Annotation

Дэниел помнит все свои предыдущие жизни, помнит людей, которые его окружали, и события, в которых ему пришлось участвовать. Но в каждой из жизней, кем бы он ни родился и на каком континенте ни жил, он остается верен своей любви — они с Софией, как бы ее ни звали в очередной жизни, всегда вместе. Ни многочисленные разлуки, ни страшные потрясения, ни даже смерти не смогли заставить Дэниела забыть о ней.

Но именно когда София наконец готова узнать тайну их общего прошлого, вмешивается таинственная сила, которая уже не раз мешала им быть вместе…

- Энн Брашерс

- Выражение

- notes

- 1

- 2

Энн Брашерс

ИМЯ МОЕ — ПАМЯТЬ

Моему дорогому Нейту, обладающему даром помнить.

Я не прошу небеса опуститься,

чтобы угодить моей прихоти,

Я щедро раздаю свою любовь.

Уолт Уитмен. Песнь о себе

Я живу уже более тысячи лет. Я умирал бессчетное число раз. Не помню, сколько именно. У меня исключительная память, но она несовершенна. Я — человек.

Прежние жизни как будто в тумане. Изгибы души следуют поворотам каждой из жизней. Это целая вселенная. У меня было детство. И не одно, а множество. Даже на ранних стадиях становления моей души я много раз достигал зрелости. В наши дни каждое из моих младенческих состояний вспоминается быстрее. Мы совершаем привычные действия. Недоуменно смотрим на окружающий мир. Вспоминаем.

Я говорю «мы», имея в виду себя, свою душу, свое «я» и многочисленные жизни. Я говорю «мы», подразумевая подобных мне, обладающих памятью, то есть осознанной регистрацией опыта пребывания на этой земле, которая переживет смерть каждого. Я знаю, таких немного. Может, один в столетие, один на миллион. Мы редко находим друг друга, но, поверьте, другие существуют. И по крайней мере один из них обладает памятью, намного превосходящей мою.

Я рождался и умирал много раз и во многих местах. Они отделены друг от друга одинаковым пространством. Меня не было в Вифлееме при рождении Христа. Я не видел триумф Рима. Никогда не кланялся Карлу Великому. В те времена я с трудом перебивался в Анатолии, общаясь на непонятном диалекте с жителями деревень к северу и югу. Все захватывающие роли достаются только Богу и дьяволу. Великие хиты истории для большинства проходят незамеченными. Подобно любому другому, я читаю о них в книгах.

Порой мне бывают ближе дома и деревья, чем человеческие существа. Я стою без дела, наблюдая, как накатываются и уходят людские волны. У них жизнь коротка, но моя жизнь долгая. Иногда я воображаю себя шестом, воткнутым в кромку океана.

У меня никогда не было детей, и я никогда не старею. Не знаю почему. Я замечал красоту в бесчисленных вещах. Я влюбился в женщину, и она существует вечно. Однажды я убил ее и много раз умирал за нее, но это по-прежнему ни к чему не приводит. Я постоянно ищу ее, всегда помня о ней. Во мне живет надежда, что однажды она меня вспомнит.

Хоупвуд, Виргиния, 2004 год

Она была знакома с ним недолго. Он появился там в одиннадцатом классе. Это был маленький городок с маленьким школьным округом. Год за годом видишь одних и тех же ребят. Когда он появился, то, так же как и она, был учеником третьего класса четырехгодичной средней школы, но почему-то казался старше.

Она многое слышала о том, где и как он провел предшествующие семнадцать лет своей жизни, но сомневалась в правдивости этих слухов. Люди говорили, что, прежде чем приехать в Хоупвуд, он находился в психиатрической клинике. Его отец сидел в тюрьме, и парень жил сам по себе. Утверждали, его мать была убита, и скорее всего его отцом. Он всегда носил одежду с длинными рукавами, потому что, как кто-то сказал, у него на руках ожоги. Насколько ей было известно, он никогда не пытался опровергать эти истории и не придумывал ничего взамен.

Люси не верила слухам, однако понимала, что именно за ними стоит. Дэниел был другим, хотя и пытался не быть им. Его гордое лицо носило печать какой-то обреченности. Ей казалось, будто никто о нем никогда не заботился и он даже этого не осознает. Однажды она увидела, как он стоял в кафетерии у окна, пока другие школьники проталкивались мимо него со своими подносами, без умолку тараторя, а у него был совершенно потерянный вид. В его облике в тот момент проглядывало нечто такое, что заставило ее подумать о нем как о самом одиноком существе на свете.

Его первое появление в школе вызвало ажиотаж, потому что он был необычайно хорош собой. Высокий, мускулистый и сдержанный, он был одет чуть лучше большинства ребят. Тренеры мечтали, как бы с его ростом заманить его играть в футбол, но он не поддался на уговоры. Поскольку городок был маленьким, скучающим и полным надежд, то школьники много говорили, и поползли слухи. Сначала слухи были лестными для него, но затем он совершил несколько ошибок. Он не пришел на Хеллоуин к Мелоди Сандерсон, хотя она лично пригласила его в вестибюле школы и все это видели. На ежегодном совместном пикнике учеников одиннадцатых и выпускных классов болтал о какой-то ерунде с Соней Фрай, а та в глазах окружающих была почти что хиппи. Они жили в хрупкой социальной экосистеме, и вскоре он отпугнул от себя большинство людей.

Но только не Люси. Она сама не понимала почему. Не уважала Мелоди и ее компанию разбитных девчонок, но вела себя осторожно. На нее и так уже косо поглядывали, а она не хотела стать изгоем. Она не могла поступить так с матерью, особенно после того, что той пришлось пережить с ее сестрой. К тому же Люси не принадлежала к девушкам, которым нравятся проблемные парни. Вовсе нет.

Ей в голову пришла странная мысль, своего рода фантазия, что она могла бы ему помочь. Люси знала, что в этой школе на виду, а что спрятано от глаз, и понимала, каково это — противостоять тому и другому. Догадывалась, что его ноша тяжелее, чем у большинства людей, и испытывала к нему болезненное сочувствие. Уверяла себя, что, вероятно, она ему нужна.

Дэниел ничем не обнаруживал признаки того, что разделяет данную точку зрения. За неполных два года он ни разу не заговорил с ней. Правда, однажды она нечаянно наступила на его шнурок и извинилась, а он уставился на нее и что-то пробормотал. Люси стало неловко и досадно, и она, пытаясь вспомнить, что он сказал, мысленно возвращалась к этому случаю. Потом решила, что не сделала ничего дурного и пусть он сам побеспокоится о том, чтобы не расхаживать в коридоре выпускных классов с развязанными шнурками в три часа дня.

— Ты считаешь, я слишком много об этом думаю? — спросила она у Марни.

Та посмотрела на нее так, словно ей стоило усилий не вцепиться Люси в волосы.

— Да, ты придаешь этому значение. Если бы про тебя сняли фильм, он назывался бы «Я придаю этому слишком много значения».

Люси рассмеялась, а позже забеспокоилась. Марни не собиралась вредничать. Она любила ее сильнее и искреннее любого другого на свете, если не считать матери. Марни нестерпимо было видеть, что Люси уделяет так много внимания человеку, которому нет до нее дела.

Люси подозревала, что Дэниел своего рода гений. И дело не в том, что он сделал или сказал нечто такое, что натолкнуло бы на эту мысль. Но однажды она сидела рядом с ним на уроке английского, когда класс обсуждал Шекспира, и украдкой бросала на него взгляды. Видела, как Дэниел, подавшись вперед, один за другим по памяти пишет в тетради сонеты красивым наклонным почерком, что заставило ее подумать о том, как Томас Джефферсон составлял проект Декларации независимости. Выражение на его лице навело ее на мысль, что он сейчас очень далеко от маленькой тесной классной комнаты с мигающим флуоресцентным светом, серым линолеумом на полу и единственным крошечным окном. «Интересно, откуда ты взялся, — подумала она. — Хотелось бы мне знать, как ты оказался здесь».

Однажды Люси, набравшись храбрости, спросила у него про задание по английскому. Он указал на классную доску, где было написано, что им следует подготовиться к классному сочинению по пьесе Шекспира «Буря», но у него был такой вид, словно он хочет что-то добавить. Она знала, что он умеет разговаривать: слышала, как он общается с другими людьми. Люси приготовилась одарить его ободряющим взглядом, но, едва встретилась с его глазами цвета зеленого горошка, как на нее накатило такое сильное смущение, что она опустила голову и не поднимала ее до конца урока. Обычно с ней такого не происходило. Она была самоуверенной, знала себе цену и свое место. Росла в основном с девочками, но у нее было много друзей-мальчиков из ученического совета, гончарной мастерской, а также и два брата Марни. Ни один из них не вызывал у нее таких чувств, как Дэниел.

Был еще один случай в конце одиннадцатого класса, когда Люси приехала в школу забрать вещи из своего шкафчика, мучаясь при мысли, что не увидит Дэниела целое лето. В тот день она неумело припарковала белый ржавый отцовский «Блейзер» в двух кварталах от школы. Сложив на тротуар кипы бумаг и книг из шкафчика вместе с картонной коробкой, где находилась керамика, Люси осторожно пыталась открыть дверцу машины.

Сначала она краем глаза увидела Дэниела. Он никуда не шел и ничего не нес, а просто стоял, опустив руки и пристально глядя на нее с потерянным видом. У него было печальное и немного отстраненное лицо, словно он всматривался в себя и в то же время в нее. Повернувшись, она встретилась с ним взглядом, и на сей раз никто из них не отскочил в сторону. Дэниел так и стоял, будто пытался что-то вспомнить.

На мгновение Люси захотелось помахать ему рукой или сказать что-нибудь умное или многозначительное, но она просто затаила дыхание. Казалось, они действительно знают друг друга, и дело не только в том, что Люси целый год постоянно думала о нем. Казалось, он позволил ей просто немного постоять здесь, словно так много важного они могли бы сказать друг другу, что не было нужды что-либо говорить. Немного поколебавшись, Дэниел ушел прочь, а она принялась размышлять, что это могло означать. Позже она пыталась растолковать Марни, что это доказательство их взаимных чувств, однако та отмахнулась от нее, назвав эпизод очередной чепухой.

Марни считала своим долгом обуздывать чаяния Люси и даже выдвинула предположение: «Если бы ты ему нравилась, то догадалась бы об этом». Она часто повторяла эту фразу, которую, как подозревала Люси, вычитала в книге.

Дело было не только в том, что Люси хотела помочь Дэниелу. Не такой уж она была бескорыстной. Он ей безумно нравился. Ей нравилось в нем все: волосы на затылке, как он держится большим пальцем за край парты, как у него с одной стороны выбивается прядь волос, нависая над ухом. Однажды она уловила его запах, и у нее закружилась голова. В ту ночь Люси не могла уснуть.

Он мог предложить ей нечто такое, чего не мог ни один парень из школы: он не знал Даны. По сдержанному выражению их матери, Дана всегда была «проблемой», но в их детские годы для Люси она являлась кумиром. Люси не встречала более находчивого человека, умеющего так красиво врать, и притом всегда смелого. Смелого и безрассудного. Когда Люси совершала всякие глупости — то наследит в доме, то прольет кетчуп на пол, — Дана брала вину на себя. Она поступила так, даже когда Люси умоляла ее не делать, убеждая, что ей все равно, если ее отругают.

Дана приобрела дурную славу с девятого класса, когда Люси была в пятом. Поначалу Люси не знала, по какому поводу шепчутся старшие ученики и взрослые, однако догадывалась, что стыдиться есть чего. «У меня в классе училась твоя сестра», — многозначительно говорил тот или иной из ее учителей. В их дом перестали приходить ребята и даже не приглашали ее к себе, и она поняла, что ее семья совершила что-то нехорошее. Только Марни оставалась ее верной подругой.

К седьмому классу Дану называли в школе «Дневник Алисы»,[1] и ее родители стали предметом бесконечных домыслов. Пьют ли они? Есть ли в доме наркотики? Работала ли мать, когда девочки были маленькими? Эти разговоры обычно оканчивались словами: «Они кажутся довольно симпатичными».

Ее родители выслушивали все это, низко наклонив головы, что только подстегивало недоброжелателей. Собственный позор представлялся им безграничным; проще было выслушивать порицания, чем совсем ничего не делать. Дана высоко держала голову, но прочие члены семьи бродили как потерянные, постоянно извиняясь.

Порой Люси старалась проявить лояльность, а иногда жалела, что ее фамилия не Джонсон, каковых в школе было четырнадцать. Она пыталась беседовать с Даной и, когда толку не было, убеждала себя, что ей наплевать. Сколько раз можно ставить крест на человеке, которого любишь? «Люси принадлежит к Броуардам, сделанным из другого теста», — услышала она слова учителя математики, сказанные им психологу-консультанту, когда она поступала в среднюю школу. И ей стало страшно от того, как яростно она уцепилась за эти слова. Люси подумала, что если постарается, то сможет что-нибудь исправить.

Дана отстала на несколько классов из-за плохой посещаемости и других прегрешений, не относящихся к учебе: наркотики, насилие, оральный секс в мальчишеском туалете. Однажды Люси увидела на письменном столе отца конверт с письмом, в котором Дану объявляли финалисткой национальной стипендии за заслуги по результатам ее отборочного теста. Странные занятия выбирала для себя сестра!

Она бросила школу в предпоследний день занятий, ровно за неделю до выпуска. Появившись вновь в день выпуска, она совершила свой драматический уход со сцены в самый разгар торжественной церемонии. Дэниел был, вероятно, единственным из знакомых парней Люси, не видевшим, как Дана срывает с себя одежду на лужайке перед школой в окружении врачей, которые, силой увозя ее в больницу в последний раз, стараются не дать ей выцарапать себе глаза.

В тот год в День благодарения Дана приняла слишком большую дозу наркотика и впала в кому. На Рождество она тихо умерла. На похоронах, состоявшихся в канун Нового года, присутствовали ее родные, Марни, а также бабка с дедом и сумасшедшая тетя из Дулута. Единственным представителем от школы был преподаватель физики, мистер Маргум, самый молодой из учителей. Люси недоумевала, почему он пришел — то ли Дана блистала на его уроках, то ли отсасывала у него или, может, то и другое.

В тяжелом наследстве Даны наиболее осязаемым из оставленного ей был метровый пятнистый лазающий полоз по кличке Пилорама, и Люси пришлось с ним возиться. Что еще ей оставалось делать? Мать не хотела заботиться о нем. Неделя за неделей Люси размораживала замороженных мышей и с неизменным унынием скармливала ему. Послушная долгу, она меняла ему лампу для обогрева. Думала, что, вероятно, без кипучей энергии Даны Пилорама умрет. И один раз, увидев в стеклянном ящике его высушенное, вялое подобие, она на миг поверила — со смесью ужаса и облегчения, — что так оно и будет. Но, оказалось, Пилорама прошел линьку и только. Лениво развалившись в углублении своей колоды, он выглядел посвежевшим. Люси вдруг вспомнила серые высохшие шкурки, которые Дана пришпиливала кнопками к стене своей комнаты — единственное ее поползновение к украшению дома.

В одиннадцатом классе Люси впервые позволила себе быть кем-то иным, помимо сестры Даны. Она была хорошенькой, и парни и девушки в конце концов изменили свое отношение к ней.

Прошлой осенью Люси выбрали старостой одиннадцатого класса. Две из ее глиняных работ, вазочка и миска, были отобраны на художественную выставку штата. Каждое мгновение свободы или успеха подавлялось вспышками вины и печали. Она ненавидела себя за то, что ей что-то нужно от окружающих.

«Знаешь, в этой школе у меня нет ни одного друга», — вспомнила она слова, произнесенные однажды Даной, словно было чему удивляться.

— Наверное, он даже не появится, — объявила Марни по телефону, когда обе они готовились к выпускному балу.

— Появится, если захочет получить свой подписанный аттестат, — заметила Люси, прежде чем повесить трубку и вернуться к платяному шкафу.

Марни позвонила еще раз.

— Даже если и придет, то вряд ли заговорит с тобой.

— Может, я сама с ним заговорю.

Люси бережно вынула из шкафа свое новое шелковое облегающее платье цвета лаванды и открыла пластиковый пакет. Аккуратно разложив его на кровати, она сменила обычный бюстгальтер на кружевной кремового цвета. Покрыла ногти на ногах лаком бледно-розового цвета и провела целых пятнадцать минут у раковины, пытаясь вычистить из-под ногтей глину и садовую землю. Потом завилась щипцами, зная, что через час на ее прямых скользких волосах не останется и следа от завивки. Подводя карандашом верхние веки, Люси представила, как за ней наблюдает Дэниел, недоумевая, почему она тычет себя карандашом в глазное яблоко.

Она часто об этом думала. Стыдно сказать, как часто. Что бы Люси ни делала, она воображала Дэниела рядом. И, хотя они ни разу серьезно не разговаривали, она всегда точно знала, что именно он подумает. К примеру, ему не понравилась бы излишняя косметика. Фен для сушки волос поразил бы его своим шумом и бессмысленностью, а щеточка для расчесывания ресниц напомнила бы ему орудие пытки. Дэниелу понравились бы семечки подсолнечника, а не диетическая пепси. Слушая песни на своем айподе, Люси знала, какие ему понравились бы, а какие он посчитал бы глупыми.

Он оценил бы ее платье, решила она, осторожно натягивая его через голову и расправляя тонкую ткань на теле. Вот почему она выбрала это платье.

Марни позвонила снова:

— Тебе надо было пойти со Стивеном. Он так мило пригласил тебя.

— Я не хотела идти со Стивеном, — сказала Люси.

— Знаешь, Стивен принес бы тебе цветы. Он хотел бы позировать для хороших фотографий.

— Мне он не нравится. Зачем мне фотографии?

Она не стала говорить о главной проблеме со Стивеном, состоящей в том, что Марни явно им восхищалась.

— И он пошел бы с тобой танцевать. Стивен хорошо танцует. Дэниел не станет с тобой танцевать. Ему безразлично, придешь ты или нет.

— Ты его не знаешь.

— Все равно. У него было много шансов проявить свой интерес, но он этого не сделал.

Повесив трубку, Люси приближалась к зеркалу. Ей показалось, что не хватает цветов. Из горшков, стоящих на подоконнике, она сорвала три маленькие фиалки — две лиловые и одну розовую. Прикрепив их к заколке, Люси воткнула их на дюйм выше уха. Так лучше.

Без пятнадцати восемь к парадной двери подошла Марни. Спускаясь по лестнице, Люси разглядела выражение лица матери. Ее мать втайне мечтала увидеть некое подобие Стивена, красивого парня в смокинге с приколотым к нему букетиком цветов, а не просто в очередной раз Марни в ее рваных черных чулках. Когда-то у нее были две прелестные светловолосые дочери, и ни один горячий паренек в смокинге не успел пока этого заметить. Выглядеть так, как Люси, — уже немало.

Люси ощутила знакомую боль. Теперь она знала, зачем ей эти фотографии. С их помощью мать смогла бы потом вспоминать о более радостном итоге, чем было на самом деле. Люси стала успокаивать себя привычным перечислением вещей, умаляющих вину. Она не употребляет наркотики. Не прокалывает себе язык и не делает на шее татуировку паука. На ней платье цвета лаванды, ногти на ногах покрыты розовым лаком, и в волосах у нее фиалки. Она не может делать все как надо.

— О господи! — оглядев Люси, воскликнула Марни. — Обязательно было все это делать?

— Что — все?

— Неважно.

Люси чересчур старалась. В этом все дело. Она посмотрела на свое платье и золотистые туфли.

— Может, я увижу его в последний раз, — жалобно произнесла Люси. — Не знаю, что произойдет потом. Надо, чтобы он меня запомнил.

— Терпеть не могу эту песню. Пойдем на улицу.

Люси вышла вслед за Марни из школьного зала.

Марни критиковала каждую песню, а Люси раскачивалась взад-вперед на каблуках, разглядывая темно-красное кольцо помады на фильтре сигареты подруги. Марни наклонилась, чтобы вновь прикурить, и Люси заметила в ее проборе светло-желтые корни, просвечивающие сквозь крашеные темные волосы.

— Что-то не видно Дэниела, — усмехнулась Марни.

— С кем пришел Стивен? — спросила Люси более язвительно, чем следовало.

— Заткнись! — крикнула Марни, у которой тоже имелись свои разочарования.

Люси на время замолчала, наблюдая, как дым поднимается вверх и рассеивается. Она размышляла об аттестате Дэниела, который оставался лежать на столе у стены спортивного зала и как будто в чем-то ее упрекал. Дэниел действительно не собирался приходить. Ему нет до нее дела. Люси показалось, что макияж стягивает ей лицо. Ей захотелось смыть его. Она взглянула на свое платье, стоившее ей целого семестра работы в булочной по субботам. А если она никогда больше не увидит Дэниела? Эта мысль поразила ее. Невероятно.

— Что там? — Марни резко повернула голову.

Люси тоже что-то услышала. В школе раздавались крики, а потом послышался пронзительный вопль. На вечеринке в средней школе часто вопят, но этот вопль заставлял замереть на месте.

Марни встала с удивленным выражением, которое Люси нечасто доводилось видеть на ее лице. У главного входа столпились люди, и были слышны крики. Люси вздрогнула от звука бьющегося стекла. Происходило что-то серьезное.

Что приходит на ум, когда бьется стекло и пронзительно кричат люди? Это впечатляет. Рядом с ней была Марни, мама дома, так что Люси подумала о Дэниеле. А если он где-то там, внутри? Толпа яростно напирала на парадные двери, и Люси хотелось узнать, что случилось.

Она вошла через боковую дверь. В коридоре было темно, и Люси бросилась на крики. Добежав до пересечения с коридором выпускного класса, она остановилась и вновь услышала звуки бьющегося стекла. Тут Люси заметила на полу темные полосы, интуитивно понимая, что это такое. Кровь стекала по коридору, и Люси в оцепенении подумала, что представляла себе этот пол ровным. Сделав несколько шагов вперед, она замерла. Там лежал кто-то — парень, наверное, — а все убегали прочь. Это его кровь струилась по коридору.

— Что происходит? — крикнула Люси.

Трясущимися руками она нащупала в сумке сотовый телефон. Не успела она его открыть, как услышала звуки сирен, несколько сразу. Кто-то схватил ее за руку и потянул за собой, но она оттолкнула человека. Ручеек крови полз к носку ее золотистой туфли. Кто-то успел наступить на него и убежал прочь, оставив на линолеуме отпечатки ботинок.

Люси направилась к лежащему на полу человеку, стараясь не наступать на кровь. Потом наклонилась, чтобы рассмотреть его лицо. Это был парень из одиннадцатого класса. Она знала его в лицо, но не помнила, как зовут. Склонившись над ним, Люси дотронулась до его руки. При каждом вздохе он постанывал. По крайней мере, жив.

— Ты в порядке?

Очевидно было, что нет.

— Сейчас прибудет помощь, — слабым голосом пообещала она.

Вдруг раздались крики, и Люси услышала направляющиеся к ней шаги — это прибыли полицейские. Они на всех кричали. Закрыв двери, велели всем успокоиться.

— «Скорая» приехала? — спросила Люси и повторила вопрос. Она не отдавала себе отчета в том, что плачет.

К пареньку бросились двое полицейских, и она отошла в сторону. Возобновились громкие переговоры по рации. Люди расступились, чтобы дать пройти врачам из «Скорой помощи».

— С ним все будет хорошо? — спросила она так тихо, что ее не услышали.

В этот момент ее грубо потянула к себе женщина-полицейский.

— Ты никуда не пойдешь, — скомандовала она, хотя Люси никуда не уходила.

Она подтолкнула ее к коридору, где находились лаборатории, и указала на дверь.

— Оставайся здесь до приезда следователя, который с тобой побеседует. Никуда не уходи, слышишь?

Люси толкнула дверь химической лаборатории, где в десятом классе они проводили опыты с помощью бунзеновских горелок. За окнами она сразу увидела красные огни полицейских машин. Люси стала пробираться между темными стульями и столами, чтобы выглянуть на улицу. На клочке травы за школой, где в хорошую погоду школьники пережидали «окна», было припарковано примерно десять полицейских автомобилей. Когда мигающие огни освещали лужайку, было видно, что трава измята шинами, и от этого тоже становилось жутко.

Почти ничего не различая в темноте, Люси по памяти добралась до раковины. Можно было бы включить свет, но ей не хотелось выставлять себя напоказ перед людьми, суетящимися за окнами. Открыв кран, она наклонилась, чтобы смыть с лица макияж и слезы. Фиалки у нее в волосах поникли. Сначала Люси думала, что в комнате никого нет, но, обернувшись, увидела сидящую в углу за партой фигуру и испугалась. Пристально вглядываясь в темноту, она подошла ближе.

— Кто это? — прошептала Люси.

— Дэниел.

Она замерла. На его лицо падали отсветы красных огней машин.

— София? — произнес он.

Она приблизилась, чтобы он мог увидеть ее.

— Нет, это Люси.

Ее голос слегка дрожал. В коридоре истекал кровью парень, а в ней копилась досада на то, что Дэниел так и не знает ее имени.

— Иди, сядь.

У него было бесстрастное покорное выражение лица, будто он хотел, чтобы она оказалась Софией. Она проскользнула вдоль стены, перебираясь через стулья с наваленными на них куртками и сумками. Скрестив ноги, Дэниел сидел за одной из парт спиной к стене, словно дожидаясь кого-то. Люси не знала, где ей сесть, и Дэниел подтащил к себе еще одну парту, поставив ее рядом со своей. Люси задрожала, почувствовав, как ее голые руки покрываются гусиной кожей. Потом смущенно вынула фиалки из волос.

— Ты замерзла, — сказал он, бросив взгляд на маленькие цветы на парте.

— Все нормально, — откликнулась она.

Гусиной кожей Люси была обязана в основном ему.

Дэниел осмотрел груду одежды, лежавшую на стульях и столах, и, вытащив белую толстовку с изображением сокола, протянул ей. Люси не стала возиться с рукавами или «молнией», а накинула кофту себе на плечи.

— Ты знаешь, что случилось? — спросила она, подавшись вперед и почти касаясь волосами его рук.

Он раскинул руки на парте, как часто делал на уроках английского. Это были руки не мальчика, а мужчины. Казалось, таким образом Дэниел придает себе устойчивость.

— В вестибюль и коридор выпускного класса вломились несколько одиннадцатиклассников и принялись все крушить. У кого-то были ножи, и началась драка. Кажется, двоих немного порезали, а одного парня сильно ударили ножом.

— Я его видела. Он лежал на полу.

Дэниел кивнул.

— Он поправится. У него сильное кровотечение из ноги, но он поправится.

— Правда?

Она удивилась. Откуда он знает?

— «Скорая» уже приехала?

Люси кивнула.

— Тогда все в порядке. С ним все будет хорошо.

Похоже, Дэниел думал о чем-то ином.

— Ну и ладно.

Заслуживал он этого или нет, но она ему верила, и от этого ей стало лучше. У нее стучали зубы, и, чтобы сдержать дрожь, Люси закрыла рот. Дэниел наклонился и достал что-то из сумки на полу. Это была полупустая бутылка бурбона.

— Кто-то сделал заначку. — Он шагнул к умывальнику и взял с полки пластмассовый стаканчик. — Вот.

Не дожидаясь ее согласия, Дэниел налил ей спиртное. Потом поставил стаканчик на парту прямо перед Люси, наклонившись так близко, что она ощутила его тепло. У нее перехватило дыхание и слегка закружилась голова. Люси прикрыла ладонью свою теплую шею, зная, что начинает краснеть, как бывало с ней в минуты сильного волнения.

— Я и не знала, что ты здесь, — сказала она, не подумав, что выдает себя этими словами.

Дэниел кивнул.

— Я поздно приехал. Всю дорогу от стоянки слышались крики. Мне захотелось посмотреть, что происходит.

Люси глотнула бы бурбона, но у нее тряслись руки, и она не хотела, чтобы он заметил. Вероятно, Дэниел это понял, потому что повернулся к рабочему столу и зажег горелку. Люси смотрела, как вокруг ободка конфорки вспыхивают огненные точки и занимается пламя. Оно отражалось в застекленной двери, наполняя комнату слабым мерцающим светом. Люси сделала торопливый глоток, почувствовав жжение во рту. Она старалась не морщиться от запаха. Пить бурбон не входило в число ее привычек.

— А ты выпьешь? — спросила Люси, когда Дэниел вновь уселся за парту — эту хитроумную комбинацию стола и стула.

Его колени слегка касались ее коленей. Она подумала, что он вряд ли станет пить. Но Дэниел посмотрел на нее, а потом на стаканчик. Он взял его, и Люси с изумлением наблюдала, как Дэниел подносит его к губам той же стороной, к которой только что прикасались ее губы, и делает большой глоток. Она представляла, что он может налить стаканчик себе, но никогда — что станет пить из ее стакана. Что бы сказала Марни? Невозможно поверить в такую близость. Люси сидит рядом с ним, разговаривает, пьет. Все происходило так быстро, что она не вполне отдавала себе в этом отчет.

Люси отчаянно отпила еще. Если Дэниел и увидит, ей наплевать. Ее рука прикасается к тому месту, за которое держалась его рука, а губы — к краю стаканчика, вслед за его губами.

«Ты знаешь, как я тебя люблю?»

Дэниел снова откинулся назад. Наклонив голову, он изучал ее лицо. Их колени соприкоснулись. Люси ожидала, что он что-нибудь скажет, но он молчал. Она нервно вертела в руках пластмассовый стаканчик, сжимая и разжимая ободок.

— Я думала, учебный год закончится, мы все разойдемся по своим путям и так никогда и не поговорим друг с другом, — храбро произнесла она.

Ей казалось, ее слова эхом отдаются в тишине, они словно повисли в воздухе. Люси ждала его ответа. Он улыбнулся. Она подумала, что никогда не видела его улыбки. Он был так красив!

— Я бы этого не допустил, — промолвил Дэниел.

— Правда? — Она так искренне удивилась, что не смогла удержаться. — Как?

Он продолжал ее изучать, будто многое хотел сказать, но сомневался, готов ли это произнести.

— Я давно хотел поговорить с тобой. Но не знал… когда настанет подходящий момент.

Вот бы Марни услышала!

— Но сегодня такой странный вечер, — продолжил он. — Наверное, это не лучшее время. Сегодня я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

— Правда?

Люси беспокоилась, что ее пылкость покажется ему жалкой.

— Конечно.

Она отхлебнула еще бурбона и легкомысленно передала ему стаканчик, словно они были старыми друзьями. Догадывался ли Дэниел о том, как часто Люси думает о нем, фантазируя на его счет и скрупулезно анализируя каждый его взгляд и жест?

— О чем ты хотел со мной поговорить?

— Понимаешь… — Он сделал еще один большой глоток. — Вероятно, мне не следовало этого делать. Не знаю.

Дэниел покачал головой с серьезным выражением лица. Люси не понимала, имеет ли он в виду выпивку или беседу с ней.

— Не следовало делать чего?

