приклеиваемые с целью осуждения ярлыки, как, например, «либерально-большевистский», «плутократический», «чуждый» и др., которые часто используются в выступлениях националистически настроенных крайне правых, имеют в венгерском просторечии дополнительное значение — «еврейский». За один лишь 2000 г. можно составить целый том документов по материалам печати и электронной прессы об «антисемитских настроениях в Венгрии». Но все это не ставит под угрозу политическую стабильность общества (по крайней мере, частично из-за отсутствия высокой «культуры участия»). За полгода до выборов в 2002 г. нет никаких сомнений в том, что нынешняя администрация последует примеру своих предшественников и останется у власти, пока не истечет ее мандат.

При всей непоследовательности и противоречивости процессов, происходивших на внутриполитической сцене, в целом, в стране была создана законодательная база парламентской республики. Для осуществления перемен в государственном устройстве не созывалась конституционная ассамблея: основные принципы парламентской республики, приоритет закона, разделение властей и т. п. были провозглашены в ряде поправок к конституции. Государственная система Венгрии рассматривается как ограниченная форма парламентской системы правления, при которой — несомненно, ввиду стремления законодателей в 1989–90 гг. после многих лет государственного социализма избежать создания всемогущей исполнительной власти — сфера деятельности правительства ограничивается несколькими факторами. К ним относятся: Конституционный суд с необычайно широкими полномочиями; сравнительно частое использование квалифицированного большинства в 2/3 голосов (не только для выборов высоких должностных лиц, но и в осуществлении законодательной деятельности); сильная и всеобъемлющая система парламентских комитетов; система местных органов самоуправления, достаточно действенная, если учесть, что, согласно Конституции, Венгрия — не федеральное, а унитарное государство; значительная независимость Национального банка Венгрии и т. д. Сменяющие друг друга премьер-министры пытаются пробиться сквозь эти ограничения или избежать их воздействия, выбирая при этом различные стратегии. Причем больше всего преуспел в этом нынешний премьер Виктор Орбан, расширив полномочия Секретариата премьер-министра, сократив число созываемых сессий парламента и используя другие приемы. Хотя институт референдума, который, согласно существующим нормам, может быть инициирован после сбора 200 тыс. подписей, и сохраняет видимость прямого демократического участия, в венгерской демократии господствует представительный принцип. Однопалатный парламент избирается раз в четыре года на основе избирательной системы, сочетающей мажоритарный и пропорциональный принципы; глава же государства избирается парламентом каждые пять лет (перевыборы на новый срок разрешаются только один раз). Муниципальные выборы также проходят раз в четыре года.

После более, чем десятилетних интенсивных перемен в политико-идеологическом спектре партийной системы победил западноевропейский тип центростремительного движения, сблизивший правый и левый «центры» и оставивший в подавляющем меньшинстве лишь истово убежденных экстремистов. Подспудное, с великим трудом изживаемое противостояние «народников» и «урбанистов» время от времени всплывает на поверхность общественной жизни в виде борьбы между «патриотами» и «космополитами». Из 65 партий, сформировавшихся в 1988–89 гг. только 12 попали в общенациональный список на выборах 25 марта 1990 г., причем 4 %-ный барьер (поднятый до 5 % к выборам 1998 г.) оставил в парламенте лишь половину из них. МДФ, одна из шести партий, преодолевших этот минимум и имевшая самую крупную фракцию, пригласила мелких сельских хозяев и христианских демократов создать совместную правоцентристскую коалицию, утверждая, что она, помимо демократических идей и рыночной экономики, также отстаивает национальные и христианские ценности. Эта коалиция имела в парламенте 60 % депутатских мест. В оппозиции к ней находились фракции двух либеральных партий: СДС (вторая по числу полученных на выборах голосов) и ФИДЕС, а также социалисты, упорно вырывавшиеся из той политической изоляции, в которой они оказались из-за коммунистического прошлого своей партии. В соответствии с «договором» между Йожефом Анталом (историком по образованию, работавшим прежде директором музея), который в 1989 г. стал председателем МДФ и первым премьер-министром новой демократической эры, и лидерами СДС писатель и переводчик Арпад Гёнц, видный деятель СДС, был избран президентом Венгерской Республики. В 1995 г. Гёнца переизбрали на второй срок. Он весьма широко использовал свои прерогативы, чтобы создать реальный противовес деятельности правительства, особенно в период нахождения у власти правоцентристской коалиции в 1990–94 гг. Ференц Мад, ученый-юрист, сменивший в 2000 г. Гёнца, демонстрирует, что он является более благожелательным партнером нынешнего национально-консервативного правительства.

В результате первых после падения государственного социализма свободных выборов произошло почти полное изменение в высших эшелонах политической элиты: 95 % законодателей оказались новыми лицами. Почти столь же драматичными были перемены, затрагивавшие социальное происхождение и политические убеждения новой элиты. Естественно, что в трудных условиях, связанных с изменением государственного устройства и экономическими переменами, правительственные партии больше, чем оппозиция, пострадали от общего разочарования деятельностью всего политического бомонда, к тому же свою роль сыграли и весьма нестабильные партийные предпочтения. Со смертью в конце 1993 г. после продолжительной болезни Антала (его место занял министр внутренних дел Петер Борош) МДФ лишилась политика, статус которого был непревзойденным в ее рядах. Но первые неудачи ожидали МДФ уже осенью 1990 г. на муниципальных выборах. Большинство мест по сельским округам оказалось у «независимых» кандидатов, но на местном уровне лидеры, находившиеся у власти до 1989 г., были не столь сурово «наказаны», как на национальном уровне. В более крупных центрах картина была иной, но и здесь обе либеральные партии выступили значительно лучше, чем сторонники правительства. Пост мэра Будапешта, имеющий огромное значение с точки зрения рисков, вызовов, а также влияния и возможностей, перешел к Габору Демски, получившему известность в СДС в качестве главного деятеля самиздата прежней «демократической оппозиции». Демски повторил свою победу на выборах в 1994 и 1998 гг., и, во всяком случае, в этом отношении его можно считать самым успешным политиком в Венгрии после 1989 г.

Но дело не только в сдвиге политических симпатий значительной части избирателей, который начался задолго до парламентских выборов 1994 г. Исход этих выборов удивил многих и вызвал массу вопросов. Примерно на полпути первого тура парламентских выборов среди партий произошла переоценка их роли и идеологических обязательств, а также изменились их партнерские предпочтения. Еще ранее МДФ, возникшая как массовое движение за демократию и выступающая за «третий путь» между капитализмом и коммунизмом (открытая также «демократическому социализму»), приспособилась к характеру Антала, преимущественно консервативного либерала, которому тогда пришлось затратить много сил, чтобы очистить партию от радикально-националистического правого крыла, выделившегося из МДФ в качестве Партии венгерской правды и жизни (МИЕП). После победы на выборах сама МДФ развернула воинствующую антикоммунистическую пропаганду, которая, с учетом прежней деятельности партии, застала врасплох многих ее сторонников. Это контрастировало с курсом СДС. Будучи партией, которая пыталась подорвать доверие к МДФ, обвиняя ее в сотрудничестве с коммунистами во время избирательной кампании 1990 г., СДС во время «медийной войны» почувствовала, что, хотя открытость по отношению к правым опасна для ее основополагающих ценностей (права человека, гражданские свободы, мультикультурализм), ее политика в отношении левых должна быть подвергнута переоценке. Такой сдвиг позволил МСП выбраться из того политического гетто, в котором она временно оказалась после 1989 г. Тем самым был, наконец, открыт путь к сближению между обеими партиями на основе Демократической хартии, провозглашенной интеллектуалами из обеих партий, для борьбы с потоком национального радикализма (в то время еще вынашиваемого в рамках МДФ). В таких условиях стало разваливаться тесное в прошлом сотрудничество между СДС и ФИДЕС, и принципиальные различия между ними становились все более очевидными. Из трех первоначальных отличительных черт партии — антикоммунизм, активность, укоренившаяся в субкультуре молодежи, и политический либерализм — полностью сохранилась лишь первая, от второй же поспешно отказались, а третья постепенно отошла на второй план в результате усиления акцента на христианских ценностях и традициях, а также на вере в сильное правительство. К 1994 г. ФИДЕС трансформировалась в правоцентристскую партию с огромными (и, видимо, в конечном счете, обоснованными) претензиями на интеграционную роль этой части политического сектора; символом этого процесса должно было стать изменение в 1994 г. официального названия партии (к «ФИДЕС» было теперь добавлено «МПП», что означает «Венгерская гражданская партия») и ее выход в 1999 г. из Либерального Интернационала ради Европейской народной партии.

Ко времени парламентских выборов 1994 г. позиции социалистов окрепли. Это соответствовало общей тенденции «полевения» парламентов во всех странах региона, что дало немалую пищу для размышлений историкам и политологам. Приверженность МСП социал-демократическим ценностям выглядело достаточно правдоподобно, чтобы добиться международного признания и вступления в Социалистический Интернационал; свободный от идеологических наслоений прагматизм партии и акцент на модернизации и технократической экспертизе позволил ей одержать внушительную победу на выборах в стране, большинство населения которой устало от идеологической борьбы, столь упорной в начале 1990-х гг., и разочаровалось в экономических переменах. Хотя социалисты получили более 50 % мест в парламенте, СДС приняла предложение о создании коалиции от председателя МСП Дьюлы Хорна, этой коалиции противостояла оппозиция, состоявшая из четырех партий прежнего состава парламента. Как подчеркивали обе новые правящие партии, несмотря на серьезные различия в их изначальных позициях и разделяемых ценностях, существуют широкие возможности сотрудничества между ними благодаря сходству их мнений по целому ряду острых практических проблем, как, например, интеграция Венгрии в Европу и Североатлантический договор и валютная реформа. В этих приоритетных областях они могут с полным основанием похвастаться достижениями, однако ни одно из этих достижений не повлияло серьезным образом на смягчение недовольства, которое многие избиратели испытывали при прошлой администрации. К тому же в СДС многие были озадачены примирением партии с социалистами, а позднее пришли к выводу, что ее роль в коалиции во многом изменила характер партии.

В свете этого неудивительно, что на выборах 1998 г. СДС вслед за другой крупной партией, действовавшей в период изменения режима в 1990 г., МДФ, в значительной степени потеряла свой политический вес. Постоянно растущая поддержка избирателями ФИДЕС на последней фазе второго парламентского тура объяснялась не только ошибками социалистов и собственных правильных шагов, но и оттоком голосов от этих двух партий (СДС и МДФ). Если социалистам удалось сохранить большую часть своего влияния, то ФИДЕС — МПП одержала победу сравнительно небольшим числом голосов (фактически получив меньше голосов по партийному списку, чем МСП) и в конце избирательной кампании выступала «не столько за изменение режима, сколько за изменение правительства»: ее целью была «гражданская Венгрия», в которой посткоммунистическое наследие будет окончательно похоронено, а государство возьмет на себя больше ответственности, чем раньше, и поддержит рост среднего класса, исходя из национальных и христианских традиций. Ради достижения прочного правительственного большинства тогдашний председатель ФИДЕС и новый премьер-министр Виктор Орбан провозгласил эту программу в коалиции не только с МДФ, но и с партией мелких сельских хозяев (Независимая партия мелких собственников) — ФКГП. Хотя исторически ФКГП занимала почетное место в традиционно демократических устремлениях Венгрии XX в., ее собственная наследница представляет собой антиэлитистскую силу с популистским подходом к демократии. Она приобрела печальную известность на протяжении 1990-х гг. (а теперь уже можно говорить и о более позднем периоде) своими внутренними неурядицами и своеобразным политическим стилем ее лидеров. В настоящее время, помимо левой оппозиции социалистов и СДС, в парламенте находится не входящая в правительство правая партия, которая, однако, зачастую оказывает правительству поддержку: радикальная националистическая МИЕП выступает за «реальное» изменение режима — за антикоммунизм, антикапитализм, антилиберализм и антиглобализм, которые, используя ее терминологию, не отличаются от антисемитизма. На другом конце политического спектра находится леворадикальная Рабочая партия, которая открыто провозглашает себя наследницей эры Кадара. Эта партия осталась внепарламентской оппозицией после всех трех выборов.

Наш краткий обзор событий, происходивших на венгерской политической сцене, по-видимому, достаточно полно иллюстрирует те пируэты, которые исполнялись почти всеми ее участниками, пока они наконец не нашли соответствующие им места. Впрочем, и сейчас нет уверенности, что это — окончательный расклад сил. Тенденция, тем не менее, относительно ясна. Определенная и при этом значительная часть электората постоянно поддерживает консервативно-либеральную линию с христианско-национальным оттенком (какая бы партия ни брала подобную программу на вооружение в текущий момент); своего избирателя — после первоначального периода изоляции — получили также социалисты, причем их представления и ценности разделяет примерно такое же число избирателей, как и у правого центра. «Чистые» либералы растеряли свой электорат и по числу поддерживающих их избирателей сравнялись с правыми радикалами. Получается картина, мало чем отличающаяся от того, как развивались события в странах Западной Европы.

Несмотря на наличие жесткого противоборства, все же наметился круг вопросов, не вызывающих разногласий в обществе. Внешнеполитические отношения — это та область, в которой чаще всего мнения относительно приоритетов совпадают (хотя пути, рекомендуемые для достижения целей, значительно расходятся). Происшедшие после 1989 г. перемены также привели к пересмотру места и возможностей Венгрии на международной арене. Окончание «холодной войны» и разрушение «железного занавеса» устранили политические препятствия на пути интеграции Венгрии в европейско-атлантические организации. Этому еще больше способствовало то обстоятельство, что с распадом Советского Союза центр притяжения Европы сместился к Западу (хотя Россия, естественно, остается доминирующей силой, прежде всего, на центральноевропейском и восточноевропейском направлениях). В то же время крушение двуполярного мирового порядка и его замена глобальным господством Соединенных Штатов не сделали мир более безопасным, что было драматически продемонстрировано событиями 11 сентября 2001 г. И если антагонизмы и подозрения, искусственно нагнетаемые послевоенным разделом Европы, в огромной степени ослабли после 1989 г., то всплыли на поверхность давние конфликты, связанные с проживанием венгерских меньшинств в соседних странах, проявилась напряженность отношений, доселе скрытая тонкой пеленой интернационализма. Все это происходило в тот период, когда распались два столпа Версальской системы: Чехословакия — путем переговорного процесса и Югославия — в результате нескольких кровопролитных войн.