Он так пристально на нее посмотрел, что почти испугал ее. Больше всего на свете Люси хотелось, чтобы Дэниел вот так смотрел ей в глаза, но это было выше ее понимания. Как будто из иссушенной земли выливаются потоки воды.

— Я много об этом думал. Так много проблем, которые я хотел бы с тобой обсудить. Но я не хочу обрушить на тебя все это.

Ни один парень так с ней не разговаривал. Никакой обычной чепухи, никакого флирта, показного обаяния, только жгучие взгляды. Дэниел отличался от всех, кого Люси знала прежде.

Пытаясь сдержать эмоции, она нервно сглотнула. Сообразила, что если забудет об осторожности, то обнажит перед ним свои чувства. Она возьмет себя в руки, но не оставит его здесь в одиночестве.

— Знаешь, сколько я о тебе думала?

Они сидели, прижимаясь друг к другу коленями, и, когда Дэниел развел ноги, одно ее голое колено оказалось у него между ног, как и его колено — у нее между ног, далеко под платьем, и прижималось к ее трусикам. У Люси возникло ощущение нереальности. Она подозревала, что ее воображение, повинуясь желанию, нарисовало эту картину и в действительности ничего не было.

— Правда думала? — спросил он.

Она догадалась, что Дэниел упивается ею, он так же распален, как и она.

Вытянув руку, он обхватил ладонью ее затылок и притянул к себе. Люси затаила дыхание, боясь поверить, что сейчас он прижмется губами к ее рту. Дэниел поцеловал ее. Она растворилась в его дыхании, в его тепле, в его запахе. Подавшись вперед, она ощущала, как край парты врезается ей в ребра под грудью и как стучит об него сердце. Он задел рукой стаканчик с бурбоном, и тот упал на пол. Она смутно почувствовала, как разлилось спиртное, образовав у нее под ногой лужицу, но ей было наплевать. Ей хотелось бы, чтобы этот поцелуй прервался только с ее смертью, если это необходимо, но внезапно она почувствовала, как на нее накатывает странное ощущение, похожее на мрачное предзнаменование. На миг ей удалось проигнорировать его, пока оно снова не обрушилось на нее.

Это было ощущение чувствования и воспоминания — два мгновения столкновения и охвата. Было похоже на дежавю, но гораздо сильнее. У Люси закружилась голова, и она испугалась. Открыв глаза, она отодвинулась от Дэниела. Заглянула ему в глаза. На его лице она заметила слезы.

— Кто ты? — прошептала Люси.

Ей показалось, что у него расширились зрачки, а взгляд обращен куда-то вдаль.

— А ты помнишь?

Она никак не могла заставить себя смотреть перед собой. Комната кружилась так сильно, что ей пришлось закрыть глаза, и он тоже был там, у нее перед закрытыми глазами, словно возникший из памяти. Он лежал на постели, а она смотрела на него, испытывая прилив отчаяния, причину которого не понимала.

До нее дошло, что Дэниел сжимает ее руки, и довольно сильно. Когда она открыла глаза, выражение его лица было таким напряженным, что ей захотелось отвести взгляд.

— Ты помнишь?

У него был такой вид, словно от ее ответа зависит его жизнь.

Люси стало страшно. В ее сознание вторглась другая сцена, для которой там не было места. Это был он, но в странной обстановке, совершенно ей незнакомой. Ей казалось, она бодрствует и спит одновременно.

— Разве я знала тебя прежде?

Люси чувствовала, что это правда. Ей стало жутко оттого, что она не вполне понимает, где находится.

— Да.

Она заметила у него на глазах слезы.

Дэниел поднял ее из-за парты и встал сам, прижавшись к ней всем телом. Люси ощущала мерное постукивание в груди, не понимая, чье это сердце — ее или его.

— Ты — София. Ты знаешь об этом?

Прижимаясь головой к его шее, она ощутила влагу на своей макушке.

Если бы он ее не держал, она, пожалуй, не смогла бы стоять. Люси чувствовала, что выскальзывает из его рук. Не знала, где она, кто она, что именно помнит. Она спрашивала себя, не мог ли бурбон подействовать как своего рода галлюциноген или не сходит ли она попросту с ума.

Именно так все и происходит? Дана любила это состояние, когда становишься неуправляемым, но Люси терпеть не могла. Она представила, как ее увозят на «Скорой». Подумала о матери. И резко отодвинулась от него.

— Со мной происходит что-то неладное, — прошептала Люси.

Дэниел не хотел ее отпускать, но заметил ее бледное лицо и страх в глазах.

— Что ты хочешь сказать?

— Мне пора идти.

— София.

До нее дошло, что он крепко ухватился за ее платье и не собирается выпускать его из рук.

— Нет, я — Люси, — возразила она.

Наверное, он не в своем уме? Точно. Дэниел ошибся и принял ее за кого-то иного. У него своего рода психоз. Он ненормальный, и из-за него она тоже помешалась.

Внезапно на нее нахлынуло ощущение опасности. Она так сильно им увлеклась, а любить его опасно. Он не ответит на ее любовь. Он принял ее за кого-то другого. А ей так сильно захочется поверить ему, что она перестанет понимать, кто она на самом деле.

— Отпусти меня, пожалуйста.

— Подожди, София. Ты ведь помнишь.

— Нет. Не помню. Ты меня пугаешь. Я не понимаю. Не понимаю, о чем ты говоришь.

Ее слова прерывались рыданиями. Она чувствовала, как дрожат его руки. Нестерпимо было видеть выражение отчаяния на его лице.

— Позволь мне все рассказать тебе. Я бы хотел, чтобы ты знала. Пожалуйста, дай мне попытаться все объяснить.

Люси так резко отпрянула от него, что платье спереди разорвалось. Она посмотрела вниз, а потом на Дэниела. Он с изумлением и ужасом глядел на куски ткани, сжимая их в руках.

— О господи. Прости меня.

Он попытался прикрыть ее толстовкой.

— Мне очень жаль, — сказал Дэниел. Он не разомкнет объятий. Не отпустит ее. — Мне так жаль. Я люблю тебя. Знаешь ли ты об этом? — Он обнимал ее, в отчаянии прижимаясь лицом к ее волосам. — И всегда любил.

Люси вырвалась от него. Зацепилась ногой за парту и оттолкнула ее. Затем побежала к двери, спотыкаясь о стулья и сумки. Она не допустит, чтобы ее так любили. Даже он.

— Не любишь, — не оборачиваясь, произнесла она. — Ты даже не знаешь, кто я такая.

Люси не помнила, как добралась до парадной двери школы и там столкнулась с полицейским. Она плакала и не могла найти выход, потому что все двери были заперты.

Долго после ее ухода Дэниел, сгорбившись, сидел в комнате. Он все еще чувствовал на губах вкус ее губ и ощущал тепло ее тела, но теперь это было для него упреком. Он не мигая смотрел на три поникших цветка на парте, за которой она сидела. В руке он по-прежнему сжимал лоскут ее платья.

Осталось одно лишь сожаление. И отвращение к себе. Ему не хотелось двигаться из страха, что откроются новые раны и придется пропустить все это через себя. Он предпочел бы упиваться воспоминанием о ее прикосновениях и аромате, а не думать о своей неудаче, но эта неудача захлестнула его. Он уничтожил всякую надежду, связанную с ней. Обидел и огорчил ее. Как мог он так с ней поступить?

«Она меня помнит».

В этом была самая большая его слабость, самый ядовитый наркотик. Дэниел так страстно желал, чтобы она вспомнила, что убедил бы себя в чем угодно. Совершил бы что угодно, поверил бы во что угодно, вообразил бы что угодно.

«Да. Она помнит».

Дэниел покинул школу намного позже остальных. Лишь несколько охранников занимались уборкой помещения. Никому не было до него дела. Его неудачи касались только его и были незаметны для окружающих.

«Но не для нее».

Он напугал ее своим натиском и настойчивостью. Он ведь поклялся себе, что не станет давить на нее, но не удержался. Он так долго держал себя в руках, что, сорвавшись с тормозов, вложил в это всю энергию столетий. Ненавидел себя и каждое свое намерение и желание. Все, что он когда-либо замышлял или хотел, теперь вызывало у него отвращение.

«Я люблю ее. Она мне нужна. Я отдал ей все, что у меня есть. Просто я хотел, чтобы она узнала меня».

Дэниел шел, пока не оказался вдали от человеческого жилья, куда не долетали никакие звуки. Рядом с футбольным полем он нашел поляну и лег на влажную траву. Дальше двигаться он не мог. Ему некуда было идти, он не хотел никого видеть, у него не осталось желаний и надежд.

«Она — мое творение и моя погибель».

И так было всегда. А она ведь тоже заплатила за это немалую цену!

Он не мог больше там оставаться. Ему были видны отсветы красных огней полицейских машин, мелькающие на покрытом тучами июньском небе. Он поднялся, ощутив, что спина у него вымокла от травы. Потом, удаляясь от школы, стал спускаться с холма. С этим покончено, он никогда не вернется туда, где оставил после себя руины, которые, похоже, оставлял повсюду. Ему следовало покинуть мир в одиночку.

Дэниел вспомнил, что забыл взять свой аттестат, и представил эти корочки, сиротливо лежавшие на длинном столе в спортивном зале по соседству с креповыми лентами и полуспущенными воздушными шарами. Это все для людей, которые будут ценить свой аттестат, как единственный и последний в жизни. Он-то знает, что к чему. Какое значение имеет для него еще один? Так пусть там остается, с его фамилией, выведенной каллиграфическим почерком.

Зачем он продолжает путь, когда все вокруг должны начинать сначала? Почему он по-прежнему здесь, а она всегда должна уходить? Иногда он чувствовал, что единственный такой на земле. Он — иной. И всегда был иным. Его попытки жить в обычном мире представлялись глупыми и притворными.

«Я снова потерял ее».

Могло показаться, что человек с его большим опытом, повидавший столько, сколько он, должен обладать более широким кругозором и терпением. Но он чересчур долго сдерживался, он сильно в ней нуждался. И когда она оказалась рядом, он не смог держать себя в руках. Убедил себя в том, что она посмотрит ему в глаза и вспомнит, что любовь все победит. Бурбон тоже сделал свое дело.

«Никто не помнит, кроме меня». Он держал эту мысль под замком, но в тот вечер выпустил ее. Временами одиночество становилось невыносимым.

Дэниел шел сначала через поля, потом по дороге. Он шагал вдоль реки, радуясь, что рядом с ним есть нечто, превосходящее его по возрасту. У реки долгая память, но в отличие от него она мудро держит свои воспоминания при себе. Он подумал о военной кампании близ городка Аппоматокс и о сражении при Хай-Бридж. Сколько крови вобрала в себя эта река? И тем не менее она продолжает течь. Очистилась и все позабыла. Как можно очиститься самому, если не можешь забыть?

«Не хочу больше ничего желать. Не хочу делать с ней ничего такого. Хочу, чтоб все закончилось».

Никто здесь его более не удерживал. Настоящей семьи у него не было. В предшествующей жизни ему посчастливилось войти в одну из действительно замечательных семей, а он безрассудно оставил их и последовал за Софией. Неудивительно, что в теперешней жизни ему досталось именно это — мать-наркоманка, бросившая его, когда ему не исполнилось трех лет, и приемная семья, во всех отношениях не лучше того, что он заслуживал. Последние два года он был сам по себе, живя исключительно надеждой. В свое время ради возможности быть с ней отказался от незаслуженных благ, а теперь потерял и это тоже.

Как бывает, когда не возвращаешься назад? Это был один из немногих закоулков жизненного опыта, куда он еще не заглядывал. Будет ли смерть иной? Придется ли тебе наконец узреть Бога?

Дэниел сел на берег реки, не обращая внимания на исходящую от нее сырую прохладу и задаваясь вопросом, почему невозможно освободиться от досадных сомнений. Неважно, сколько ты уже прожил. Так смотрит на часы осужденный на смерть. Как бы ему хотелось заставить стрелки двигаться медленнее!

Он стал подбирать с берега реки покрытые грязью камни, которые можно было бы положить в карманы. Более крупные бросал в реку, слушая глухой звук от удара камня о камень или тихий всплеск воды. Подстегивая свой рассудок к сопротивлению, Дэниел набивал камнями и грязью карманы модных брюк. Несколько камней с острыми краями затолкал в нагрудный карман, немного смущаясь театральностью своих действий в момент, подобный этому. Не существует настолько важного момента, который подавлял бы все мимолетные мысли.

«За исключением того момента, когда ты ее поцеловал».

Подобного рода поступки приобретают больший вес в будущем, или прошлом, или когда происходят в жизни других людей. Слабые потуги твоего птичьего ума навлекли на тебя беду, и твоим единственным спасением было забвение. Помнить все эти мгновения стало его проклятием.

Прилично нагруженный, он потащился к дороге, и она привела его на мост. Над водой темный воздух двигался быстрее, повеяло прохладой. На противоположном берегу реки показался свет фар автомобиля, который приближался, но проехал мимо. Дэниел дошел до середины моста, забрался на перила и уселся на них, глядя на реку и свесив ноги над водой, чувствуя себя до странности молодым. Он взглянул на камни, врезавшиеся в его кожу, словно они ранили кого-то другого.

Вскоре он выпрямился, балансируя на перилах в своих ботинках с прочными подошвами. Чтобы не поскользнуться, он размахивал руками. Почему ему казалось важным прыгнуть, а не просто свалиться, если и то, и другое закончится одинаково? Его лицо намокло от влажного воздуха. Промчалась еще одна машина.

Он комкал в руке лоскут мягкого лилового платья Люси и ощущал кисловатый привкус бурбона. Мысленным взором видел испуганный взгляд на ее лице, когда она пыталась вырваться от него, а он не хотел ее отпускать, тем самым разрушая столетия бережно взращиваемой надежды и понимая, что все разрушает, и все же будучи не в силах остановиться.

Этого было достаточно, чтобы заставить его удержать равновесие, а потом спрыгнуть с перил.

Северная Африка, 541 год

Однажды я был совершенно нормальным человеком, но это продолжалось недолго. Это произошло в моей первой жизни. Тогда мир для меня был новым, и я сам был новым для себя. Та жизнь началась примерно в 520 году, но я не уверен, что точно помню дату. В то время я не был в курсе вещей так, как сейчас. Это происходило давным-давно, и я не знал, что стану пытаться вспомнить эти вещи.

Я считаю ту жизнь своей первой, потому что не помню ничего, что происходило до нее. Полагаю, не исключено, что я проживал жизни и прежде. Кто знает, может, я существовал уже до рождения Христа, но в этой моей особой жизни случилось нечто такое, что привело к формированию моей странной памяти. Сомнительно, но вероятно, как я полагаю.

Правда и то, что некоторые из очень ранних жизней для меня словно в тумане. В одной или двух из них я, наверное, умер маленьким от обычных детских болезней, и я не понимаю, каким образом они сочетаются с порядком крупных событий. Я храню в памяти обрывки тех воспоминаний — сильный лихорадочный жар, знакомая рука или голос, однако душа моя в то время едва ли сформировалась.

Мне больно думать о той моей первой жизни, когда я пытаюсь пересказать ее вам. Лучше мне было бы рано умереть от кори или ветрянки.

С тех пор как я стал осознавать свою память, я начал по-иному относиться к своим действиям. Я знаю, что с наступлением смерти страдания не кончаются. Это справедливо для всех нас. Видимо, это помогает объяснить мои поступки, но не оправдывает их.

Впервые я родился к северу от города, называемого тогда Антиохией. Первой неизгладимой меткой в моей долгой биографии было землетрясение 526 года. В то время у меня не было суждения на сей счет, но через много лет я прочитал все сообщения, которые мог разыскать, чтобы сравнить со своими впечатлениями. Семья моя выжила, но были многие тысячи погибших. В тот день мои родители пошли на рынок, а я отправился со старшим братом удить рыбу на реку Оронт. Тогда-то это и случилось. Помню, как упал на колени и земля ходила под нами ходуном. Не знаю почему, но я поднялся и на нетвердых ногах вошел в реку. Стоял по шею в воде, ощущая синкопированное раскачивание одного пласта под другим, а потом вдруг нырнул с широко открытыми глазами, раскинув руки в стороны для равновесия. Оттолкнувшись от дна, я распластался параллельно поверхности воды. Затем перевернулся на спину и различил небо сквозь толщу воды. Я увидел, как под водой свет становится размытым, и кое-что уразумел. Я достаточно хорошо знал настоящих мистиков, чтобы понять, что не принадлежу к их числу, но на мгновение ход времени словно замедлился, и сквозь ткань этого мира я разглядел вечность. Тогда я это не осмыслил, но с тех пор мне тысячу раз это снилось.

Мой брат с криками и руганью звал меня назад, но, когда я не послушался, последовал за мной. Наверное, он собирался поколотить меня и вытащить на берег, однако ощущения были настолько необычными, что он застыл в нескольких ярдах от меня, высунув из воды задумчивое лицо. Я вынырнул, и мы подождали, пока берег не вернулся в нормальное состояние. Я помню, что после того, как это произошло, я шел домой, с удивлением рассматривая землю под ногами.

В те времена мы являлись гордыми подданными Византии. Принадлежность к великой империи не имела большого значения для нашей обыденной жизни, однако сама идея нас преображала. Она делала наши холмы чуть выше, нашу еду чуть вкуснее и наших детей чуть красивее, потому что мы сражались за империю. Крепкие мужчины из моей семьи сражались под началом знаменитого генерала Велизария, пусть и вдали от него. Он придавал смысл и славу нашей жизни, которая в противном случае была бы совершенно обыденной. Моего дядю, которого мы обожали, убили во время военной кампании по подавлению восстания берберов в Северной Африке. Сведений о его смерти хватило лишь на то, чтобы демонизировать Северную Африку и любого находящегося там человека. Позже я узнал, что дядю, скорее всего, зарезал его товарищ, у которого он украл курицу, но, повторяю, это случилось позже.

Я плыл с братом и сотней других солдат империи через Средиземное море в Северную Африку. Мы горели жаждой мести. Как и многие новые души, в той жизни я был лучше всего приспособлен к роли солдата. Подчинялся приказам с точностью до буквы. Я даже мысленно не задавал вопросов начальникам. Преданность моя была абсолютной, я был готов убивать и умереть за наше дело.

Если бы вы спросили меня, зачем тому или иному племени берберов, не имеющих ничего общего с нашей культурой, религией или языком, уготовано погибнуть или еще на несколько лет остаться частью Византии, то я не смог бы ответить. Мы не были первыми, кто их завоевывал, и не будем последними, но мной, юношей, двигала вера. Я не анализировал причину своего рвения. Причиной служило само рвение. Насколько слепо я верил в правоту нашей стороны, настолько же слепо в черные помыслы моего врага. Подобное характерно для очень молодой души, являясь свидетельством, но не доказательством того, что это действительно была моя первая жизнь. Надеюсь, что да. Было бы ужасно остаться таким глупым.

В каждой жизни после той, первой, я с самого начала знал, что я иной. Понимал, что моя внутренняя жизнь — нечто такое, что следует скрывать. Держался обособленно, никогда, за исключением редких случаев, не делился своими мыслями с окружающими. Но в самом начале было по-другому.

Меня переполняло рвение к моему первому солдатскому заданию, но, казалось, недели ушли на подготовку цивилизованного лагеря для нашего командующего. Мы не останавливались ни перед чем, чтобы сделать для него африканскую пустыню столь же комфортабельной, как и его дом на вершине холма во Фракии. Но в те времена я не предавался подобным размышлениям. Не знаю, задумывался ли я вообще о чем-либо. Тогда я не представлял, как долго мне придется размышлять и как долго я буду находиться под бременем своих сожалений.

Даже захватывающие вещи большую часть времени бывают скучными. Войны. Съемочные площадки. Отделения экстренной медицинской помощи. Та война являлась очередной войной, на которой мы в основном садились в кружок и играли в азартные игры, похвалялись, напивались, наблюдая, как ввязываются в драку самые отчаянные пьяницы, и мой брат в их числе. Все происходило почти так же, как на любой другой войне, в которой я участвовал, включая и Первую мировую войну. Незабываемые моменты — когда ты убиваешь или убивают тебя — занимают совсем немного времени.

Наконец дело дошло до выполнения задания. Мы совершали набег на лагерь, отстоящий на расстояние дневного перехода к западу от Лептис-Магна. По мере приближения к цели набега стало ясно, что это не военный лагерь, а деревня. В ней, как нам сообщили, расквартирована армия.

— Это деревня туарегов? — обуреваемый жаждой крови, спросил я.

Я считал это племя повинным в смерти моего дяди.

Мой непосредственный командир хорошо понимал, как побуждать солдат. Он знал, какой ответ мне нужен.

— Конечно.

Я совершал вылазку с ножом и незажженным факелом. Помню, что держал нож в зубах, но это скорее эмоциональная память, а не фактическая. Я изо всех сил стараюсь отсеивать факты, однако существуют исключения, когда некоторые из них более приятны, чем другие.

Когда я смотрю на себя в той жизни, то это получается в основном извне. Мне представляется, что без осознания собственной памяти это был еще не я, а обыкновенный человек, который станет мной, и я смотрю на него издали. Я сопоставляю внешний облик этого неряшливого, стеснительного и неумелого юноши с той свирепостью и самомнением, какие, как я знаю, царили у него в душе.

Мои товарищи-налетчики были такими же, как я, — самыми молодыми, самыми отъявленными. Их на войне теряют больше всего. На нас можно было положиться в том, что мы различаем только белое и черное и вернемся из боя невредимыми или не вернемся вовсе. Мы рассредоточились по долине, готовые начать войну.

В какой-то безлунный час той ночи примерно четверть нашего войска сделала крюк, чтобы отыскать воду. Во главе отколовшейся группы поставили моего брата, и я пошел с ним. Воду мы нашли, но не могли потом разыскать наше войско. Нас было примерно двадцать, и мы блуждали в сухих низкорослых зарослях. Я догадывался, что брат в замешательстве, но не хотел этого показать. Он настолько трепетно относился к власти, что она его моментально развращала.

Он собрал свою группу.

— Мы пойдем прямо к деревне. Я знаю, куда надо идти.

Похоже, он действительно знал, куда идти. Когда мы впервые увидели деревню на горизонте, рассвет еще только занимался.

— Мы пришли сюда первыми! — ликовал брат.

Мы на минуту сошлись вместе, чтобы зажечь факелы от костра. Помню алчные глаза, освещенные отблесками пламени. Мы все хотели заработать свою долю.

Деревня оказалась скоплением темных лачуг с соломенными крышами. Я представил, как в них сидят, съежившись, злобные вражеские солдаты. Я поднес факел к сухой крыше первого жилища, к которому подошел. Солома существует для того, чтобы ее сжигать. Наблюдая, как огонь разгорается и охватывает крышу, я возликовал. Приготовил нож для любого, кто выйдет и столкнется со мной. Потом отвернулся к следующей хижине и поджег ее факелом. За моей спиной раздавались вопли, но я слышал лишь собственный возбужденный рев.

Когда я приблизился к третьему дому, до моего сознания начали доходить определенные запахи и звуки. Огонь создал нереальный, безумный рассвет, но сейчас солнце одарило мир настоящим. Прямо перед собой я увидел дом. Я бросился вперед с факелом и попытался поджечь крышу, но она не занялась сразу, как другие. Я обошел хижину и наткнулся на натянутую веревку. Представил вражеские ловушки, но, отступив, увидел одежду, висящую на этой веревке и на веревке, натянутой выше. Поднялся ветер, на мгновение разогнав дым, и я разглядел огород, окаймленный веревками для развешивания белья, и детскую одежду, колыхавшуюся в сером воздухе.

Смущенный и разозленный видом детской одежды, висевшей на веревке, а также и тем, что крыша лишь потрескивала, но не хотела разгораться, я вернулся к входу в хижину. Пламя факела, казавшееся таким ярким в темноте, на солнечном свете выглядело вялым и ненастоящим. Ветер разнес дым, и я увидел, что на многих огородах протянуты веревки для сушки белья. Жители не прятали у себя солдат; они выращивали тыквы и дыни, а также сушили белье. Некоторые огороды уже пылали.

Я не знал тогда, чем еще заняться, кроме как поджечь дом. Иных мыслей быть у меня не могло. Собственному замешательству я противопоставил действие. Стал поджигать дом снизу — его добротно сделанный деревянный каркас. Невольно я подумал о деревянном каркасе, который мы когда-то строили для нашего дома. Потом я поспешил на другую сторону, где нашел подгнивший кусок кровли, который можно было поджечь. Наконец огонь занялся; языки пламени, потрескивая, лизали кровлю. Мне показалось, я услышал доносящийся изнутри крик младенца.

Теперь огонь пылал вовсю. Не могу сказать, какое чувство мной владело — ужас или гордость. Я словно оцепенел. С трудом заставил себя отойти от одурманивающего жара.

Дом представлялся мне головой с разметавшимися горящими волосами. Два окна были как глаза, а дверь как рот. К моему изумлению, рот открылся, и появилась молодая девушка в ночной сорочке.

Думая об этом, я стараюсь представить ее отстраненно, как незнакомку, которой она была для меня тогда, а не как любимую девушку. В воспоминаниях я немного меняю ее.

У нее были длинные распущенные волосы. Когда она повернула ко мне лицо, на нем было написано очень странное выражение. Наверное, она догадалась, что именно я совершил. Я стоял перед ее горящим домом с факелом в руке. Факел уже потух. Его оказалось достаточно, чтобы уничтожить их дом и отнять у них жизни, но теперь он превратился в ничто. Я слышал, как за ее спиной плачет младенец.

Мне хотелось вызволить девушку оттуда. Она была красивой, как газель. Большие зеленые глаза вспыхивали желтыми огоньками. Я запаниковал. Кто ей поможет?

Я переметнулся на другую сторону. Мной овладел ужас. Я намеревался потушить огонь. Там ребенок, он может погибнуть. Видимо, ее сестра или брат. А ее мать тоже в доме? «Ты должна ее разбудить, — хотелось мне крикнуть. — Я помогу тебе».

Казалось, я уже не понимаю, кто совершил это ужасное дело, но она-то понимала. Пламя ревело. Ветер раздувал огонь, который распространялся все шире. Вокруг девушки плясали языки пламени.

— Беги! — закричал я.

Глаза ее выражали озадаченность и печаль, но не страх и панику, как мои глаза. Ее лицо было в той же степени спокойным, как мое — встревоженным. Я сделал шаг в ее сторону, но меня остановил нестерпимый жар. Между нами клубилось и шипело пламя.

Девушка бросила взгляд на полыхающие дома и огороды соседей, а потом на меня. Повернула голову и посмотрела на свой горящий дом. Я молился, чтобы она отошла от него, но она этого не сделала. Девушка вошла обратно в дом.

— Не ходи! — воскликнул я.

Через несколько мгновений строение покосилось и обрушилось, но пламя продолжало бушевать.

— Прости меня! — услышал я собственный крик. — Прости. — Я повторял слова на арамейском, решив, что она может знать этот язык. — Прости. Прости.

Во время обратного перехода к нашему лагерю я почти ничего не чувствовал, но все же, осматриваясь по сторонам, видел на горизонте густой дым. Я смутно помнил, что мы так и не соединились с большой группой, и только подойдя ближе к дымовой завесе, понял почему. Я был так поражен, что не стал задумываться о своих словах.

— Это была не та деревня.

Меня услышал только мой брат. Наверное, он видел то, что видел я, и знал то, что знал я.

— Нет, та, — произнес он с каменным выражением лица.

Мной овладела такая тоска, что я не мог думать ни о чем другом.

— Не та!

— Та самая.

В нем не чувствовалось ни вины, ни неуверенности в себе, ни сожаления. Я уловил лишь его гнев, и лучше мне было взять это на заметку и никогда снова не заговаривать о той ночи.

Я являлся свидетелем многих смертей и трагедий. И с той поры был причиной некоторых из них. Но никогда больше не отнимал совершенно невинные жизни. Никогда больше не губил такую красоту и не испытывал такого стыда. Я стараюсь отстраниться, но когда думаю о том случае, мне бывает по-прежнему тошно, и это чувство со временем не утихает.

С тех самых пор у меня в ноздрях прочно засел ужасный смрад от горящего дерева, смолы и плоти. Мои глаза заволокла пелена серого дыма, навсегда видоизменив мои чувства.

Шарлоттесвилл, Виргиния, 2006 год

— Ты такая нерешительная, Левша. Пойдем же.

— Я две ночи не спала, — запротестовала Люси. — Здесь у нас развал. Надо прибраться.

Марни оглядела их маленькую комнату в общежитии.

— Не стоит прибираться без меня, потому что тогда я буду чувствовать себя виноватой. Завтра этим займемся. Пошли. Джеки и Суми уже ждут внизу. Надо повеселиться.

— А если у меня нет настроения веселиться? — Люси действительно была скептиком и левшой и вдобавок суеверно не хотела веселиться, прежде чем исправит оценки. — А вдруг Лодри заметит, что я сдала курсовой на два дня позже?

Мощным волевым натиском Марни легко сломила сопротивление Люси.

— Вот твои туфли. Возьми с собой денег.

— Я еще должна платить за то, что не хочу делать?

— Двадцать баксов. Люди платят за массу вещей, которые не хотят делать. Зубной врач. Война в Ираке. Дохлые мыши для Даниной змеи.

— Тебя послушаешь, так вообще не захочешь идти.

Люси взяла свою сумку и обулась. Но надела не шлепанцы, которые кинула ей Марни. Ее энергии хватило лишь на мелкий мятеж.

— Не беспокойся по поводу Лодри. Он тебя любит.

Открыв дверь комнаты, Марни вытолкала Люси вон.

— Нет, не любит.

— Боюсь, что любит.

— На чьей машине поедем?

— На твоей.

— Понятно.

Пока они ехали по шоссе в сторону Симеона, солнце постепенно исчезало за плоской крышей универмага «Кухня и спальня». Марни поставила ужасные рэповские записи своего брата Александра, врубив их на полную громкость, а тем временем Джеки и Суми принялись открывать банки с пивом на заднем сиденье.

— К кому мы едем? — стараясь перекричать шум, спросила Люси.

— К мадам Эсме, — ответила Марни, рассматривая записку с адресом. — Еще две мили, а потом поверни на Бишоп-Хилл.

— А вы не хотите разве быть трезвыми на сеансе гадания у мадам Эсме, за которое заплатите по двадцать долларов? — бросив взгляд на Суми в зеркальце заднего вида, произнесла Люси.

Суми подняла вверх банку с «Миллер лайт».

— Не особенно.

— Нам действительно сюда надо? — проговорила Люси, поворачивая на гравийную дорогу, уставленную трейлерами и ржавыми остовами машин.

Марни пыталась сориентироваться в адресах.

— Ты видишь какие-нибудь номера? — спросила она.

— Думаю, это он. — Люси указала вперед на старый передвижной дом, окруженный увитыми розами шпалерами. Вероятно, когда-то у него были колеса, но не похоже было, чтобы он в скором времени собирался куда-то уехать. — Эти розы настоящие или фальшивые? — спросила она.

Марни усмехнулась.

— Наверное, настоящие.

— А я считаю, фальшивые, — сказала Люси, въезжая на подъездную дорожку.

У двери их встретила мадам Эсме. Люси увидела приблизительно то, что ожидала увидеть. Длинное зеленое платье. Подобранные вверх волосы. Много косметики. Театральные жесты.

— Кто идет первым? — спросила мадам Эсме.

— Марни, ты это устроила. Ты иди, — произнесла Джеки.

— Вы трое можете посидеть здесь. — Мадам указала на крошечную гостиную-кухню. Там стояли крашеный деревянный стол и четыре разных стула. — А ты иди за мной, — велела она Марни.

Девушки смотрели, как подруга входит вслед за ней в полутемную комнату, освещенную мерцающим светом свечей. Мадам закрыла за ними дверь.

— Что мы тут делаем? — вздохнула Люси, сидя на металлическом складном стуле.

— Алисия Клинер говорила, что она просто изумительна, — прошептала Суми.

Люси не понимала, где тут может скрываться предмет для изумления. Ее мать каждые два года ходила к ясновидящим и удивлялась, когда ей говорили: «Около воды вы чувствуете себя спокойно. Вас подпитывают книги. Вы не можете удержаться и не воспитывать всех подряд». Ее мать изумляли также вещи вроде полярности, чакр, массажа стоп и многое другое, о чем можно было узнать из сети домашнего шопинга. Люси догадывалась, что у матери высокий порог изумления.

Ей ничего не стоило до последнего дожидаться великой мадам Эсме, но трудно было не заснуть. В особенности после того, как появилась Марни с видом плохо скрываемого самодовольства, заявив, что не станет рассказывать, пока все не пройдут сеанс.

— Ну, давай же!

— Не могу. Серьезно.

— Кто тебе ближе — я или мадам Эсме?

— Не заставляй меня выбирать.

Покачав головой, Люси снова опустила ее на стол.

Наконец мадам Эсме появилась в третий раз и выпустила за дверь Джеки.

— Я готова принять тебя, — обратилась она к Люси.

Зевая, Люси вошла. Комнатушка освещалась лишь мерцающим пламенем трех свечей, стоящих на карточном столике. К столу были пододвинуты еще два складных стула. Когда глаза Люси привыкли к полумраку, она различила открытые полки с одеждой. Кофты, груды брюк и залежи носков. Явно больше, чем хотела узнать Люси. У стены стояла двуспальная кровать с одной подушкой. На стене висел постер, но Люси не могла различить, что на нем, поскольку его скрывала полка.

Мадам Эсме закрыла дверь и села. Люси опустилась на соседний стул. Эсме прикрыла глаза и вытянула руки ладонями вверх. Люси не понимала, что от нее ожидают.

— Дай мне свои руки, — сказала Эсме.

Люси, смущаясь, так и сделала. Руки у Эсме были теплыми и схватили ее ладони с неожиданной силой. Люси догадалась, что та ненамного старше ее самой. Почему она занимается этим? Для подобного нужна определенная смелость.

Эсме закрыла глаза и принялась раскачиваться. С точки зрения актерской игры так себе, решила Люси. Вот за это получаешь двадцать долларов. Она с трудом подавила зевок. Эсме открыла рот, словно собираясь что-то сказать, потом снова закрыла. Надолго воцарилось неловкое молчание. Люси прислушивалась к голосам подруг за дверью.

— Вижу пламя, красные огни, слышу громкий шум, — произнесла наконец Эсме. — Это школа?

— Не знаю, — сказала Люси.

Она знала только, что устала и все ее раздражает. Включаться в игру настроения не было.

— Похоже, школа, — продолжила Эсме. — Вокруг носятся люди, но ты одна.

Люси была к этому готова. «В толпе чувствуешь себя одинокой. Ты более робкая, чем кажется людям».

Взгляд мадам Эсме застыл. Изменилось выражение лица.

— Ты не одна. Он здесь, с тобой.

— Ладно.

Люси подумала, что они подходят к романтическому моменту воображаемого исполнения желаний.

— Он ждет тебя. И не только сейчас, он давно ждал тебя.

Эсме надолго замолчала, и Люси решила, что, возможно, на этом все закончится. Но вскоре Эсме заговорила снова, и на сей раз голос ее звучал более низко и энергично.

— Ты не захотела его выслушать.

— Прошу прощения? — вежливо произнесла Люси.

— Он пытался что-то рассказать тебе. Тогда он в тебе нуждался. Почему ты не стала его слушать?

— Кого слушать? — Люси откашлялась. — Я не совсем понимаю, о чем вы говорите.

— На танцах. Вечеринка. Я чувствую, что ты была испугана. Но все же…

Эсме с силой сжала ее руки.

Люси не особенно хотелось знать, о чем говорит Эсме. Та сама не понимает, о чем говорит. Она просто болтает. Мелет стандартную чепуху, стремясь подловить Люси на чем-нибудь.

— Тебе надо было послушать.

— Что именно?

Разве ясновидящая должна высказывать свое мнение?

— То, что он тебе говорил. — Голос Эсме зазвучал глубоко. Ее транс становился убедительным. Вероятно, она разогрелась. У Люси появилось садистское желание лягнуть ее под столом. — Потому что он тебя любил.

— Кто меня любил?

Ясновидящие никогда не называют имен. Они ждут, когда клиент сам их назовет.

— Дэниел, — молвила она.

Люси откинулась на стуле. У нее перехватило дыхание.

— Кто?

— Дэниел.

— Хорошо.

Люси выпрямилась, и стул под ней заскрипел. Что известно о ней этой женщине? Может, она каким-то образом знает их со школы? Или ее проинформировала Марни?

— Дэниел хотел, чтобы ты вспомнила. Он поцеловал тебя, и ты на миг вспомнила, так ведь? Но потом убежала.

Марни не могла бы ей этого рассказать. И никто не мог бы. Люси почувствовала, как на нее накатывает страх, а вслед за ним дурнота, пока рассудок судорожно искал разумного объяснения. Она не хотела ничего больше говорить, однако Эсме еще не завершила свой сеанс.

— Ты сказала, что постараешься. Когда ты была Констанцией, то обещала, что вспомнишь, но потом отказалась от своих слов. Не захотела даже попытаться.

Люси почувствовала, как у нее на глазах закипают слезы. Два года назад она постаралась выбросить тот вечер из головы. Накрепко его запечатала и спрятала. Кто мог об этом узнать?

— Он был одинок, ты знаешь. А ты — София, его большая любовь, говорила, что попытаешься.

— Что я должна попытаться вспомнить?

Люси с трудом узнала собственный голос: он был прозрачным, тонким и шипящим.

— Ты должна была попытаться вспомнить… его. — Эсме произнесла это громко и негодующе. — Должна была вспомнить, как любишь его. Он сказал, что вернется, и ты обещала, что вспомнишь его.

Голова Эсме дрожала, и, хотя она держала Люси за руки, у той возникло четкое ощущение, что тело женщины устремляется куда-то вовне.

— На войне. Ты ухаживала за ним. Он с трудом дышал. Ты понимала, что он умирает. Он не хотел покидать тебя, но ты сказала, что никогда не забудешь. Ты забыла, а он помнит. Он рассказал тебе, кто он такой. Он тебе доверял. Ты ведь знаешь, верно?

Люси невольно отпрянула. Она чувствовала, что попалась и ее порицают.

— Нет.

Эта женщина заманила Люси в ловушку.

— Ты знаешь, кто он такой. Ты ведь понимаешь.

— Не понимаю. Кто он?

— Ты ведь София, и ты была ему нужна.

— Кто такая София? Зачем вы постоянно говорите о ней?

То же самое делал и Дэниел. Ее это напугало тогда и пугает теперь.

— Я говорю о тебе.

— Нет, неправда. Я — Люси.

Однажды она видела фильм про девушку с расщеплением личности. Эсме говорила так, словно внутри Люси есть кто-то другой, кто слушает и даже отвечает, и мысль об этом привела ее в ужас.

— Сейчас ты Люси. Но прежде…

— Прежде чего?

— Если можешь, постарайся найти его.

— Как же мне его найти? Я только раз с ним разговаривала. Я его даже не знаю.

— Нет, знаешь. Не надо мне лгать.

Люси отдернула руки.

— Прекратите, пожалуйста.

Она начала смущенно всхлипывать, выдавая себя этим. С каких пор медиум отчитывает клиента? Надо успокоиться.

Эсме открыла глаза и посмотрела на Люси так, словно удивилась, увидев ее здесь. Потом заморгала. Они с Люси глядели друг на друга, как незнакомые люди.

— Тебе нужно разыскать его, потому что он тебя любит, — вновь возвращаясь на сцену, слабым голосом произнесла Эсме.

— Я о нем даже не думаю больше, — заявила Люси, питая слабую надежду, что Эсме захочет прийти к соглашению и забыть все, что сейчас произошло. Она понимала, что обе они оказались в странной ситуации. Люси еще предстояло с ней расплатиться.

Эсме смотрела на нее с явным упреком. Она не была похожа на женщину двадцати лет, с густо нанесенными зелеными тенями для век, жаждущую получить свой гонорар. Она напоминала старейшего на свете судью.

— Как ты можешь такое говорить?

Люси покачала головой. Как бы ей хотелось перестать плакать! И продолжать притворяться, будто ей не страшно и она не верит во всю эту чепуху.

— Не знаю, — откликнулась Люси.

Никея, Малая Азия, 552 год

Я рассказывал вам про девушку из деревни близ Лептиса в Северной Африке, встреченную в моей первой жизни. Моя вторая жизнь началась через тридцать один год в одной из частей Анатолии, как и первая. Знаете, жизни имеют тенденцию группироваться почти в одном и том же месте. Вторая жизнь внешне была ничем не примечательна, но для моего сознания оказалась необычайной. Она начиналась обыкновенно. Я еще не знал, кто я такой.

Но как только я достаточно вырос для того, чтобы думать, или для того, чтобы вспоминать мысли, я стал размышлять о девушке из хижины, крытой соломой. Я видел ее лицо в проеме двери. Позже я стал видеть пламя и тогда понял, что с ней случилось и что я наделал.

Каждый раз, закрывая глаза, я думал о ней. По ночам кричал, плакал во сне. Мне было, наверное, всего лишь два или три года, и я не мог еще осознать свою вину, свой стыд или то, насколько важно для меня ее лицо. Но каждый день я испытывал настоящий ужас, словно это происходило со мной.

В той жизни у меня была добрая мать, но даже она устала от меня. Я жил в ином мире и не мог отказаться от него.

Память, которая у меня есть, исключительна, однако ее толикой обладают многие люди. Когда-то в Саксонии я знавал мальчика, жившего по соседству. Однажды, когда он, Карл, был совсем маленьким, к нам зашла его мать и увидела мой нож, мое сокровище. В то время мне было лет десять или одиннадцать, а ему не более трех. Этот малыш еще почти не говорил, но пошел за мной в сад, отчаянно пытаясь рассказать мне, как его три раза пырнул ножом в ребра какой-то вор, разбойник, заговоривший с ним по дороге в Силезию. Увидев мое замешательство, он изо всех сил старался мне все объяснить.

— Не сейчас — прежде, когда я был взрослым, — повторял он, поднимая руки, чтобы привлечь мое внимание. — Когда я был большим.

Задрав рубашку, он втянул живот и показал мне родимое пятно с неровными краями поперек грудной клетки. Нечего и говорить, что все это меня удивило и потрясло, и я принялся подробно расспрашивать его. Я подумал, что нашел родственную душу. Когда за ним пришла мать, она заметила его оживление и устало спросила у меня:

— Он рассказывал тебе про вора на дороге?

Вскоре я уехал. Началось мое обучение у кузнеца, живущего в нескольких милях от города. Я не видел Карла пять лет, но сотни раз вспоминал о нем. Когда я наконец с ним увиделся, то сразу спросил о том ножевом ранении. На лице его отразилась заинтересованность, но лишь слабый отблеск воспоминания.

— Вор на пути в Силезию, — напомнил я. — Шрам у тебя на груди.

На сей раз я, а не он, отчаянно пытался его убедить.

Взглянув на меня, он покачал головой.

— Я действительно тебе это рассказывал? — воскликнул он и убежал играть с товарищами.

С тех пор я знаю, что для маленьких детей не так уж необычно помнить что-то из их прошлых жизней, в особенности если они в последний раз перенесли насильственную смерть. Или, вероятно, насилие обостряет у них потребность в общении. Обычно, едва научившись говорить, они начинают озвучивать свои старые воспоминания и пару лет продолжают их всем навязывать. Со временем они обычно забывают о своей смерти, а их родители либо волнуются, либо им это просто надоедает. Воспоминания тускнеют, и дети отбрасывают их в сторону. Возникают новые переживания. К сознательному возрасту все, за исключением лишь немногих, забывают об этих воспоминаниях и двигаются вперед.

Все это достаточно широко подтверждается документами, и я стал знакомиться с исследованиями. Есть ученые, собравшие материалы тысяч интервью и конкретных случаев на данную тему. Естественно, многие из них неохотно объясняют, что же это означает в действительности, и кто станет их винить? Я лучше всех знаю, насколько бесполезно пытаться заставить поверить рационально мыслящих людей.

Мой случай отличается от прочих. В моем случае память по мере моего взросления укреплялась и наполнялась. Чем более разумным я становился, тем больше я мог вспомнить — мелочи и значительные события, имена, места, пейзажи и запахи. Выходило так, словно моя смерть являлась долгим сном, и, когда я пробуждался и перенастраивался, все возвращалось. Мне не представлялось, что эти вещи происходили с кем-то другим. В моих воспоминаниях они случались именно со мной. Я помнил сказанные мной слова и испытанные чувства. Я помнил себя самого.

К десяти годам я знал, что не такой, как все, но перестал об этом говорить. Понимал, что уже жил прежде. Не имело смысла убеждать посторонних в том, что это правда. Больше всего мне было жаль, что другие люди не обладают такой памятью, как я. Мне интересно было узнать, были ли у них прошлые жизни, которые можно вспоминать, или только я один могу возвращаться. Я спрашивал себя, не ошибка ли я в планах Господа, которая будет исправлена в конце моей жизни.

Мне кажется, я до сих пор ощущаю себя ошибкой. И по-прежнему жду, когда ее исправят.

Каждая жизнь начинается более или менее одинаково. Поначалу младенческое сознание, как расплывшееся темное пятно, но потом, рано или поздно, я начинаю видеть ее лицо в дверном проеме. Оно вырисовывается все четче, а затем я вижу пламя. Стараюсь не расстраиваться сильно. Я знаю, что произойдет дальше, и думаю: «Вот я здесь снова». Каждую жизнь я начинаю с нее, моего первородного греха. Я узнаю себя через нее.

Шарлоттесвилл, Виргиния, 2006 год

— Что с тобой творится? — шепотом спросила Марни по пути от трейлера.

— Ничего.

Люси опустила голову. Она плотно закрыла за собой дверь, убедившись, что защелка сработала, вздохнула. Джеки и Суми уже стояли у машины.

— Неужели действительно так плохо? Почему бы тебе не рассказать, что она говорила?

— Ничего особенного. Много всякой чепухи.

Лгать Марни было трудно и совсем невозможно, поэтому она не поднимала головы.

Небо уже потемнело, но свет, идущий из окна трейлера, освещал розы. Там были пластиковые розы, пропущенные через неопрятные белые шпалеры. Рассматривая их, Люси заметила, что есть также и настоящие, красивые китайские розы, которые в поисках солнечного света и пространства протискиваются между пластиковыми.

— Какого рода чепуха? Ты расстроилась?

Марни ей докучала неспроста. Она хорошо знала Люси и чувствовала ее неподдельную тревогу. Из-за этого оттолкнуть ее было сложнее, но тем более необходимо.

— Итак, оказалось, что я люблю воду, — сообщила Джеки. — К тому же я — мой лучший советчик.

— Эй, это я — мой лучший советчик! — воскликнула Суми.

Марни пыталась что-то вспомнить.

— Кажется, я тоже могу быть своим лучшим советчиком.

— И это стоит двадцати долларов? — усмехнулась Джеки.

— Может, и нет, но глубоко ли запрятана твоя энергия? — спросила Суми.

Джеки рассмеялась.

— О господи! Моя энергия действительно глубоко запрятана. Каковы шансы?

Марни пристально смотрела на нее, и Люси догадалась, что было бы вполне уместно засмеяться. Или по крайней мере улыбнуться, что она и попыталась сделать.

— Ты не против сесть за руль? — обратилась она к Марни.

— Нет.

Марни забрала у нее ключи. Она соглашалась позволить ей на время спрятаться.

Люси села на переднее пассажирское сиденье и, пока они ехали, прижимала горячую голову к прохладному стеклу.

— Люси, а ты — лучший советчик для себя самой? — спросила Суми, заметив, что подруга не участвует в разговоре.

— Нет, — с трудом поднимая голову, ответила та.

После того как они вернулись, Люси выскользнула из Уайберн-Хауса и направилась бродить по темному студенческому городку. Большая часть народа была на вечеринках или занималась уборкой комнат. Некоторые студенты уже уехали. Немногие, возможно, доделывали курсовые работы. Она прошла по Джефферсон-авеню в сторону парка. Потом пересекла лужайку, вошла в свой самый любимый сад и взобралась на извивающуюся стену, сооруженную ее давней пассией Томасом Джефферсоном. Она жаждала дуновения ветерка или нескольких капель дождя. Что-нибудь, что взбодрило бы ее.

Потянувшись, Люси улеглась на верхнюю часть стены и свернулась калачиком. Ее одолевала усталость, но она боялась уснуть. Дэниел умел находить ее в снах, и она почти не сомневалась, что этой ночью он постарается нарушить ее покой.

«Никаких снов сегодня», — наставляла она себя. Это удивительно хорошо ей помогало. С девятилетнего возраста, когда однажды ее сильно напугало шоу с акулами, Люси приказывала себе не видеть ночных кошмаров, и это помогало. Начиная лет с шестнадцати, когда она писала в конце семестра работу по «Джейн Эйр», она просила для себя сны, которые показали бы ей какие-нибудь идеи или понимание вещей. Иногда это срабатывало.

Снова София. Война. Госпиталь, где она за ним ухаживала. Глубоко в ней запрятаны были какие-то обрывки ассоциаций, не связанные с ее переживаниями, разговорами или памятью. То, что они могли существовать вне ее, тоже казалось неправильным.

Не сошла ли она с ума? Может, она все выдумала? Трем другим девушкам мадам Эсме говорила совершенно тривиальные вещи. А не говорила ли она банальности и Люси тоже, и та превратила их в нечто фантастическое? Подвергая сомнению собственное здравомыслие, Люси вынуждена была спросить себя: существует ли Дэниел в действительности? Или он — романтическая выдумка девушки, истосковавшейся по красивому незнакомцу?

Если вы обеспокоены тем, что могли сойти с ума, не означает ли это, что вы не помешались? Или помешались не окончательно? Люси примирилась с мыслью, что помешалась не окончательно.

Позже в общежитии Люси приняла душ. Иногда это здорово помогает.

— Поговоришь со мной? — спросила Марни, когда Люси, закутанная в полотенце, взгромоздилась на кровать.

— Попытаюсь.

Люси снимала с ногтей оранжевый лак. Если у вас на ногтях два или три слоя лака, то снимать его одно удовольствие, но у Люси был один тонкий слой, и она долго ковыряла и скребла ногти.

— Дэниел — реально существующий человек? — спросила Люси.

— Дэниел? Твое старое увлечение?

— Да.

— Конечно, да.

— Ты ведь помнишь его?

— Я скорее помню твои разговоры о нем.

— Ты когда-нибудь интересовалась тем, что с ним случилось?

— Не особенно. Припоминаю какие-то странные слухи. Но меня очень интересовало, что же случилось с тобой на выпускном вечере и почему ты перестала о нем упоминать.

Люси кивнула. Потом оглядела комнату. Хотя комната немного отличалась от прошлогодней, но в основном была такой же. Корпусная сосновая мебель, те же покрывала и подушки, затертый ворсистый коврик, кружки на столах и стульях, и повсюду беспорядок. Другие книги, но на тех же самых местах. На половине Марни те же атрибуты «Пинк Флойд», а на половине Люси — та же пара глиняных поделок из средней школы, террариум Пилорамы и фотографии в рамках. На одной они с Даной, маленькие, перед Боут-Понд в Нью-Йорке, а на другой — их родители в черном и белом стоят перед ротондой в день свадьбы.

— После этого ты переключилась на Томаса Джефферсона, — вспомнила Марни. — И, несмотря на то что его давно нет в живых, он, по сути дела, дал тебе взамен гораздо больше.

Люси не стала спорить.

— Я думала, может, ты наконец отказалась от Дэниела и решила идти дальше, но теперь я вдруг поняла, что история еще не закончена.

Люси покачала головой.

— В тот вечер я виделась с ним. Разговаривала.

— Разговаривала с ним? — Марни с сомнением посмотрела на подругу. — Вы обменивались словами? Больше, чем двумя? Он произносил слова?

— Да. Много слов. В основном говорил он.

— Неужели? — Марни села на кровати, скрестив ноги и положив подушку себе на колени. Ее усталость как рукой сняло. — Что он говорил?

У Люси не было сил распутывать этот клубок и рассказывать все как есть. Но она испытывала потребность немного поговорить об этом.

— Можешь мне кое-что пообещать?

— Не знаю, — честно призналась Марни.

— Давай постараемся не вспоминать потом об этом.

— Хорошо.

Люси вздохнула.

— Он меня поцеловал.

— Шутишь!

— Нет. Я сама не могу в это поверить. — Она приложила ладонь ко лбу. — Иногда я думаю об этом и спрашиваю себя, верно ли я все запомнила.

— Ты никак не можешь об этом забыть, правда?

— Да, да. Тот вечер был таким странным. У меня возникло ощущение, будто я схожу с ума. Он говорил, что я должна вспомнить. И постоянно называл меня Софией.

— Наверное, не знал, кто ты такая. Он был пьян?

— Ну, немного. Я тоже была чуть-чуть пьяна. И я все время задавала себе этот вопрос: знает ли он, кто я такая? Но чувствовала, что знает. Он знает меня лучше меня самой.

— Что ты имеешь в виду?

— Все это казалось мне знакомым. Некоторые вещи, о которых он мне говорил, прежде уже приходили мне на ум. Или они мне снились.

— Люси, не могу поверить, что ты не рассказывала мне об этом раньше.

Она покачала головой.

— Это меня по-настоящему напугало. Я не хотела об этом думать, а если бы я рассказала тебе, то это как бы стало реальностью. В то лето у меня возникали приступы панического страха. Помнишь?

Марни кивнула.

— Все-таки я жалею, что ты мне не рассказала.

— Я знала, ты считаешь, что я теряю с ним время. Начнем с того, что я вела себя неразумно. Допустим. Но это было уж слишком. Мне казалось, мои фантазии полностью завладеют мной и лопнет голова. Я по-прежнему спрашиваю себя, не случилось ли этого. Вот такие удивительные дела. Либо он не в себе, либо я.

— Голосую за него.

— Знаю. — Люси откинулась назад. Марни любила помучить ее, но умела также быть мягкой. Люси потерлась затылком о стену, понимая, что клубок запутывается еще больше. — И потом, эта мадам Эсме сегодня вечером. Мне правда хотелось, чтобы она оказалась мошенницей.

— А мне совсем не хотелось.

— Может, наша энергия глубоко спрятана — в этом все дело. Но она говорила мне и другую чепуху.

— Какую?

У Марни было мягкое выражение лица. Люси знала, что подруга не станет на нее давить.

— Опять это имя. София. Она говорила про Дэниела и про тот вечер, словно осуждая меня за то, что я не слушала его и не пыталась вникнуть в его слова.

— Откуда ты знаешь, что она говорила про Дэниела?

— Эсме так сказала.

— Назвала его имя?

В глазах Марни мелькнула тревога. Люси кивнула.

— Они обычно этого не делают. Как ты считаешь, могла она его знать? — спросила Марни.

Люси покачала головой.

— Вероятно.

— Это было бы странным совпадением, но может все объяснить.

— Было и еще кое-что.

— Что именно?

— Она говорила о Дэниеле вещи, известные мне. Видения, которые у меня возникали, или сны, которые мне давно снятся. Как, например, то, что он не мог дышать. Мне представлялась одна картина, когда я склоняюсь над ним, зная, что он умирает. Я никогда не рассказывала об этом Дэниелу.

Марни кивнула. Это было их место, когда они, сидя каждая на своей кровати и скрестив ноги, оказывались лицом к лицу в этой тесной комнатушке, вместе управляя своим миром.

— Она считает, что я должна его разыскать.

— Дэниела? Зачем?

— Потому что… он меня любит.

— Она так сказала? Господи, эта женщина продала мне глубоко запрятанную энергию, а тебе — сильнодействующий наркотик.

— Полагаешь, мне не следует этого делать?

— Пытаться найти Дэниела? — Марни вздохнула и принялась мять подушку. — А ты хочешь?

— Не знаю.

— У тебя несчастный вид.

Люси кивнула.

— Можно сделать одно из двух.

Люси боялась, что скажет что-нибудь лишнее, и обрадовалась, что подруга взяла инициативу на себя.

— Можешь попытаться найти Дэниела и посмотреть, что получится. Или запрятать эту головоломку обратно в шкатулку и постараться о ней забыть.

Люси не стала долго раздумывать.

— Мне бы хотелось об этом забыть.

Константинополь, 584 год

Моя третья жизнь началась и закончилась в великом городе Константинополе, и хотя она была бедной, горькой и короткой, однако отличалась одной важной деталью — я узнал в ней из прошлой жизни кого-то, помимо себя самого. И, разумеется, это была девушка из Северной Африки.

Прежде многие люди представлялись мне знакомыми. Я начал думать, что, вероятно, возвращаюсь не я один. Казалось, что некоторых я знал раньше. Брат намного младше меня, вызывая щемящее чувство, напоминал мне об умершем соседе. Но я еще не научился тогда распознавать душу или даже понимать, получится у меня это или нет.

Мне было одиннадцать лет, и я стоял за овощным прилавком на рынке близ Босфора. Тогда я был беден. Вряд ли в той жизни я хоть раз надел обувь. За несколько прилавков от моего началась какая-то суматоха. Я увидел процессию мускулистых слуг, несущих нечто вроде паланкина. Мне стало любопытно, и я двинулся за ними. Понимал, что, если подойду близко, меня прихлопнут, как таракана, а мне так хотелось посмотреть.

Порывистый ветер раздувал тонкие занавески паланкина. При каждом порыве я видел колено, или руку, или богатую ткань рукава. Я догадался, что это женщина. Решил, что она принцесса. Для меня это была высшая степень отличия.

Слуги повернули за угол. Занавеска заколыхалась, и я увидел пальцы, а потом показалось лицо. Я мгновенно сообразил, кто она. Наверное, тяжело задышал или произвел какой-то шум, потому что она взглянула на меня. Я увидел этот поворот шеи, круглые темные глаза, пристально смотрящие на меня. Лицо не было в точности таким, как я запомнил, но девушка была та самая. Теперь она казалась старше меня.

Не могу объяснить, как я понял, что это она. За прошедшие с тех пор годы я очень хорошо научился распознавать души, переходящие из одной жизни в следующую. Мне самому это кажется непостижимым, и трудно бывает объяснить, как я это делаю. Но не я один могу это делать. К примеру, компьютер почти невозможно запрограммировать на то, чтобы он распознал в старике молодого человека. Однако мы на это способны. И животные тоже.

Что же мы распознаем? Душа — загадочная субстанция. Для меня она не менее загадочна, хотя за многие годы я видел, как моя собственная душа и души других людей преломляются через сотни тел.

Со своим необычным опытом могу сказать одно: до чего же сильно проявляется наша душа в лице и теле. Сядьте как-нибудь в поезд и посмотрите на людей вокруг. Выберите лицо какого-нибудь человека и внимательно вглядитесь в него. Лучше даже, если это будет старый, незнакомый вам человек. Спросите себя, что же вы знаете о нем, и если будете открыты для информации, то обнаружите, что знаете много. Естественно, мы оберегаем себя от бросающихся в глаза особенностей незнакомых людей, так что будьте начеку. Начав смотреть по-настоящему внимательно, вы можете испытать раздражение и неловкость. Одна из премудростей жизни — упрощение, поэтому, когда ослабляете защиту, начинают докучать сложности. Вам встретятся определенные редкие люди — целители, поэты или люди, работающие с животными, которые проживают свою жизнь в таком состоянии. Я восхищаюсь ими и сочувствую им, но я больше не похож на них. В своей жизни я многое упрощал.

Глядя на лицо незнакомца, вы сумеете достаточно точно угадать его возраст, происхождение и социальный статус. Если вы будете продолжать смотреть и позволите себе видеть, то начнут проявляться нюансы. Сомнения, компромиссы, разочарования — маленькие и большие — обычно проявляются вокруг глаз, однако общих правил не существует. Надежды обычно таятся вблизи рта, но также горечь и упорство. Вокруг бровей легко различить чувство юмора, но также и самообман. Прибавьте к вашим наблюдениям посадку головы, разворот плеч, осанку, и вы узнаете намного больше.

Так накапливаются свойства души, которые потом выражаются в каждой последующей жизни. Когда человек действительно стареет, душа в его теле настолько изнашивается, что она, вероятно, выглядит в точности так, как если бы достигла этого возраста в одной из прошлых жизней. Ей едва ли следовало бы иметь дело с новым телом. Но это не означает, что со временем души не изменяются и не эволюционируют. Наоборот.

Первый раз увидеть знакомую личность в новом теле — странное и в чем-то навязчивое ощущение, но к этому привыкаешь. Начинаешь узнавать характерные места, где душа заявляет о себе: глаза, руки, подбородок, голос. Пафос в том, какую долю себя самого предлагаешь прохожему, проявившему к тебе интерес.

Увидев ту женщину на рынке в Босфоре, я не задумываясь устремился к ней. Вцепился грязными руками в занавески и не отпускал их, пока бежал рядом.

— Я… я… я был… ты была… я хочу. — Я никак не мог выразить свои мысли. — Ты помнишь меня?

Я совсем по-детски не мог отделить свои переживания от ее.

Не знаю, зачем я это сказал. Подумай я немного, я не захотел бы, чтобы она меня вспомнила.

Сомневаюсь, что она меня поняла. Не могу даже вспомнить, на каком языке я говорил. Не прошло и нескольких мгновений, как меня схватил один из здоровенных слуг. Я был худым и щуплым, и он приподнял меня и швырнул на землю. Потом, приблизившись, дважды пнул ногой в ребра.

— Прекрати! — рывком раздвинув занавески, выкрикнула она.

Он уже занес ногу и еще раз двинул меня по лицу.

— Это жена мирового судьи, наглый мальчишка, — пробурчал он.

К удивлению слуг, она сошла с паланкина. Вокруг нас начали собираться люди.

— Он всего лишь ребенок! — воскликнула она. — Не смейте его трогать.

Она говорила на изысканном греческом.

— Прости меня, — произнес я тоже по-гречески.