Таким образом, ключевыми направлениями внешней политики Венгрии после 1990 г. стали поиски обеспечения безопасности и сотрудничества путем присоединения к существующим европейско-атлантическим организациям, стремление играть ведущую роль в региональном сотрудничестве и защита интересов венгерских меньшинств за границей. Части населения страны не чужды националистические настроения, во всяком случае, первоначальные надежды на пересмотр границ, определенных Трианонским мирным договором, разделялись пусть и не всем, но значительным числом населения, хотя из политических сил лишь МИЕП считает это перспективным политическим курсом, постоянно предлагая конкретные шаги в этом направлении. Правда, в своем самом первом интервью в качестве премьер-министра Антал заявил, что «в душе чувствует себя премьером 15 миллионов венгров». Но это был пример неудачной, легко доступной для превратного истолкования риторики, когда он высказал свое личное мнение, которое, как он полагал, должны разделять по отношению к венгерским меньшинствам за границей все венгерские политики. В самой Венгрии это заявление было воспринято в основном с неодобрением, а за границей вызвало еще большее недовольство. Фактически ни один венгерский кабинет с 1990 г. не претендовал на большее, нежели оказание помощи легальным организациям венгерских меньшинств, в деле сохранения их культурных прав и элементарного самоуправления. В период с 1993 по 1996 г. Венгрия подписала договоры с Украиной, Румынией и Словакией о нерушимости нынешних границ и о правах этнических меньшинств. Правительство Орбана считало, что эти договоры не имеют необходимых гарантий и что они слишком оптимистичны, поскольку возникли в основном из-за слишком рьяного стремления соответствовать требованиям Европейского союза в связи с планируемым вступлением в него Венгрии. Поэтому оно стало снабжать «венгерскими удостоверениями личности» проживающих в соседних странах венгров, предоставляя им в Венгрии особый статус (в трудовых отношениях, образовании и т. п.), что привело к напряженным отношениям, особенно с Румынией и Словакией.

Одновременно с процессом распада военной и экономической организаций советского блока и выводом советских войск (все закончилось практически одновременно в июне — июле 1991 г.) Венгрия стала предпринимать активные шаги по установлению регионального сотрудничества и интеграции в евроатлантические структуры. Уже существовавшее Альпийско-Адриатическое содружество пограничных регионов Австрии, Италии, Югославии и Венгрии сначала стало «пятеркой» (после приема Чехословакии), потом — «шестеркой» (включая Польшу), а затем уже превратилось в Центральноевропейскую инициативу (распространив свое влияние на правопреемников бывшей Югославии). Помимо этого, Польша, Чехословакия и Венгрия объявили в 1991 г. о создании Вишеградской инициативы. Однако к середине 1990-х гг. все эти попытки установить экономические и культурные взаимосвязи стали неактуальными или оказались малоэффективными из-за отсутствия необходимого уровня экономических составляющих, утраты интереса со стороны Чехии участвовать в них и проявленного недоверия Словакии к Венгрии.

Что касается интеграции в Европу, то все сколь-либо значимые политические силы, кроме МИЕП, выступали «за». Хотя Совет Европы положительно отнесся к просьбе Венгрии о ее вступлении туда еще в ноябре 1990 г., и Венгрия в декабре 1991 г. стала ассоциированным членом Европейского союза, этот процесс будет продолжаться значительно дольше, чем можно было рассчитывать. Тем не менее, данные в 1997 г. Европейским союзом в Амстердаме и Люксембурге рекомендации предусматривали конкретные переговоры о полном членстве Венгрии (наряду с Чехией, Эстонией, Польшей и Словенией), которые действительно начались в марте 1998 г. Хотя к тому времени общественное мнение Запада уже было довольно скептически настроено по отношению к расширению Европейского союза, а правительства (даже правительство Германии, самый твердый сторонник расширения ЕС) начали проявлять нежелание брать на себя финансовые расходы, Венгрия по-прежнему считается «первоочередным» кандидатом на прием в ЕС. Венгерское правительство заявляет, что оно будет «готово» к концу 2002 г., но в настоящее время рассчитывать на вступление в ЕС раньше 2004 г. значит проявлять чрезмерный оптимизм.

Вступление в НАТО также было сопряжено с жесткими условиями: тщательный пересмотр всей военной структуры и технологическая модернизация. Кроме того, протест России против принятия в НАТО Венгрии (а также Польши и Чехии) как представляющего угрозу ее безопасности также замедлил этот процесс. Однако уже в 1994 г. правительство Венгрии дало санкцию на размещение военно-воздушных баз НАТО на юге вдоль русла Дуная, а венгерские инженерные войска приняли участие в восстановительных работах, проводимых ИФОР/СФОР в Боснии после окончания войны. Двенадцатого марта 1999 г. был, наконец, подписан договор о вступлении в НАТО Венгрии и двух ее восточноевропейских соседей. Менее, чем через две недели НАТО впервые начало войну против преступного режима Слободана Милошевича в Югославии, в ходе которой использовались венгерские военно-воздушные базы. Когда пишутся эти строки, НАТО вновь ведет войну, на сей раз с глобальным терроризмом, и пока невозможно оценить ее последствия для Венгрии. Лишь время покажет, ускорит ли вовлечение Венгрии — каков бы ни был его характер и глубина — процесс ее вступления в ЕС или же, напротив, атмосфера растущего беспокойства по поводу глобальной безопасности, новые требования по защите границ, действия по охране порядка и выдаче преступников приведут к дальнейшей его отсрочке.

На фоне упомянутых выше мрачных событий Венгрия, стремясь доказать свою принадлежность западной цивилизации, все же вступила на путь, возможно, не без колебаний, которого будет придерживаться на рубеже третьего тысячелетия. И добавим, что она поступает так уже не в первый раз. Остается надеяться, что ей не придется вновь начинать все сначала.

Сокращения

БИМ — Будапештский исторический музей, фотография Юдит Салатньяи.

MX — Музей христианства, Эстергом.

ВАН — Венгерская Академия наук, Будапешт, фотография Юдит Салатньяи.

ВНМ — Венгерский национальный музей, Будапешт.

ИКГ — Историческая картинная галерея, фотографии Андраша Дабаши (12), Бенце Кепешши (14, 15, 18, 19).

ИАФ — Исторический архив фотографии, копии Арпада Фаркаша и Ласло Якшити.

ВАЖ — Венгерский архив живописи, фотографии Андраша Дабаши (1,2), Аттилы Мудрака (9), Кароя Селени (3, 4, 5, 6, 7, 9).

МИИ — Музей изящных искусств, Будапешт.

Библиография

Работы общего характера

1. Bogyay, Thomas von, Grundzüge der Geschichte Ungams (Darmstadt, 1990).

2. Czigány, Lóránt, The Oxford History of Hungarian Literature (Oxford, 1984).

3. Eckhart, Ferenc, A Short History of the Hungarian People (London, 1931).

4. Gerõ, András and Poór, János (eds.), Budapest. A History from Its Beginnings to 1996 (Boulder, 1997).

5. Glatz, Ferenc and Pamlényi, Ervin (eds.), Etudes historiques hongroises 1985, 3 vols. (Budapest, 1985).

6. Hanák, Péter (ed.), One Thousand Years. A Concise History of Hungary (Budapest, 1988).

7. Ignotus, Paul, Hungary (New York, 1972).

8. Kosáry, Dominic, A History of Hungary (Cleveland, 1941).

9. Kosáry, Dominic and Vardy, S. В., History of the Hungarian Nation (Astor Park, Fla., 1969).

10. Lázár, István, Hungary. A Brief History (Budapest, 1989).

11. Lázár, István, Transylvania. A Short History (Budapest, 1997).

12. Macartney, Carlile A., Hungary (London, 1934).

13. Makkai, László, Histoire de la Transylvanie (Budapest, 1946).

14. Pamlényi, Ervin (ed.), A History of Hungary (London, 1975).

15. Pascu, Štefan, A History of Transylvania (Detroit, 1982).

16. Radvánszky, Anton, Gründzuge der Verfassung- und Staatsgeschichte Ungarns (München, 1990).

17. Ránki, György (ed.), Hungarian History — World History (Budapest, 1984).

18. Ránki, György and Pók, Attila (ed.), Hungary and European Civilization (Budapest, 1989).

19. Sinor, Denis, History of Hungary (NewYork, 1959).

20. Sugar, Peter F. (ed.), A History of Hungary (Bloomington-Indianapolis, 1990).

21. Szũcs, Jenõ, ‘The Three Historical Regions of Europe: An Outline’, in John Keane (ed.), Civil Society and the State (London, 1988), 291–332; full text in Acta Historica Academiae Scientiarum Hungaricae (1983).

От доисторических времен к Раннему Средневековью

22. Bartha, Antal, Hungarian Society in the 9th and 10th centuries (Budapest, 1975).

23. Bogyay, Thomas von, Stephanus rex. Versuch einer Biographie (Munich and Vienna, 1976).

24. Dobó, Árpád, Die Verwaltung der römischen Provinz Pannonién von Asugustus bis Diocletianus (Budapest and Amsterdam, 1968).

25. Fodor, István, In Search of a New Homeland: The Prehistory of the Hungarian People and the Conquest (Budapest, 1982).

26. Györffy, György, Wirtschaft und Gesellschaft der Ungarn urn die Jahrtausendwende (Vienna, Cologne and Graz, 1983).

27. Györffy, György, King Saint Stephen of Hungary (Boulder, 1994).

28. Hóman, Bálint, Geschichte des ungarischen Mittelaeters, 2 vols. (Berlin, 1940–1943).

29. Kosztolnyik, Z. J., Five Eleventh Century Hungarian Kings: Their Policies and their Relations with Rome (New York, 1981).

30. Kosztolnyik, Z. J., From Coloman the Learned to Béla III (1095–1196). Hungarian Domestic Policies and Their Impact on Foreign Affairs (New York, 1987).

31. Kosztolnyik, Z. J., Hungary in the Thirteenth Century (New York, 1996).

32. Macartney, Carlile A., The Magyars in the Ninth Century (Cambridge, 1930).

33. Mályusz, Elemér, Geschichte des ungarischen Volkstums von der Landnahme bis zum Ausgang des Mittelalters (Budapest, 1940).

34. Vajay, Szabolcs, Der Eintritt des ungarischen Stämmebundes in die europäische Geschichte (Mainz, 1968).

Позднее Средневековье

35. Bak, János, Königtum und Stände in Ungarn im 14.–16. Jahrhundert (Wiesbaden, 1973).

36. Bak, János and Király, Béla (eds.), From Hunyadi to Rákóczi: War and Society in Medieval and Early Modern Hungary (Brooklyn, 1982).

37. Domonkos, Leslie S., The Political and Cultural History of Hungary in the Age of Matthias Corvinus (New York, 1966).

38. Fügedi, Erik, Kings, Bishops, Nobles and Burghers in Medieval Hungary (London, 1986).

39. Fügedi, Erik, The Elefánthy. The Hungarian Nobleman and His Kindred (Budapest, 1998).

40. Gerevich, László, The Art of Buda and Pest in the Middle Ages (Budapest, 1971).

41. Held, Joseph, Hunyadi, Legend and Reality (Boulder, 1985).

42. Mályusz, Elemér, Kaiser Sigismund in Ungarn 1387–1437 (Budapest, 1990).

43. Nehring, Karl, Matthias Corvinus, Kaiser Friedrich III. und das Reich (München, 1989).

44. Vardy, S. В., Grosschmid, Géza and Domonkos, Leslie S. (eds.), Louis the Great, King of Hungary and Poland (Boulder, 1986).

Начало новой истории

45. Balázs, Eva H. and Köpeczi, Béla (eds.), Noblesse française, noblesse hongroise. XVе—XIXе siècles (Budapest and Paris, 1981).

46. Daniel, David P., 'The Fifteen Years War and the Protestant Response to Habsburg Absolutism', East Central Europe/L’Europe du Centre-Est I–II (1981), pp. 38–51.

37. Fekete, Lajos, Buda and Pest under Turkish Rule (Budapest, 1976).

38. Kosáry, Dominic, 'Gabriel Bethlen. Transylvania in the 17th Century', The Slavonic and East European Review, XVII (1938), pp. 162–74.

39. Molnár, Andrea, Fürst Stephan Bocskay als Staatsmann und Persönlichkeit (Munich, 1983).

40. Perjés, Géza, The Fall of the Medieval Kingdom of Hungary: Mohács 1526–Buda 1541 (Boulder, 1989).

41. Slottman, William В., Ferenc Rákóczi II and the Great Powers (Boulder, 1997).

42. Sugar, Peter F., Southeastern Europe under Ottoman Rule, 1354–1804 (Seattle — London, 1977).

43. Székely, György and Fügedi, Erik (eds.), La Renaissance et la Réformation en Pologne et en Hongrie (Budapest, 1963).

От Просвещения к революции

44. Balázs, Eva H., Hungary and the Habsburgs 1765–1800. An Experiment in Enlightened Absolutism (Budapest, 1997).

45. Balázs, Eva H., Hammermayer, R. and Wagner, H. (eds.), Beförderer der Aufklärung in Mittel- und Osteuropa (Berlin, 1979).

46. Barany, George, Stephen Széchenyi and the Awakening of Hungarian Nationalism 1791–1841 (Princeton, 1968).

47. Barany, George, ‘Hoping against Hope: The Enlightened Age in Hungary”, American Historical Review LXXIX (1971), pp. 319–57.

48. Benda, Kálmán, ‘Probleme des Josephinismus und des Jakobinertums in der Habsburgermonarchie’, Südost-Forschungen (1966), 38–72.