Наклонившись, она погладила меня по щеке. Я чувствовал, как у меня из носа идет кровь. Я многим был ей обязан, а ей досталось от встречи со мной лишь отвращение, но она проявила ко мне доброту. Я робко размышлял о том, как бы мне сделать для нее что-нибудь хорошее.

— Прости, — промолвил я на старом арамейском.

Не знаю, вызвало ли в ней это какие-либо воспоминания. Вид у нее был печальный.

— Мне жаль тебя, — сказала она, поднимаясь. — Отведи его домой к матери, — приказала она служанке и скрылась за занавесками.

В то время у меня не было ни дома, ни матери, так что я сбежал от служанки, не дожидаясь, пока она меня прибьет.

Каждый день в течение года, в надежде снова увидеть ее, я ждал у того самого прилавка. Тщательно продумывал планы того, что буду делать, увидев ее. Я даже записывал слова, которые скажу ей, если смогу приблизиться. В палатке со специями я устроился грузчиком и покупал ей на заработанные деньги небольшие подарки: апельсины, соты с медом. Но я никогда больше ее не увидел. Прежде чем мне представился случай, я умер от холеры.

С момента той встречи, оглядываясь назад, я могу проследить начало нескольких несчастливых мотивов, длящихся столетия. Несовпадение наших жизней во времени. То, что она была чьей-то женой. То, что забыла меня.

Несмотря на то что меня тогда побили, встреча с ней стала лучшим моментом моей жизни. Честно говоря, я был сбит с толку и искал для себя образец поведения. Будь она всего лишь идеей, эта идея служила утешением. Она вернулась. Вопреки тому, что я с ней сделал, она снова жила. Была красивой. Процветала. Я вновь мог ее видеть. Не в том смысле, что видел бы ее часто, но, по крайней мере, мог случайно встретить. Именно тогда я осознал возрождающую силу жизни.

Я уцепился за мысль, что в моей вновь и вновь возобновляющейся жизни и странной памяти есть особый смысл. Полагал, это даст мне шанс праведно отмыть мой грех. Как же мало я знал о предстоящем мне долгом и тяжелом пути!

Иногда люди говорят о значимости первого впечатления, и, поверьте мне, это справедливо. Ваш жизненный путь может мгновенно измениться. И не только путь одной вашей жизни, но пути всех ваших жизней, путь вашей души. Вспомните вы или нет. Это заставляет хорошо подумать, прежде чем сделать.

Что, если бы я не сжег ее дом? Сколько раз я размышлял над этим! Что, если бы я осознал безумие того, что мы совершали, и положил бы этому конец? Или если бы приложил все усилия для спасения ее и остальных жителей деревни? Меня убили бы, но что из того? Так или иначе, я был убит несколькими годами позже и ничего этим не достиг.

Если бы, вместо того чтобы убивать, я спас ее, мы могли бы легко и в согласии раз за разом возвращаться в мир. Я не намерен внушать вам мысль, что существуют простые формулы. Но встречаются родственные души. Определенные души навечно объединяются в пары, как гуси или омары. Я несколько раз был тому свидетелем. Но это могут совершить две сильные воли, и моя воля являлась одной из них. Моего желания отыскать ее было недостаточно. Надо было, чтобы она тоже захотела найти меня, а у нее имелись причины держаться от меня подальше.

Смерть — непостижимое событие, но я кое-что узнал о ней. Состояние моего сознания после смерти или до рождения не похоже на обычное состояние пробуждения и жизни, но с тех пор у меня сохраняются ощущения и воспоминания. Мне трудно оценить, сколько времени занимают эти смутные переходные периоды. Один месяц или десять? Или, может, девять?

Будучи, по сути дела, хранителем долгой удивительной памяти, а также одним из немногих людей на земле, кто мог бы поведать о потустороннем мире, я чувствовал себя обязанным отслеживать ход событий, пытаясь лучше их осознать. Не представляю, кто станет бенефициарием моего длительного исследования или будет ли от него вообще какая-то польза. Как сказал бы мой старый друг Бен, регистрация — не то же самое, что свершение, воспоминание — не то же, что жизнь, но чем старше я становлюсь, тем яснее понимаю, что это лучшее из того немногого, что я могу предложить.

Могу рассказать вам о том, что чувствуешь после смерти, оказавшись в сообществе душ. Когда понимаешь, что тебя уже нет в живых, но ощущаешь вокруг себя другие существа. Это сильно успокаивает. С тобой оказываются люди, которых ты мог знать, а они знают и любят тебя. Ты не разговариваешь с ними и не общаешься явно, но понимаешь: ты не один и они поддержат тебя.

Мне знакомо также чувство, когда, умерев, попадаешь в пустоту. Все мы умираем в одиночестве, но это нечто иное. Ты постигаешь небытие. Возникает ощущение блуждания, оно продолжается очень долго. Ловишь себя на том, что страстно желаешь присутствия другого существа.

В этом есть своя закономерность. Смерть — отражение твоей жизни. Если при жизни у тебя были сильные искренние привязанности, ты примкнешь к своему сообществу душ. Вероятно, ты быстро вернешься к жизни среди родных людей. Твои жизни будут группироваться по географическому или этническому принципу. Попав в новое место, ты часто будешь мигрировать среди дорогих существ. Если твое сообщество этнически разнородно, ты, скорее всего, поменяешь расу, а если однородно, то, пожалуй, нет.

Будучи равнодушным мизантропом, эгоистичным или жестоким, ты окажешься одиноким и в жизни, и в смерти. После смерти ты перейдешь в небытие и вернешься в сообщество незнакомых людей, а подчас и врагов. И пока у тебя не лопнет терпение, ты будешь оставаться в одиночестве и в разладе с собой. Чтобы отыскать любое сообщество, в особенности желаемое, потребуется много времени и масса усилий. Как мне кажется, эти усилия нужны для искупления и оправдания. Ты вернешься, но пройдет какое-то время. Пока не создашь для себя нечто вроде семьи, будешь оставаться среди незнакомых людей. Пока сам не захочешь, ничего не произойдет.

Не знаю, есть ли рай и ад, и мне не довелось пока встретиться с Господом. Но сам замысел достоин восхищения.

Наша воля действенна в пространстве между жизнями. Полагаю, в смерти мы настраиваемся на высочайшую частоту воли. В жизни эти звуки почти не слышны, потому что они тонут в шуме бытия, подразумевающем наше особое место в мире и кратковременные потребности нашего тела. В смерти мы на какой-то период освобождаемся от цепкой хватки времени. Программа наша стерта, мы не делаем больше ставок, поэтому воля не отягощена грузом предрассудков. На каком-то уровне нашей высочайшей воли выражается желание отдать долги и достичь гармонии. И хотя эта гармония вполне целительна для души, она не обязательно принесет успокоение или удовольствие живому телу.

Разумеется, наша воля имеет свои границы — к примеру, волеизъявление других людей. Вот поэтому, если бы я просто с самого начала любил Софию и нашел способ внушить ей любовь, моя история была бы намного короче и радостнее. Я не стал бы тратить более тысячи лет на то, чтобы ждать ее, искать, пытаться удержать рядом столько времени, сколько понадобилось бы на преодоление нашей первой встречи.

Одна составляющая моего наказания заключалась в том, что я больше не встречал ее следующие двести лет. Но когда встреча произошла, она определила ход моей жизни до конца дней.

Хоупвуд, Виргиния, 2006 год

Находясь на заднем дворе своего дома, Люси никак не могла отделаться от запаха свежесрезанной травы. Было около семи часов вечера, жара не спадала, и Люси сидела, опустив ступни в тазик с холодной водой.

Теперь, повзрослев и недавно расставшись с чудесами сада Джефферсона в кампусе, она понимала, что в этом дворе нет ничего удивительного. Но когда она была маленькой, здесь было ее любимое место. Она помнила, что любила ковыряться в траве, делая лужицы с помощью водяного шланга. Как и при работе с глиной, ей очень нравилось пачкать руки. Удовольствие от прикосновений и еще один ее маленький мятеж.

В пятом классе Люси сделала огород и выращивала огурцы, однако после седьмого класса, когда она проводила июль на Виргиния-Бич с семьей Марни, до огурцов добрались кролики и олени.

В девятом классе она посадила малину. Ее мама жаловалась, что Люси собирает мерзкий компост и весь задний двор зарос кустами малины. И верно — Люси с удовольствием удобряла посадки, но не любила обрезать кусты. Однако в конце лета и осенью у них была свежая сладкая малина, не говоря о малиновом джеме, малиновом сиропе и замороженной малине.

— В супермаркете платишь четыре доллара за каких-то несчастных полпинты ягод, и по сравнению с нашими у них и вкуса-то никакого нет, — с гордостью признавала ее мать.

Первым опытом Люси в ландшафтном дизайне стал их бассейн. Ей тогда исполнилось шестнадцать лет. Соседи справа и слева от них соорудили бассейны, и ее отец объявил, что и они обзаведутся бассейном. Люси сделала в своем альбоме сотни его набросков. Ей не хотелось бассейн как у соседей — большой прямоугольник с яркой бирюзовой водой. Она придумала маленький бассейн, по форме и цвету напоминающий пруд, с естественным берегом, поросшим травой и цветами, которые подступали бы прямо к воде. Пока не заглянешь под край, никакого бетона не увидишь. Люси старалась найти материалы, которые им могли бы понадобиться, изучала вопросы дренажа, прикинула цены и составила заказ.

Но время для бассейна так и не наступило. Она год за годом надоедала отцу, демонстрируя ему новые усовершенствованные эскизы, пока однажды вечером не увидела, как он выписывает чеки на столе в гостиной, и не поняла, что он по-прежнему оплачивает больничные счета Даны. После этого Люси больше не говорила с ним на эту тему. Так или иначе, успокаивала она себя, построенный бассейн никогда не получился бы таким хорошим, как тот, что она придумала.

В то лето Люси горела желанием после занятий попасть домой, в свою комнату, к своей малине и неприхотливому заднему двору. С конца семестра она ощущала беспокойство, спала плохо и мало, просыпаясь от кошмаров. Объяснила матери, что это последствие экзаменов. В ее снах происходили погони, пожары, драки, кораблекрушения. Часто снилось, как нелепая мадам Эсме превращается в Дану. И почти в каждом сне присутствовал Дэниел — Люси видела его или чувствовала. После этих снов ее тело ныло от напряжения.

Она надеялась, что домашняя жизнь успокоит ее, как это обычно бывало. И думала, что если поменяет ритм ночи и дня, то сны прекратятся. И вот она дома, экзамены закончены, мадам Эсме далеко, но сны продолжаются. Не получалось оставить свои мысли в колледже. В этом была вся проблема. Если бы получилось, можно было бы наслаждаться счастливыми летними каникулами.

Люси услышала, как открывается сетчатая дверь, и повернулась к маме. На той был розовый костюм.

— Показывала дом? — спросила Люси.

— У меня выставлен дом на Медоу.

Люси заметила круги пота на розовом льняном жакете матери.

— Как все прошло?

— Я выставила еду и цветы и сама разгребла эту свалку. Пришли четверо брокеров — и ни следа покупателя. Эти хищники имели наглость слопать мои закуски.

Драматический тон матери едва не заставил Люси рассмеяться, но она сдержалась.

— Жаль, что так вышло.

Ее матери претило работать риелтором. Она говорила, что предпочла бы продавать нижнее белье в магазине «Секреты Виктории», но отец считал это неподобающим для выпускницы Суит-Брайар-колледжа. У Люси всегда было ощущение, что мать не в состоянии восстать против своего природного ханжества, так что за нее это сделали дочери.

— Ну что? — Она оглядела платье дочери. — Собираешься в гости?

— Кайл Фармер устраивает вечеринку.

— Кайл из хора?

— Да, та самая.

— Здорово. Я рада, что ты повидаешь своих старых друзей.

Мать с энтузиазмом относилась к обычным социальным контактам, и Люси корила себя за то, что у нее их мало и она даже не пытается сделать вид, что их много. Она думала, что, вероятно, ей следовало остаться в Шарлоттесвилле с Марни на все лето и таким образом поддержать в матери ее искренний порыв. Люси, как правило, избегала приходить на вечера встречи с выпускниками школы, атмосфера которых наводила тоску своей неоправданной ностальгией. Эти вечера ничем не отличались от подобных мероприятий, но казались какими-то преждевременными, потому что никто из выпускников еще никуда не уехал и ничего не совершил. Но на сей раз у Люси был мотив. На вечер собирался прийти Брэндон Крист, которого с натяжкой можно было назвать другом Дэниела по школе, поскольку иных друзей у того не было.

— Можно взять твою машину? — спросила Люси.

Мать кивнула, но на ее лице отразилось недовольство.

— Надо бы, чтобы ты летом помогла с оплатой за газ.

— Я заправлю баллоны. Сегодня я подала два заявления.

— Умница.

Ее маме всегда хотелось быть довольной. Она не желала осложнять жизнь Люси. Сама она так намаялась с Даной, что недостатки Люси казались ей почти достоинствами.

Пергам, Малая Азия, 754 год

Забегаю вперед, чтобы рассказать об одной из самых важных своих жизней, седьмой по счету, которая началась в Пергаме, что в Малой Азии, приблизительно в 754 году по новому летоисчислению. Возможно, вы слышали о Пергаме. Когда-то это был великий город, но ко времени моего рождения пора его расцвета миновала. Это было одно из прелестнейших мест среди тех, где мне довелось расти.

Пергам прославился как эллинистический город с колоссальным величественным акрополем и огромным амфитеатром, вмещающим десять тысяч зрителей. Во втором веке до нашей эры этот город легко превратился в римский, когда жители без сопротивления отдали себя под власть империи. В нем находилась одна из крупнейших библиотек Древнего мира, насчитывающая свыше двухсот тысяч книг. После того как один из Птолемеев прекратил экспорт папируса из Египта, здесь изобрели пергамент. Если вы знаете историю Древнего мира, то вспомните, что именно эту библиотеку Марк Антоний подарил Клеопатре в качестве свадебного подарка.

В период моего детства немногие прекрасные сооружения оставались нетронутыми, другие обрушились, а большая часть храмов была разрушена или преобразована в христианские церкви. А вот рынок сохранился в почти неизменном виде.

Когда я жил там, прямо с порога дома видно было Эгейское море. В наше время город возвышается над долиной, на пятнадцать миль удаленной от моря. Я вернулся туда несколько жизней назад, когда там начинали раскопки немецкие археологи, и снова увидел развалины старого города. Я узнавал колонны и каменные блоки под ногами. Раньше я уже прикасался к ним. Они казались мне ближе большинства человеческих существ. Пока мир вокруг нас менял свои очертания, мы замерли на месте.

Теперь я редко испытываю ностальгические чувства. Слишком многое оставил позади. Я знаю, что легче всего принять постепенные перемены, а огромные скачки и потери способны сокрушить человека. Из моей памяти давно уже стерся мой дом, следы моей жизни, воспоминания о семье. Но не это меня огорчало, а вид древнего города, когда-то могущественного, стоявшего на морских торговых путях, а ныне втиснутого в отдаленную засушливую местность.

А тогда я, мальчишка из восьмого столетия, сокрушался о том, каким разрушительным выглядит настоящее и насколько хрупко прошлое. Настоящее быстро проходит, можете вы сказать, и так оно и есть, но оно уходит, сметая все на своем пути.

Я часто сидел у какого-нибудь полуразрушенного алтаря с видом на море и пытался вообразить, каким был наш город до упадка. Хотелось думать, что история — путь прогресса, но, глядя на то, что осталось от Пергама, и размышляя о возможных путях в будущем, я понимал, что это не так.

Первым важным событием той моей жизни стало появление моего старшего брата из моей первой жизни в Антиохии, который вновь вернулся к роли старшего брата. Такого рода события, когда члены семьи переходят из одной жизни в другую, время от времени происходят. Держаться людям вместе на протяжении нескольких жизней обычно помогает преданность, однако исконное стремление души обрести гармонию и решимость может заставить человека противостоять перенесенным страданиям. Я узнал старшего брата с чувством неловкости, сохранившимся с юности. Меня терзала любая ассоциация с горящей деревней в Северной Африке, и к этому добавилась неприязнь, давно возникшая между мной и братом, когда я признался командиру — а позже священнику, — что мы совершили набег не на ту деревню. Мной двигало неотвязное чувство вины, а не враждебность или мстительность, но брат понял это по-своему. С первого момента узнавания, когда мне было не более двух-трех лет, я сообразил, что нужно избегать его.

Теперь его звали Иоаким, и он, храня верность своему раннему увлечению стать сторонником иконоборчества при императоре Константине, в возрасте семнадцати лет ушел из дома, оставив семью в Пергаме. Его миссия заключалась в уничтожении религиозного искусства, нападении на монастыри и унижении монахов. Нет никакого секрета в том, как уничтожались прекрасные старинные произведения искусства.

В то время меня звали Киросом. Я стремился, чтобы в каждой жизни у меня было новое имя. Позже я стал отзываться на имя, данное мне родителями, но сам себя называл старым именем. Это сбивало с толку больше, чем можно представить. Даже в течение одной жизни в одном теле довольно сложно сохранить свою индивидуальность. Вообразите себе десятки жизней и десятки тел в десятках мест и десятках семей, и это далее усложняется десятками смертей в промежутке. Без моего имени моя история — не более чем внушительный клубок случайных воспоминаний.

Иногда у меня возникало желание прервать нить моей затянувшейся жизни. Продолжать путь, сохраняя в себе целостность личности, казалось слишком трудным. Мне представлялось, будто прошлое и будущее, причина и следствие, модели поведения и связи образуют гигантское хитроумное устройство, продолжающее работать лишь благодаря моим усилиям. Если я махну на это рукой, все обратится в хаос чувств. Вот то, чем мы действительно владеем. Все прочее — фантазии и выдумки. Но нам нужны эти выдумки.

В какой-то момент после начала последнего тысячелетия я стал называть себя по-особому. Как бы ни называли меня родители, я просил их называть себя Дэниелом, тем именем, которое было у меня с самого начала. Некоторые противились, но всем, так или иначе, приходилось смириться, потому что у них попросту не было выбора.

События того вечера, о которых я хочу вам поведать, произошли около 773 года. Есть много такого, что я повидал и о чем мог бы вам рассказать. Но я излагаю любовную историю и постараюсь придерживаться нити повествования с наименьшими отступлениями.

Я отчетливо помню тот особенный вечер. Два года я не видел своего ужасного брата Иоакима, и он должен был приехать домой. Несколько недель назад он известил нас о том, что взял жену и привезет ее с собой. Как вы понимаете, все семейство переполошилось. Брат был старшим сыном в семье, и, несмотря на то что слыл отвратительным человеком, мы все думали о нем хорошо, поскольку его уже долго с нами не было.

Если не считать старшего брата, у меня в те годы была хорошая семья. В свое время я повидал порядочно людей, и лишь немногие внушали доверие. Полагая, что таких потом будет больше, я ошибался и не уделял достаточно внимания своим родителям. Отец мой был добрым человеком, хотя и сдержанным, а моя мать была искренне любящей душой, что, вероятно, иногда шло ей во вред. Самое худшее, в чем я могу их обвинить, это родительская слепота. Это нечто присущее почти всем, кто любит своих детей. Два моих младших брата, особенно самый маленький, отличались добрым нравом и доверчивостью.

Полагаю, в те времена я тоже умел лучше любить и меня любили больше — это взаимосвязано. Тогда мы не пытались заглядывать в глубь прошлого, а настоящее казалось гораздо ярче — не таким, как стало представляться позднее, — чем-то вроде крошечной частички мира.

Семья наша не была богатой — отец работал мясником, — но дела шли успешно, и у нас было двое слуг. Уверен, что в тот день у отца не осталось мяса для продажи на рынке. Для нашего пира под девизом «Добро пожаловать домой» он зарезал упитанного теленка и каждое второе существо с лапами и мясом, которое могло пойти под нож.

Я ожидал приезда брата с ужасом, смешанным с возбуждением. Надеялся, что в тот вечер домой явится улучшенный вариант моего брата вместе с женой, но предчувствовал, что, скорее всего, вернется заносчивый садист, когда-то покинувший дом.

Дом и внутренний двор были прибраны как для императора. Покончив с суетливыми приготовлениями, мы все стали ждать в напряженном молчании — мои родители, два младших брата, дяди, дедушка по материнской линии, несколько кузенов, слуги. Из-за тревожного ожидания мы были не в состоянии есть или разговаривать.

Не в правилах моего брата было бы приехать к свежеприготовленному ужину, к которому подавалось превосходное мясо с разными соусами, когда вся семья в радостном нетерпении ожидала гостей. В его правилах было приехать, когда кушанья остыли и засохли, а волнение ожидания обернулось беспокойством и тревогой.

Пока мы ждали, начался дождь. Помню, как мать радостно что-то говорила, пытаясь расшевелить нас. Тогда мы говорили по-гречески. Не на языке Софокла, а на отдаленно напоминающем его диалекте. Я до сих пор слово в слово помню разговор. Я и сейчас пытаюсь не забывать старые языки, но не так уж просто держать их в голове. Они созданы для общения, а в наши дни никто на них не говорит.

Брат прибыл не верхом и не в блестящих доспехах, как мы воображали, а пешком, одетый не по погоде и раздраженный. Он первым вошел из мрака в освещаемое свечами помещение. Взглянув на него, я стал думать, что сделалось с его военной карьерой, но тут в комнату вошла его жена. С того момента, когда она откинула капюшон и открыла лицо, я больше не думал о брате. Вот к этому моменту я бы хотел привлечь ваше внимание. Он имеет значение.

На протяжении двух столетий я видел девушку из Северной Африки лишь в своих воспоминаниях и во снах, но, взглянув на жену брата, к своему удивлению, увидел ее снова во плоти. До сегодняшнего дня не было души, которую я узнавал бы более стремительно и с большим энтузиазмом, чем ее. Сколько бы ей ни было лет и каковы бы ни были обстоятельства, она производит на меня очень сильное впечатление.

Я слишком долго глазел на нее — сначала из-за смущения, потом из-за потрясения и, наконец, из-за возбуждения. Брат ожидал, что его встретят с надлежащими поклонами, но мои глаза почти с болезненным восторгом были устремлены на его жену. Мое глупое поведение в тот вечер явилось причиной многих несчастий.

В конце концов до моей тупой башки дошло, что раздосадована она, а не он. Она была смущена и сбита с толку моим вниманием. Опустив голову, потупила глаза, в иные времена, когда я видел ее, выражавшие уверенность.

Я постарался взять себя в руки. Обняв брата, отошел в сторону, уступая место другим членам семьи. Я смотрел, как родители приветствуют свою новую дочь, Софию.

В тот вечер я словно вращался по ее орбите, пребывая в каком-то странном оцепенении. Где бы я ни находился и чем бы ни занимался, это имело отношение к ней, хотя я противился этому. И еще я старался подолгу на нее не пялиться.

К тому же она чувствовала себя не в своей тарелке. Вместо того чтобы есть, она посматривала на нас, свою новую семью, часто бросая взгляды на мужа. Все присутствующие ели и пили, а она скромно сидела, положив руки на стол. Брат заметил это не раньше, чем влил в себя несколько кубков вина.

— Наша еда тебе не подходит? Съешь что-нибудь! — рявкнул он на нее, и она наконец стала есть.

Той ночью я лежал без сна, не переставая изумляться. Поначалу я был растроган даже тем, что увидел ее, узнал, что она по-прежнему жива и теперь рядом со мной. Но постепенно до моего сознания начала доходить несправедливость того, в каком качестве она здесь появилась. Я тогда еще не осознавал всей меры своей любви к ней.

Но, услышав через стену голос брата, я стал отдавать себе отчет в том, что происходит. Она была его женой. Принадлежала ему, а мне — никогда.

Я не ревновал. Во всяком случае, поначалу. Я благоговел перед ней и перед тем, какую роль она играла в моем сознании. Я жаждал прощения. Не осмеливался желать ее или стараться заслужить ее. Если мой брат был добр к ней и она его любила, я нашел бы радость в их радости и просто был бы счастлив иногда находиться рядом с ней. Мне кажется, я не лукавил.

Но он не был к ней добр. Голос из-за стены угрожающе звенел.

Я не слышал всего, но он назвал ее шлюхой. Не один раз я услышал свое имя.

На следующий день я не осмеливался смотреть на нее из-за чувства стыда и вины. Почему я не сделал для нее ничего хорошего? Почему лишь умножал ее страдания? В конце концов я все-таки посмотрел на нее. Я увидел страдание — это точно, но и гордость тоже. А когда с ней заговорил Иоаким, я заметил на ее лице отвращение. По одному этому взгляду я понял, что она вышла за него не по своей воле. Его власть над ней была не безгранична, потому что она не любила его.

Несколько дней я на всякий случай избегал ее, но вскоре брат ушел из дома. Обычно он исчезал на несколько недель. А когда деньги у него кончались, возвращался домой, как правило пьяный. Так со временем я обнаружил, что Софию, как и меня, притягивает наш сад, и я позволял себе сказать ей несколько запинающихся слов. Позже я уговорил ее рассказать мне о своем детстве в Константинополе, и сам факт показался мне чудом. Ее отец был главой каменщиков, строителем нескольких церквей. Он ремонтировал большой купол собора Святой Софии. Но когда ей исполнилось девять лет, родители погибли во время пожара. Это помогает объяснить, почему ее родная бабка продала ее в возрасте пятнадцати лет за большие деньги в тот момент, когда мой брат проявил расточительность после одного из своих немногих крупных картежных выигрышей.

В то время меня отдали на учение к художнику, присланному для выполнения мозаик для баптистерия нашей церкви. Я привел Софию на строительную площадку и показал ей чертежи. Несколько недель я с неохотой показывал ей сделанные мной резные работы, а также стихи, написанные печатными буквами на листе пергамента. Этому я научился за прошлые жизни — языкам, чтению и письму, резьбе и проектированию. Я скрывал эти навыки от большинства людей, поскольку они не соответствовали моему воспитанию и могли показаться необъяснимыми, но от нее я ничего не скрывал. У нас было много общего. Она, как и я, любила предания и стихи. Знала много такого, чего не знал я. Перед ней я раскрылся с той стороны, с какой не раскрывался прежде ни перед кем.

Вот тогда я впервые узнал ее и полюбил. Тогда я любил ее невинно, клянусь вам. Даже в мыслях.

Уверен, что брат никогда не видел, как мы общаемся, но, вероятно, прослышал о нашей дружбе. Через три месяца после того вечера, когда он привез Софию в наш дом, он явился домой пьяным и озлобленным. Оказывается, брат проиграл огромную сумму отцовских денег, за что тот устроил ему взбучку и пригрозил, что расправится с ним. В ту ночь я слышал за стеной вопли брата, но знал, что его оскорбления на нее не действуют. Но вскоре раздались другие звуки. Оглушительный треск за стеной, ее пронзительный крик, звук приглушенного удара, рыдания.

Выбравшись из постели, я бросился в их комнату. Несмотря на прекрасную память, я не помню, как туда попал. Наверное, дверь была заперта. Припоминаю, что позже видел на полу куски и щепки от нее. София лежала на полу со спутанными волосами, в разорванной ночной сорочке, на лице — липкий глянец из пота и крови. Двумя столетиями раньше, стоя в дверном проеме своего горящего дома, она смотрела на меня со странной невозмутимостью, но сейчас на лице ее отражалось страдание.

Я выждал секунду, наблюдая, как брат скорчился и свирепо, по-звериному, смотрит на меня. Он ждал меня, бросая вызов и пытаясь заманить в свою игру. Но я совсем не думал о нем. Меня беспокоила только она. Сжав кулаки, я изо всех сил ударил брата в лицо. Он упал. Я подождал, пока он поднимется, и снова ударил. Припоминаю, что его ярость на мгновение уступила место изумлению. Я был младше его, меньше, этакий чудак, художник. И я опять двинул его.

Нос и рот у него были в крови. Еще не окончательно протрезвев, он был сбит с толку, невнятно бормотал что-то и, тяжело дыша, бессмысленно размахивал кулаками. Назревал очередной приступ жестокости, но ему требовалось время, чтобы собраться с духом.

Мне хотелось обнять ее и успокоить, но я понимал, что этим лишь наврежу ей. Она села, прислонившись спиной к стене. Не будь он таким пьяным и будь мне это безразлично, он непременно убил бы меня. Одно только нарушение симметрии между нами сыграло мне на руку. Я любил его жену, а он нет.

Я оставил брата на полу в крови и блевотине. Потом собрал свои пожитки. Разбудив отца, я умолял его позаботиться о ней. Я ушел из дома с мыслью, что без моего присутствия она будет в безопасности.

Драка с Иоакимом на глазах у его жены стала одним из поворотных моментов моего долгого существования, и на протяжении многих лет с тех пор я вновь и вновь терзал себя этим. В ходе многих жизней искра воспламенила ненависть, насилие и враждебность. Я спрашиваю себя, как я мог бы это предотвратить ради нее, себя и даже него.

Но, оглядываясь назад, понимаю, что это вовсе не было сознательным решением. Вряд ли совершил бы что-либо иное. Пусть это и неправильно, но я бы снова это сделал.

Хоупвуд, Виргиния, 2006 год

Люси не стала присоединяться к компании. Она просто ждала появления Брэндона Криста, сидя на диване. Даже не догадывалась, что выказала пренебрежение к могущественной Мелоди Сандерсон, пока ей об этом не сказала Лесли Милз, подруга Мелоди.

— Мелоди говорит всем, что ты не хочешь идти в бар, поскольку считаешь, что чересчур хороша для Хоупвуда.

Люси поймала себя на том, что пытается уловить смысл в наслоениях этих мелких придирок. Наверное, так оно и есть.

— Она считает, что все ребята, которые учатся в этих выпендрежных колледжах на севере, стали много о себе воображать.

— На севере? Я учусь в Шарлоттесвилле.

— Я знаю.

— Мне просто неохота пробираться за пивом через толпу, — произнесла Люси.

— Говорю тебе на тот случай, если захочешь туда пойти.

Люси всерьез подумывала, не пойти ли ей, но потом одернула себя. Она вспомнила то время, когда в своей наивности готова была сделать все, чтобы сохранить дружбу этих девочек. Люси вспомнила также и то, как она и ее родители относили все свои неприятности, неудачи и переживания на счет одной только вещи. Однако время Мелоди прошло, и та должна была это понимать.

И все же Люси, сурово отругав себя, двинулась в заполненную гостями столовую. Верно то, что, если не настроен дружелюбно, не следует идти на вечеринку. Когда наконец явился Брэндон, она направилась прямо к нему. Люси понимала, что это невежливо, но испытывала непонятный подъем.

— Я — Люси, — сказала она. — Мы вместе занимались химией.

— Ну конечно, — откликнулся он. — Я знаю, кто ты.

Он покрутил пластиковым стаканом с выпивкой.

— Хочу кое о чем тебя спросить, — заявила она.

Волосы у него были сильно напомажены, и это почему-то заставило Люси предположить, что он, вероятно, решил, что она флиртует с ним.

— Давай. — Он игриво приподнял брови.