49. Blanning, T.C.W., Joseph II (Cambridge, 1994).

50. Bödy, Paul, Joseph Eötvös and the Modernization of Hungary, 1840–1870 (Boulder, 1985).

51. Bona, Gábor (ed.), The Hungarian Revolution and War for Independence, 1848–1849. A Military History (Boulder, 1997).

52. Csáky, Moritz, Von der Aufklärung zum Liberalismus, Studien zum Frühliberalismus in Ungarn (Vienna, 1981).

53. Csáky, Moritz, ‘Joseph II’s Hungarian Land Survey’,English Historical Review (1991), 611–34.

54. Deák, István, The Lawful Revolution. Louis Kossuth and the Hungarians, 1848–1849 (New York, 1979).

55. Dickson, P.G.M., Government and Finance under Maria Theresia 1740–1780, 2 vols. (Oxford, 1987).

56. Evans, R.J.W., ‘Maria Theresa and Hungary’, in H. M. Scott (ed.), Enlightened Absolutism: Reform and Reformers in Later Eighteenth-Century Europe (London, 1990).

57. Haselsteiner, Horst, Joseph II und die Komitate Ungarns (Vienna, Cologna and Graz, 1983).

58. Kecskeméti, Charles, La Hongrie et la réformisme libéral. Problèmes politiques et sociaux (1790–1848) (Rome, 1989).

59. Király, Béla К., Hungary in the Late Eighteenth Century. The Decline of Enlightened Despotism (New York and London, 1969).

60. Kosáry, Domokos, Culture and Society in Eighteenth-Century Hungary (Budapest, 1987).

61. Köpeczi, Béla, Hongrois et Français. De Louis XIV à la révolution française (Budapest, 1983).

62. Macartney, Carlile A., 'Hungary', in The European Nobility in the Eighteenth Century, ed. A. Godwin (London, 1953).

63. Marczali, Henrik, Hungary in the Eighteenth Century (Cambridge, 1910).

64. Roider, Karl A., Maria Theresa (Englewood, N.J., 1973).

65. Silagi, Denis, Ungarn und die geheime Mitarbeiterkreis Kaiser Leopolds II (Munich, 1961).

66. Sugar, Peter F., ‘The Influence of the Enlightenment and the French Revolution in Eighteenth-Century Hungary’, Journal of Central European Affairs, XVII (1958), 331–55.

Век неоабсолютизма и дуализма

67. Вагапу, George, ‘Ungarns Verwaltung, 1848–1918’, in Wandruszka, Adam and Urbanitsch, Peter (eds.), Die Habsburgermonarchie, vol. VI (Vienna, 1987), 304–468.

68. Berend, T. Iván and Ránki, György, Hungary: A Century of Economic Development (New York, 1974).

69. Csáky, Moritz, Dei Kulturkampf in Ungam. Die kirchenpolitische Gesetzgebung der Jahre 1894/95 (Graz, 1967).

70. Fischer, Rolf, Entwicklungsstufen des Antisemitismus in Ungarn 1867–1939 (München, 1988).

71. Frank, Tibor, The British Image of Hungary 1865–1870 (Budapest, 1976).

72. Gerõ, András, Modem Hungarian Society in the Making. The Unfinished Experience (Budapest, London and New York, 1993).

73. Gerõ, András,The Hungarian Parliament (1867–1918). A Mirage of Power (Boulder, 1997).

74. Gluck, Mary, Georg Lukacs and His Generation, 1910–1918 (Cambridge, Mass., 1985).

75. Glatz, Ferenc (ed.), Hungarians and their Neighbours in Modem Times, 1867–1950 (Boulder, 1995).

76. Hanák, Péter, Ungarn in der Donaumonarchie (Vienna and Budapest, 1984).

77. Hanák, Péter, The Garden and the Workhop. Essays on the Cultural History of Vienna and Budapest (Princeton, 1998).

78. Hanák, Péter, (ed.), Die nationale Frage in der Österreich-Ungarischen Monarchie, 1900–1918 (Budapest, 1966).

79. Hoensch, Jörg К., Geschichte Ungarns 1867–1983 (Stuttgart, Berlin, Cologne, Mainz, 1984), published in English as A History of Modem Hungary 1867–1986 (London and New York, 1988).

80. Janos, Andrew C., The Politics of Backwardness in Hungary, 1825–1945 (Pinceton, 1982).

81. Jászi, Oszkár, The Dissolution of the Habsburg Monarchy (Chicago, 1929).

82. Király, Béla K., Ferenc Deák (Boston, 1976).

83. Macartney, Carlile A., The Habsburg Empire, 1790–1918 (London, 1968).

84. Mazsu, János, The Social History of the Hungarian Intelligentsia in the 'Long Nineteenth Century, 1825–1914 (Boulder, 1996).

85. McCagg, William O., Jewish Nobles and Geniuses in Modem Hungary (Boulder, 1972).

86. Puskás, Julianna, From Hungary to the United States (1880–1914) (Budapest, 1982).

87. Szabad, György, Hungarian Political Trends Between the Revolution and the Compromise (1849–1867).

88. Vermes, Gábor, István Tisza. The Liberal Vision and Conservative Statecraft of a Magyar Nationalist (NewYork, 1985).

89. Walter, Friedrich, Die Nationalitätenfrage im alten Ungarn (Munich, 1959).

Межвоенный период и Вторая мировая война

90. Baross, Gábor, Hungary and Hitler (Astor, Fla., 1970).

91. Borbándi, Gyula, Der ungarische Populismus (Mainz, 1976).

92. Borsányi, György, The Life of a Communist Revolutionary, Béla Kun (Boulder, 1993).

93. Braham, Randolph L., The Politics of Genocide: The Holocaust in Hungary, 2 vols. (New York, 1981, revised edn. 1994).

94. Deák, Francis. Hungary at the Paris Peace Conference: The Diplomatic History of the Treaty of Trianon (New York, 1942).

95. Dreisziger, Nándor, Hungary's Way to World War II (Astor Park, Fla., 1968).

96. Dreisziger, Nándor, (ed.), Hungary in the Age of Total War (1938–1948) (New York, 1998).

97. Eby, Cecil В., Hungary at War. Civilians and Soldiers in World War II (University Park, PA, 1998).

98. Fenyõ, Marion D., Hitler, Horthy and Hungary. German-Hungarian Relations 1941–1944 (New Haven, Conn., 1972).

99. Katzburg, Nathaniel, Hungary and the Jews. Policy and Legislation 1920–1943 (Jerusalem, 1981).

100. Kertész, Stephen D., Diplomacy in a Whirlpool: Hungary between Nazi Germany and Soviet Russia (Notre Dame, 1953).

101. Kovács, Mária, Liberal Professions & Illiberal Politics (Washington D.C. and New York, 1994).

102. Lackó, Miklós, Arrow-Cross Men, National Socialists, 1934–1944 (Budapest, 1969).

103. Macartney, Carlile A., October Fifteenth. A History of Modern Hungary 1929–1945, 2 vols. (Edinburgh, 1956).

104. Mócsy, István, The Effects of World War I. The Uprooted: Hungarian Refugees and Their Impact on Hungary's Domestic Politics (Boulder, 1983).

105. Nagy, Zsuzsa L., The Liberal Opposition in Hungary 1919–1945 (Budapest, 1983).

106. Ormos, Mária, From Padua to the Trianon, 1918–1920 (Budapest-Boulder, 1990).

107. Péteri, György, The Effects of World War I. Communism in Hungary, 1919 (Boulder, 1984).

108. Ránki, György, Economy and Foreign Policy. The Struggle of the Great Powers for Hegemony in the Danube Valley 1919–1939 (Budapest, 1982).

109. Romsics, Ignác, István Bethlen: A Great Conservative Statesman of Hungary, 1874–1946 (Boulder, 1995).

110. Sakmyster, Thomas, Hungary, the Great Powers and the Danubian Crisis, 1936–1939 (Athens, Ga., 1981).

111. Sakmyster, Thomas, Hungary's Admiral on Horseback. Miklós Horthy, 1918–1944 (New York, 1994).

112. Tõkés, Rudolf L., Béla Kun and the Hungarian Soviet Republic. The Origins and Role of the Communist Party of Hungary in the Revolutions of 1918–1919 (Stanford, 1967).

Венгрия при социализме

113. Aczél, Tamás and Méray, Tibor, The Revolt of the Mind. A Case History of Intellectual Resistance behind the Iron Curtain (New York, 1960).

114. Berend, T. Iván, The Hungarian Economic Reform, 1953–1988 (Cambridge, 1990).

115. Felkay, Andrew, Hungary and the USSR, 1956–1900 (New York, 1989).

116. Grothusen, Klaus-Detlev (ed.), Ungarn. Südosteuropa-Handbuch, vol. 5 (Göttingen, 1987).

117. Gati, Charles, Hungary and the Soviet Bloc (Durham, 1986).

118. Hainbuch, Friedrich, Kirche und Staat in Ungarn nach dem Zweiten Weltkrieg (Munich, 1982).

119. Hefty, Georg P., Schwerpunkte der Aussenpolitik Ungarns 1945–1973 (München, 1980).

120. Kertész, Stephen D., Between Russia and the West: Hungary and the Illusion of Peacemaking, 1945–1947 (Notre Dame and London, 1984).

121. Király, Béla К., Lotze, Barbara and Dreisziger, Nándor (eds.), The First War between Socialist States: The Hungarian Revolution of 1956 (Boulder, 1984).

122. Kis, János, Politics in Hungary: For a Democratic Alternative (Boulder, 1990).

123. Kovrig, Bennett, Communism in Hungary. From Кun to Kádár (Stanford, 1979).

124. Litván, György (ed.), The Hungarian Revolution of 1956. Reform, Revolt and Repression 1953–1963 (London and New York, 1996).

125. Lomax, Bill, Hungary 1956 (London, 1976).

126. Marer, Paul, East-West Technology Transfer: A Study of Hungary 1968–1984 (Paris, 1986).

127. Molnár, Miklós, Victoire d’une défaite (Paris, 1968), published in English as Budapest 1956. A History of the Hungarian Revolution (London, 1971).

128. Péteri, György, Academia and State Socialism: Essays on the Political History of Academic Life in Post-1945 Hungary and East Central Europe (Boulder, 1997).

129. Swain, Nigel, Hungary. The Rise and Fall of Feasible Socialism (London and New York, 1992).

130. Szelényi, Iván et al., Socialist Entrepreneurs. Embourgeoisement in Hungary (Madison, 1988).

131. Toma, Peter A. and Volgyes, Ivan, Politics in Hungary (San Francisco, 1977).

132. Vago, Raphael, The Grandchildren of Trianon. Hungary and the Hungarian Minority in the Communist States (New York, 1989).

Переход к демократии

133. Bozóki, Anrás, Körösényi, András and Schöpflin, George (eds.), Post-Communist Transition. Emerging Pluralism in Hungary (London and New York, 1992).

134. Felkay, Andrew, Out of the Russian Orbit: Hungary Gravitates to the West (Wseport and London, 1997).

135. Garton Ash, Timothy, The Magic Lantern: The Revolution of '89 Witnessed in Warsaw, Budapest, Berlin and Prague (New York, 1990).

136. Gombár, Csaba et al. (eds.), Balance.The Hungarian Government, 1990–1994 (Budapest, 1994).

137. Horváth, Ágnes and Szakolczai, Árpád, The dissolution of communist power. The case of Hungary (London and New York, 1992).

138. Király, Béla and Bozóki, András (eds.), Lawful Revolution in Hungary 1989–1994 (Boulder, 1995).

139. Körösényi, András, Government and Politics in Hungary (Budapest, 1999).

140. Tõkés, Rudolf L., Hungary’s negotiated revolution. Economic reform, social change, and political succession, 1957–1990 (Cambridge, 1996).

Именной указатель

А

Аба Кабар 68

Аба Омоде 103

Аба Шамуэль 72

Аббасиды, династия 50

Абу Хамид 86, 87, 90

Абы, род 97, 110

Август, римский император 32, 109

Аврелий Марк 32

Адальберт Пражский 65

Ади Эндре 388, 412, 413, 465

Адриан, римский император 33, 87

Айтонь 65, 68

Актон 348

Александр II, король Югославии 477

Александр Македонский 88

Али, будский паша 185

Алпар Игнац 404

Алтаны, род 253

Альберт, эрцгерцог 343

Альбрехт IV Габсбург 131, 141, 142, 147, 264

Альбрехт, сын Альбрехта Габсбурга 141

Альмош 51, 75, 77, 80, 90

Андраши Дьюла 358, 364, 367, 369, 373, 372, 380, 383, 385, 418

Андраши Дьюла-младший 382, 426

Анжу, династия 100, 102, 110–112, 114, 124, 126–128, 132, 133, 135, 141, 150, 159

Аноним 51, 88, 126

Антал Йожеф 620, 621, 625

Антонеску Ион 488, 490

Антонин Пий, римский император 33

Апафи Михай 222, 227, 228, 232

Апацаи-Чере Янош 206, 265

Аппони Альберт 373, 376, 380, 383, 386, 418 443

Аппони Дьёрдь 317, 347, 357

Апро Антал 566, 594

Арань Янош 126, 314, 343, 407, 412

Аристотель 83

Арнульф 40, 52

Арон 207

Арпад, дьюла 51–53, 59–61

Арпады, династия 65, 67, 68, 74, 80, 90, 91, 96, 103, 105, 109–113, 115, 121, 122