— Ты ведь знал Дэниела Грея?

В том, что она открыто назвала его имя, словно это было имя любого другого человека, было что-то безрассудное и даже волнующее. Брови Брэндона опустились.

— Угу. В какой-то степени. Не очень хорошо.

— Ты имеешь хоть какое-то представление о том, что с ним случилось?

Брэндон смутился.

— Точно не знаю. Но ты ведь понимаешь, что говорил Мэтти Шайер и другие парни?

Люси уловила в его голосе мрачные нотки и сразу почувствовала глухую пульсацию крови в горле.

— А что они говорили?

— Тот последний вечер в школе и драка на ножах. Ты же слышала о том, что произошло.

— Много всего произошло.

Брэндон оглядел людей в столовой. Мэтти Шайера он не заметил, но увидел друга Мэтти, Алекса Флея, и окликнул его.

— Ты ведь помнишь Дэниела Грея?

Тот кивнул.

— Ты был там с Мэтти, когда он увидел, как Дэниел прыгнул с моста?

Люси уставилась на Брэндона.

— Что?

— Меня там не было, — произнес Алекс. — Но мне об этом рассказал Мэтти. Не знаю, утонул ли Дэниел или нет.

Брэндон кивнул.

— Тот еще был пижон, упокой Господь его душу.

— Ты хочешь сказать, он мертв? — спросила Люси.

Брэндон взглянул на Алекса, и тот пожал плечами.

— Понятия не имею. Так думал Мэтти. Никто толком не знает. После этого я ничего не слышал. Все разъехались в разные стороны.

— Не может быть, чтобы он умер! — с жаром воскликнула Люси. На нее накатил приступ негодования, и она уже не владела своим лицом и голосом. — Разве об этом не узнали бы все? Разве об этом не написали бы в газетах?

Никто не хотел с ней спорить. Их лично это не касалось.

— Об этом слышало множество людей, — словно оправдываясь, сказал Алекс. — Не знаю, где ты была, но Мэтти не делал из этого секрета.

— И уж во всяком случае, газеты обычно не стремятся писать о самоубийствах, — заметил Брэндон. — Особенно о самоубийствах подростков.

Медленно отвернувшись от них, Люси подошла к дивану и села, невидящим взором уставившись в окно и представляя лицо Дэниела, каким оно было в тот вечер. Она вспомнила свое паническое состояние в последовавшие за этим дни, когда не решалась выходить из дома или с кем-то разговаривать.

Она смутно понимала, что Брэндон и Алекс по-прежнему стоят рядом и ее мать наверняка устыдилась бы неподобающего поведения дочери. Брэндон сказал ей что-то вроде: «Я думал, все знают», но слова уже не доходили до ее сознания.

Дэниел не мог умереть.

Люси в оцепенении достала ключи из сумки и двинулась к машине. Потом села за руль и поехала. Вопреки постоянным увещеваниям матери экономить бензин она стала бесцельно кататься по самым темным улицам.

Когда совсем стемнело, Люси подъехала к мосту. Оставив автомобиль на травянистой обочине, она взошла на мост и стала вглядываться в воды Аппоматокса. Из-за отца и деда для нее это название и место являлось легендарным. Однажды она спросила отца, почему они часто говорят о Гражданской войне, тогда как янки этого не делают. «Потому что мы проиграли, — ответил он. — Победы забываешь, а поражения помнишь».

Люси стояла, прижавшись подбородком к перилам, и наблюдала, как медленно и зловеще течет вода. Это река поражений и потерь, и вот случилась еще одна. Ей стало любопытно, каково это — прыгнуть в воду.

По пути в Каппадокию, 776 год

Моего долгого отсутствия в Пергаме оказалось недостаточно для безопасности Софии. Сначала я услышал новости от младшего брата, потом от матери.

За три года характер Иоакима очень испортился. Отец мой умер. Я оплакал его и страшно тосковал по нему. Иоаким взял на себя мясную торговлю, превратив прибыльное дело в убыточное. Я с ужасом узнал, что он продал наш дом и отправил моих младших братьев, еще совсем детей, к чужим людям. Спасаясь от кредиторов или вновь увеличивая долги, Иоаким надолго оставлял жену с моей матерью в комнате какого-нибудь постоялого двора. К счастью, София умудрилась не иметь от него детей.

Получив весточку от матери, я принял важное решение. Одолжил лошадь и, проехав верхом тридцать миль в сторону Смирны, разыскал удаленную пещеру, где последний раз побывал сто лет, то есть две жизни, назад. За годы ветер нанес много песка, но я все же различил еле видимые зарубки, сделанные мной на известняковых стенах. С факелом и всей этой таинственностью я напоминал себе расхитителя гробниц, правда, гробница являлась моей собственной, но, к счастью, моих останков там не было. Петляя по узким проходам, я спускался все глубже под землю. Отметки мне были не нужны, поскольку дорогу я помнил. Я с облегчением заметил, что когда-то сооруженная мной груда камней осталась в целости и сохранности. Стал осторожно отодвигать камни, пока не увидел перед собой искореженную дверцу. Протискиваясь через нее, я осознал, насколько стал крупнее в этой жизни, чем был в той, когда вырыл проход.

Воткнув факел в земляной пол пещеры, я осмотрелся по сторонам. Большие предметы стояли на земле под слоем вековой пыли. Там находились две прекрасные греческие амфоры — одна чернофигурная, изображающая Ахиллеса в сражении, а другая краснофигурная с изображением уносимой в загробный мир Персефоны. (Первую я подарил археологическому музею Афин в 1890-х годах, а вторая по-прежнему при мне.) Было там несколько отличных римских скульптур, а также ранние изысканные образцы чеканки, приобретенные мной у купца-бедуина, утверждавшего, что они принадлежали ведическим царям из Индии. А еще там было начало моей коллекции перьев редких птиц, несколько резных работ по дереву, великолепная лира, на которой меня научил играть мой терпеливый отец из Смирны, и множество разных иных предметов.

До самых миниатюрных и ценных вещиц пришлось докапываться. На глубине менее фута под твердой почвой были спрятаны мешки с золотыми монетами — греческими, римскими, библейскими, византийскими и несколькими персидскими. В других мешочках хранились драгоценные камни и ювелирные изделия. Я старался не засиживаться над ними. В тот день мной двигали безотлагательность дела и печаль. Но пальцы нащупали золотое обручальное кольцо с лазуритом, которое носила моя первая невеста Лена, умершая молодой. Я старался полюбить ее. Перед тем как спрятать кольцо под землей, несколько мгновений подержал его в руках.

В четвертой жизни я был торговцем. Используя свой опыт и знание языков, сумел утвердиться на перепутье нескольких прибыльных торговых путей. Хотел разбогатеть, и мне это удалось. Отчасти это было реакцией на побои и унижение, которым я подвергался в Константинополе. Я терпеть не мог голодать и, поскольку знал иные формы существования, ненавидел это еще больше. И я решил, что раз уж без воспоминаний мне не обойтись, то следует проявить находчивость. И вот я стал пользоваться ими, чтобы оградить себя от прихотей происхождения. В каждой жизни, в которой я делал деньги, а в этом я преуспел, я откладывал большую часть на черный день. Помню, как фантазировал, что девушка из Северной Африки встретит меня, богатого и могущественного, и тогда захочет меня узнать.

В своей пятой жизни в Смирне я имел счастье родиться в семье образованных людей с большими связями в высшем обществе. Пока рос, я приобретал опыт из прошлых жизней и стал влиятельным купцом. Помимо накопления груд золота, я начал заниматься коллекционированием, имея особый взгляд на прошлое и будущее. Именно тогда я устроил свое хранилище в пещере и, пока передвижение не стало чересчур затруднительным, пользовался им в течение девяти жизней. Приблизительно в 970 году я переместил свой тайник в Карпаты.

К настоящему моменту, более чем через тысячу лет, я собрал огромную коллекцию имущества, денег и артефактов, хотя со временем ощущение могущества и удовольствие, которые я когда-то испытывал от обладания всем этим, померкли. Несколько предметов, добавленных за последние годы, совершенно не имеют объективной ценности. Я находил способы анонимно раздаривать вещи, а также закреплять их за собой. Где бы я ни появился, я всегда знаю свое имя. А в наше время все значительно упрощается с помощью банковских хранилищ и пронумерованных счетов.

В ту ночь в восьмом столетии я привел в порядок пещеру, взяв с собой мешочек относительно недавних одинаковых золотых монет — деньги мне нужны были больше сокровищ. Собрал припасы, сделал необходимые приготовления, купил у богатого бедуина великолепную арабскую лошадь и на следующий день выехал обратно в Пергам. Я нашел Софию и мою мать в комнатке, дверь которой выходила на узкую улочку. Мать казалась душевно сломленной. Она все еще пыталась сохранить свою любовь к моему брату; сердце не позволяло ей махнуть на него рукой. Лицо Софии было в синяках, однако она сохраняла присутствие духа.

Я поселил мать в живописной деревне за несколько миль от города. И постарался дать ей как можно меньше денег, понимая, к кому они в конце концов попадут. Но я удостоверился в том, что ей тут удобно, и пообещал, что вернусь и приведу к ней в дом моих младших братьев.

Тем вечером я отправился в путь верхом вместе с Софией. Ее близкое присутствие вызывало во мне трепет, но я твердил себе, что это не имеет значения. Оставь я ее там, и ее убили бы. Пока мы собирались в путь, ни она, ни мать не протестовали и не задали мне ни единого вопроса. Они понимали, что это ее единственный шанс.

Путешествие с Софией по пустыне верхом на прекрасной лошади стало одним из счастливейших эпизодов в череде моих многочисленных жизней. Признаюсь, я много раз переживал его в душе и теперь почти не вспоминаю. Мои чувства настолько сильны, что способны преломить и исказить правду о том путешествии. Но в таком случае, как мог бы сказать мой друг Бен, мои чувства — истинное отражение того путешествия.

Мы добрались до удаленных внутренних областей Каппадокии за четыре с половиной дня. Пока мы ехали, я мечтал, чтобы путь никогда не кончался и лошадь замедлила бы ход. Сразу признаюсь вам, что за эти несколько дней что-то изменилось. Простодушная и ничем не осложненная преданность с моей стороны превратилась в нечто более глубокое и волнующее.

В первый вечер я ощущал неловкость. Соорудил для нас навес с помощью синей ткани, натянутой на четыре колышка, и положил под него одеяла. Я хорошо умел разводить огонь и готовить еду. Этим навыкам, как и многим другим, я научился в ходе своих жизней. (Некоторые навыки остаются в голове, другие — в мышцах, и я потратил не одну жизнь на познание ограничения первых и ценность вторых.) Но в тот вечер мне казалось, будто я никогда не занимался этим раньше. Когда София смотрела на меня, я волновался. Все казалось незнакомым.

С сильно бьющимся сердцем, испытывая почти материнское умиление, я наблюдал, как она ест рис, хлеб, турецкий горох и ягнятину. София была очень тоненькой и поначалу ела медленно. Но, постепенно освоившись, проявила отменный аппетит. Увидев это, я почти не притрагивался к еде, которую взял с собой. Хотел, чтобы хватило для нее.

Когда она протягивала руку за едой, на ее предплечье можно было заметить синяки. София никогда не упоминала о них, отчего мне почему-то становилось еще грустнее.

Мы улеглись на одеяла на безопасном расстоянии друг от друга. Я не знал, о чем с ней можно говорить. Мы были слишком близки, но ни один социальный слой не был бы в состоянии нас понять. Притворяться я не хотел. Мы устремили взоры вверх, и тут меня осенило, что единственная функция устроенного мной полога — скрывать звезды. Молча мы выползли из-под него вместе с одеялами, чтобы окунуться в сияние звезд. Я по-прежнему смотрю по ночам в небо, не в силах до конца поверить, что небо то же самое, что и в ту ночь.

Я не хотел, чтобы София думала, будто мне от нее что-нибудь нужно. Не хотел, чтобы она боялась. Не понимал, насколько близко или насколько далеко следует держаться. Какой разговор покажется обременительным? Когда начинает тяготить затянувшееся молчание? Когда станет раздражать излишнее внимание? И не обидит ли недостаток внимания? Я мечтал, чтобы со мной София чувствовала себя в безопасности. Она зевнула, потом уснула, а я охранял ее сон.

На второй день путешествия верхом я более отчетливо чувствовал обнимающие меня руки, особое надавливание каждого из ее пальчиков, грудь, прижимающуюся к моей спине. Иногда София случайно касалась меня щекой или лбом. Пока мы скакали галопом по сухим темным холмам, я представлял даже, что она задевает меня кончиком носа. Но ничего от нее не хотел. Я надеялся, что ей хорошо, и желал оградить ее от опасностей.

Когда мы остановились на ночь, София скорее смаковала еду, чем просто утоляла голод. Я заметил, как ее синяки желтеют, постепенно сливаясь с прелестным цветом ее лица. Я ощущал ее изначальное умение жить, устойчивость и понимал, что они хорошо послужат ей на долгом пути. Это нечто такое, что проносишь с собой из одной жизни в другую. Она не могла знать этого о себе, но я-то знал.

Та вторая ночь была намного холоднее, а я не смог найти достаточно хвороста для поддержания костра. Одеяла хотя и были толстыми, но не спасали от холода, и Софии никак не удавалось забыться крепким сном. Я видел, как она дрожит, ненадолго засыпая и вновь просыпаясь. Стал укрывать ее своим одеялом. Согревался энергией, а она дрожала от холода.

Не вполне решив, что буду делать, я пододвинулся к ней. Приближаться к Софии вплотную я не собирался, а просто хотел поделиться своим теплом. Стараясь отдать ей толику тепла, я обвился вокруг нее. Наверное, она почувствовала во сне мое тепло, и потянулась ко мне. Я старался не прикасаться к ней, сколько бы ни жаждал этого. Потом залез к ней под одеяло, и София по-детски прижалась ногами к моему теплому телу. Я почувствовал ее обнаженные лодыжки и ступни. Спиной она прижалась ко мне, и я обхватил ее руками. Она вздохнула, и я стал думать, кем я ей пригрезился во сне.

Мне не хотелось двигаться. Я чувствовал себя бесконечно счастливым, а этот момент был таким скоротечным. У меня онемела рука, но я не собирался вытаскивать ее из-под девушки. Существуют краткие моменты радости, которые приходится растягивать на многие пустые годы, а мне — как никому другому. Необходимо продлевать их как можно дольше.

На третий день пути я почувствовал, что ее тело у меня за спиной перестало напрягаться, и воспринял это как дар. Когда в полдень мы остановились поесть, София просыпала рис мне на колено и улыбнулась. Я бы хотел, чтобы она рассыпала и проливала на меня тысячу вещей — лаву, кислоту, кирпичи — и каждый раз улыбалась.

В ту ночь София забралась под одеяло и молча прильнула ко мне.

— Спасибо, — сказала она, засыпая и щекоча волосами мою шею, а макушкой уткнувшись мне в подбородок.

Я прижался руками к ее грудям, чувствуя, как ее сердцебиение мешается с моим пульсом. Старался держать нижние части тела на безопасном расстоянии, поскольку определенный орган не желал подчиняться общей дисциплине.

В какой-то момент ночи я, видимо, ослабил контроль и заснул крепким сном. Полагаю, мне снились прежние воплощения нас обоих, и я был сбит с толку. Лишь на мгновение проделал весь путь назад к той первой встрече, когда увидел ее, но это, вероятно, потрясло меня. Когда я проснулся, София находилась рядом. Я не вполне понимал, что она здесь делает и в какой точке времени мы находимся.

— Прости меня, — прошептал я.

Спит она или уже проснулась?

— За что тебя простить? — прошептала София.

— За то, что я с тобой сделал.

В тот момент я был сбит с толку, предполагая, что она должна понимать, что именно я имею в виду. Я ощущал такую сильную связь с ней, что не мог примириться с мыслью, будто София знает меньше моего. В это странное обманчивое мгновение мне показалось, что мы пережили одно и то же. Откуда взялось подобное ощущение? Я с грустью осознаю лишь одно: ни один человек не пережил того, что я.

На ее лице отразилось смятение.

— Что же ты со мной сделал? — Она села. — Ты не сделал ничего дурного. Ты меня защищал. Спас мне жизнь. Не только сейчас, но много раз. На свой страх и риск проявлял ко мне доброту. Не знаю почему. Ты ничего у меня не просил. Ничего не требовал. Не проявлял в отношении меня похоти. Какой другой мужчина способен на это?

Наступало утро, и я, взволнованный до крайности, засомневался в ее простодушии.

Я сел, пытаясь прийти в себя. Мне хотелось все объяснить, но я не знал, насколько могу быть откровенным.

— Я старался тебя защищать. Верно. Но давным-давно я сделал с тобой нечто такое, что…

— Со мной?

— С тобой. — Я не мог вынести ее робкого взгляда. — Не с тобой, София, какая ты сейчас. Но задолго до этого. В Африке. Ты не помнишь Африку.

Безрассудный шаг. Чего я ожидал? Что в ее памяти мелькнет воспоминание, схожее с моим?

София опустила брови в характерной для нее манере.

— Я не бывала в Африке, — медленно произнесла она.

— Бывала. Давным-давно. А я…

— Нет.

И вот она сидела там, такая маленькая, под огромным рассветным небом, на фоне этого удивительного лунного пейзажа неподалеку от Каппадокии, и смотреть на нее мог только я. Уж если я хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности, то избрал неверный путь.

— Я выражался иносказательно. Я имел в виду…

Я нуждался в искуплении, однако не собирался получить его за счет Софии.

— Ничего я не имел в виду. — Пожав плечами, я стал смотреть на восток, где солнце понемногу пробивалось сквозь нашу уединенную ночь. — Странная у меня память.

Я говорил так тихо, что мой голос, наверное, унесло прочь, и София меня не услышала. Она долго не сводила с меня глаз. Потом неуверенно заговорила, но я уловил в ее голосе теплоту.

— Ты — хороший человек, но я тебя не понимаю.

— Когда-нибудь попытаюсь все тебе объяснить.

Мы вновь залезли под одеяло, повернувшись на восток. София крепко прижалась ко мне, наверняка почувствовав неуправляемые части моего тела. Но она не отодвинулась, а обернулась ко мне с любопытством.

Зарывшись лицом в ее шею, я нащупал губами ее ухо. Поднял юбки и положил ладони на ее голые бедра, распахнул платье спереди и поцеловал ее груди. После чего стянул с нее исподнее и вошел в нее с еле сдерживаемой страстью, какую только можно вообразить.

И все это я вообразил. Это лишь фантазия, которую я так долго лелеял наравне с воспоминаниями, что она почти превратилась в одно из них. И каждый раз я вновь переживаю в памяти именно эту фантазию, а не иные возможные сценарии развития событий. Как я уже говорил, моя память допускает немногие искажения. Я стараюсь развивать ее для достоверной регистрации событий, однако изредка сильные эмоции способны исказить факты. И в данном случае я неумеренно исказил факты, чтобы втолкнуть себя в нее и остаться там навсегда.

Но пусть строгая регистрация покажет правду: взглянув на меня, София страстно облизнула губы и молвила:

— Я жена твоего брата.

— Ты жена моего брата, — мрачно откликнулся я и, опечалившись, отодвинулся от нее.

Каким бы отвратительным ни был мой брат, он не мог посягнуть на святость брака. И на саму идею. Он хотя и не чтил эту идею, но не осмелился бы ею пренебречь. Потому, полагаю, что мы-то в нее верили. И ничего не могли с собой поделать.

Я пристально смотрел на нее, а она на меня. Поцелуй, настоящий поцелуй — и то, что неизбежно последует, — превратит наши великодушные намерения в пошлую измену. Не имеет значения, как сильно я ее люблю. Неважно, как я этого хочу.

Никто никогда не узнает, кроме нее и меня, — искушало меня тело.

Однако разум повел себя более прозорливо. Никто, кроме нас, не узнает, и брат окажется прав в своих мерзких подозрениях, а мы всегда будем чувствовать свою неправоту. Когда живешь так долго, как я, «всегда» — пугающий срок. Знаю, София думала о том же. В тот момент моя вера в наше общее сознание не была иллюзией.

Весь последний день мы ехали медленно. Знойный ветер осыпал нас песком, прилипавшим к потному телу, и от меня разило сильнее, чем от нашей лошади. Вечером я заметил какой-то предмет, наполовину засыпанный песком. Я остановился и слез с лошади.

Оказалось, это огромный кусок кованой латуни, тяжелый и искусно выделанный. Перевернув его, я обнаружил, что это нечто вроде таза. Вероятно, он принадлежал какому-то купцу, на которого внезапно напали, и тот поспешно скрылся. Везти тяжелый таз с собой было невозможно, но у меня возникла идея. Мы отъехали примерно на милю от дороги, к тому месту, где я в последний раз видел воду. Наполнив все наши емкости и два бурдюка, мы вернулись к тазу. Чтобы нагреть воду, я развел огонь и поставил таз на маленький пригорок, с которого открывался изумительный вид на заход солнца, окрашивающего небо оранжевыми и багровыми полосами восхитительных оттенков. Пока София с удивлением наблюдала за моими действиями, наступили сумерки и стало прохладно, но я продолжал работу, и вот таз наполнился чистой дымящейся водой.

В наше время мы настолько привыкли к водопроводу, что считаем своим исконным правом одним движением руки наполнить горячую ванну, с легкостью забывая, какой роскошью это было раньше. Из переметной сумки я достал кусок мыла и церемонно вручил его Софии. Не бог весть какой подарок, но мне показалось, будто в нем заключался символический смысл ее перехода к новой жизни.

Я намеревался оставить ее наедине с собой, но так не хотелось лишать себя созерцания ее удовольствия.

— Мне уйти? — спросил я.

Она покачала головой.

— Останься.

София сняла платье и нижнее белье без стыда и робости, но и без напускной скромности. Я смотрел, как она, вздрагивая от удовольствия, встает в таз сначала одной ногой, потом другой.

«В моих силах сделать тебя счастливой», — подумал я.

До меня дошло, что я смотрю на нее с пониманием происходящего. Я хотел, чтобы она запечатлелась в моей памяти более глубоко и точно, чем любое другое существо. Я мечтал вобрать в себя каждую ее частичку и хранить весь долгий жизненный путь. Я изучал ее ступни, слегка повернутые вовнутрь, изящную форму грудной клетки и манеру наклонять голову вперед. Я знал, что в следующий раз волосы, цвет лица и формы Софии будут иными, но манера двигаться сохранится.

Она плавно скользнула в ванну и окунула голову в воду. Потом с улыбкой вынырнула. Ее кожа приобрела более светлый оттенок. София легла на спину, и поверхность воды, постепенно разгладившись, отразила краски небес.

— Иди, сядь рядом, — произнесла она, и я опустился на плоский камень, лежавший на пригорке, прямо над ней.

Вид был великолепный.

Закончив купание, София велела мне залезть в ванну. Сама же с дерзостью собственника наблюдала, как я раздеваюсь, а затем проворными пальцами скребла мне спину. Погрузив голову под воду, я ощущал лишь тишину и руки Софии. Каждый из этих моментов был как жемчужина на нитке и чем дальше, тем прекраснее и совершеннее.

— Как бы я хотел, чтобы ты была здесь со мной, — сказал я.

Она окинула меня откровенным взглядом.

— Я тоже много чего хочу.

— Когда-нибудь мы будем вместе купаться, — произнес я со счастливым вздохом.

— Правда?

— Да. Когда-нибудь ты станешь свободной. Тогда я разыщу тебя, и мы будем счастливы вместе.

У нее на глазах появились слезы.

— Неужели?

— На это может уйти много времени, больше, чем ты представляешь, но когда-нибудь так и будет.

— Обещаешь?

Взглянув на нее, я проговорил:

— Обещаю.

Когда я вымылся, София постирала нашу одежду и разложила ее сушить. Нам ничего не оставалось, как калачиком свернуться под одеялами и прильнуть друг к другу обнаженными телами в ожидании, когда встанет солнце и высушит нашу одежду.

Мы доели остатки еды и, покинув мир наших грез, отправились в ту деревню, где София должна была начать новую жизнь.

Пока мы, сгорая от желания, лежали обнаженные под одеялами, я так и не решился поцеловать ее. Дождавшись, пока на горизонте появятся очертания пропыленной деревни, я остановил коня и помог Софии слезть. Потом долго держал ее в объятиях. Даже в тот момент у меня не возникло мысли поцеловать ее. Я был слишком привержен идее сохранения ее узаконенной невинности. Но вскоре догадался, что без поцелуя не обойтись.

Этот печальный поцелуй на грани слез получился более весомым, чем тот, которым мы могли бы обменяться несколькими часами раньше. С тяжелым предчувствием того, что должно произойти, я в последний раз наслаждался прикосновениями ее тела. Понимал, какую судьбу себе уготовил. Сознавал, что именно мне предстоит сохранить и какую цену придется заплатить.

Я оставил Софию в крошечной деревушке, дома которой были встроены в склоны холмов. Я поручил ее заботам женщины постарше, вдовы. Она с радостью приняла Софию и стала называть ее племянницей. Женщину я знал, ведь однажды она была моей матерью. Я мог ей доверять. Я оставил Софии денег и то, что, как я надеялся, станет ее новым безопасным лицом.

— Я увижу тебя вновь, — произнесла она.

Лицо ее выражало покорность, и я заметил у нее на глазах слезы. Я искренне и пылко согласился, хотя подразумевал не совсем то, что она.

— Ты когда-нибудь вернешься сюда.

— Обещаю.

Возвратившись в Пергам примерно через неделю, я понял, что рискую, но не хотел отступаться. Не мог отойти в сторону и не хотел стать другим человеком. Для этого еще будет достаточно времени. Я нашел своих братьев и поселил их к матери в ее домик. Каждому я дал денег и несколько предметов, которые легко было спрятать, но трудно украсть.

Не могу сказать, что, уйдя из дома матери на третий день вечером, я был удивлен тем, что брат напал на меня из засады. Оглядываясь на прошлое, я понимаю, что было бы странно, если бы он не преследовал меня на темной улице.

Я был готов к столкновению, но гнев толкнул его на подлый поступок. Брат напал на меня сзади и вонзил нож мне в спину, а потом и в шею. Я умирал долго и мучительно.

Умирая, я переживал конец той жизни значительно труднее, чем предполагал. Тешил себя надеждой, что мать никогда не узнает о том, что со мной случилось. Считал, что готов к смерти, но это было не так. Истекая кровью, я понял, чего лишаюсь. Я терял Софию, свою семью и себя тоже. Я никогда не стал бы тем человеком, которому она доверяла и которого любила.

Никогда не приходилось мне терять так много. Никогда больше я не жил и не умирал, как в той жизни. И как бы ни стремился вернуться к Софии, я надеялся, что этим наконец все закончится.

Но, разумеется, это был не конец. Это был, как мог бы выразиться Уинстон Черчилль, конец начала. Я вернулся в ту деревушку неподалеку от Каппадокии, чтобы снова ее увидеть. Но мне было одиннадцать, и я пришел своим ходом с Кавказа.

Найдя ее там, я успокоился. Вдова к тому времени умерла, но с Софией все было в порядке. По своей доброте она пригласила меня в маленький домик и угостила чаем и хлебом с медом. Не было видно следов мужа или ребенка, но все стены и поверхности были украшены восхитительными гобеленами. Я знал, что она сама их выткала. По цветущим деревьям из сада в Пергаме и прекрасному арабскому коню, на котором мы приехали верхом в деревню, можно было узнать нашу общую историю.

София села напротив меня за маленький деревянный стол. Свет от свечей и гобелены на стенах придавали комнате сходство со шкатулкой для драгоценностей. Я был с ней, смотрел на нее, но при этом чувствовал себя чужаком и страшно по ней скучал. Смотрел на нее прежними глазами, испытывая прежние чувства, но мое детское тело не знало, что с этим делать. Нечасто приходилось мне испытывать подобное шокирующее расхождение между памятью и телом. Не знаю, чего я от нее хотел. София оставалась все той же, а я был другим.

Естественно, она расспрашивала меня. Я говорил, а София удивлялась.

— Откуда ты знаешь наш язык? — в недоумении спросила она.

— Выучил, пока путешествовал, — ответил я, однако она взглянула на меня с недоверием.

Мне хотелось о многом ей рассказать, но я сдерживался. Никто не смог бы меня понять, и я это знал. София отдалилась бы от меня и перестала бы мне доверять, а я жаждал быть к ней ближе, как прежде.

Она разрешила мне переночевать, а на следующее утро я отправился в дорогу. София постелила мне то самое одеяло, под которым мы вместе спали, когда я был старше, а она моложе и когда она была женой моего брата. Я не мог спокойно вдыхать запах того одеяла.

София сидела рядом со мной на небольшом соломенном тюфяке и, словно что-то припоминая, с нежностью поглаживала мне спину. А я, совершенно одинокий в свои одиннадцать лет, но обремененный непомерным грузом воспоминаний, плакал втихомолку, надеясь, что она не заметит.

Когда я в утреннем свете взглянул наверх, то увидел приколотый к стене кусок старого пергамента с закрученными краями. Это был эскиз мозаик баптистерия, который я когда-то сделал для нее. Сад, яблоня и, конечно, змея.

— Кто это нарисовал? — спросил я, указывая на рисунок.

В то время София кормила меня завтраком, на его приготовление, вероятно, ушла часть ее припасов. Мне всегда претило задавать притворные вопросы, но на сей раз я ничего не мог с собой поделать. Она задумчиво взглянула на рисунок.

— Человек, которого я знала, — опуская голову, ответила она.

— Что с ним случилось?

Лицо Софии исказилось. Ей пришлось сжать губы, чтобы они не дрожали.

— Неизвестно. Он обещал когда-нибудь вернуться сюда, но я почти уверена, что его убили.

Я с трудом сдерживался, глядя в ее грустное лицо.

— Он вернется, — со слезами в голосе молвил я.

Она покачала головой.

— Не знаю, смогу ли я еще ждать.

И тут я осознал, что же я тогда наделал, и мне стало стыдно. Я понапрасну ее обнадежил. София поверила мне, а я ее разочаровал. Ведь она не могла увидеть всю картину событий, как я. Обещать ей что-то, чего она не могла осмыслить, было с моей стороны эгоистично.

— Он тебя не забыл. Он вновь найдет тебя, но на это может уйти больше времени, чем ты думаешь.

София посмотрела на меня как-то странно.

— Он говорил то же самое.

Последний раз я вернулся в деревню Софии, когда мне было девятнадцать. Я горел желанием доказать Софии, кто я такой на самом деле и что я действительно вернулся, как и обещал. Намеревался прожить с ней до скончания наших дней. Я приготовился развеять все ее сомнения и возражения. И подготовил слова, которые убедили бы ее, что разница в возрасте не имеет значения. На протяжении многих лет и бесконечных миль странствий я репетировал эти разговоры, мечтая, как потом мы займемся любовью.

Но, прибыв туда, я увидел, что скалистый склон холма почернел, а на месте ее домика теперь стоит новый большой дом. Часть деревни отстроили заново, и ее невозможно было узнать. В конце концов в каменной церкви, одном из немногих знакомых строений, я разыскал священника.

— У нас был страшный пожар, — объяснил он.

Я заставил себя выслушать его рассказ о том, как они потеряли почти все дома и едва ли не половину деревенских жителей.

— А София? — спросил я.

Он покачал головой.

Вернувшись на то место, где стоял ее дом, я нашел новых обитателей.

— Осталось ли что-нибудь после пожара? — в отчаянье воскликнул я.

Не осталось ничего. Я вернулся в пустыню и отправился по тому же маршруту, который мы проделали с ней от Пергама, но только пешком и в одиночестве. Пока шел, я ощущал на себе тяжкий груз воспоминаний. София умерла, и все, к чему она прикасалась, исчезло. Ее гобелены, одеяло, мои эскизы. Все исчезло без следа. От меня зависело, нести ли это дальше или дать навсегда исчезнуть.

Арлингтон, Виргиния, 2006 год

Дэниел устал. Слишком устал, чтобы скинуть с себя медицинский халат, прежде чем плюхнуться на кровать. Он только что отработал трехдневную смену, за время которой проспал лишь сорок минут, сидя в кресле и положив голову на стол, а в двух метрах от него орал телевизор. Показывали «Игру для молодоженов». Существовали инструкции, регламентирующие нагрузку персонала, живущего при больнице, однако на них не обращали особого внимания.

Дэниел никогда на это не жаловался. Здесь ему нравилось больше, чем дома. Он любил стариков и, поскольку специализировался на гериатрической медицине, посвящал свое время именно им.

Его домом стала квартира с одной спальней в Арлингтоне, штат Виргиния, с видом на автостоянку. Он всегда мечтал купить настоящий дом в красивом месте. Деньги у него водились, бог свидетель. Но Дэниел постоянно попадал в плохие временные пристанища с ежемесячной арендой. В этой квартире была плита с духовкой, правда, он еще ни разу ее не включал. Три встроенных шкафа, два из которых пустовали. У него был большой телевизор с плазменным экраном и кабельное телевидение, позволявшее посмотреть любой футбольный, бейсбольный, баскетбольный и хоккейный матч в любой час дня и ночи. Как и другие спортивные передачи, но это его мало интересовало. За исключением тенниса, когда среди ночи показывали Открытый чемпионат Австралии.

Он окончательно бросил колледж. Первые два курса медицинского колледжа он тоже пропустил. При своем так называемом переводе в университет Джорджа Вашингтона на третий курс он подделал академические справки из обоих колледжей. Это было примерно месяц спустя после его неудачной попытки утопиться в реке Аппоматокс. Для большинства он казался простофилей. Если бы его попытка самоубийства удалась, он потерял бы чересчур много.

В университете Джорджа Вашингтона Дэниела приняли с радостью. Удивительно, как человеку удается преуспеть в надувательстве, если у него хватит дерзости. Но он не стал бы этого делать, если бы не знал, что хорошо подготовлен.

В свое время Дэниел окончил несколько колледжей и университетов в Штатах и Европе. Медицинское образование получал не однажды. Десятки раз, если учесть все, что он узнал о травах и народной медицине в период позднего Средневековья и Возрождения. Эти знания удивительным образом помогали ему. Забавно было, как прежний опыт врачевания возрождался вновь.

Цикличность человеческой предприимчивости состоит в том, что сначала человек изобретает и обожествляет некую новую идею, затем через поколение полностью ее отвергает, далее через поколение или два снова осознает потребность в ней, поспешно преподнося ее как новую, но обычно лишенную изначальной четкости. Ученые терпеть не могут оглядываться назад.

Слепое желание обновляться всегда вызывало у Дэниела изумление. Похоже, люди не осознают, на какой тонкой грани стоят в человеческой истории и что до них каждый человек стоял на столь же тонкой грани, полагая, будто это весь мир. Если бы они оглянулись назад, то увидели бы простирающийся за ними спокойный пейзаж, но они, как правило, этого не делают.

Однажды управляющий здания наклеил на дверь квартиры Дэниела постер на тему утилизации отходов, и это вызвало у него смех. Иногда возникали взрывы энтузиазма по поводу утилизации отходов, но обычно это не доходило до сердца или ума. Все ограничивалось автомобильными покрышками или бутылками. Ну ладно, он сторонник вторичной утилизации. А если бы люди узнали, что они подвергаются вторичной утилизации? Изменило бы это что-нибудь?

Существует несколько основных понятий, которые ему хотелось растолковать людям. Вероятно, когда-нибудь он напишет книгу советов. Научит людей правилам утилизации, а также обратит их внимание на практические моменты, например на то, что не следует волноваться по поводу авиакатастроф или нападения акул на людей.

Дэниелу никак не удавалось заснуть, когда он этого очень хотел. Каким бы усталым он ни был. Мысли зацикливались в том или ином направлении. Обычно в направлении Шарлоттесвилла, штат Виргиния, где София вела, как он надеялся, мирную жизнь, спокойствие которой он не собирался нарушать, появившись в вестибюле ее общежития (о чем он иногда грезил).

Когда-нибудь Дэниел снова к ней подойдет. Он часто воображал этот момент. Скажет Софии важные слова, чтобы наверстать упущенное время. Однажды он окликнет ее стремительным вопросом, или пошлет шутливое сообщение по электронной почте, или небрежно начертает на стене ее комнаты послание, и это не приведет ее в ужас, потому что к тому времени шок от их последней встречи позабудется. «Когда-нибудь» всегда было при нем, потому что его гораздо труднее разрушить, чем «сегодня».

Сон должен был подкрасться к нему незаметно, если он вообще настигнет его этой ночью. Вот для чего ему нужны были большой телеэкран и кабельное телевидение.

Вооружившись пультом, Дэниел дотащился до дивана. «Озерные моряки» проводили серию финальных игр против «Шпор». В тот вечер игра не была решающей, но посмотреть было интересно. Он включился в очередной эпизод с участием Коуба Брайнта, ощущая расслабление. И принялся размышлять об истории Коуба. Человек он здесь не новый, но молодой. Такие часто становятся лучшими спортсменами. В спорте они достаточно давно и видели великие образцы для подражания, но не так долго, чтобы им это мешало. Разумеется, есть и исключения. Шак — новичок, а Тим Данкан — Дэниел не сомневался — играет уже лет сто.

В конце третьего периода, во время длинной рекламной паузы с легковыми автомобилями и грузовиками, Дэниел начал отключаться. Когда на экране вновь появились игроки, он затуманенным взором уставился в телевизор. Камера на несколько секунд подобострастно остановилась на знаменитостях из окружения команды. Это было в порядке вещей. Так происходило всегда. Веки у Дэниела снова начали слипаться, но вдруг он краем глаза что-то заметил. Он сел, заморгав и подавшись вперед. В конечностях ощущалось неприятное покалывание.

Во втором ряду, за скамьей со знаменитостями, сидел мужчина. Высокий, с аккуратной стрижкой и в кричаще яркой куртке. Его можно было бы назвать красивым, если бы его вид не вызвал у Дэниела позывы рвоты. Мужчина держался прямо, нося свое тело, как дорогой костюм. Теперь, разговаривая с кем-то, он повернулся в профиль. Он взглянул в камеру лишь на миг, но этого оказалось достаточно. Дэниел ощутил такой мощный выброс адреналина в кровь, что ему показалось, будто глаза у него завибрировали.

Никогда прежде Дэниел не видел этого человека, но он его хорошо знал.

Вскоре он успокоился. Возбуждение, вызванное узнаванием, уступило место ощущениям, сходным с морской болезнью, когда он попытался осмыслить увиденное. Его раздражал не только вид Иоакима, напоминающий об их истории, но и сам факт, что тот тоже помнит.

Дэниелу, проведшему сотни пугающе одиноких лет наедине со своей памятью, показалось странным находиться поблизости от другого человека, знавшего о мире то же, что и он, помнившего даже некоторые из ранних жизней Дэниела. Будь здесь любая иная душа, это послужило бы утешением.

Он вспомнил о своей последней мимолетной встрече с Иоакимом на деревенской площади в Венгрии в тысяча триста каком-то году. Он уже выяснил, что у Иоакима тоже есть память, и постоянно был начеку, однако брат не подавал признаков того, что узнал его. Дэниел ждал, что брат явится в образе его дяди, отца, учителя, сына, снова брата — как часто делают значительные люди. Но в отличие от многих вещей, которых он страшился, подобного не случилось. Прежде всего, считал Дэниел, это объяснялось тем, что присущая его бывшему брату мизантропия на долгие периоды времени удерживала того в состоянии смерти. Если существовала когда-либо душа, умирающая на отдалении — на большом отдалении — от тела, то это была душа его брата. Дэниел часто представлял, как Иоаким потерянно блуждает по миру, появляясь то в Джакарте, то в Якутске.

Позднее Дэниел узнал, что Иоаким начал нарушать правила ухода и возвращения. Ужасное открытие. Дэниел не понимал, как брат это делает; он выяснил об этом от одной мистической души, своего старого (по-настоящему старого) друга Бена. А уж откуда Бен узнал об этом, Дэниелу было невдомек. Но он мог легко вообразить, что Иоаким не пожелает терпеливо ждать своей очереди, не захочет начинать новую жизнь беспомощным младенцем. Он не стал бы раз за разом выносить бессилие детского возраста. Нацелившись на мщение, не позволил бы предоставлять поиски своих врагов случаю, хотя, поступи он так, вероятно, отыскал бы их быстрее.

Невыносимо было вновь увидеть Иоакима по прошествии долгих лет. Дэниел твердил себе, что душа Иоакима умерла, но, разумеется, это было не так. В нем накопилось слишком много ненависти, чтобы исчезнуть раз и навсегда. Дэниел понимал, что Иоаким использует свою память с единственной целью — на протяжении столетий вымучивать из себя свои вендетты. Кто знает, сколько их у него было.

Дэниелу претило видеть брата в теле, которое тот не заслуживал. От одной мысли, как он это сделал и что случилось с человеком, действительно достойным этого тела, становилось тошно. Дэниел никак не мог бы узнать о том, что же затевает Иоаким. Но у него возникало смутное ощущение, что это опасно для него и для Софии, если он все-таки найдет ее.

У побережья Крита, 899 год

На рубеже девятого и десятого столетий я служил гребцом на одном из судов венецианского флота, плавающего под знаменами дожа. В той жизни я был родом из сельской местности на восток от Равенны и, подобно многим мальчикам из той части света, мечтал о море. Венецианцы были лучшими моряками на свете, или так нам казалось, и у нас для этого имелись веские основания. Я поступил в свою первую команду в пятнадцать лет и двадцать один год плавал на военных и торговых кораблях, пока не утонул во время шторма у Гибралтара.

Мы, моряки, ожидали и даже надеялись умереть на море, так что это было лишь вопросом времени. У меня была прекрасная долгая жизнь и не такая уж плохая смерть, если сравнивать со многими другими. Я тонул всего дважды, и, по правде сказать, во второй раз, когда уже не пугала новизна, не возражал.

Наши маршруты пролегали в основном в Грецию, Малую Азию, на Сицилию и на Крит и от случая к случаю в Испанию и к северному побережью Африки. В те времена это были восхитительные места, в особенности когда подходишь к ним с моря. Как я уже говорил, я стараюсь не поддаваться ностальгии, но по прошествии столетий жестокость той жизни стирается из памяти, и остается видение кораблей, в сумерках входящих в Большой канал.

Я хочу рассказать вам об одном вполне рядовом путешествии в критский порт Ираклион (или Кандиа, как его называли мы, венецианцы). Это было в начале моей карьеры. Я был еще молод и занимал низкое положение в морской иерархии, претерпевая долгие вахты на веслах и избыточную долю ночных дежурств.

От путешествия к путешествию я видел одни и те же лица, но каждый раз появлялся кто-то новый. В том случае это был моряк даже моложе меня, лет пятнадцати, а мне было уже восемнадцать. Я приметил его не потому, что он что-то сказал или сделал, а из-за отсутствия того и другого. Держа рот на замке и старательно выполняя работу, он внимательно наблюдал за происходящим и прислушивался ко всему, о чем говорилось. В отличие от обыкновенных моряков он не скучал, не насмешничал, не грубил и не бахвалился. У него были большие умные глаза, которые странно было видеть на его наивном детском лице. Его звали Бенедетто, но мужчины окликали его по имени Бен или Бенно, когда выкрикивали приказания или насмехались над ним, и только в этих случаях, как правило, к нему и обращались.

Во время первых нескольких вахт мы не сказали друг другу ни слова. Но, разговаривая с другими гребцами, я чувствовал на себе его пристальный взгляд. Помню, как внимательно Бен слушал. Примерно к четвертой или пятой вахте он оказался моим единственным компаньоном на передней палубе, а я тогда боролся со сном, поэтому начал беседу.

— Ты ведь итальянец? — спросил я его на просторечном диалекте итальянского, на котором мы разговаривали на корабле.

Он посмотрел на меня и ответил:

— Да, я родился к югу от Неаполя.

— Прекрасный винный край, — заметил я.

Мне плохо удавались разговоры о пустяках, и я никогда не бывал в Неаполе, а он, казалось, лишился дара речи от смущения. Как же мало я знал!

— А ты тоже итальянец, — вымолвил он после долгого молчания.

— Равенна, — с гордостью заявил я.

— А до этого?

— Что?

— Откуда ты был родом до этого?

Вопрос был странным, и я подумал, что, вероятно, он догадывается, что я не совсем из Равенны. Полагаю, в те годы я придавал большое значение своему общественному положению.

— Я родился в трех лигах к востоку от города, — словно оправдываясь, ответил я.

Бен кивнул. В его манере говорить не ощущалось ни настойчивости, ни требовательности.

— Но до своего рождения в трех лигах к востоку от Равенны откуда ты был родом?

Я онемел от изумления. До сих пор помню, как у меня в голове закружился водоворот мыслей. К тому моменту я уже много раз успел побывать среди живых. Я понимал, каким странным и даже нелепым подчас казался. Поскольку основная часть моей потаенной жизни протекала в дальних уголках сознания, мне никогда не приходило в голову, что к ним может подобраться посторонний человек. Возможно ли, чтобы Бен был таким же, как я? Неужели он помнит многие вещи? Я настолько привык скрывать все, что не мог выговорить ни слова.

Бен смотрел на меня с любопытством.

— Это Константинополь? Знаю, что ты должен был пробыть в том регионе какое-то время. Это было раньше? Наверное, в Греции?

Я анализировал его слова. Может быть, подошло бы обычное толкование?

— Я не ходил в Константинополь… на этом флоте, — медленно вымолвил я.

— Я не имею в виду тебя теперешнего, но прежнего. Я, например, до Неаполя родился в Иллирии, а до того — в Ливане.

Я затаил дыхание, не совсем понимая, сплю ли я, бодрствую или умер. Моряки любили рассказывать про заколдованные участки моря, сводившие с ума нормальных людей. Я вдруг забеспокоился, не дурачат ли меня.

— Не понимаю, о чем ты, — произнес я.

Голос мой звучал так напряженно, что я едва его узнал.

У Бена было простодушное лицо.

— Я почти не встречал таких, как ты… как я… почти не встречал. Я приходил на эту землю много раз. Может, я ошибаюсь, но, думаю, нет.

— Как ты?

— Как я в смысле памяти. Люди редко помнят то, что происходило до их рождения. Некоторые могут вспомнить лишь одну или две прошлые жизни, а у других остаются лишь обрывки воспоминаний. Но у тебя, полагаю, память глубокая.

Я огляделся по сторонам, чтобы удостовериться, что мы одни. А потом поднял взгляд к луне и звездам, как бы устанавливая с ними связь.

— Да, ты прав, — сказал я.

Бен кивнул. Я не заметил в его глазах торжества. Он никогда в этом не сомневался.

— Половина тысячелетия. Или больше?

— Да, примерно так.

— Где ты начинал свой путь?

— Впервые я родился близ Антиохии.

— Это логично, — откликнулся он, глядя поверх моей головы на восток, где солнце только-только начинало подниматься из океана.

— В каком смысле?

Бен отмахнулся от какой-то мысли и вновь остановил взгляд на мне.

— Уже почти рассвело.

Этим он хотел сказать, что в любой момент придет наша смена. Его лицо выражало сочувствие. Бен догадался, что для меня завершение разговора более мучительно, чем было его начало.

— Как ты узнал? — воскликнул я. — Обо мне?

— Не могу толком объяснить. Просто… я знал.

Вот так я выяснил о необыкновенных способностях Бена, почти не имея возможности раскрыть их до конца.

Бен очень стар. Неизвестно, сколько он прожил. Иногда я думаю, что он, подобно Вишну, держит в голове всю историю человеческого опыта, но я не уверен, что сам он знает, когда появился на земле. Однажды он рассказывал мне, что его первое воспоминание было связано с перекрытием реки Евфрат, но в воспоминаниях такого рода он скорее руководствуется эмоциями, чем фактами. Если Бен действительно держит в голове нашу историю, то, боюсь, она была вверена скорее поэту, чем историку.

— Все это в итоге метафора, не так ли? — однажды сказал он с мечтательным выражением лица.

— Разве? — усмехнулся я.

Бен настолько стар, что его память устроена не так, как у всех. Даже не как у меня. Много позже он стал большим поклонником Льюиса Кэрролла. Он любил также Упанишады,[2] Аристофана, Чосера, Шекспира, Тагора, Уитмена, Борхеса, Э. Б. Уайта и С. Кинга. Когда я донимал его расспросами о том, как он узнал о чем-то, чего знать не мог, Бен процитировал Кэрролла: «Плоха та память, которая обращается только назад».

Однажды он сказал мне, что считал своим первым именем имя Дебора, но не был в этом уверен. Зная, насколько важным для меня стало мое имя, я спросил его, не хочет ли он, чтобы я называл его тем именем, но он ответил: нет, он уже не Дебора.

Мы с Беном совершили три морских перехода и имели возможность обсудить многое. Третье и последнее путешествие состоялось в Александрию, что побудило Бена высказать забавные отрывочные наблюдения по поводу Юлия Цезаря, Марка Антония и Клеопатры, а также Птолемея — ее мерзкого младшего брата, бывшего притом ее мужем. Я осознал, что не стоит пытаться понять в буквальном смысле механизм его прошлого или памяти. Прямой вопрос никогда не порождал прямого ответа. (Позже одной из его любимых строчек из Эмили Дикинсон стала: «Всю правду скажи — но скажи ее — вкось».) Слушать его причудливые восхитительные рассказы было настоящим наслаждением.

Бен отличался самым жизнерадостным нравом среди известных мне моряков и искренней преданностью своему непритязательному труду. Никогда я не видел, чтобы человек был так поглощен завязыванием узла. Вероятно, самым тяжелым переживанием моей жизни на море было узнать о том, что где-то на темных задворках Тиры Бена избили до крови два пьяных копьеносца. Он так и не приобрел подходящий для матроса темперамент.

После третьего путешествия он исчез, и мы увиделись только через несколько сот лет, но ранее у нас состоялся разговор, надолго оставшийся в моей памяти.

Однажды тихой ночью в сотне лиг от побережья Крита я принялся рассказывать ему о Софии. Вспомнил о первой роковой встрече и поведал Бену обо всех последующих. Не могу описать волнение, которое испытывал при общении с человеком, похожим на меня, — ведь с большинством людей я почти не делился своими переживаниями. Не заботясь об объяснениях и оправданиях, я перескакивал с одного места своей долгой истории на другое. Чувствовал себя пианистом, который был вынужден играть на немногих белых клавишах в середине, но которому наконец разрешили пробегать пальцами по всей клавиатуре.

Я окончил рассказ нашей недавней встречей в маленьком домике Софии у подножия утеса в Центральной Анатолии, когда я был ребенком. Однако Бен постоянно возвращался к той части моей саги, где упоминался Иоаким. Он снова и снова просил меня повторить ее.

Мне это порядком надоело. Хотелось говорить о Софии, а не о брате. Но Бен требовал все детали моей истории, начиная с вражды в моей первой жизни и заставляя меня вспоминать каждую подробность моей смерти от удара кинжалом, последовавшей через две сотни лет. Он закрывал глаза, словно видя все это воочию.

— Слава богу, все кончено, — сказал я наконец. — Нет никакой причины снова о нем думать.

Для людей вроде нас жизнь очень долгая. Такая долгая, что трагедии забываются. В то время я думал именно так.

Бен согнулся, охватив лоб руками. Мне показалось странным, что он раскачивается из стороны в сторону. Я знал, что он способен искренне сопереживать ближнему, но это было уж чересчур.

— Бен, все не так плохо. Это ведь одна жизнь из многих. Мы идем вперед. Прощаем и забываем. По крайней мере, я прощаю, а он забывает.

Бен поднял голову и внимательно посмотрел на меня. Я привык к его особенному взгляду, но в тот раз взгляд был омрачен чем-то таким, чего я прежде не замечал.

— Ты считаешь, он забудет?

— Что?

— Я верю, что ты его прощаешь, но ты уверен, что он забудет?

— Уверен, что он давным-давно умер, — поспешно произнес я. — Его нет в живых по крайней мере лет сто. В новой жизни я с ним пока не сталкивался, но, полагаю, в будущем меня ожидает подобная неприятность.

Я надеялся, что мой несерьезный тон прогонит с лица Бена тревожное выражение, однако этого не произошло. Мне становилось не по себе.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Ты уверен, что он забудет?

— Все забывают! — воскликнул я.

— Нет.

— Не ты или я, но все прочие. — Я пристально всматривался в Бена, тщетно пытаясь уловить в его взгляде прежнюю жизнерадостность. — Тебе что-нибудь известно? — с нетерпением и досадой спросил я.

— Не знаю, но думаю, — медленно промолвил Бен. — Я думаю о нем, и мне кажется, он не способен забыть или простить.

— Почему? Иоаким не проявлял никаких признаков этого. Он жил, как человек без истории, — возразил я. — Память встречается редко, не так ли? Почти за пятьсот лет ты — единственный человек с памятью из тех, кого я встречал. А ты, совсем его не знающий, считаешь, что она у него есть?

Мне хотелось, чтобы Бен рассердился, но он оставался спокойным. Я надеялся, что он поспорит со мной, но он этого не делал.

— Ты думаешь, кто-нибудь знает, что ты обладаешь памятью? — спросил он. — Полагаешь, твой брат знает про тебя?

Я замер, охваченный ужасом. Иоаким имел отношение к катастрофическим событиям моей первой жизни. Если я способен восстановить в памяти эпизоды того времени, то почему он не может? Я молчал. Спорить с Беном я не мог. Не хотелось размышлять о том, что это означало для меня и Софии, где бы она ни находилась.

— Надеюсь, я ошибаюсь, — произнес Бен с сочувствием. — Но он помнит.

На протяжении многих лет я часто надеялся, что Бен окажется не прав. Но, к несчастью, он никогда не ошибается.

Думая о том периоде, когда служил моряком, я часто вспоминаю одного пса по кличке Нестор, которого знал когда-то в Венеции. Это был бродячий пес, дворняга, и я, бывало, кормил его, приплыв из путешествия. Пес был очень умным. Сколько бы времени я ни отсутствовал, он всегда встречал мой корабль и приветствовал меня. Однажды мы взяли Нестора на борт, чтобы он уничтожил крыс во время перехода к двум испанским портам, где свирепствовала чума. Он великолепно справился с заданием. Я по-настоящему любил эту собаку.

Вероятно, он прожил необыкновенно долгую собачью жизнь, потому что, когда я, умерев, родился снова, в том же самом городе, я в возрасте шести или семи лет отправился в доки поискать старых друзей. И нашел я там только Нестора. Он был старым и хромым, но я знал, что это он. И, что удивительно, он тоже меня узнал. Обнюхав меня, он принялся так истово вилять хвостом, что казалось, хвост вот-вот оторвется. Нестор лизал меня, играл со мной, выпрашивал лакомство точно так, как делал раньше. Это был один из самых счастливых эпизодов моей долгой жизни. Я чувствовал себя маленьким Одиссеем, о котором наконец кто-то вспомнил.

Иногда я ловлю себя на мысли о том, как мне хотелось бы, чтобы собаки жили столько же, сколько и люди. Тогда моя жизнь стала бы не такой одинокой. Однако вскоре Нестор умер. Подрастая в той своей жизни, я часто ходил в доки в надежде увидеть Нестора в его новом теле, как молодого пса. Но мне так и не удалось распознать его. Теперь я понимаю, что собаки, как большинство животных, не имеют индивидуальных душ. Они обладают групповой душой. Хорошей иллюстрацией к этой идее могут служить пчелы и муравьи. Они несут с собой мудрость своего вида — привилегия, которой мы не обладаем. Но из-за этого их бывает почти невозможно распознать в последующих воплощениях.

Иногда я думаю, и, вероятно, Карл Юнг согласился бы со мной, что древние люди типа австралопитеков или неандертальцев действительно имели нечто вроде групповой души. Полагаю, истинное возвышение человека, тот момент, когда человеческие существа безвозвратно отделились от человекообразных обезьян и подобных им созданий, наступил с появлением первой индивидуальной души. И от этого произошли большие несчастья.

Шарлоттесвилл, Виргиния, 2006 год

Дэниел выполнил свой план лишь наполовину, но продолжал продвигать его. Он боялся увидеть ее и одновременно надеялся на это. Человек живет надеждой и стремится избавиться от страха, а у него то и другое часто смешивалось воедино.

С тех пор как Дэниел увидел Иоакима по телевидению, он непрестанно думал о Софии. Разумеется, он всегда о ней думал, но теперь беспокоился о ее безопасности. Последние два года издали следил за ней, будучи прекрасно осведомленным о ее местоположении, но оттягивая повторный подход к ней из-за опасения подобраться слишком близко и навредить еще больше. Теперь ему понадобилось убедиться, что с ней все в порядке. Одним из его худших опасений было то, что Иоаким каким-то образом разыщет Софию и причинит ей зло. Другое его опасение заключалось в том, что Иоаким найдет Дэниела и тот невольно приведет к ней Иоакима. Он разрывался между желанием защитить ее и боязнью, что его присутствие поставит Софию под удар.

Казалось, жестокость Иоакима приводила к определенным ограничениям. Он обладал разновидностью памяти в сочетании с чрезвычайно злобной натурой, но не умел распознавать душу в разных телесных воплощениях. «Он не способен заглядывать в душу людей», — говорил Бен. Но жестокость Иоакима, кроме того, давала ему преимущества — к примеру, похищение тел, — и у Дэниела возникало тревожное чувство, что со временем Иоаким накапливает эти преимущества.

Дэниел поставил машину у больницы и с восхищением направился по лужайке к ротонде. По стандартам этой страны место было старым и носило печать выдающегося ума. Он хотел бы жить в Новом Свете во времена Томаса Джефферсона. Это был один из его любимых периодов истории, но он в ту эпоху вел странную короткую жизнь в Дании. Его жизни по большей части предполагали всеобъемлющую логичность и некий определимый знак воли, но иногда Дэниел оказывался среди чужаков в таком месте, как Дания.

Он читал и изучал работы Джефферсона. В 1961 году ему даже показалось, будто он узнал этого человека во время «рейса свободы» в Оксфорд, штат Миссисипи. Дэниел купил у него в придорожном киоске чай со льдом и пакет персиков. Мужчина представился как Ноа. Старый и утомленный, он, по его словам, работал на той же земле, где дед был когда-то рабом, а отец — издольщиком. Дэниел не мог с уверенностью сказать, что это Джефферсон, поскольку никогда лично не видел великого человека. Он знал его лишь по рисункам и портретам, что не всегда надежно для распознавания души, однако намного лучше фотографий. Но интуитивно Дэниел почувствовал, что это он. В глазах Ноа по-прежнему угадывались характерные особенности Джефферсона.

К тому моменту душа Ноа была измучена. Дэниел подумал, что это, наверное, последняя из его жизней, конечный виток выдающегося бытия. Дэниелу показалось логичным, что перед завершением своего жизненного цикла Джефферсон, бывший когда-то любовником Салли Хемингс и неуверенным в себе рабовладельцем, явится в обличье чернокожего. Ноа никогда не догадался бы, кем он однажды был. Дэниела так и подмывало сообщить об этом, но он сдержался. Такова была странная первопричина одиночества — знать о людях то, о чем сами они не знают.

Дэниел почувствовал, как по спине у него стекают капли пота. Воздух был настолько влажным, что его можно было обонять, слушать, трогать, видеть и чуть ли не жевать. Ему страшно не нравилось, когда от пота намокала его лучшая, белая льняная рубашка, которую София подарила ему почти девяносто лет назад, когда была Констанцией. Рубашка принадлежала ее деду, виконту. Дэниел берег рубашку от одной жизни к следующей среди самых своих дорогих вещей и надевал изредка, поскольку хотел сохранить. Когда Констанция впервые подарила ему эту рубашку, она оказалась ему велика, и он подумал, что дед был исполином, однако в этой жизни он вырос таким большим, что едва влезал в нее. Никогда прежде Дэниел не был таким высоким, как в нынешней жизни. Сейчас он носил рубашку потому, что ему нравилось, как она на нем сидит, хотя и была немного растянута. (Самодовольством он не отличался, но время от времени до него доходило, что его физическая форма соответствует двадцати одному году.) Однако основная причина, заставлявшая его надевать эту вещь, объяснялась его неразумной надеждой на то, что рубашка может напомнить ей о том, чем он для нее однажды был. Все последующие годы он ощущал застарелый запах своего пота, а также запахи замечательного старого дома, где София когда-то жила, — мастики, воска и слабый больничный запах антисептика. И среди этих запахов прятался ее едва различимый тонкий аромат. Не просто ее образ, а она сама. В этом была истинная причина того, почему он любил эту рубашку.

Дэниел догадывался, что в его теле единственным исключительным чувством является обоняние. Его собственный вариант суперсилы. Он был Человеком Обоняния или, может, Носом. А вот слух не отличался совершенством. Он знал много песен и играл на нескольких музыкальных инструментах, но это не означало, что его слух всегда был на высоте. В некоторых его воплощениях он был хорошим и даже превосходным, а в других — удручающе слабым. Дэниел привык думать, что со временем сокрушит телесные границы с помощью одной лишь воли и жизненного опыта, но так не получалось. По сути, с годами он все более убеждался в простой биологии таланта. Существовали дарования, которые могло предложить только тело, и одним из них являлся хороший музыкальный слух.

Зрение его тоже не было исключительным. Дэниел мог определить по виду множество объектов, но лишь потому, что повидал разновидности земной поверхности при разных атмосферных условиях. На протяжении более чем одной жизни он был моряком, медленно, минута за минутой, передвигаясь по водным просторам земли — там, где время ощущается менее всего. Однако зрение его не всегда отличалось остротой. Только дважды Дэниел был по-настоящему хорошим художником. Острое зрение — еще одна субстанция, которую не возьмешь с собой в следующую жизнь.