Астрик 64

Аттила 36, 37, 41, 126

Ахим Андраш 387

Ахмед Измаил ибн 50

Ахмед, великий визирь 223

Ахмед-паша 185

Ацел Дьёрдь 579, 588

Ашбот Оскар 456

Аэций 37

Б

Бабенберг Фридрих (Сварливый) 95

Бабенберги, династия 100

Бабич Михай 412, 434, 465

Бабоничи, род 110

Байчи-Жилински Эндре 492, 495,500

Бакоц Тамаш 160, 166, 167, 169

Балашхази Янош 301

Балашши Балинт 194

Бандини Франческо 159

Банки Донат 400

Банфи Дежё 377, 380, 395

Барабаш Миклош 315

Баранкович Иштван 521, 531

Барбаросса Фридрих 90, 92, 100

Бардош Лайош 464

Бардошши Ласло 489, 491, 493, 511

Барициу Георге 316

Барош Габор 375

Барток Бела 89, 396, 409, 410, 412, 436, 440, 466, 482, 583

Барту 477

Барчаи Акош 222

Барчаи Енё 582

Барчи Иштван 403

Басараб 115

Баста Джорджо 208

Батори, род 180

Батори Андраш 208

Батори Габор 213

Батори Жигмонд 207, 208

Батори Иштван 180, 193, 194, 205, 207, 208, 215

Баттяни, род 180, 200, 254

Баттяни Лайош 306, 310, 319, 320, 322, 324–328, 331, 341, 345

Батый, хан 95

Бах Александр 342, 348, 353

Бачани Янош 285, 290

Баязид I Молниеносный 129, 130, 139

Баязид II 165

Беатриса, королева 165

Бебек Детре 131

Безереди Иштван 303

Бекет Томас 91

Бекеши Дьёрдь 584

Бела I 72–74, 77, 85, 88

Бела II 90

Бела III 67, 87, 91, 92, 114

Бела IV 95–97, 99-110, 108, 109, 124

Беллармино Роберто 199

Бель Матвей 266

Бельджойозо Джакомо 209

Белькреди Рихард 358

Бем Юзеф 330–332, 335, 555

Бенедикт XIII 135

Бенеш Эдуард 416, 519

Бентам Иеремия 297

Бенце Дьёрдь 586, 602

Бенцур Дьюла 343, 407

Бенцур Йожеф 263

Беренгар 52

Бержени Даниэль 291

Берзевици Гергей 281, 283, 285, 292, 293, 301

Беринкеи Денеш 430

Берия Лаврентий П. 547

Бернолак Антон 281, 316

Берченьи Миклош 235, 239

Бетлен Габор 191, 213–214

Бетлен Иштван 218, 219, 222, 225, 430, 431, 437, 448, 449, 451–453, 455, 457, 458, 461, 462, 470–475, 477, 495, 497, 498

Бетлены, род 395

Бешеньеи Дьёрдь 277

Бибо Иштван 466, 560

Биро Матьяш Девай 191, 196

Биску Бела 587, 594

Бисмарк Отто фон 338, 357, 371

Битто Иштван 369

БихариЯнош 314

Блати Отто 400

Блаха Луиза 405

Бледа 36

Бодлер Шарль 412

Бойст Фердинанд 358

Бойти Вереш Гашпар 215

Бокани Дежё 387

Бокрош 615

Болеслав I Храбрый 62, 71

Болеслав II 62

Бонифаций VIII 108, 135

Бониферт, епископ 67

Бонфини Антонио 154, 160

Борбала 132

Борис, сын русской жены Кальмана 90

Борнемисса Петер 194

Борош Петер 621

Борша Копас 103, 110

Боршош Миклош 567

Боттян Янош (Слепец) 238

Бочкаи Иштван 202, 213, 214, 216, 217, 223, 253

Брандт Вилли 590

Бранкович Георгий 142, 142

Браун Эдвард 197

Брежнев Леонид И. 564, 572, 587, 590, 595, 599

Бродарич Иштван 194

Броди Шандор 411

Брунеллески Филиппо 159

Бруно, монах 62

Бруно Кверфуртский 65

Букуа, полководец 217

Буллингер 199

Булчу 56, 60

Бурбоны, династия 235

Буребиста 32

Бурян Иштван 419

Буш Джордж 612

Бэкон Фрэнсис 201, 265

Бэлческу Николае 16, 335

В

Вагнер Рихард 408

Важони Вилмош 453

Вазул 71–75, 77, 80

Вайда Михай 586

Вайда Янош 321

Вайк см. Иштван I Святой

Вайс Манфред 401

Вайсы, род 471

Валленштейн Альбрехт 217

Варкони Золтан 582

Варкони Иштван 379, 380

Василий II Болгаробойца 71

Вацлав (Венцель, Ласло Чех) 108, 127, 131, 136

Вацлав II 109, 131, 132

Вацлав Святой 59

Вашархейи Пал 298

Везенмайер Эдмунд 497

Вейнер Лео 466

Векерле Шандор 375–377, 383, 388, 419, 425

Велден Людвиг 333

Венкхейм Бела 369

Вербеци Иштван 169, 170, 190, 256, 290

Вереш Петер 466, 496, 509, 523, 580

Вёреш Шандор 541, 549, 580

Вёрёшмарти Михай 313, 343

Верлен Поль 412

Вершеги Ференц 283, 285

Вессенберг 327, 328

Веттер Антал 332

Вешшелени Миклош 302, 303, 305, 306

Вешшелени Ференц 221, 223, 225

Вигнер Эуген 396, 462, 584

ВидальПьер 88

Вике, подполковник 432

Вильгельм, князь 131

Вильгельм II 413, 414

Вильсон Вудро 416, 419, 422, 427

Виндишгрец Альфред 329–332, 341, 360

Виндишгрец Лайош 458

Витез Янош 147, 149, 150, 156

Витязул Михай 207

Вифлеем, студент 87

Владислав, неаполитанский король 131

Владислав II, польский король (см. также Ягайло) 125, 127, 147, 156, 157, 159, 160, 162, 165

Владислав III (Уласло I) 142, 143, 146

Владислав IV, польский король 220

Владислав Добже 166, 170

Владислав Локетек 115

Влайку, воевода 118

Вольтер 280

Вольф Кристиан 267

Ворошилов Климент Е. 510, 514

Вульф Ларри 14

Г

Габор Денеш 584

Габсбург Максимилиан 164, 165

Габсбург Мария 170, 175, 176

Габсбург Мария Кристина 207

Габсбург Рудольф 102

Габсбурги, династия 15, 16, 95, 102, 118, 142, 143, 150, 156, 175–177, 180–182, 184, 189, 192, 198, 205, 208, 209, 212, 215, 216, 218–220, 225, 228, 229, 232–240, 247, 248, 253–260, 262–264, 269, 271, 272, 276, 278–283, 286, 287, 292, 295, 305, 309, 321, 325, 326, 329–331, 333, 334, 340–342, 344, 348, 349, 351–353, 356, 357, 361, 362, 367, 371, 381, 384, 386, 340, 402, 410, 414, 417, 419, 422, 441, 442, 451, 452, 455, 477, 585

Газдаг Дьюла 582

Гай Людевит 315

Гайдн Йозеф 254

Гайнау Юлиус 334, 336, 341

Галлиен, римский император 34

Ганц Авраам 347, 399, 400

Гараи, род 111

Гараи Ласло 147, 149, 150

Гараи Миклош 127, 130, 132

Гарами Эрнё 383

Гардони Геза 410, 582

Гарибальди Джузеппе 353

Геза, князь 61–64

Геза I 67, 74, 75

Геза II 90

Геллерт, епископ 66, 73, 75

Гёмбёш Дьюла 431, 448, 452, 453, 455, 459, 462, 472–477, 480

Генриетта, принцесса 220

Генрих, герцог Баварии 56, 63

Генрих I Птицелов 56

Генрихи 71, 72

Генрих III 73

Генрих IV 73, 74

Генрих VII 151

Гёнц Арпад 563, 620, 621

Георгий, король 155

Гёргей Артур 327–331, 334–336, 340, 350

Гердер Иоганн Готфрид 290, 312

Герё Эрне 508, 534, 552, 553, 555, 556, 562, 571

Геродот 30

Гертруда, жена Эндре II 94

Гесс Андреас 161

Гёте Иоганн Вольфганг 277

Гётцендорф Франц Конрад фон 390

Гиешвейн Шандор 376

Гизелла, жена Иштвана I 64

Гимеш Миклош 563

Гитлер Адольф 15, 423, 447, 474, 476–491, 494–497, 499, 519

Гичи Калман 367

Глинка Андрей 386

Гогенлоэ Юлиус Вольфганг 224

Гогенцоллерны, династия 421

Гольбергеры, род 401

Гомер 197

Гомулка Владислав 555

Гораций 291

Горбачев Михаил С. 599, 600, 611, 612

Готфрид Бульонский 78

Грашальковичи, род 254

Грёс Йожеф 538

Григорий VII, римский папа 74, 76

Гримм, братья 41

Гритти Лодовико 177

Гроза Петру 519, 592

Грос Карой 599, 600, 606–608

Гувер Герберт 432

Гулачи Лайош 408

Гупты, династия 36

Гус Ян 137

Д

Д'Аламбер Жан Лерон 265

Давид Ференц 192

Дампьер, полководец 217

Данко Пишта 409

Дарани Калман 477–481, 493

Дарваш Йожеф 492, 495

Дарвин Чарлз 344

Дарий, царь 30

Деак Ференц 363, 306, 308, 310, 319, 324, 327, 328, 331, 348–351, 353, 355, 359, 360, 365, 366, 369, 370, 380

Дежевфи, род 254

Дежевфи Аурел 254, 306, 310

Дежевфи Йожеф 301

Дежевфи Эмиль 318, 344, 347

Декарт Рене 265

Дембинский Генрик 332, 335

Демски Габор 621

Деникин Антон И. 438

Дери Микша 400

Дери Тибор 541, 562, 567, 581

Деркович Дьюла 467

Децебал, царь 32

Джакомо делла Марка 137

Джустиниани Маркантонио 229

Диньеш Лайош 512, 521, 522

Диоклетиан, римский император 109

Доби Иштван 522, 530

Добо Иштван 186

Дожа Дьёрдь 168, 169, 204, 227

Домановски Шандор 464

Донат Ференц 556, 567

Достоевский Федор М. 20

Дохнани Эрнё 408, 466

Драшкович Янко 315

Дрехеры, род 401

Дрюже Фюлёп (Филиппо) 111

Дубчек Александр 590

Дурко Жолт 583

Дьюла 64, 65

Дюлаи Пал 411

Дюма Александр 407

E

Евгений Савойский 233, 238, 256

Екатерина, дочь И. Подебрада 149

Екатерина, жена Матьяша 155

Екатерина II Великая 279

Екатерина Бранденбургская 217

Елачич Й. 322, 326–329

Елизавета, австрийская императрица 358

Елизавета, королева 116, 118

Елизавета, половецкая княжна 99

Ж

Жигмонд (Сигизмунд), король 124, 128–143, 148, 150, 154, 159, 160, 165, 166

Жигмонд Янош (см. также Иоанн II) 178, 185, 187–189, 192, 193, 205

Жижка Ян 143, 147, 154

З

Запольяи Янош (см. также Иоанн I) 151, 167, 168, 170, 171, 176, 177, 182, 183, 187

Зиперновски Карой 400

Зита, жена Карла IV 452

Золтан Зелка 550, 562

Золя Эмиль 411

Зонненфельз Иосиф фон 264

Зриньи, род 180

Зриньи Илона 228–230, 235, 329

Зриньи Миклош 180, 186, 220, 221, 223–226, 330

И

Ибл Миклош 404

Игнотус Пал 466

Идриси 86

Иендрашшик Дьёрдь 456

Изабелла, королева 178, 185

Извольский Александр 386

Ийеш Дьюла 396, 466, 580, 603

Иллешхази Иштван 209

Имре, герцог 66, 69, 71, 75, 88

Имре, король 92

Имреди Бела 481–483, 488, 493, 496, 511

Иоанн I (см. также Запольяи Янош) 176–178

Иоанн II (см. также Жигмонд Янош) 178

Иоанн VIII 144

Иоанн Люксембургский 115

Иоанн, архиепископ 94

Иоанна, неаполитанская королева 116, 117

Иосиф I 238, 252, 253, 257, 286, 292, 293

Иосиф II 251, 260, 264, 268, 269, 271–275, 279–282, 284, 300, 374

Иосиф, эрцгерцог 286, 297, 426, 441

Ирани Даниэль 367

Ирини Йожеф 321

Ирменьи Йожеф 271

Иштван I Святой 23, 63–65, 67–69, 71–73, 75–78, 80, 83, 85, 89, 92, 97, 99-101, 104, 251, 442

Иштван II 90

Иштван III 90

Иштван IV 90

Иштван V 101, 102

Иштванфи Миклош 194

Иштоци Дьёзё 374

Й

Йожеф Аттила 465

Йокаи Мор 321, 343, 407, 410, 582

Йошика Миклош 314

Йошика Шама 317

К

Кавур Камилло 352

Кадар Янош 509, 522, 532, 550, 553, 556, 558–566, 568, 569, 572, 581, 587, 589, 591–594, 596–600, 608, 611, 613, 614, 624

Казимир III (Великий) 115, 116, 118

Казимир IV Ягеллончик 156, 162

Казимир Ян, польский король 220

Казинци Ференц 283, 285, 290, 292, 352

Кайтель Вильгельм 493

Каллаи Бени 372

Каллаи Дьюла 565, 572

Каллаи Миклош 493–497, 511

Кальвин Жан 199

Кальди Дьёрдь 218

Кальман Имре 409, 467

Кальман, сын Гезы 75, 77–81, 83, 85, 90, 91

Кан Ласло 103, 109, 110

Кандинский Василий В. 20

Кандо Кальман 400

Канижаи Янош 131

Кант Иммануил 244

Каня Калман 480, 482, 483

Капистрано Джованни ди 148

Кара Мустафа 229

Караджич Вук 315

Караффа Антонио 231, 233

Каринти Фридеш 412, 465

Карл I Анжуйский 101

Карл I, румынский король 378

Карл II (Дураццо) 117, 127, 131

Карл II Габсбург, испанский король 235

Карл III, венгерский король (Карл VI как глава империи) 240, 249, 251–253, 256, 264

Карл IV, германский король 118, 418–420, 428, 430, 451, 452, 459

Карл V, император 127, 171, 176, 180, 186, 243

Карл X, шведский король 221

Карл XII, шведский король 235

Карл Август Веймарский 279

Карл Великий 10, 39, 46, 56, 57, 60, 65, 68, 84

Карл Лотарингский 229, 231, 232

Карл Роберт Анжуйский 104, 108, 109–115, 120, 123, 125, 142

Карман Теодор фон 462

Каройи Дьюла 437, 440, 449, 471, 472

Каройи Михай 414, 418, 419, 436, 498

Каролинги, династия 39, 69

Кароль Гашпар 196

Карольи Шандор 236, 239, 240, 247, 253

Картер Джеймс 591, 598

Кастальдо Джамбаттиста 185

Катона Иштван 199

Катона Йожеф 94, 291, 292, 321

Кауниц Антон Венцель 259, 264

Каушич Матия 16

Качёх Понграц 409

Кашшак Лайош 412, 436, 467

КезаиШимон 126

Кекконен Урхо 590

Кёльчеи Ференц 292, 303, 314

Кемень Жигмонд 314, 343, 348

Кемень Янош 222

Кепрюлю Ахмед 223, 224

Кепрюлю Мехмед 221, 222

Кепрюлю Мустафа 232

Кёсег Ференц 604

Кёсеги, род 97, 102, 103, 110

Кетли Анна 522

Кинижи Пал 151, 155, 165

Кирилл, славянский просветитель 40

Киш Иштван Сегеди 192, 195

Киш Миклош Мистотфалуши 199

Киш Янош 586, 602, 604

Клапка Дьёрдь 350, 356

Клаузал Габор 303, 324

Клаус Йозеф 590

Клебелсберг Куно 462, 465

Клемансо Жорж 419, 437

Клерк Джордж 441

Климент VIII, римский папа 206

Клошка Ион 278

Ковач Андраш 582

Ковач Бела 516, 517

Ковач Имре 466, 517

Когэлничану, историк 313

Кодай Золтан 89, 396, 409, 436, 440, 466, 482, 523, 567

Кодолани Янош 580

Кокаш Игнац 582

Коллар Адам 263

Коллар Ян 316

Коловрат Франц 315

Коложвари Дьёрдь 124

Коложвари Мартин 124

Коменский Ян Амос 201

Комнин Мануил 90–92

Комочин Золтан 587

Кондор Бела 583

Конрад II 71

Конрад Дьёрдь 17, 21, 581, 586

Констан Бенжамен 314

Константин I Великий 34

Константин VII Багрянородный 54, 60

Коош Карой 404

Коппань 64, 71, 73, 80

Корвин Янош 161, 164

Корда Шандор (Александр) 396, 405, 440

Корин Ференц 401

Корнфельд Жигмонд 401

Костолани Дежё 412, 465

Костюшко Тадеуш 284

Кочиш Золтан 583

Кошари Домокош 563

Кошут Лайош 16, 304–311, 318–322, 324, 326–329, 331–336, 341, 350–352, 354, 356, 359–361, 367, 377, 382, 541, 567

Кошут Ференц 382, 383, 388

Кришан Георге 278

Криштоф, воевода 207

Криштофи Йожеф 383, 384, 387

Круди Дьюла 411, 412

Ксантуш Янош 344

Кун Бела 431–433, 436–439

Кундера Милан 17, 20

Куртаг Дьёрдь 583

Кусан (Курсан) 51, 52

Куэн-Хедервари, граф 381, 388, 389

Кюкюллеи Янош 126

Л

Лазар Дьёрдь 588, 599

Лазаревич Стефан 139, 140, 142

Лазарь I, сербский князь 129

Лайош (Людовик) II 170, 171, 175

Лайош Великий 110, 112, 115–118, 120, 121, 123–127, 130, 139

Лакатош Геза 499, 511

Ламберг Ференц 328

Ласло I 75–80, 83, 85

Ласло II 90, 92

Ласло IV Половец 102–104, 126

Ласло V (Посмертный) 140–144, 146–149, 164

Латур Теодор 326, 329

Лацкович Янош 283

Лацкфи, род 111

Лацкфи Иштван, воевода Трансильвании 116

Лацкфи Иштван, палатин 130, 131

Лашкаи Ошват 193

Лев VI Мудрый 47, 51, 55

Лев X, римский папа 168

Лев XIII, римский папа 376

Левенте, сын Арпада 51, 52, 73

Легар Ференц 467

Ледьярд Джон 14

Лежак Шандор 603

Лекаи Ласло 591

Лел (Лехел) 56, 89

Леопольд I 198, 221, 224, 226, 229, 231, 233, 234, 248, 253

Леопольд II 281, 282, 284, 290

Леопольд, великий герцог Тосканский 280

Лепеш Дьёрдь 138

Лехнер Эдён 404

Липпаи Дьёрдь 221, 225

Лист Ференц 314, 408

Лист Фридрих 309

Ллойд Джордж Дэвид 443

Ловаши Ласло 305, 306

Локк Джон 265

Лоняи Меньхерт 358, 366, 369

Лоренцо Великолепный Медичи 158, 161

Лошонци Геза 556, 563

Луи Филипп, французский король 320

Лука, архиепископ эстергомский 87, 91

Лукач Дьёрдь 396, 412, 435, 440, 524

Лукач Ласло 389

Луэгер Карл 401

Людендорф Эрих фон 459

Людовик VII, французский король 92

Людовик XI, французский король 151

Людовик XIV, французский король 227, 232, 233, 235, 236, 243, 249

Людовик XVI, французский король 283, 285

Людовик Немецкий 39

Людовик Орлеанский 127

Людовик, баденский маркграф 232

Людовик, сын Владислава Добже 166

Лютер Мартин 190, 191, 196

М

Мадарас Виктор 343, 407

Мадарас Йожеф 367

Мадарас Ласло 331

Мадач Имре 343

Мадзини Джузеппе 350

Мадл Ференц 621

Мадьеши Пал 199

Мазарини Джулио 221

Мазолино, художник 159

Макартни Карлайл Эйлмер 494

Макиавелли Никколо 63, 214, 220

Макк Карой 582

Максимилиан I Австрийский (Максимилиан II как глава империи) 187

Максимилиан Эмануэль, баварский курфюрст 232, 237

Максимиллиан, эрцгерцог 157, 166, 207

Маленков Георгий М. 547, 551

Малер Густав 408

Малетер Пал 558, 563

Мальборо, английский герцог 238

Манди Иван 581

Манхейм Карой (Карл) 396, 412, 436, 440

Маран Шандор 465

Маргарита, жена Лайоша Великого 118

Маргит (Маргарита), дочь Белы IV 124

Мария, венгерская королева 165, 190

Мария, дочь Лайоша Великого 127, 128

Мария Антуанетта 283

Мария Терезия 251, 254, 256–259, 261–264, 268–271, 273, 274, 280, 282, 345

Маркс Карл 373

Маркуш Дьёрдь 586

Марошан Дьёрдь 522, 536, 554, 565

Мартинович Игнац 284, 285

Мартинуцци Дьёрдь 178, 185, 187

Марцали, род 130

Марцио Галеотто 159

Маршалл Дж. К. 515, 520, 521

Масарик Томаш 416, 460

Матвей (Матьяш), эрцгерцог 207, 210, 212, 213

Матьяш I Хуньяди (Матвей Корвин) 108, 141, 146, 147, 149–168, 175, 184, 193, 197, 214, 223

Меднянский Ласло 407

Месарош Лазар 324

Месей Миклош 549, 581

Меттерних Клеменс 19, 286, 288, 298, 305, 317, 321

Мефодий, славянский просветитель 40

Мехварт Андраш 399, 400

Мехеши Иосиф 277

Мехмед II 144, 154, 170

Мехмед III 207

Мехмед Сокуллу 185

Мешко I, польский князь 59, 62

Миклош Бела Далноки 507

Микоян Анастас И. 547, 553, 556

Миксат Калман 410

Мику-Клейн Самуил 277

Милошевич Слободан 627

Миндсенти Йожеф 514, 516, 531, 561, 591

Мирча Старый 130, 139

Михаил VII 75

Михай, воевода 207, 208

Молнар Ференц 412, 465

Молнар Эрик 507

Молотов Вячеслав М. 547

Монтекукколи Раймунд 222, 224

Монтескье Шарль Луи 24, 280, 363

Монтефельтро Федерико да 158

Монуш Иллеш 479

Мора Ференц 411

Мориц Жигмонд 412, 436, 440, 465, 502

Мохой-Надь Ласло 440, 467

Мункачи Михай 407

Мур Генри 583

Мурад I 129

Мурад II 139, 142, 144, 170

Мурад III 205

Муссолини Бенито 461, 474, 477, 487, 495

Мюних Ференц 565, 567

Н

Надаш Петер 581

Надашди, род 180, 195

Надашди Имре 458

Надашди Тамаш 191

Надашди Ференц 200, 221, 225, 226, 258

Надь Антал Будаи 138

Надь Имре 508, 512, 548, 549, 551–556, 558, 560–563, 567, 606, 608

Надь Ласло 550, 580

Надь Ференц 507, 514–518, 522

Надьатади-Сабо Андраш 387

Надьатади-Сабо Иштван 452

Наполеон III 337, 351, 352

Наполеон Бонапарт 287, 288, 290, 292, 337

Насер Гамаль Абдель 557

Науманн Фридрих 16

Нейман Янош 396

Некчеи Деметер 125

Немет Ласло 465, 495, 501, 541, 549, 567, 580, 612

Немет Миклош 607–609, 612

Немеш Дежё 565

Нигри Петрус 161

Николай I 334

«Николай из Венгрии», студент 23, 87

Новикович, сербский премьер-министр 386

Новобацки Карой 584

Ньерш Реже 572, 588, 600, 608, 609

Ньютон Исаак 265, 266

О

Обрадович Досифей 277

Обренович Милош 351

Одешалчи, род 395

Олах Миклош 197

Ольбрехт Ян 162, 165

Орбан Виктор 619, 623, 626

Орсеоло Петер 72, 73

Орци, род 254

Оттлик Геза 549, 581

Оттокар II 100, 102

Оттон I Великий 56, 60–62

Оттон III 64

Оттон Виттельсбахский 109

Оттон, фрейзингенский епископ 86, 90

Очаи Балог Петер 281

П

Павел VI 591

Пазмань Петер 199, 200

Палацкий Франтишек 16

Паллавичини, род 395

Палоци Ласло 130

Палфи, род 200, 247, 253, 254

Палфи Миклош 200, 205–207, 263

Палфи Пал 200, 220

Палфи Фидел 305, 306, 473

Палфи Янош 239

Пальмерстон Генри Джон Темпл 334

Панноний Ян 156, 160, 173, 194

Папаи Париз Ференц 266

Папанек Юрай 277

Паскевич Иван 334

Пейдл Дьюла 439

Пейер Карой 452, 457, 517, 522

Переньи, род 140

Переньи Петер 191, 195

Пертава-паша 186

Петер Габор 508, 536, 551

Петер Янош 593

Петёфи Шандор 314, 321, 409, 492, 555

Петр I 239

Петрович Эмиль 583

Пий VI, римский папа 275

Пий XI, римский папа 480

Пикассо Пабло 583

Пилински Янош 549, 581

Пиллерсдорф Франц Ксавер 326

Пирошка, дочь Ласло I 79

Питт Уильям 324

Подебрад Иржи (Георгий) 150, 155, 156

Подманицки Йожеф 273, 292

Пожгаи Имре 600, 605, 607–609, 612

Полак Михай 315

Полани Карой 396, 412, 440

Попович Аурел 16, 391 643

Порейффер Золтан 517, 521, 522

Пошахази Янош 201

Пржемыслы, династия 59, 102, 108, 115

Принцип Гаврило 391

Прохаска Оттокар 376

Пульски Ференц 343

Пухнер Антон 330

Пушкаш Тивадар 399

Пушкаш Шандор 562

Пясты, династия 59, 115

Р

Радаи Пал 237

Радла, миссионер 65

Радноти Миклош 465

Райк Ласло 508, 514, 515, 530, 532, 535, 550, 554

Райк Ласло, диссидент 602

Раковски Мечислав 612

Ракоци I Дьёрдь 218, 222

Ракоци II Дьёрдь 220–222

Ракоци II Ференц 225, 228, 234, 236–241, 245, 247, 249–251, 254, 266, 336, 410, 412

Ракоци Жигмонд 213, 220, 224

Ракоци Петер 225, 226, 227

Ракоши Матьяш 449, 508, 514–516, 522, 527, 530, 531, 534, 535, 542, 544, 548–555, 560, 562

Рашшаи Карой 453, 495

Раячич Иосиф 326

Реваи Йожеф 508, 513, 541, 542, 565

Регино, аббат 51

Региомонтан 159

Рейган Рональд 599

Релькович Матия 277

Риббентроп Иоахим 492

Риппл-Ронаи Йожеф 407, 467

Рис Фридьеш 584

Роберт, неаполитанский король 116

Робеспьер Максимильен 285

Рожер II, король Сицилии 86

Розгони, род 130, 142

Романовы, династия 422

Ротермир Гарольд Сидней 461

Ротшильд, банкир 369

Рудольф, эрцгерцог 391

Рудольф I (Рудольф II как глава империи) 205, 207, 208, 210, 212, 213

Рузвельт Теодор 490, 496, 498, 503

Рупрехт, преемник короля Вацлава 136

Руссо Жан Жак 63, 280, 297

С

Сабо Дежё 436, 465

Сабо Иштван 582

Сабо Лерннц 549, 567

Сабо Эрвин 387

Саболч 68

Сакашич Арпад 479, 509, 522

Салай Ласло 317, 318

Саларди Янош 215

Салаши Ференц 449, 473, 478, 479, 481, 485, 488, 493, 495, 500, 511, 591

Саманиды, династия 50

Самошкези Иштван 215

Самуил, болгарский царь 71

Самуэли Тибор 435

Санто-Ковач Янош 376

Сапари, род 254

Сапари Дьюла 375, 376

Сасаниды, династия 36

Свитен Герхард ван 263, 264

Святоплук, моравский князь 40, 47, 50, 51

Святослав, киевский князь 57

Секей Берталан 343, 407

Секфю Дьюла 436, 464, 492, 516, 523

Селеньи Иван и Конрад 586

Селим I Грозный 165, 170

Селим II 187

Селл Калман 380, 381

Семере Берталан 324, 333

Сени Иштван 467

Сентаготаи Янош 584

Сент-Дьёрдьи Альберт 396, 462, 523

Сентмаряи Ференц 283

Сенци Мольнар Альберт 199, 266

Септимий Север 33

Сепши Чомбор Мартон 173, 197

Сетон-Уотсон Роберт Уильям 386

Сечени, род 111, 302–306, 310, 311, 324, 327, 344, 348, 349, 353, 398

Сечени Антал 318, 319

Сечени Иштван 293, 297–301

Сечени Ференц 273, 293, 297

Сигизмунд Люксембургский 110

Силадьи Йожеф 563

Силадьи Михай 149, 150

Силард Лео 396

Сильвестр II, папский легат 63

Симеон, болгарский царь 40, 47, 50

Синан-паша 206, 207

Синьеи-Мерше Пал 407, 408

Сколари Филиппо (Пипо из Озоры) 130, 140, 159

Слави Йожеф 369

Смит Адам 297

Смэтс Ян Христиан 437

Соколаи Шандор 583

Сорос Джордж 603

Софокл 194

Стадион, граф 286

Сталин Иосиф В. 486, 487, 496, 503, 508, 515, 521, 529, 530, 532, 534, 547, 549, 555