Осязание — рудиментарное чувство, не столь изменчивое и вряд ли выигрывающее от повторения. Повторение с каждым прикосновением умаляет остроту ощущения. Он считал, что предчувствие и привычка — две самые неприятные детали, сопутствующие старым душам и долгому жизненному опыту. Они возникают от повторения и со временем вытесняют наши пылкие чувства, когда ничто уже не кажется новым. Имелись вещи, к которым ему хотелось бы вновь впервые прикоснуться.

Обоняние и вкус, конечно же, чувства-близнецы и скорее даже сиамские близнецы, когда первый наделен большей частью органов, включая мозг. Второй близнец создан для удовольствия и необходимых горьких предостережений. Однако носителем памяти является обоняние. В свое время Дэниел усиленно изучал неврологию, а не так давно занялся нейробиологией и хорошо представлял, насколько упрощенческим является его подход, но по-прежнему придерживался его. Обоняние напоминает тоннель, соединяющий человека с другими составляющими жизни. Воспоминания о запахах не ослабевают, они замыкают всю психологию человека, то есть не пробиваются сквозь бесконечный жизненный опыт и не загружаются любой частью сознания. Невзирая на последовательность событий, они немедленно и бесповоротно пригвождают человека к его прошлому. Это наиболее приближено к путешествию во времени. Если его попросили бы указать часть тела, отвечающую за его необычные способности, то это, вероятно, был бы нос. За прошедшие столетия их у него было много, однако дар обоняния оставался с ним неизменно.

Он шел по Элдерман-стрит, мимо стадиона, в сторону общежития колледжа Хирфорд, где жила она. Здесь он мог бы ее увидеть. Скачок адреналина у него в крови усиливал каждый звук. Жужжание газонокосилки. Шелест листвы. Гудение грузовиков на невидимом отсюда шоссе. Это была среда ее обитания, и чем ближе он подходил к Уайберн-Хаусу, тем яснее ощущал ее присутствие. Ее тротуары, пыльца ее цветов, ее небо. Ему на миг почудилось, будто у всех людей, шедших в сторону ее общежития, лица как у нее.

Дэниел понял, что ему трудно вообразить ее теперешней. Он был склонен представить ее в образе Софии, а затем дать ее образу развернуться в его сознании, подобно фотографии. Но она оставалась сверху наподобие амальгамы, распадаясь и принимая разные образы. Если бы сейчас Дэниел увидел ее на тротуаре, ему было бы трудно узнать ее в этом облике. На сей раз ее тело стало меньше, кости легче и мягче. В прошлый раз, когда она была пожилой женщиной, он заметил у нее веснушки, набухшие вены и пятна на руках, а теперь она была заново омыта.

Он вспомнил, как увидел ее первый раз в этой жизни, на тротуаре с Марни. Тогда ей было пятнадцать лет. Она так и сияла, словно являлась избранницей солнца. Это было до его переезда в Хоупвуд, когда она совсем его не знала.

Дэниел вспоминал то время, когда наблюдал за ней в гончарной мастерской примерно через пару месяцев после своего поступления в школу. Он не собирался ее выслеживать. В тот день он пошел в корпус, где размещались мастерские, чтобы записаться на занятия по изготовлению эстампов, а не найдя преподавателя, стал бесцельно бродить вокруг. Дэниел стоял в галерее между двумя мастерскими, когда вдруг осознал, что одинокая фигура у колеса с ножным приводом принадлежит ей. Он хотел что-нибудь сказать, а не просто стоять там, но оцепенел при виде ее. Она не поднимала головы. Именно этим отчасти объяснялся его транс. Ногой она нажимала на маховик, вращался подвижный холмик глины, руки ее двигались с завораживающей гармонией, сквозь грязные окна пробивалось солнце, а глаза были прикованы к чему-то, что ему не было видно. Голые руки до локтей и вся рубашка были испачканы глиной; частички глины виднелись на лице и волосах. Дэниел был поражен тем, как глубоко погружена она в свое занятие. Его охватила беспомощность от того, что он не сможет сейчас до нее достучаться. И еще его восхитило ужасное состояние ее рубашки.

Он стал вспоминать тот вечер в средней школе и ее в светло-лиловом платье с маленькими лиловыми цветочками в волосах. Прижимая ее к себе, Дэниел чувствовал, как кровь бросилась ему в голову. В тот вечер она была, конечно, прекрасна, как всегда. Наверное, дело было в глазах, но улыбка ее казалась откровением. Маленькие дети в чем-то очень похожи друг на друга, но душа взрослого человека довольно быстро отпечатывается на его лице и теле, и чем человек старше, тем более глубоко. Любящая душа к концу долгого жизненного пути становится еще более прекрасной, а физическая красота исчезает. Как он привык считать, по справедливости надо было бы, чтобы на протяжении жизни души физическая красота сохранялась, но на деле этого не получается. Справедливость оказывается человеческой концепцией, и Вселенной до этого нет дела. Софии же было отмерено красоты с избытком.

А сегодня? Что ему делать, если он ее увидит? Эту свою фантазию он обыгрывал с разных сторон. Остановится ли она и узнает ли его? Если нет, то остановит ли он ее? Что он скажет? Будет ли ему достаточно просто увидеть ее? Дэниел уверял себя, что да. Он просто хочет взглянуть на нее и удостовериться, что ее жизнь протекает в том же пространстве и времени, что и его. Даже это стало бы утешением, почти что близостью. Наверное, нехорошо, что это может считаться близостью?

Она жила с Марни на третьем этаже Уайберн-Хауса. Дэниел провел расследование, чтобы это узнать, но не более того. Если бы он пытался выяснить подробности, то посчитал бы себя упорным преследователем женщин. Дэниел не желал быть осведомленным лучше ее. Не хотел, чтобы между ними возникло еще одно неравенство. Больше всего ему хотелось не знать и быть приятно удивленным. Запрятанная в нем тоска взывала о том, чтобы это вылилось в обычную ситуацию, когда парень встречает девушку и влюбляется.

Она живет здесь, в этом красном кирпичном здании. Двойные застекленные двери, нескользкая поверхность напольного покрытия. Ящик для почты. Должно быть, один из этих. Можно почувствовать, как для нее изо всех сил старается гигантская система кондиционирования воздуха.

Однажды Дэниел жил в общежитии, но никак не мог к этому привыкнуть. В нем не было функциональности казармы или монастыря. Там ощущался налет случайности и принуждения, свойственный проектированию общественных зданий. Это же общежитие было почти пустым, что усиливало впечатление. Дэниел поздоровался с вахтером и заглянул в лист регистрации. Там была одна фамилия, не ее.

— Удостоверение личности, пожалуйста, — сказал вахтер.

— Простите?

Вахтер убавил громкость жужжащего приемника. На его именном жетоне значилось: «Клод Вэлбран».

— Если вы тут не живете, вам следует показать удостоверение личности, а вы не здешний, иначе я бы вас знал.

Его тон был вполне дружелюбным, и он говорил с явной гордостью. Засуетившись, Дэниел вытащил свои водительские права.

— Я… не… Я не собирался входить в здание, — объяснил он.

— В таком случае что вы здесь делаете?

Дэниел замер. Хороший вопрос, и он не мог на него ответить. Вахтер указал на телефон, висящий на стене рядом с конторкой.

— Даже если вы просто захотите позвонить по этому телефону, вам придется зарегистрироваться.

Хочет ли он звонить по телефону? Сможет ли он просто снять трубку и позвать ее? Дэниел не знал, как ей позвонить. Следует ли ему спросить ее номер? Сообщит ли его Клод Вэлбран?

— Вы кого-то ищете, — сочувственно произнес вахтер.

Дэниел кивнул.

— Кого?

Ему хотелось помочь посетителю.

Дэниелу казалось, он на приеме у психотерапевта. Следует ли ему сказать? Он ничего не мог с собой поделать. Чуть не назвал ее Софией, но вовремя себя одернул.

— Люси Броуард.

— Ах, Люси. — Он улыбнулся. — С длинными волосами. Люси с третьего этажа. Мне нравится эта девушка.

Дэниел кивнул.

— На Рождество она подарила мне шоколадные конфеты и маленькое комнатное растение с красными цветами. Для жены. Как же называлось растение? — Чтобы сосредоточиться, он зажмурил один глаз. — Я хорошо запоминаю одни вещи и плохо — другие. — Теперь он закрыл и второй глаз. — Как же оно называлось? Жена знает.

Вахтер открыл оба глаза.

— Нет. Кажется, слово начиналось с «с». Или «г». Когда вы уйдете, я об этом подумаю. Так или иначе, а Люси уехала.

— Неужели?

Его надежды рухнули так стремительно и бесповоротно, что это заставило его осознать, как высоко он их вознес. Дэниел не мог скрыть разочарования.

— Конечно. Большинство уехало. Четвертого мая был последний день занятий. Здесь сейчас тишина, пока после четвертого июля не начнут появляться летние студенты.

— Она уехала на лето? И сюда не вернется?

Неужели он действительно рассчитывал, что вот так просто с ней увидится?

— Она вместе с той своей высокой подругой уехала в конце прошлой недели.

— Марни?

— Верно, Марни. Я не знаю, где она будет жить в будущем году. Может, здесь. Или в другом месте.

Кто знает, вернется ли она сюда? А если поменяет программу и тому подобное?

Вахтер вернул ему водительские права с выражением искреннего сочувствия, настолько явного, что Дэниел смутился.

— Сдается мне, занятия у студентов каждый год заканчиваются раньше, — философски произнес он, покачав головой.

Вот сидит здесь этот человек, год за годом наблюдая, как они проходят мимо, становясь все моложе и отдаляясь от него все больше.

Теперь настало время для Дэниела убрать водительские права в бумажник, повернуться и выйти за дверь. Но вдруг ему расхотелось уходить. Вот бы остаться тут, с этим приятным человеком, которому нравилась София. И чтобы Клод снова попытался вспомнить название того цветка.

Дэниелу показалось, что он играет в игру «горячо-холодно». Это здание не было таким горячим, как он надеялся, — в нем больше не было Софии, — но оно гораздо теплее сейчас, чем когда он выйдет наружу, где его след станет снова холодным.

Он положил права в бумажник, но не спешил уходить.

— Что вы лучше всего запоминаете? — стараясь быть общительным и добродушным, спросил Дэниел.

Вахтер пожал плечами. Он был рад компании.

— Лица. И имена.

Три стакана пива придали Дэниелу оптимизма. Наверное, она осталась на лето в Шарлоттесвилле. Вероятно, нашла здесь работу и на несколько месяцев переехала из кампуса. Например, обслуживает столики в кафе или носит одну из этих футболок с надписью «Гений», работая в магазине «Эппл». Может, если он засидится здесь подольше, она войдет в этот самый бар.

— Повторить, — поднимая свой стакан, попросил он бармена.

Привлечь внимание парня удалось с нескольких заходов. Бармен пользовался большим спросом и поэтому неожиданно оглох и одновременно утратил периферийное зрение.

— Спасибо, — сказал Дэниел, когда наконец принесли его четвертый «Басс».

Он знал, что может выпить пять, или десять, или пятьдесят стаканов «Басса», но она сюда не придет. Она не из той семьи, где сдают квартиру и делают вид, будто зарабатывают деньги. Она была из семьи, в которой приезжают домой и по-настоящему зарабатывают деньги. Он уже видел двух девчонок из их школы — одна шла по тротуару, а другая, с глубоким декольте, сидела за столиком в углу, и у них с ней не было ничего общего. Ничто здесь больше о ней не напоминало.

Наверное, это даже к лучшему. Что хорошего он ей сделал? Но Дэниел хотел всего лишь увидеть ее. Ему этого было бы довольно. Это все, ради чего он приехал.

Он пожалел, что надел свою лучшую рубашку и утром смотрел на себя в зеркало с удовольствием и надеждой. О чем он думал? Жаль, у него не было другой рубашки, в которую можно было бы переодеться. Новые запахи бара, и его новый пот, и духи той девушки в углу впитаются в ткань и уничтожат ее бесценную частичку, оставшуюся там. Сама мысль об этом была ему невыносима.

У парня, сидевшего справа, был двойной подбородок и футбольные бутсы. Он напивался быстрее Дэниела. В нем было что-то знакомое и малопривлекательное, но Дэниел не стремился вспомнить, что именно.

Пятый «Басс» прибыл примерно в то же время, когда девушка встала из-за углового столика и села на табурет слева от Дэниела. Он не подумал, что она может его вспомнить.

— Ты ходил в школу «Хоупвуд», верно? — спросила она.

— Какое-то время.

У нее были ослепительно-белые зубы. В наше время у людей всегда очень белые зубы.

— Я помню тебя… — Ее взгляд был полон нетерпения, словно водка в ней порывалась говорить, а девушка старалась ее приструнить. — Неважно, — задорно произнесла она.

— Ладно, — сказал Дэниел, хотя она, безусловно, хотела, чтобы он стал ее расспрашивать.

— Ты здесь занимаешься? — поинтересовалась девушка.

Он вспомнил, что в средней школе она состояла в группе поддержки, представил ее в одном из этих нарядов с очень коротенькими плиссированными юбками, которые постоянно задирались.

— В этом колледже? Нет. А ты?

— Да. Скоро перейду на предпоследний курс.

Она, без сомнения, знала Софию. От нее начало исходить слабое сияние воспоминаний о Софии. Дэниел подавил в себе желание спрашивать.

— Где ты учишься?

Он сделал большой глоток пива.

— Нигде. Я работаю.

У него не было желания говорить правду.

Интерес в ее глазах угас. Или, по крайней мере, переместился в ином направлении.

— Встречаешься с ребятами из «Хоупвуда»? — спросила она.

— Нет. — Он сделал еще один глоток. В баре было жарко. — А ты?

— Ага. Со многими. Здесь сейчас девять человек из нашего класса.

Дэниел кивнул. Исходящее от нее сияние немного усилилось. Поэтому он заказал ей еще водки с тоником.

— Можно я скажу тебе кое-что?

— Давай.

— Мы думали, ты умер.

— Неужели?

— Кто-то видел, как ты прыгнул с моста.

Он постарался скрыть досадливую гримасу. Воспоминание об этом не относилось к числу приятных.

— Думаю, этот кто-то ошибся.

Девушка кивнула и сделала глоток спиртного.

— Хорошо, что ты не умер.

— Ну, спасибо.

Она наклонилась и поцеловала Дэниела в краешек рта. Он почувствовал влагу ее слюны и пота.

— Так с кем же ты видишься? — произнес он.

— Из нашего класса?

Каждое ее телодвижение сопровождалось звоном браслетов.

— Угу.

Дэниел подождал, пока девушка, перечислив всех, не дошла до Марни, подруги Люси.

— Кажется, я ее помню.

— Странная девчонка. Волосы черные со светлыми прядями.

— Она дружила с…

Глупо притворяться, будто он не может вспомнить имя самого главного для себя на свете человека.

— С кем? — Она впилась в него взглядом, который, казалось, просвечивал его насквозь. — Ты имеешь в виду Люси?

При всем его пылком стремлении услышать о ней хоть слово — что она наркоделец, трансвестит, мажоретка, кто угодно, пока она существует в его мире, — это было уж слишком глупо. Дэниел встал.

— Мне надо в туалет, — пробормотал он, швырнув на стол двадцатку, чтобы оплатить остаток счета.

— Могу поспорить, ты не помнишь, как меня зовут, да?

Дэниел повернулся, чтобы уйти.

— Подожди! — воскликнула она, схватив его за руку, и браслеты ее вновь зазвенели. — Что ты делаешь вечером?

— Уезжаю. Возвращаюсь к себе на север.

— В доме Диков намечается вечеринка. Пойдем со мной?

А вдруг там будет София?

— Нет. Мне пора.

В собственном голосе он уловил пятый и шестой стакан пива. Ему надо пойти в машину и проспаться, пока не протрезвеет.

— Ты уверен? Я закажу тебе еще пива, и тогда решишь.

Дэниел покачал головой. Если он выпьет еще пива, то не сможет оторвать взгляда от выреза ее кофточки. А если после этого опять выпьет, то, вероятно, пойдет с ней в комнату ее общаги, завалится с ней на двуспальную кровать и с закрытыми глазами разденет ее, потому что в его воображении будет не она. Дэниел проделывал это и раньше, и всегда после ему бывало не по себе. Наверное, она специализируется по экономике, а может, по политологии. Не исключено, что она великолепно смешивает «Маргариту», любит своего отца, у нее отменный удар справа, но она — та девушка, которую в очень важный момент назовут именем другой.

— Я — Эшли! — прокричала она ему в спину.

Выходя из туалета, Дэниел заметил, что его табурет у стойки занят тем самым пьяным парнем в футбольных бутсах, который уткнулся носом прямо в вырез кофточки Эшли. Теперь ее манера поведения изменилась.

— В чем проблема? — услышал он ее слова, а парень в это время так сильно свесился с табурета, что тот начал падать.

Парень вцепился в девушку обеими руками, но она оттолкнула его, и табурет закачался и рухнул на пол. Эшли отошла в сторону.

— Глупая шлюха! — с трудом поднимаясь, бросил ей вслед парень. — Иди ко мне. Давай сюда свои сиськи.

Он брызгал слюной, и от него разило джином.

Дэниел широкими шагами подошел к бару и остановился перед парнем. Эшли в это время собирала свои вещи. Парень повернулся к Дэниелу:

— Что тебе надо?

Дэниел посмотрел на него, уже не обращая внимания на комизм его пьяного поведения. Внимательно рассмотрев глаза, брови, плечи и уши парня, он соединил их воедино. В баре он появился с этим самым лицом. Но зимой… где-то там. Холодно. Должно быть, в Сент-Луисе. Губы накрашены жирной красной помадой, как в то время было принято у девушек. Цветастое платье, под которым надет ужасный бюстгальтер с толстыми прокладками, торчащий из выреза платья. Тогда она сказала ему, что работает моделью, и показала свой снимок. Это была реклама местного агентства по продаже автомобилей. Вероятно, «Олдс-мобил». Он припомнил, там были в основном ноги и зад и почти не было лица. Она очень гордилась фотографией. Узнала, что он стажируется в газете у отца, и в течение месяца ежедневно названивала ему туда. «Я хочу стать знаменитой», — твердила она.

«Не говори ничего», — предостерег он себя.

— Я тебя знаю, — сказал он вслух.

— Да пошел ты!

— Знаю, Ида. Точно знаю. Ты не изменилась. Слишком много пьешь.

Парень пытался сообразить, следует ли вмазать этому нахалу.

— Тебе нравилось позировать для фотографий. Уверен, нравится до сих пор. Ты по-прежнему любишь нижнее белье и туфли. Кружева, высокие каблуки. Правда, трудно найти твоего размера, верно?

Бармен стал прислушиваться, Эшли вернулась назад.

Будь Ида не таким пьяным, он сумел бы лучше скрыть свое изумление и смущение. Зная, что прав, Дэниел не очень-то этим гордился. Подобное в человеке легко распознать. Если человек при переходе из одной жизни в следующую меняет пол, это почти всегда означает, что в промежутке он пребывал в смятении. Что до экстравагантного поведения, так это нечто вроде невротической причуды, преследующей человека от одной жизни к другой.

— Да пошел ты, — заметно съежившись от страха, повторил парень.

Когда Дэниел уходил, в баре было тихо. Ему стало стыдно. Он был разочарован и утомлен. Он часто проделывал такого рода штучки и привык наказывать людей, обнажая их прошлые тайны и уязвимые места. Но люди этого не понимали. В конце концов они забывали о наказании, но ему приходилось нести его с собой.

В своей последней жизни, когда Дэниелу было семь лет, он встретил в офисе своего дяди мужчину, которого преследовало желание ампутировать левую ногу выше колена. Естественно, все, включая его самого, считали, что он не в своем уме. Ни один врач не соглашался сделать операцию. Однако Дэниел помнил его по прошлой жизни и догадался, в чем дело. Мужчина был солдатом и в возрасте семнадцати лет потерял ногу в битве при Сомме. Дэниел рассказал ему все, что помнил. Но то было не наказание и не расплата. А милосердие.

Шарлоттесвилл, Виргиния, 2006 год

В октябре, в пятницу вечером Люси находилась в своей комнате в общежитии, когда из вестибюля позвонили по местному телефону.

— Это Люси?

— Да.

— Привет. Говорит Александр.

— Александр? Что ты здесь делаешь? Ты внизу?

— Да. Можно подняться?

— Марни дома нет. Она в Блэксберге.

— Можно мне все-таки подняться?

Люси посмотрела на настенные часы, а потом на свою пижаму. Она собиралась провести вечер в постели с книгой Эмили Бронте, но не могла не впустить маленького брата Марни.

— Ладно. Дай мне пару минут, чтобы одеться.

Он не дал ей пары минут. Не прошло и минуты, как он уже стучал в дверь. Люси заставила его подождать. Когда она открыла дверь, он едва не задушил ее в объятиях.

— Что ты здесь делаешь? — освободившись от него, снова спросила она.

— Знакомлюсь с колледжем.

— Правда? Ты уже в выпускном классе?

— Да, уже в выпускном. В январе мне будет восемнадцать.

— Марни знает, что ты тут?

Александр пожал плечами.

— Возможно, я ей об этом говорил. Наверняка говорил.

— Странно. Она мне ничего не сказала и к тому же уехала в Блэксберг.

Он снова пожал плечами, не выказав ни малейшего смущения. Люси знала Александра с младенчества, и он был очень дружелюбным и несознательным существом.

— Можно мне все-таки остаться?

У него всегда была совершенно обезоруживающая улыбка.

— Родители знают, что ты здесь?

— Конечно, — уверенно произнес он.

Люси невольно рассмеялась.

— Ладно, оставайся, так и быть.

Александр швырнул сумку на пол и, плюхнувшись на кровать Марни, лег на спину.

— Ты вырос, — заметила она.

Он кивнул.

— А ты не изменилась.

— У тебя отросли волосы.

У него были красиво вьющиеся рыжеватые волосы. Когда он был маленьким, Люси с Марни причесывали его, и он послушно сидел тихо.

Вдруг Александр вскочил и подошел к террариуму Пилорамы.

— Ты по-прежнему держишь эту змеюгу? — воскликнул он.

Люси вздохнула. В таких условиях рептилия проживет дольше Даны.

— Да, хочешь ее забрать?

Александр рассмеялся.

— Давай куда-нибудь сходим. Есть тут какие-нибудь вечеринки? Может, зайдем в бар колледжа? Я захватил свое фальшивое удостоверение личности.

Люси с тоской посмотрела на «Грозовой перевал». На улице шел дождь, было сыро и промозгло, но она чувствовала, что на правах старшей сестры должна продемонстрировать Александру жизнь колледжа, о которой он, без сомнения, мечтает.

Две вечеринки, один бар, а потом еще паб… Люси устала и напилась. Александр любил танцевать, и они танцевали. Она заметила, что на него смотрят многие девушки, и поймала себя на том, что оценивает его по-новому. Когда ей было десять лет или даже шестнадцать, разница в два с половиной года казалась значительней.

Что скажет Марни, если узнает, какими глазами Люси смотрела на ее младшего брата? Она надеялась, он не подумает, будто это свидание. Люси пыталась воодушевить его потанцевать с другими девушками, но он не поддавался.

— Я голоден, — объявил Александр, небрежно обнимая ее за плечи.

Он был примерно на фут выше ее. Он был готов всю ночь кружить по танцполу, прижимая Люси к себе. Она стала привыкать к его прикосновениям, и это не казалось таким уж необычным. Все у него выходило легко и просто.

— Я тоже. Хочешь перекусить?

— Конечно!

Они пошли под дождем в кафе на Мэйн-стрит. От яркого освещения внутри Люси почувствовала себя очень пьяной. Александр галантно выхватил свой бумажник и заплатил за три куска пиццы — один для нее и два для себя. На улице они сели на скамейку и с жадностью набросились на еду. Люси больше не было холодно, но от ее свитера пахло как от мокрой собаки.

— Помнишь, как мы с Марни завязывали тебе волосы «конским хвостом» и закалывали маленькими заколками?

Он рассмеялся.

— А помнишь, как Дорси съел твой торт, испеченный на день рождения?

— Помнишь, как Тайлер написал в твою банку для сбора горной росы?

Александр кивнул.

— Когда он вручил мне банку, она была теплой, и это показалось мне подозрительным. — Он продолжал жевать пиццу. — А ты помнишь, как была у меня нянькой и пекла мне на ужин блины с малиной?

— Я правда это делала?

— Ты засовывала малину всюду.

— Я была нянькой?

— Со мной должна была остаться Марни, но она улизнула с парнем, и осталась ты.

— Кажется, припоминаю. Но зачем тебе понадобилась нянька? Ты ведь был большой.

— Мне было четырнадцать. А родители уехали на какой-то курорт отмечать годовщину свадьбы.

— Они уехали в Гринбриер на выходные.

— Можно я тебе кое в чем признаюсь? Я взобрался по стене дома и смотрел, как ты моешься в душе.

У него был скорее самодовольный, чем виноватый вид.

— Александр!

— Ну, прости.

Люси почувствовала, как у нее начинает гореть лицо.

— Не могу поверить, что ты так поступил.

— Это было нехорошо, — сказал он. — Но оно того стоило.

Она ткнула его в живот. Александр рассмеялся.

— Правда. Я бы повторил.

Люси попыталась ударить его, но он, схватив ее за руки, принялся с ней бороться. Потом, не дав ей выпрямиться, начал целовать ее.

— Александр, прекрати, — смеясь и стараясь вырваться, произнесла она.

Он продолжал ее целовать.

— Почему? Я не хочу прекращать.

— Ты — маленький брат Марни. Я для тебя слишком старая.

На самом деле она не хотела, чтобы он прекращал, и Александр, похоже, это понимал.

Дождь все усиливался, и он схватил ее за руку.

— Пойдем к тебе в общагу?

Лучше бы не надо, подумала Люси, когда они мчались по улицам в сторону Уайберн-Хауса. Она не собиралась заходить так далеко в реализации его фантазий по поводу студенческой жизни. «Не делай этого», — мысленно твердила она. Люси напомнила себе, что должна поступать как старшая сестра.

— Уже поздно, и мы сразу ляжем спать. В отдельные кровати, — уточнила она, поворачивая ключ в двери своей комнаты. — Идет?

Люси подняла голову. Он что, ухмыляется?

На какое-то время Александр оставил ее в покое, и она успела снять мокрую одежду, пойти в ванную, почистить зубы и надеть несексуальную фланелевую пижаму. Вернувшись в комнату, Люси увидела, что он без стеснения, как у себя дома, развалился на кровати Марни.

— Сейчас выключу свет. Оставайся на своей половине, или тебе придется спать в коридоре, понятно?

Она выключила свет и залезла под одеяло.

— Ты серьезно? — уныло произнес он.

— Вполне.

Лежа в темноте, Люси едва дышала и вряд ли смогла бы уснуть. У нее перед глазами был его торс, каким она его увидела перед тем, как выключить свет. Словно его выжгли на сетчатке ее глаз. Александр напевал что-то себе под нос.

Чего она боится? Да, он молод. Да, он младший брат Марни. Чего она дожидается? Вот он перед ней, во всем своем блеске, а она пытается заснуть? Дэниел исчез. Он никогда не мог бы служить оправданием, тем более сейчас. Дэниел всегда был фантазией, таким человеком, равного которому не найти. Александр принадлежит к иной категории людей — той, в которой и происходит жизнь. Александр с его теплыми губами сейчас рядом, и она хочет, чтобы он лежал в ее постели и никакие мысли не приходили бы в голову.

— Эй, Александр, — прошептала Люси.

Он подскочил.

— Да?

— Иди ко мне.

Он оказался в ее постели, словно им выстрелили из катапульты. Через мгновение он был вместе с ней под одеялом, целуя ее и обвиваясь вокруг нее.

«Не могу поверить, что я это делаю».

— Если Марни когда-нибудь узнает, я убью тебя, — прошептала Люси.

Возможно, это были не самые романтические слова, подходящие к ситуации, но Александра было не остановить. Он кивнул.

Одной рукой он стянул с нее пижаму, демонстрируя умение мужчины, который проделывал это сотни раз. Он был сексуальным, обаятельным и легким в общении. Если верить Марни, то половина девушек средней школы «Хоупвуд» была в него влюблена, а он отвечал им взаимностью. Не исключено, что Александр переспал с каждой незамужней девушкой из городка Хоупвуд в возрасте от пятнадцати до тридцати лет. И, вероятно, он делал это так искренне, что никто его за это не осуждал. Удачно, что у него под рукой оказался презерватив. Наверное, он прятал их в карманах, в ботинках и за ухом — так, на всякий случай.

Пока Александр снимал с нее второй носок, Люси беспокоило только одно. «Ну, пожалуйста, — лихорадочно думала она, — пожалуйста, пусть он никогда не узнает, что это у меня в первый раз».

— Тебе надо уходить, — напомнила она Александру, когда он проснулся на следующее утро.

— Почему мне надо уходить? — запальчиво произнес он. — Думаю, нам надо лечь в постель. Мне нравится знакомиться со студенческой жизнью.

— Потому что еще до полудня вернется Марни, и если она нас увидит, то обо всем догадается.

— Нет, не догадается.

— Догадается.

— Люси, — жалобно произнес он.

— Одевайтесь, мистер. — Она указала на разбросанную по полу одежду. — Приедешь еще раз. Как бы то ни было, разве при посещении колледжа ты не должен присутствовать на занятиях и встречаться с членами приемной комиссии и персоналом?

Почти полностью смирившись, но не успокоившись, Александр рассмеялся.

— Ладно, я уйду. — Он сел в кровати. — Если ты на минутку подойдешь ко мне.

— Александр!

Она все-таки приблизилась к нему, и более чем на минуту Потом выпроводила его в холл и отослала прочь. Прежде чем сесть в голубой «Субурбан» матери, Александр умудрился сорвать с ее губ поцелуй.

— Пока, Люси! — жизнерадостно воскликнул он.

Пока она шла обратно через холл, ее остановил Клод, вахтер. Люси жила в этом общежитии второй год и знала, что он не отпустит ее без очередной реплики.

— Новый бойфренд? — подмигнув, поинтересовался Клод.

Было вполне очевидно, что Александр провел у нее ночь. Люси стала размышлять, сойдет ли ей с рук бесстыдное вранье.

— Нет.

— Нет? Симпатичный парень.

— Верно.

— Осмелюсь сказать, что мне понравился другой.

— Какой другой?

— Молодой джентльмен, который разыскивал тебя в прошлом учебном году.

— Кто?

— Такой же высокий, как сегодняшний, но с темными волосами. Приятное лицо. — У Клода был задумчивый вид. — Грустное лицо.

Люси порывалась бежать к лифту и уничтожить все следы ночного распутства, но вдруг замерла на месте.

— Полагаю, тот, другой, тебя очень любит, — добавил Клод.

— Не представляю, кто он. Где же я находилась?

— Ты с подругой уехала на лето.

— И он спрашивал про меня?

— Да. И был разочарован, что тебя нет.

Люси пыталась сообразить, о ком говорит Клод.

— Он приходил еще?

— С тех пор я его не видел. Может, не в мою смену, когда меня не было.

— Вы случайно не запомнили его имени?

— Он не представился, но вручил мне свое удостоверение личности. Кажется, его зовут Дэниел.