Станислав Август (Понятовский) 280

Стаханов Алексей Г. 544

Стефан Душан 117

Стефан, эрцгерцог 321

Стоян Дежё 497, 499, 511

Стравинский Игорь Ф. 20

Сулейман I Великолепный 170–172, 176, 178, 182, 184, 186, 187, 189, 205

Супило Франо 416

Суреш Матьяш 610

Суслов Михаил А. 556

Сфорца Джангалеаццо Мария 158

Сюч Енё 17, 585

Т

Такшонь 60, 61

Таллоци, братья 140, 142

Тамаши Арон 549

Тан Мор 407

Тандори Дежё 581

Таннхойзер, миннезингер 88

Танчич Михай 321

Тардье Андре 471

Твртко 117

Тёкели Имре 227–232, 234, 235, 249, 412

Телеки Ласло 334, 335, 350, 354–356, 395

Телеки Пал 448, 449, 451, 458, 475, 483–489

Телеки Шамуэль 273

Теллер Эдвард 462

Темешвари Пельбарт 193

Тешшедик Шамуэль 270, 294

Тиберий, римский император 32

Тильди Золтан 495, 507, 514, 522, 556, 567

Тимур (Тамерлан) 139

Тиноди Шебештьен 194

Тиса Иштван 382, 383, 398–390, 412, 413, 418, 419, 425, 426

Тиса Калман 363, 367, 370–375, 380

Тисо Юзеф 485, 490

Титмар, епископ 62

Тито Иосип Броз 532, 536, 554, 592

Токвиль Алексис де 317

Толди Миклош 126

Толстой Лев Н. 407

Томори Пал 170

Торстенссон Леннарт 218

Тот Америго 583

Траттнер Янош 292

Трапперы, род 292

Траутзоны, род 253

Траян, римский император 32

Трефорт Агоштон 317

Трумбич Анте 416

Трумэн Гарри 515

Турзо Янош 163

Туроци Янош 161

Тюрго Анн Робер Жак 272

У

Уиклиф Джон 137

Уильям Роберт 386

Уитц Бела 467

Уйлаки, род 111, 147, 150

Уйлаки Миклош 143

Уласло II 165

Уолпол Роберт 363

Урбан II, римский папа 78

Ф

Фабри Золтан 582

Фай Андраш 292

Файс (Фаличи), князь 59, 60

Фалуди Дьёрдь 562

Фаркаш Михай 522, 532, 534, 551, 553, 554

Фейа Геза 466

Фейер Липот 584

Фейервари Геза 383

Фейеш Эндре 550

Фелбигер Игнаций 271

Феллнеры, род 471

Феньеш Элек 313

Фердинанд I, неаполитанский король 157, 166, 176, 177, 180, 184–186, 213

Фердинанд II, император 186, 187, 216, 217, 219, 248

Фердинанд III 219, 220

Фердинанд V 305, 323, 330

Фердинанд Австрийский 170

Ференци Бени 523

Ференци Карой 407

Ференци Шандор 436

Фехер Ференц 586

Фештетич Дьердь 270

Фештетич Пал 263

Фештетичи, род 254

Филипп II, испанский король 186

Филипп II Македонский 88

Фичино Марсилио 159

Фок Енё 565

Форгач Ференц 194

Франгепан Ференц 226

Франкель Лео 373

Франко Баамонде 480

Франц I Габсбург (Франц II как глава империи) 282–286, 288, 292, 293, 305

Франц Иосиф I, австрийский император 330, 334, 336, 340, 342, 351, 352, 354, 355, 357, 358, 360, 362, 375, 376, 378, 380, 381, 383, 384, 405, 418, 440, 563

Франц Лотарингский 256, 258, 261, 264

Франц Фердинанд, эрцгерцог 390, 391, 413

Франциск I, французский король 171

Франше д'Эспере Феликс 427

Фридрих II, король Сицилии 111

Фридрих II Великий 256, 258, 272, 279

Фридрих III 143, 146, 150, 155, 157, 165

Фридрих V 216

Фридрих Вильгельм II 281

Фридрих Иштван 440

Фуггеры, банкиры 163, 171

Фюлеп Лайош 436

Фюшт Милан 541

X

Хаггенмахеры, род 401

Хадик Андраш 258

Хадик Янош 426

Хай Дьюла 562, 567

Хайнал Иштван 464

Хайноци Йожеф 273, 281, 283, 284

Харальд I Синезуб 62

Харрукерны, род 253

Хатвань-Дойчи, род 401, 471

Хаугвиц Фридрих Вильгельм 259

Хаузер Арнольд 440

Хаусманн Алайош 404

Хевеши Дьёрдь 584

Хегедюш Андраш 552

Хеллер Агнеш 586

Хелтаи Гашпар 196

Хелтаи Енё 411

Хелфи Игнац 367

Херцег Ференц 464, 465

Хётцендорф Конрад фон 413

Хильд Йожеф 315

Ходжа Милан 428

Хоман Балинт 462, 464

Хонт, рыцарь 68

Хонтеруш Иоханнес 196

Хорват Болдижар 366

Хорват Михай 314

Хорвати, род 127, 128

Хорины, род 471

Хория Василе 278

Хорн Дьюла 623

Хорти Миклош 439–443, 447, 448, 451–454, 458–460, 465, 469–473, 477–479, 451–484, 489, 491, 496, 498, 499, 503, 507, 510, 517, 535, 536

Хорти Миклош-младший 495

Хрвоя 132, 139

Хрущев Никита С. 547, 551, 552, 564, 565, 568

Хубаи Енё 408, 466

Хуньяди, род 146–149, 164

Хуньяди Ласло 343

Хуньяди Матьяш см. Матьяш I Хуньяди

Хуньяди Янош 143, 144, 146, 147

Хусар Карой 441, 442

Хусарик Золтан 582

Хуска Енё 408, 467

Ц

Циллеи, род 146

Циллеи Герман 130, 132

Циллеи Ульрик 142, 147, 149

Цинцендорф Карл фон 264

Циффра Дьёрдь 562

Цобель Бела 467

Ч

Чак Иштван 483

Чак Ласло 138

Чак Матэ 103, 109, 110

Чак Угрин 109

Чаки, род 97, 102, 110, 130

Чанад, рыцарь 68

Чарторыский Адам 16, 333, 335

Чаушеску Николае 593, 594, 606, 607

Чезарини Юлиан 144

Ченгери Антал 317, 343

Черноевич Арсений 234

Черчилль Уинстон 490, 496, 503, 515

Чингисхан 95

Чоконан-Витез Михай 291, 314

Чолноки Енё 13

Чонка Янош 400

Чонтвари Костка Тивадар 408

Чоори Шандор 550, 580, 603

Чурка Иштван 550

Ш

Шагал Марк 583

Шатуна А., епископ 326

Шаламон, сын Эндре I 73–75, 77

Шанта Ференц 550

Шар Шандор 582

Шашш Сильвия 583

Швартнер Мартон 282

Шварценберг Феликс 330, 336, 338, 341, 342

Швенди Лазаруш 205

Шебештьен Марта 584

Шёнборны, род 253, 395

Шеннеи Пал 370

Шимони Йожеф 294

Шимони-Шемадам Шандор 443

Шиферер Пал 582

Шкерлец Миклош 282

Шмерлинг Антон фон 353, 355, 356, 358

Шолт Оттилия 602, 604

Штейндл Имре 404

Штибор, воевода Трансильвании 130

Штраус Иоганн 408, 410

Штреземан Густав 459

Штромфельд Аурел 438, 439

Штросмайер Юрай 369

Штур Людовит 316

Шубичи, род 110, 114

Шуйок Дежё 516, 522

Шулек Фридьеш 404

Шур 56

Шютё Андраш 581

Э

Эберхард, загребский епископ 130

Эгри Йожеф 467

Эйхман Адольф 498–500

Экхарт Тибор 494

Энгельс Фридрих 373

Эндре I 72–74

Эндре II 86, 92–95, 103, 291, 362

Эндре III 103, 108

Эндре Венецианский 103

Эрдеди, род 180, 254

Эрдеи Ференц 466, 496, 507, 530, 580

Эрдёш Пал 584

Эренталь Алоис 386

Эржебет, дочь Владислава 115, 127

Эржебет, дочь Жигмонда 142

Эркель Ференц 94, 315

Эркень Иштван 581

Эрнуст Янош 150, 153

Эсе Тамаш 236

Эстерхази, род 200, 219, 253, 254

Эстерхази Миклош 218, 254, 450

Эстерхази Мориц 394, 419

Эстерхази Пал 324

Эстерхази Петер 581

Этвёш Йожеф 16, 306, 317, 324, 326, 338, 358, 365, 366, 368, 369

Ю

Юлиан, монах 95

Юстиниан, римский император 37

Юхас Петер Мелиус 192

Юхас Ференц 550, 580

Юшт Дьюла 388, 389

Я

Ягайло, литовский князь (см. также Владислав II) 127

Ягеллоны, династия 156, 162, 165, 167, 168, 174, 176, 184, 213

Ядвига, жена Ягайло 127

Ян III Собеский 229

Янг Артур 270

Янчо Миклош 524, 582

Яси Оскар 388, 418, 427, 428, 432, 436 /648/

Указатель географических названий

А

Авиньон 136

Австрийская империя 326, 346, 381

Австрия 30, 100, 115, 134, 143, 157, 176, 229, 230, 234, 240, 249, 252, 253, 257–260, 264, 271, 274, 282, 288, 290, 299, 321–324, 326, 327, 329, 334, 335, 337–341, 344, 348, 351–354, 356–361, 363, 367, 370, 371, 380, 381, 392, 399–401, 420, 421, 425, 429, 444, 446, 451, 454, 455, 459, 474, 477, 481, 520, 608, 626

Австрия, Нижняя 157

Австрия, Верхняя 257

Австро-Венгрия 15, 16, 20, 245, 360, 369, 372, 381, 386, 389, 390, 401, 413–416, 419, 422, 423, 439, 450

Адрианополь (Эдирне) 185

Адриатика 77, 79, 117, 140, 154, 274, 415, 461, 559

Адриатическое море 460

Адриатическое побережье 77, 375, 395

Азия 19, 32, 43, 95

Азия, Малая 30, 129

Азия, Центральная 35, 46, 50

Аквинк (Ак-инко) 31, 33, 35

Албания 590

Альпы 13, 159, 160, 173

Альфельд 376

Америка (см. также Соединенные Штаты Америки, Новый Свет, Северная Америка) 161–163, 308, 402, 467

Амстердам 14, 231

Анатолия 129, 210

Англия (см. также Британия, Великобритания) 20, 82, 106, 120, 136, 151, 153, 164, 190, 201, 233, 293, 297, 298, 349, 461, 498

Анкара 139

Апеннинский полуостров 30, 267

Апеннины 35

Апулия (Салентина) 56

Арагон 92

Арад 335, 341, 437

Аральское море 45

Аркадиополис 57

Аррабона см. Дьёр

Атлантика 29

Атлантический океан 174

Атлантическое побережье 13, 30

Аугсбург 56, 64, 163, 186

Аушвиц (Освенцим) 498

Африка 86, 163

Африка, Северная 415

Африка, Южная 437

Ахен 124

Б

Баболн 573

Бавария 39, 63, 229, 257, 279

Базель 195

Балажфальва 277

Балатон 34, 301, 469, 501, 574, 577

Балканские горы 13, 17

Балканские государства 105

Балканский полуостров 26, 130, 532

Балканы 14, 15, 28, 30, 35, 37, 57, 59, 72, 77, 101, 106, 117, 129, 134, 139, 144, 155, 158, 170, 175, 182–184, 233, 295, 297, 338, 372, 381, 389, 391, 413, 415, 419, 494, 503

Балтийское море 14, 17, 43, 116, 423

Балтика 33

Банат 399

Баранья 204

Бартфа (Бардеево) 134, 196

Бачка (Бач) 399, 490, 491

Белая гора 226

Белая, река 44

Белград (см. также Нандорфехервар) 142, 143, 148–150, 170, 233, 256, 279, 391, 414–416, 427, 552, 554

Бельгия 18, 279, 300, 295, 392, 393, 453, 457

Берлин 17, 258, 320, 402, 419, 463, 487, 489, 496, 497

Берн 432

Бессарабия 487, 520

Бихар 209

Блед 482

Ближний Восток 27, 29, 32, 170

Блумингтон 591

Богемия 14, 54, 59, 80, 90, 100, 106, 115, 127, 131, 137, 156, 157, 162, 171, 213, 219, 220, 226, 249, 257, 259, 260, 300, 482

Богемия, Южная 235

Болгария 61, 118, 129, 371, 372, 390, 415, 419, 489, 508

Болгарское царство 52, 117

Болонья 88, 102

Бороштьянка (Бернштейн) 200

Босния 92, 114, 117, 132, 139, 140, 154, 155, 182, 184, 205, 372, 391

Босния и Герцеговина 386, 387

Босфорский пролив 129

Братислава (см. также Пожонь, Пресбург) 137, 443

Брашов (Брашшо) 123, 196, 213

Брежаны 236

Брента, река 52

Бреслау (Вроцлав) 156, 258

Британия (см. также Англия, Великобритания) 15, 35, 327, 356, 392, 455

Буда 14, 73, 123, 124, 130, 131, 134, 149, 159–161, 172, 175, 177, 178, 180, 182, 207, 229–231, 245, 251, 265, 271, 274, 276, 295, 298, 321, 330, 334, 399, 403, 404, 426

Будакалас 29

Будапешт 10, 11, 17, 29, 31, 33, 320, 361, 375, 377, 378, 395, 396, 399, 401–409, 413, 426, 437–441, 446, 452, 456, 457, 467, 468, 475, 492, 493, 497, 500, 507, 510, 513, 526, 536, 553, 554, 556–558, 561, 574, 578, 591, 592, 603, 608, 621

Буковина 487

Бургенланд 444, 481

Бургундия 36, 56

Бургундское герцогство 178

Бухара 50

Бухарест 320, 415

В

Валахия 115, 117, 118, 129, 139, 143, 155, 158, 189, 207, 213, 220

Варна 144, 147

Варшава 14, 17, 220, 221, 235

Ватикан 160, 274, 451, 567, 591, 604

Вац 320, 333

Вашвар 225

Вашингтон 491

Великобритания (см. также Англия, Британия) 257, 258, 261, 295, 300, 351, 363, 443, 458, 461, 476, 477, 481–483, 486–488, 490, 491, 498, 536

Великоморавская держава (см. также Моравия) 40, 52

Вена 14, 17, 19, 115, 125, 148, 154, 157, 159, 177, 178, 180, 186, 187, 198, 199, 207, 208, 210, 214, 216, 217, 220, 224, 226–229, 233–236, 247–250, 253–256, 262, 264, 267, 274, 282, 287, 288, 293, 296, 298, 299, 301, 306, 309, 310, 314, 316, 317, 319–322, 327–329, 331, 333, 336, 337, 342, 348, 349, 351, 361, 363, 380, 383, 385, 390, 395, 399, 401–403, 408, 413, 420, 423, 432, 437–439, 449, 463, 483

Венецианская республика 79, 115, 117, 165, 224

Венеция 14, 52, 72, 79, 90, 117, 132, 155, 225, 229, 231, 261, 320

Верешка (Ротштейн) 200

Вертешсёллёш 25

Веспрем 64, 89, 185, 187, 206, 456

Вестфалия 218

Видинский банат 118

Вижой 196

Византия 38, 39, 51, 55–57, 59–61, 71, 73, 75, 79, 84, 90–92, 117, 129, 144, 148

Вилагош 336

Виллань 393

Виллафранка 352

Виттенберг 195

Вишеград 110, 115, 124, 160

Воеводина 326, 343, 581, 592

Волга, река 36, 37, 44, 47, 50, 52, 95

Вормс 190

Воронеж 494

Восточноафриканское королевство 40

Г

Габсбургская империя (монархия) 16, 174, 178, 268

Галамбоц (Голубац) 140

Галиция 78, 92, 318, 331, 333, 363, 374, 381, 415

Галлипольский п-ов 128

Галлия 34

Галлия, Южная 35

Гедёллё 407

Гейдельберг 195

Геллерт, гора 31, 343

Германия 15, 17, 18, 57, 74, 92, 115, 127, 136, 137, 157, 171, 195, 201, 203, 204, 217, 231, 235, 261, 302, 327, 338, 357, 358, 369, 371, 372, 381, 390, 392, 401, 416, 417, 419, 421–423, 425, 447, 454, 459, 462, 470, 474–478, 480–482, 484–495, 497–500, 510, 512, 526, 552

Германия, Восточная (ГДР) 576, 612

Германия, Западная 575, 590, 608

Гертруиденберг 239

Герцеговина 371, 372

Голыптейн 357

Гохштадт 238

Греция 15, 298, 390, 517

Д

Дакия 32, 34–36

Дакийское царство 32

Далмация 77, 79, 90–92, 96, 104, 115, 117, 131, 132, 160

Дания 221, 357, 393, 457

Дебрецен 192, 196, 231, 276, 319–321, 331, 396, 402, 433, 443, 462

Детройт 397

Джурджа 207

Диошдьёр 124

Добока 377

Дон, река 37, 46, 47, 494

Донец, река 491

Драва, река 13, 224, 427

Дубровник 79

Дунай, река 13, 26, 28, 30, 32, 35, 37–39, 46, 47, 50, 57, 92, 140, 143, 150, 155, 160, 172, 184, 185, 207, 208, 223, 232, 234, 298, 305, 332–334, 393, 403, 447, 452, 469, 502, 574, 577, 606, 607, 627

Дунайский бассейн 350, 484

Дьёр 33, 64, 166, 206, 287, 321, 402, 518, 573

Дьюла 186

Дьюлафехервар 64, 195, 201, 215, 428

Е

Евразия 34, 35, 41

Европа 9, 10, 13–15, 17–21, 24, 27–29, 31, 35, 40, 43, 49, 57, 62, 63, 65, 67, 71, 74, 75, 81, 86, 91, 108, 129, 130, 136, 144, 148, 159–163, 173, 175, 188, 193, 195, 202, 215–217, 220, 224, 229, 231, 235, 243, 252, 255, 257, 266, 270, 271, 294, 295, 299, 300, 314, 322, 337–339, 347, 349, 363, 375, 381, 390, 404, 414, 425, 431, 442, 456, 459, 515, 520, 530, 540, 585, 613, 618

Европа, Восточная 9, 14, 16, 22, 113, 161, 162, 210, 267, 378, 393, 421, 448, 496, 519, 581, 598, 613, 623, 625, 626

Европа, Восточно-Центральная 157

Европа, Западная 13–15, 17, 19, 38, 49, 57, 64, 69, 80, 81, 83, 86, 106, 113, 121, 122, 141, 162, 171, 195, 201–203, 244, 245, 273, 297, 300, 308, 317, 437, 453, 508, 527, 571, 609, 617

Европа, Северная 69

Европа, Центральная 9, 10, 13, 14, 16–22, 25, 30, 61, 69, 89, 100, 111, 115, 125, 154, 156, 158, 161, 162, 175, 206, 212, 237, 267, 284, 293, 300, 320, 356, 421–423, 425, 437, 443, 446, 448, 455, 459, 461, 471, 472, 477, 484, 502, 516, 519, 521, 581, 614

Европа, Юго-Восточная 22, 30, 378, 421, 423, 453, 393, 496, 502, 521

Европа, Южная 392, 393, 576

Евфрат, река 32

Египет 27, 30, 170

Ж

Женева 195

Житваторок 210

З

Загория 130

Загреб 124, 315, 325, 443

Задар 79, 117, 131, 132

Задунавье 32, 38, 52, 53, 206, 209, 234, 236, 237, 440, 457, 500

Задунавье, Южное 184, 186, 224

Закарпатская Украина 483, 485

Закарпатье 482, 485

Залавар 67

Земплен 304

Зента 233

Зойом (Зволен) 124

И

Иберия 35

Иерусалимское королевство 78

Иерихон 32

Изонцо, река 415

Иктар 88

Инд, река 32

Индия 29, 36

Инсбрук 327

Ирак 170

Испания 15, 56, 136, 235, 249, 257, 290, 298, 480, 508

Италия 30, 33, 37, 38, 116, 117, 126, 148, 157, 159–161, 204, 238, 290, 297, 298, 300, 327, 338, 352–354, 357, 372, 389, 392, 399, 400, 415, 420, 444, 447, 455, 458, 469, 461, 474, 476, 477, 480, 482, 488–490, 626

Италия, Северная 56, 233, 334

Италия, Южная 56, 111

Ишим, река 44

К

Калоча 66

Кама, река 44

Канада 397

Канюка 207, 210, 224, 232

Канны 395

Каполна 332

Капоретто 415

Карннтия 39

Карловцы 233

Карпатский бассейн 26–32, 37, 38, 40, 50, 52–54, 57, 61, 77, 88, 312, 313, 377, 409, 462

Карпаты 13, 25, 28, 30, 37, 40, 52, 416, 433, 438

Карпаты, Восточные 144

Каспийский бассейн 46

Каспийское море 46

Кастилия 56

Каталаунские поля 37

Кашша (Кошице) 123, 200, 228, 402, 491

Кведлинбург 62

Кёнипрец (Градец-Кралове) 357

Кеньермезё 155

Кёрёш, река 27, 376

Кермецбанья (Кремница) 112

Кёсег 177

Кестхей 270

Кечкемет 393, 402

Кешмарк (Кежмарок) 134

Киев 59, 73, 95

Киевская Русь 59, 105, 106

Китай 35, 590

Кишмартон (Айзенштадт) 200

Клагенфурт 341

Клаузенбург 123

Клесхейм 496, 497

Кливленд 397

Клюни 65

Колин 258

Коложвар (Клуж) 134, 138, 196, 199, 330, 396, 402, 428, 462, 519, 592

Коложмоноштор 138

Колорадо 25

Комаром 333

Компьен 421

Константинополь (см. также Стамбул) 38, 89, 91, 148, 372

Констанца 135–137

Корея 535

Корея, Северная 542

Косово поле 129, 147, 148, 391

Краков 14, 125, 159, 199

Кремсиер (Кромержиж) 332

Крит 224

Кумания 92

Кустоцца 327

Куфштейн 285

Кутахья 350, 356

Л

Лакителек 605

Лента, река 347, 364

Лемберг (Львов) 455

Лёче (Левоче) 193, 195

Линц 218

Липпа 214

Лиссабон 495

Ломбардия 39, 52, 89, 352

Лондон 14, 334, 455

Лотарингия 18, 258

Лужицкая область 156

М

Мадера 452

Мадрид 231, 495

Македония 390

Мако 393

Маргит, о-в (Кроличий о-в) 124

Марош (Муреш), река 13, 52, 64, 207, 376, 427

Мачо, банат 113

Мезекерестеш 207

Мерзебург 56

Месопотамия 27

Милан 158, 320, 322

Миннеаполис 399

Мишкольц 438, 443, 561, 617

Молдавия 116, 120, 189, 207, 220, 313

Монор 604

Моравия 50, 52, 55, 113, 156, 218, 227, 257, 329, 374

Москва 14, 449, 467, 490–492, 495, 499, 504–508, 513, 516, 520, 521, 532, 534, 547, 548, 551–554, 558, 559, 561, 564, 592

Мохач 171, 175, 178, 190, 194, 206, 209, 233

Мохи (Мухи) 96, 172

Мункач (Мукачево) 229, 235, 285

Мюнстер 218

Мюнхен 346, 482, 552

Н

Надьбанья (Байя Маре) 112, 407

Надьварад (Орадя Маре) 125, 222, 402

Надьмайтен 336

Надьсебен (Сибиу) 213

Надьсомбат (Трнава) 137, 200, 271

Надьхаршань 232

Нандорфехервар (Белград) 148

Неаполь 100, 101, 116, 117, 121, 127, 132

Неаполитанское королевство 320

Нидерланды 189, 221, 392

Никольсбург 217

Никомедия 232

Никополь 130, 131, 144

Нил, река 32

Ницца 395

Новый Свет 203, 527, 532, 534, 535, 540

Нойштадт 235

Нормандия 498, 503

Нью-Йорк 344, 603

О

Обуда 159, 403

Обь, река 44

Одесса 14

Озора 130

Оксфорд 88

Оломоуц 156, 329, 331, 332

Омейядский халифат 56

Оногурско-Болгарская «империя» 46

Онод 237

Османская империя (см. также Порта) 15, 23, 79, 105, 139, 144, 149, 154, 155, 157, 158, 167, 168, 170, 174–178, 182, 183, 189, 197, 204–207, 209, 211–213, 215, 219, 221, 222, 225, 228, 230, 233, 256, 279, 325, 336, 350, 372, 386, 390, 422

Оснабрюк 218

П

Падуя 88, 160, 420, 427

Палермо 320

Палота 206

Пакозд 328

Пакт 588

Паннония 32–34, 37, 39, 41, 50–52, 56

Паннония, Западная 33

Паннонхальма 67

Папа 196

Папская область 300

Париж 14, 87, 88, 285, 300, 314, 320, 322, 334, 335, 351, 395, 408, 415, 421, 423, 428, 437, 442, 443, 455

Парциум 412

Персия 36, 55, 177, 210

Перьямос 88

Печ (Сопиана) 33, 34, 67, 89, 125, 156, 159, 184, 186, 232, 321, 444, 462

Печварад 67

Пешт 102, 124, 150, 168, 195, 233, 245, 271, 276, 292, 295, 298, 305, 306, 319–324, 328, 330, 331, 333, 341, 343, 344, 360, 402, 404, 426

Пиза 136 /653/

Пиренейский п-ов 267

Питтсбург 397

По, река 30

Поволжье 50

Подунавье 53, 356

Пожонь (см. также Братислава) 14, 128, 137, 159, 175, 180, 217, 237, 250, 251, 263, 266, 274, 276, 305, 319, 320, 396, 462

Познань 553

Польша 14, 15, 17, 21, 54, 59, 64, 72, 73, 106, 113, 115, 116, 118, 121, 134, 138, 140, 162, 174, 176, 208, 213, 221, 227, 229, 235, 236, 239, 240, 245, 247, 257, 261, 274, 300, 318, 356, 444, 459, 477, 484, 486, 501, 508, 553–555, 591, 598, 618

Польша, Восточная 39

Порта (см. также Османская империя) 182, 185, 187, 189, 205–210, 212, 213, 216, 220–223, 225–230, 233

Португалия 497, 511

Прага 14, 17, 125, 137, 149, 226, 320, 329, 363, 460

Пресбург (см. также Пожонь, Братислава) 14

Предуралье 44

Прибалтика 486

Придунавье 350

Приуралье 35

Причерноморье 30

Причерноморье, Северное 36, 47

Пруссия 258, 259, 274, 281, 283, 305, 334, 338, 357

Пьемонт 320, 352

Пьяве, река 420

Р

Рагуза 139

Ракошское поле 102

Рацкеве 195, 233

Рейн, река 30, 35, 36, 39, 363

Рейнская область 480

Рим 14, 30, 32–35, 37, 59, 60, 65, 71, 74, 81, 103, 135, 136, 147, 157, 176, 199, 201, 231, 417, 455, 463, 584

Римская империя 32, 33

Римская империя, Восточная 36–38

Римская империя, Западная 37

Розгонь ПО

Ромхань 206

Россия (см. также Киевская Русь, Русь, Советская Россия, Советский Союз) 15, 221, 228, 239, 256, 274, 279, 300, 305, 327, 335, 337, 356, 357, 372, 381, 383, 386, 390, 392, 415, 417, 427, 430, 477, 486, 489–491, 530, 618

Румелия 129, 143, 185

Румыния 372, 390, 394, 420, 423, 427, 433, 441, 443, 444, 459, 460, 472, 474, 477, 485, 487, 488, 490, 492, 499, 508, 519, 520, 552, 561, 590, 591, 593, 594, 612, 625, 626

Русь (см. также Россия) 84, 90, 92

Рутения (см. также Закарпатская Украина) 486

С

Сабадка (Субботина) 402

Савария (Сомбатхей) 33, 34

Саксония 56, 229, 257

Саланкемен 233

Санкт-Галлен 62

Санкт-Петербург 14

Сан-Стефано 372

Сараево 175, 390

Сарваш 270

«Священная Римская империя» 61, 63, 71, 82, 90, 92, 111, 118, 136, 143, 147, 157, 171, 173, 181, 186, 190, 217, 221, 235, 247, 249, 258, 264, 282, 288

Северная Америка 260

Сегед 232, 335, 393, 402, 409, 433, 437, 439, 462, 507

Секешфехервар (Фехервар) 66, 72, 74, 85, 89, 99, 108, 124, 176, 184, 232, 321, 573, 616

Сендре (Смедерево) 143

Сент-Готард 224, 225

Сепеш (Спиш) 85, 124, 137, 138, 274

Сербия 92, 114, 117, 118, 129, 139, 140, 142, 144, 149, 154, 155, 325, 326, 351, 355, 372, 386, 391, 413–416, 490

Серем(Срем) 137, 204, 233

Серень (Северин) 139, 143

Сечень 237

Сибирь 14, 43, 341

Сибирь, Западная 45

Сигетвар 186, 187, 232

Силезия 115, 156, 185, 208, 217, 231, 257, 258, 260, 261

Сирия 170

Сирмий (Сремска Митровица, венг. Савасентдеметер) 12

Сисек 205, 206

Сицилия 85, 86, 111

Скандинавский п-ов 13

Скандинавия 267, 392, 430, 578

Скарбанция см. Шопрон

Скифия 161

Славония 77, 130, 139, 146, 165, 251, 325, 342

Славония, Восточная 177

Словакия 113, 438, 439, 482, 483, 485, 486, 488, 492, 499, 581, 626

Словения 626

Советская Россия 422, 423, 432, 433–435, 437, 438, 440

Советский Союз (СССР) 423, 460, 477, 486, 487, 491, 501–503, 507, 508, 510, 512–514, 517, 519, 523, 526, 530, 534, 535, 540, 542, 543, 547, 553, 557, 558, 570, 571, 575, 588–590, 598, 599, 604, 625

Сольнок 185, 407, 558

Соединенные Штаты Америки (США) (см. также Америка, Новый Свет, Северная Америка) 10, 25, 351, 355, 397, 415, 450, 467, 487, 488, 490, 491, 494, 521, 536, 568, 590, 591, 625

Сольферино 352

Сопиана см. Печ

София 144

Сплит 79

Среберник 166

Среднедунайская равнина 30, 36, 38, 42, 46, 99, 114, 182, 204, 208, 234, 238, 269, 270, 300, 328, 347, 376, 499, 571

Средиземноморье 13, 28, 32, 229

Средиземноморье, Восточное 27, 30

Средиземноморье, Центральное 30

Средиземноморский бассейн 390

Сталинград 500

Стамбул (см. также Константинополь) 176, 182, 187, 189, 228, 495, 496

Стокгольм 495

Сталинварош 543

Суэцкий канал 557

Т

Тата 184

Тац (Горсиум) 33

Темеш 130, 140, 233, 251, 256, 274

Темешвар (Тимишоара) 109, 130, 169, 182, 185, 207, 321, 335, 336, 402

Темешский банат 332

Тигр, река 32

Тироль 236

Тироль, Южный 381, 415

Тиса, река 13, 37, 39, 143, 178, 182, 184, 185, 205, 234, 298, 332, 347, 376, 379, 393, 416, 438, 439, 502

Тисаэслар 374

Тихань 73

Тобол, река 44

Токай 204, 393

Тольна 204

Торда(Турда) 192

Тоскана 160, 281

Трансильванское княжество 178, 185, 229

Трансильвания 13, 38, 40, 51–53, 62, 65, 85, 92, 100, 103, 107, 109, 110, 112, 125, 130, 138, 139, 143, 144, 156, 167, 169, 175, 176, 178, 185, 187–192, 194, 195, 197, 205, 207–210, 212–222, 215–228, 232, 233, 235, 236, 238, 248, 251, 252, 274, 276–278, 288, 301, 304, 305, 307, 309, 317, 323, 330, 331, 335, 342, 355, 378, 390, 395, 415, 428, 460, 487, 488, 491, 499, 519, 520, 581, 594, 606

Тренчен (Тренчин) 115, 238

Триест 455

Труа 37

Турин 377

Турция 157, 206, 240, 351, 415

Тюркский каганат 46

У

Уйвидек (Нови-Сад) 480, 490, 492, 519, 592

Украина 30, 38, 229, 416, 617

Урал, горы (Уральские горы) 13, 44

Урал, регион 43

Урал, река 45, 47

Урбино 158

Утрехт 202

Ф

Феррара 160

Фертед 254

Финляндия 486, 487, 590

Фиуме (Риека) 274, 375, 402, 444, 559

Флоренция 14, 282

Франкфурт 249

Франция 15, 34, 56, 82, 92, 106, 116, 151, 153, 164, 189, 190, 206, 224, 232, 235, 236, 240, 247, 257, 271, 282, 285–287, 295, 300, 319, 327, 334, 338, 352, 356, 381, 393, 399, 419, 437, 451, 453, 455, 458, 461, 476, 477, 482, 486, 496

Фриулия 39

X

Хазарский каганат 47

Хевеш 245

Хеттское царство 30

Хлопи 381

Хорватия 77, 79, 80, 91, 104, 115, 117, 130, 140, 171, 205, 220, 221, 239, 251, 252, 276, 282, 286, 315, 322, 325, 326, 342, 343, 355, 364, 369, 375, 385, 391, 402, 444, 490, 492

Хуанхэ, река 32

Хуньядвар (Вайдахуньяд, Хунеадора) 143

Ц

Цюрих 195

Ч

Чанад 66

Черное море 46, 116, 423

Чехия 17, 21, 618, 626, 627

Чехословакия 422, 423, 443, 444, 459, 460, 472, 474, 477, 481, 482, 485, 502, 508, 510, 519, 520, 586, 588, 590, 593, 618

Черногория 372, 390

Чернова 386

Ш

Шабац (Сабач) 155, 158, 170

Шалготарьян 561

Шарвар 191, 195, 200

Шаропшатак 191, 195, 196, 201, 220

Швейцария 195, 364, 401, 517

Швехат 329

Швеция 15, 189, 221, 498

Шиклош 184, 191

Шлезвиг 357

Шомодь 65

Шопрон 33, 123, 444

Шотландия 299

Шпейер 187

Шпилберг 285

Штиборк 130

Штирия 100, 130, 231

Штирия, Южная 100

Э

Эгейское море 13

Эгер 166, 186, 207, 210, 232

Эдьер 561

Эльба, река 17, 37, 57

Эльзас 18

Энс, река 39

Эперьеш (Прешов) 134, 196, 231, 233

Эсек (Осиек) 224

Эстергом 63, 66, 85, 89, 101, 108, 125, 160, 184, 207, 209, 229

Эгелькёз 50, 51, 54, 60

Эчеллё 88

Ю

Югославия 423, 444, 459–461, 472, 477, 486, 488–490, 502, 498, 516, 519, 532, 558, 575, 591, 625, 626

Я

Яйце 139, 154, 158

Яломица, река 143

Яссы 313

Япония 480, 488

Ясберень 573

Об авторе

Профессор кафедры истории в Центральноевропейском университете в Будапеште (Central European University), доктор исторических наук. Родился 13 июля 1959 года. в Будапеште. Женат, имеет двух дочерей, живет в Будапеште.

Родившись три года спустя после подавления Венгерской революции 1956 года, Ласло Контлер формируется как человек и историк в условиях "мягкой" тирании времен "развитого социализма". Он представляет первое поколение ученых из бывшей коммунистической Европы, получившего возможность отбросить навязывавшиеся ранее правила и приступить к независимому анализу, что для его учителей в совсем недавнем прошлом было недопустимой роскошью.

Образование получил в будапештском Университете имени Лоранда Этвёша (Eötvös Lóránd University, 1978–1983) по специальностям история и английский язык и литература. Длительное время стажировался и преподавал в Шотландии, Канаде, Германии и Италии. Научные интересы лежат в области истории интеллектуальных достижений раннего Нового времени и эпохи Просвещения, в частности история развития политической и исторической мысли, взаимодействие и взаимное влияние различных культур, в последнее время — история формирования научных знаний в указанный период. Автор около 90 научных работ, нескольких монографий.

notes

Примечания

1

В отличие от оригинального печатного издания, в котором иллюстрации (кроме карт) расположены в одном месте в виде подряд идущих вставок, в электронном варианте они размещены по тексту. Помимо этого, размеры и расположение иллюстраций оптимизировано для ридеров с шестидюймовым экраном при использовании следующих параметров отображения:

Шрифт — LiberationSerif, 24;

Расстояние между строками — 80;

Поля страницы — средние;

Переносы — включены;

Начало абзаца — авто. (Прим. UM).

2

Благо государства (франц.).

3

«Чёрное животное», пугало, страшилище (франц.).

4

Общественное правление (лат.).

5

Принцепс, титул римских императоров от Августа до Диоклетиана (лат.).

6

Вождь, император (лат.).

7

Королевская аудитория (лат.).

8

Передача вассалу феода, сана и т. д.

9

Совершившийся факт (франц.).

10

Южногерманский дом банкиров.

11

Так в печатном издании (Прим. UM).

12

Здесь — в истинном смысле слова (франц.).

13

Здесь Родос, здесь прыгай (лат.). (Выражение из басни Эзопа «Хвастун». Некий человек хвастался, что однажды на Родосе он сделал колоссальный прыжок, и в доказательство ссылался на свидетелей. На это один из слушавших его возразил: «Друг, если это правда, тебе не нужны свидетели: здесь тебе Родос, здесь и прыгай». — Прим. UM)

14

Ян Казимир был родным братом, а не сыном умершего Владислава IV (Прим. UM).

15

Так в печатном издании (Прим. UM).

16

Русины (рутены) — украинцы, жившие в Польше или Австро-Венгрии.

17

Последующие тома остались в рукописи.

18

Опись феодальных земельных владений.

19

Здесь — дела империи (лат.).

20

Игра ума (франц.).

21

Исходя из совершившегося позднее (лат.).

22

Безучастность, равнодушие (франц.). Имеется в виду минимальное правительственное вмешательство в экономику.

23

О движении общества к гуманизму, о своеобразии и равноценности культур различных народов.

24

Вербункош (от нем. Werbung — вербовка) — мелодии, вначале сопровождавшие набор рекрутов, а позднее ставшие средством выражения национального венгерского песенно-танцевального искусства.

25

В российской историографии это объединение имеет название «Молодая Венгрия».

26

После Адрианопольского мира, завершившего русско-турецкую войну 1828–29 гг.

27

Прекрасная эпоха (франц.).

28

В изображении (лат.).

29

Тайный советчик (франц.).

30

Сила инерции, консерватизм (лат.).

31

«Конец века» (франц.).

32

Санитарная зона (лат.).

33

Жизненное пространство (нем.).

34

Крупная буржуазия (франц.).

35

По распространенной в литературе версии, провокация германских служб.

36

Члены фашистской партии «Скрещенные стрелы».

37

Зд. чистая дощечка; чистый лист (лат.).

38

Корпоративный дух (франц.).

39

Речь идет о фильме режиссера П. Бачо «Свидетель».

40

Книга историка Д. Боршаньи.

41

Имеется в виду А. Райкин.

42

Недомогание (франц.).

43

«Судебное убийство» (вынесение смертного приговора невиновному) (нем.).

44

Здесь — удивительный год (лат.).

45

Здесь — прежний режим (франц.).

Table of Contents

Ласло Контлер ИСТОРИЯ ВЕНГРИИ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ В ЦЕНТРЕ ЕВРОПЫ László Kontler A HISTORY OF HUNGARY: MILLENNIUM IN CENTRAL EUROPE 1999

К русскому читателю

Предисловие

Введение. Размышления о роли географии в истории

I. Земля, народы, процессы миграции

История до прихода мадьяр: древние культуры и набеги кочевых племен

Древняя отчизна: мадьяры из самого сердца Азии переселяются на окраины Западной Европы

II. Формирование средневековой монархии (895–1301)

Венгерские стрелы и плуги: захват, набеги, расселение

Создание династий и христианство, святые и законодатели

Феодализм: Европа и Венгрия до середины XIII в.

Второе рождение Венгрии и конец династии Арпадов

III. Золотые века и упадок (1301–1526)

Анжуйская монархия

Испытания и ответная реакция: неуправляемые бароны и колеблющиеся монархи, наступление османских турок и харизматический полководец

Король Матьяш Хуньяди (Матвей Корвин) и Венгерский Ренессанс

Социально-политический кризис и «отклонение» от Запада

IV. В кольце империй (1526–1711)

Христианский бастион, или Венгрия, разделенная на три части

Протестанты и католики: творческое соперничество

Мир, война и столетие распада

Hungaria eliberata? Изгнание турок и война за независимость под руководством Ракоци

V. Просвещение, реформы и революция (1711–1849)

Монархия и сословия: пределы компромисса

Монархия, сословия и границы Просвещения

Непросвещенный абсолютизм и «эпоха реформ»

Революция и война за независимость 1848–49 гг

VI. Начало новой истории в условиях старого режима (1849–1918)

Неоабсолютизм и Компромисс

«Счастливое время мира», или мираж величия

Прогресс, благополучие и цветы распада

Венгрия в большой войне

VII. На пути к самоопределению (1918–45)

Революции и расчленение: Венгрия в новой политической системе Центральной Европы

Консолидация в условиях консервативного режима

Венгрия выбирает курс: вынужденный союзник Гитлера и Вторая мировая война

VIII. Утопии и их крах (1945–89)

Период восстановления, демократия и «народная демократия»

Пятидесятые годы: сталинизм, «новый курс» и революция 1956 г

«Самый длинный путь от капитализма к капитализму», или ограниченный характер реального социализма

Эпилог

Сокращения

Библиография

Именной указатель

Указатель географических названий

Об авторе

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45