Из всех ночей в жизни Люси эта была особенной, потому что мысли о Дэниеле не давали ей заснуть. Ее ноющее тело словно принадлежало кому-то другому, а постель казалась чужой и пахла по-иному. Этой ночью Люси мечтала уснуть, перебирая в уме яркие воспоминания об Александре: его щедрость, опытность, а также многие необычные волнующие ощущения, которые она испытала с ним.

Но пока Люси взбивала подушку и сотню раз меняла положение, ее мысли продолжали возвращаться к холлу и молодому человеку с печальным лицом, который разыскивал ее. Дэниел. И даже в эту ночь благодаря доброму Клоду Вэлбрану и его ненадежной памяти она словно покидала свое тело и засыпала со смутной мыслью о Дэниеле.

Хастонбери-Холл, Англия, 1918 год

На протяжении нескольких сотен лет я, подобно солнцу, медленно мигрировал на Запад. У меня есть неподтвержденная теория, что так поступают многие. Не могу сказать почему, и не всякая душа проживает столько раз, сколько необходимо для совершения подобного путешествия. Иные души живут лишь однажды. Но Бен, вероятно, завершил полный цикл. Если Восток поражает нас своей древностью и мудростью, а Запад — новизной и глупостью, то для этого, пожалуй, есть основания.

Я рождался на свет и неподалеку от Бухареста, и в Черногории. Дважды появлялся на свет под Лейпцигом, один раз в префектуре Дордонь. Можете представить, что на жизненном пути я освоил несколько языков и много ремесел. Похоже, я не слишком углублялся на юг и не забирался чересчур далеко на север. В Африке я родился только однажды — там, где теперь Мозамбик, и никогда не чувствовал себя более блаженным или покинутым, чем в этом красивом суровом краю. Мне по-прежнему иногда снятся мои темные руки; это часть моего «я». И была еще та жизнь в холодной Дании. Но в основном я следую по обильным теплым краям Северного полушария.

В конце короткой бурной жизни в Греции я встретил Софию. Тогда я путешествовал с торговой миссией из Черногории в Афины. Государственный деятель и купец, я владел огромным состоянием. Это была одна из множества жизней, в которой я приобрел власть и скопил денег. Мне понадобилось полдюжины таких жизней, чтобы понять разницу между средствами и целью.

В то время я был весьма доволен собой. Имел дородную жену и двух красивых любовниц — молодую и постарше. Владел замком с видом на Далмацию и сотнями произведений искусства, которые запрятал подальше и никогда на них не смотрел. О Софии я ни на мгновение не забывал, но мысль о ней померкла в моем сознании.

Я шел по одной из афинских улиц, разодетый в пух и прах, окруженный свитой, которая, восхищаясь моим остроумием, смеялась над моими шутками, и вдруг увидел ее. Смуглая и черноглазая, она стояла в конце проулка, прижимая к себе кусок хлеба. Наверное, она украла его, потому что, когда я направился к ней, она побежала. Оставив спутников в смущении, я двинулся за ней. В те времена я был довольно тучным и страдал подагрой, поэтому, чтобы поймать ее, мне понадобилось несколько минут. Она заплакала. Я протянул к ней руку и почувствовал лохмотья и выпирающие ребра.

— Все хорошо, — принялся я успокаивать ее на смеси языков, пока она не поняла. — Я твой друг.

Ей было, наверное, лет шесть-семь, но выглядела она моложе, поскольку голодала. Со мной она идти не захотела, так что я сел с ней рядом. Я хотел купить ей еды, питья и одежду, но боялся оставить ее, понимая, что она исчезнет, как только я отвернусь.

Мы просидели там долго. Я рассказывал ей истории про нее и меня, пока не скрылось солнце и не появилась луна. Пока она не уснула, я держал ее на руках. У нее сильно колотилось сердце, и дыхание было учащенным. Приложив ладонь к ее лбу, я понял, что она горит в лихорадке. Я отнес ее на виллу, где остановился, и позвал лучшего в городе арабского врача. Уложив ее в постель, мы обнаружили, что с ней приключился какой-то жуткий несчастный случай. Ее левая рука выше локтя была почти полностью перерублена. Рана была кое-как перевязана и сильно воспалилась. Я ухаживал за ней и находился рядом, когда она через два дня умерла. Ничем уже нельзя было помочь.

После этого я долго ее не встречал. Едва ли не пятьсот лет. Боялся, что душа ее умерла. Было бы трудно оправиться от той жизни, которую она выстрадала. Некоторые души умирают после достижения цельности и гармонии, тогда как иные исчезают из-за полнейшего разочарования. Как я уже говорил, именно желание сильнее всего заставляет нас возвращаться. Когда, на радость или горе, круг обязанностей прерывается, как правило, наступает конец.

В глубине своей низкой душонки я не переставал надеяться, что мы с Софией составим единое целое. Мне претит эта фраза (так же, как и выражение «родные души»), но не знаю, как можно лучше это высказать. Я всегда считал, что сумею вычеркнуть из памяти свои грехи и с ее помощью стать лучше. У меня хватало дерзости думать, что я мог бы любить ее сильнее всех. Но при этом я опасался, что она без меня достигнет логического конца, а я навсегда останусь сам по себе, глупым и неприкаянным.

И вот наконец я прибыл в Англию. Я родился в английской сельской местности близ Ноттингема в последний день девятнадцатого столетия. Оказаться там было для меня большим счастьем. Несмотря на то что Британская империя всегда находилась в зените славы, прежде я не был ее подданным. Моя мать заботилась о детях и занималась садом. У меня было три сестры, одна из которых когда-то была моим дорогим дядюшкой во Франции, а вторая — женой в другой жизни, что само по себе довольно странно.

Отец работал на текстильной фабрике и увлекался разведением голубей. За домом у него располагалась голубятня, и он разводил голубей из племени, начало которому было положено в его семье более двух веков назад. Меня не интересовало разведение птиц или охота, но я был увлечен полетом как таковым и способностью птиц возвращаться домой. Меня также приводила в восторг перспектива полетов для человека.

Моим первым кумиром стал Перси Пилчер, пилот планера. Помню, как в возрасте девяти лет я с восхищением следил за успехами Уилбера и Орвилла Райтов, упрашивая отца свозить нас в Ле-Ман на первое публичное выступление.

Когда началась Первая мировая война, я стал мечтать о том, чтобы обучать голубей доставке сообщений и лекарств через вражескую территорию. Фактически, в той войне британцы и другие воюющие стороны в какой-то степени рассчитывали на голубей, но я был молод, силен и происходил из рабочей семьи — идеальное пушечное мясо. Будучи лояльным подданным короны, я горел желанием исполнить свой долг и, если бы мне позволили, отправился бы добровольцем на войну в шестнадцать лет в качестве помощника артиллериста и, вероятно, был бы убит под Пашендалем или Верденом. Но получилось, что мне пришлось ждать до 1918 года и пойти в пехоту. Лицом к лицу со смертью мне довелось столкнуться лишь во второй битве при Сомме в конце того же года. Мне кажется, это происходило совсем недавно.

Многое я мог бы порассказать о том времени, но замечу лишь, что в той битве я был ранен и отравлен газами. Меня, вплотную приблизившегося к смерти, но еще не совсем умершего, оставили лежать без сознания в грязи. Когда я очнулся, мне пришлось сощуриться от солнечного света, струившегося через огромное старинное окно. Видя, как я зашевелился — первые признаки жизни за несколько дней, как мне сказали позже, — ко мне бросилась молодая женщина в белой сестринской шапочке. Я заморгал и увидел склонившееся надо мной лицо — настолько прелестное и знакомое издавна, что я подумал, уж не приснилась ли мне она. Не испытай я множество раз переход в загробную жизнь (а также жизнь до рождения и промежуточное состояние), я подумал бы, что попал на небеса.

Она накрыла своей ладонью мою руку, и я почему-то подумал, что она тоже помнит меня.

— София, — прошептал я, чувствуя, как в смятении и восторге колотится сердце. — Это я.

В ее взгляде читалось не столько узнавание, сколько жалость. Хоть я и был еще полуживой и плохо ориентировался, но все же понял это.

— Меня зовут Констанция, — произнесла она. — Я рада, что ты очнулся.

Это была она. Неужели она искренне рада? — спрашивал я себя. Возможно ли, чтобы я был ей знаком? Имеет ли она хоть малейшее представление о том, насколько дорога мне?

— Доктор Берк будет очень доволен. Вчера в вашем отделении очнулся один мальчик, и вот теперь ты.

До меня дошло, что я — очередной мальчик в больнице. Потенциально на одну смерть меньше. Я вслушивался в ее милый акцент и разглядывал опрятный белый халат.

— Вы медсестра? — поинтересовался я.

— Не совсем, — ответила она скромно, но с достоинством. — Но я учусь на курсах.

Ее манеры были знакомы и приятны. Хотелось ей все рассказать, но я боялся, что она уйдет и я даже не успею на нее наглядеться.

— Где мы? — спросил я.

Я поднял глаза к большому окну и богато отделанному кессонами потолку.

— Мы в Хастонбери, графство Кент.

— В Англии?

— Да, в Англии.

— Похоже на дворец, — немного задыхаясь, заметил я.

— Это всего лишь сельский дом, — пояснила она, опустив голову, а потом снова взглянув на меня. — Но сейчас здесь госпиталь.

Я осознал, что задыхаюсь и у меня болит грудь. Меня до краев наполняла боль. Я попытался вспомнить, что же со мной случилось. Когда я в прошлых жизнях участвовал в войнах, фосген и иприт еще не применяли. Несмотря на все воодушевление от встречи с Софией, я вдруг испугался при мысли, в каком виде я предстал перед ней.

— Я хотя бы цел?

Она оглядела меня.

— Немного побитый, но, похоже, все части на нужных местах, — сказала она, проявив чувство юмора.

— Ожогов нет?

Она едва заметно вздрогнула.

— Кое-где есть волдыри, но серьезных ожогов нет. Тебе очень повезло.

Я попытался пошевелить ногами и почувствовал приступ боли, однако ноги были при мне, и я по-прежнему ими владел. Я ощущал на своей руке ее ладонь. Никакого онемения или паралича. Во мне зародилась надежда. Рядом со мной София, и я жив, не искалечен.

Она положила ладонь мне на лоб, и я почувствовал, что кожа у меня скользкая от пота. Ее нежность вызвала у меня в груди и горле боль иного рода. Неужели она меня совсем не помнит?

— Пойдемте, Констанция. Продолжайте дежурство, — произнесла женщина постарше, вероятно дипломированная медсестра, у которой были далеко не такие приятные голос, внешность и манеры, как у Софии.

София взглянула на нее.

— Пациент… — Она указала на табличку с фамилией. — Д. Уэстон пришел в себя, мэм. Сообщить доктору Берку?

Похоже, медсестра не сочла эту новость такой волнующей.

— Я сама ему скажу, — критически оглядывая меня, проговорила она.

— Хорошо, сестра Фостер, — кивнула София.

Мне очень не хотелось, чтобы София отнимала от моего лба руку, и я досадовал, когда она подошла к следующей кровати и положила ладонь на лоб другого парня. Дальше я повернуть шею не мог, поскольку она сильно болела, но хотя бы это я увидел. Я слышал, как она с ним беседует и как улучшается его настроение.

Я был одним из многих сокрушенных войной молодых людей, оказавшихся в этом госпитале, а она — добросердечной медсестрой, вызывавшей у нас мысли о любви и дарившей всем нам надежду. Она не знала, что была Софией, и не знала, что это я. Но в наших жизнях мы совпали во времени и пространстве, и данное обстоятельство вызывало у меня невыразимый восторг и чувство благодарности, которого хватило бы на несколько сотен лет.

Шарлоттесвилл, Виргиния, 2007 год

Люси немного заблудилась, но вскоре нашла то место. С тех пор как она здесь была, прошел почти год, и розы разрослись еще пышнее. Трава тоже подросла. Она постучала в дверь трейлера, но никто ей не открыл. Поблизости не было других машин, кроме ее.

Люси не могла просто так поехать домой. За два дня до этого она собрала свои вещи и покинула общежитие. Люси провела две ночи в летней квартире Марни на Боллинг-авеню, а теперь автомобиль был готов отвезти ее обратно в Хоупвуд на следующие три месяца. Это был ее единственный шанс. Она села в нагретый, доверху набитый вещами салон автомобиля и стала ждать. «Что я здесь делаю?» — Люси чувствовала себя сыщиком.

«Как бывают повержены сильные», — думала она. Год назад Люси не испытывала к мадам Эсме ни малейшего доверия, а теперь вот ведет наблюдение за ее унылым трейлером без колес, связывая свои надежды с тем, что может сказать мадам Эсме.

Люси прижалась щекой к окну и уже начала засыпать, когда вдруг услышала шум подъезжающей машины. Это был старый ржавый «Ниссан» красного цвета. Люси не сразу сообразила, что девушка, которая вышла из автомобиля, и есть мадам Эсме.

Люси остановила ее на пути к входной двери.

— Прошу прощения. Извините, что я так неожиданно, но…

Девушка обернулась, и Люси увидела, что на ней темно-голубая рубашка-поло с фирменным знаком «Уолмарт», вышитым белыми нитками. На бирке с именем написано: «Привет! Меня зовут Марта».

— Однажды я приезжала к вам, — продолжила Люси. — Год назад. Вы работаете под именем мадам Эсме, верно?

Та медленно кивнула. По ней не было заметно, чтобы она узнала Люси, и вид у нее был не очень-то довольный.

— Простите, что я приехала без предупреждения. Вы мне гадали. Не знаю, помните ли вы. Может, и нет. Наверное, вы делаете много таких предсказаний. Так что…

Девушка пожала плечами. Люси подумала, что в целом наряд мадам Эсме был немного нелепым, но в ретроспективе представлялся также пугающим и необычным. Без него эта девушка выглядела очень молодой и миниатюрной. Люси с удивлением заметила у нее на щеке синяк.

— Послушайте, я много думала о ваших словах. Надеялась, что смогу кое о чем спросить вас. Или, может, вы мне погадаете еще. Я привезла деньги.

Не дав Люси закончить, девушка покачала головой:

— Простите, нет.

— Но не могли бы вы…

Голос Люси дрожал. Она не знала, что ей делать. Ведь приехала она сюда от отчаяния. В прошлый раз Люси презирала мадам Эсме, сомневалась в ней и высмеивала ее, а теперь наконец сдалась. Практика Эсме была чистым надувательством, но Люси нуждалась в ней. Она дошла до грани здравомыслия. Даже не подумала о возможном унижении, если ей откажут. Только не сейчас, когда у нее в кармане пятьдесят баксов.

— Можно задать вам несколько вопросов? — произнесла Люси. — Вероятно, вы меня не помните, но тогда вы сказали мне много очень странного, и я размышляла над вашими словами. Я совершенно их не поняла, но мне кажется…

Девушка снова покачала головой. Люси догадалась, что ей не то чтобы неинтересно, а как-то неловко. Пока Люси говорила, та внимательно смотрела на нее.

— Вы больше не практикуете? — воскликнула Люси.

— Дело не в этом. Просто не хочу.

— Вам ведь необязательно наряжаться и обставлять все как в прошлый раз, верно? Я хочу сказать, если вы не возражаете, то и я не против. А если вам все-таки надо подготовиться, то я подожду.

— Вам следует уйти, — тихо произнесла Эсме и направилась к двери.

Люси опечалилась. Это была ее последняя надежда. Что делать, если не можешь даже капитулировать?

— Ну, пожалуйста, — настаивала она. — Извините, что явилась к вам без приглашения. Представляю, каким странным это кажется. Не хочу вам докучать, но можно мне вернуться в более подходящее время? Следовало договориться заранее. Следовало это сделать, но у меня нет номера вашего телефона. — Люси подняла свою сумку. — У меня с собой деньги, — добавила она.

Девушка стояла в проеме открытой двери, наблюдая за Люси через плечо. Люси заметила в ее взгляде сочувствие, но и осторожность тоже.

— Меня зовут Люси, но вы называли меня Софией. Вы меня совсем не помните?

— Мне пора домой.

Люси не оставалось ничего иного, как двинуться к машине. С одной стороны, она надеялась найти ответы на некоторые вопросы. С другой стороны, рассчитывала доказать себе, что мадам Эсме занимается ерундой, она невежественна, возможно, удачлива, и ею движет жадность. Ничего не получилось.

Плюхнувшись на сиденье автомобиля, Люси бросила на трейлер последний безнадежный взгляд. Эсме по-прежнему стояла в дверном проеме. У нее был такой же подавленный и смущенный вид, как у Люси. Люси собиралась уже закрыть дверцу машины, как вдруг заметила, что губы девушки шевелятся. Она высунулась из автомобиля.

— Он не умер.

— Что? — с изумлением воскликнула она.

— Я говорю, он не умер.

Люси с такой силой сжала ручку дверцы, что у нее онемели пальцы.

— Вы имеете в виду Дэниела?

Эсме молча скрылась в доме.

Хастонбери-Холл, Англия, 1918 год

Я жил от одного дежурства Софии до следующего. Каша на завтрак представлялась деликатесом, когда приносила ее она, и безвкусной бурдой, если подавала ее медсестра Фостер, или Джонс, или даже молодая пухлая Коринна. Когда София дотрагивалась до моей головы, рук или давала лекарство, я готов был вывернуться наизнанку. Не было ничего такого, что я мог или хотел утаить от нее; у меня не хватило бы выдержки.

Сфера компетенции Софии распространялась только на кисти рук и места выше плеч пациента. Старшие сестры выполняли более приземленные обязанности — подавали судно, проводили гигиенические процедуры и переодевали больных. Они действовали решительно, не обращая внимания на пациента, и, честно говоря, меня раздражало, что приходится отдаваться на их милость. В моей душе накопился большой опыт переживаний. Мне довелось жить в древних городах и плавать по всему свету, читать первые рукописи на пергаменте в библиотеке Пергама — и вот теперь я не мог обойтись без судна. Окружающие видели во мне того, кем я был: очередного восемнадцатилетнего солдата с искалеченным телом.

Для меня было непривычно страдать от серьезных ранений. Как и любого другого, во время моих жизней меня донимали ранения и боль. Однако от серьезных ран я умирал. Медицинской науке далеко еще было до современного уровня. Переход от жизни к смерти обычно не являлся долгим или чрезмерно торжественным, как сейчас.

Но, признаюсь, что, несмотря на досаду, вызванную собственной беспомощностью, я был заинтересован происходящим. Имели место огромные достижения в медицинской помощи, и я не оставлял их без внимания. Все это определило направление моих последующих нескольких жизней. У меня была естественная склонность к науке, но, вероятно, истинной причиной моего обращения к медицине стало то, что помощь, получаемая мной в том госпитале, исходила из столь любимых рук.

И вот, когда я пришел в себя и раны мои немного зарубцевались, меня перевели в палату наверху. Это была большая комната с желтыми стенами и четырьмя другими кроватями. Окна выходили в сад. Когда я садился на кровати, то видел зеленые листья вперемешку с красными, осенними. Даже во время дождя листва за огромными окнами создавала удивительное освещение. Где-то в гуще запахов антисептика и нашатыря я улавливал тонкий аромат Софии и в своих горячечных снах цеплялся за самый его слабый отголосок.

По ночам моя лихорадка усиливалась, но меня это не волновало, потому что иногда София приходила посидеть со мной.

— София, — бормотал я, когда она брала меня за руку.

Это было на третью ночь в моей новой палате.

— Констанция, — шептала она в ответ.

Я поднимал голову.

— Сейчас у тебя голубые глаза.

— Они всегда были голубыми.

— Нет, прежде они были темными.

— Неужели?

— Да, и такими же красивыми.

— Это большое утешение.

— В прошлый раз волосы у тебя были длиннее, и в них не было этих… штук, что ты носишь.

— Гребней?

— Да. Они были темнее, но глаза почти такие же.

— Я думала, они были черные.

— Да, другого цвета, но такие же. Похожие в чем-то главном. Глядя в эти глаза, я видел того же самого человека, что и сейчас.

Она кивнула головой. Температура у меня поднималась так высоко, что София во всем мне потакала.

— Последний раз я видел тебя, когда ты была совсем маленькой девочкой. Тебе было лет шесть.

— Как такое могло случиться? Ты вырос не здесь, в Кенте?

— Нет, я увидел тебя в Греции.

— Я никогда не бывала в Греции.

— Нет, бывала. Тебе было очень плохо. — Моя лихорадка действовала как сыворотка правды. Я чувствовал, как глаза мои наполняются слезами, но сдерживался. — Я пытался тебе помочь. Дай посмотреть твою руку. — Закрыв глаза, я попытался вспомнить. — Левую.

Она неохотно протянула мне руку.

— Подними рукав. Уверен, у тебя там есть отметина. Вот здесь.

Я указал место на рукаве ее кофты.

Она внимательно посмотрела на меня. Не предполагалось, что пациенты станут просить ее обнажиться и она это сделает. Но она была любопытна. Сняла свой кардиган, связанный из хорошей зеленой английской шерсти, и высоко закатала рукав нижней блузки, чтобы показать мне руку. Я так пристально смотрел на нее, что она покраснела.

На нижней стороне ее руки, на нежной коже, чуть ниже подмышки виднелось коричневое родимое пятно, вытянутое вдоль руки. Мне хотелось дотронуться до него, но я сдержался. Это сокровенный участок человеческого тела, редко выставляемый на всеобщее обозрение, особенно у английской девушки.

— Откуда ты узнал? — спросила она. — Ты видел его раньше?

— Как я мог видеть его раньше?

Она дернула плечами.

— В Греции.

Я рассмеялся во всю силу своих больных легких.

— Да. Но тогда все было гораздо хуже.

И вновь я почувствовал на глазах слезы. Высокая температура в сочетании с присутствием любимой девушки, которую не видел пятьсот лет, способна обнажить душу человека.

— Что тогда случилось?

Мне совсем не хотелось рассказывать ей об этом.

— Страшно подумать. Не знаю. Наверное, у тебя была нерадивая мать, если вообще была.

Она была потрясена.

— А сейчас?

— Ты о матери?

— Нет, о родимом пятне. Почему оно у меня есть?

— Понимаешь, с каждым новым рождением тело начинает жизнь обновленным и чистым, но со временем ты отпечатываешь на нем свою личность. Человек продолжает держаться за приобретенный опыт: телесные повреждения, несправедливость и большие романы тоже. — Я бросил на нее взгляд. — И хранит все это в суставах, органах и на коже. Даже если он ничего не помнит, все равно несет прошлое с собой.

— А ты помнишь?

Она смотрела на меня тем же снисходительным взглядом, но менее уверенно.

— Мы все помним.

— Потому что воплощаемся вновь и вновь?

— Большая часть людей.

— Но не все?

По ее лицу можно было понять, что она искренне заинтересована.

— Некоторые живут лишь однажды. Другие — несколько раз. А третьи проживают одну жизнь за другой.

— Почему?

Я опустил голову на подушку.

— Трудно объяснить.

— А ты?

— Я жил много раз.

— И все помнишь?

— Да. Этим я отличаюсь от многих людей.

— Точно. Ну а я?

— Ты тоже прожила много жизней. Но память у тебя посредственная.

— Ясно. — Она рассмеялась. — А ты знал меня во всех жизнях?

— Я старался. Но нет, не во всех.

— А почему я не могу вспомнить?

— Можешь. Воспоминания где-то у тебя внутри. Сама того не сознавая, ты воздействуешь на них. Они определяют то, как ты реагируешь на людей, то, что ты любишь и чего боишься. Многие из твоих нелогичных поступков показались бы более разумными, если бы ты увидела их в контексте всей своей долгой жизни.

Просто поразительно, о каких вещах я желал бы ей рассказать, если бы она пожелала выслушать. Я коснулся края ее рукава.

— Я знаю о тебе достаточно много, чтобы предположить, что ты любишь лошадей и тебе, вероятно, снятся про них сны. Наверное, иногда тебе снится пустыня и то, как ты принимаешь ванну под открытым небом. Твои ночные кошмары обычно связаны с пожаром. У тебя проблемы с голосом, а иногда с горлом — это твое слабое место…

На ее лице отразилось восхищение.

— Почему?

— Давным-давно тебя задушили.

— Кто?

— Твой муж.

— Ужасно. А почему я вышла за него?

— У тебя не было выбора.

— А ты знал этого человека?

— Он был моим братом.

— Надеюсь, он давно умер.

— Да, но, боюсь, через века пронес свою злобу.

По ее лицу было видно, что она пытается сообразить, как реагировать на мои слова.

— Ты медиум? — спросила она.

Я с улыбкой покачал головой.

— Все медиумы, если они чего-то стоят, обладают памятью о прошлых жизнях. А также и большинство людей, которых мы считаем душевнобольными. Пожалуй, психиатрическая лечебница — место с наибольшей концентрацией людей, имеющих частичную память. У них возникают озарения и видения, порядок которых обычно нарушен.

Она посмотрела на меня с сочувствием, думая, не оттуда ли я сам.

— И у тебя тоже так?

— Нет. Я помню все.

Вашингтон, округ Колумбия, 2007 год

Это место находилось очень далеко от трейлера мадам Эсме. Это был офис в здании неподалеку от Висконсин-авеню в Верхнем Джорджтауне. Там был действующий лифт, приемная и на стене — дипломы в рамках. В отношении Эсме Люси сомневалась, был ли у той диплом о среднем образовании, но этот парень имел дипломы Хаверфорд-колледжа, медицинского колледжа Корнелла, больницы при университете Джорджтауна и нескольких других учреждений.

Остановившись, Люси подивилась тому, что оказалась здесь. После ужасного опыта, который пришлось пережить в связи с лечением Даны у психиатров, Люси никак не думала, что добровольно отправится к одному из них. Но, может, именно это заставляло ее чувствовать себя по-иному. Дану насильно помещали в лечебницу, связывали ремнями, пичкали лекарствами. Она сама этого не выбирала.

В какой-то степени Люси имела основания считать себя ненормальной, однако предпочитала повернуться к этим проблемам лицом, а не прятаться от них. Рационально это было или нет, но благодаря Дэниелу и мадам Эсме она стала догадываться, что противоречивые образы в ее сознании имеют отношение к какой-то реальности и ей просто необходимо выяснить, как это происходит. Ей необходима информация. Люси надеялась, что эти нарушения, угрожающие ее рассудку, можно каким-то образом устранить. И, кроме того, она не знала, что еще можно попробовать.

Вошел доктор Розен, серьезный вид которого вполне соответствовал многочисленным дипломам. Люси встала и поздоровалась с ним за руку, надеясь, что ее молодость и отчаяние не слишком бросаются в глаза.

— Итак, из нашего телефонного разговора я уяснил, что вы интересуетесь гипнозом, — произнес он, жестом приглашая ее сесть на диван.

— Да, пожалуй.

— Он может помочь в случаях тревожных состояний, как вы мне их описали, но лучше всего помогает в сочетании с терапией, а иногда и с приемом лекарств.

— Я понимаю, — кивнула Люси. — Но я живу в двух с половиной часах езды отсюда и могу себе позволить один сеанс прямо сейчас. Не могли бы мы начать с гипноза, чтобы проверить, как он пойдет?

Заранее тщательно изучив информацию в Интернете, Люси узнала, что доктор Розен пользуется репутацией специалиста с неортодоксальным подходом к гипнозу и предпочитает работать с интересными пациентами.

Внимательно оглядев ее, он кивнул.

— Можем попробовать. Разные люди по-разному восприимчивы к гипнозу. Посмотрим, как пойдет у вас. — Из ящика письменного стола он достал магнитофон. — Не возражаете, если я запишу? Многие хотят позже прослушать сеанс.

Прежде она об этом не думала, но идея показалась ей хорошей. Что, если бы у нее сохранилась запись сеанса у мадам Эсме?

— Да, пожалуйста.

Он начал с того, что попросил Люси лечь на кушетку и расслабиться. Потом велел сфокусировать взгляд на золотой ручке, и вскоре глаза ее закрылись. Довольно долго доктор успокаивающим голосом наставлял ее, чтобы она расслабилась и прислушалась к собственному дыханию. Затем сказал, что собирается быть проводником в ее воображаемом мире. Как он объяснил, он хочет провести ее в один дом, а она расскажет ему о том, что там увидит. Люси чувствовала, как растворяется в его голосе, а вскоре ею овладела усталость. Немного позже она осознала, что идет по коридору.

— Расскажите мне, что происходит вокруг, — спокойно произнес доктор Розен.

— У меня под ногами скрипят половицы. Мне не хочется сильно шуметь, — отозвалась Люси.

— Почему?

— Не хочу, чтобы кто-нибудь узнал, что я снова иду в его комнату. Я всегда к ней подкрадываюсь.

— Чью комнату?

Люси засомневалась, знает ли она или просто не хочет говорить, поэтому продолжила:

— Его комната прямо передо мной. Раньше это была моя комната.

— А сейчас уже не ваша?

— Да. Из-за войны. Теперь здесь госпиталь.

Люси произносила эти слова, не отдавая себе отчета в том, что имеет в виду и зачем их говорит, но по какой-то причине ее не затрагивала странность данной ситуации.

— Вы собираетесь войти в комнату?

— Да, я хочу его видеть.

— Тогда почему бы вам не войти?

— Хорошо.

— Расскажите мне, что вы видите.

Вдруг ей сделалось грустно. Словно было нечто ужасное, о чем она забыла, а теперь вспомнила. У нее болезненно сжалось горло.

— Там нет Дэниела.

— Вы расстроены.

— Там три других солдата. А его нет.

— Мне жаль.

Люси почувствовала, как ее глаза наполняются слезами.

— Почему я подумала, что он будет здесь?

Рыдания мешали ей говорить.

— Вы любили его.

— Я любила его. Он не хотел покидать меня. Сказал, мы снова будем вместе. И еще он сказал, что никогда меня не забудет, что бы ни произошло, и я должна постараться не забывать его. Вот почему я написала ту записку.

— Какую?

— Записку себе. На будущее. Чтобы помочь себе вспомнить. Я спрятала ее в моей старой комнате в нише за книжной полкой. Там же лежит его письмо.

— Его письмо к вам?

— Да.

— В вашей старой комнате?

— Да.

— Где находится комната?

— В нашем старом доме. Большом доме. Не в том коттедже у реки, где мы живем теперь.

Люси описала местность вокруг большого дома, и находящуюся неподалеку деревню Хайз, и реку, и курятники, и старый огород, который из-за войны превратился в стоянку для автомобилей. Она описала старый сад, прекрасный сад, каким он был прежде.

— Когда именно? — спросил он.

— До маминой смерти. Она ухаживала за садом.

— Когда умерла ваша мать?

— Я была еще маленькой, но помню ее.

В какой-то момент его неторопливый голос вывел ее из дома и привел обратно в офис. Доктор снова просил ее расслабиться и сконцентрироваться на дыхании. Потом велел Люси открыть глаза.

Она чувствовала себя дезориентированной, но путаницы в голове не было. Ощутив отголосок грусти, а не подлинную эмоцию, Люси догадалась, что недавно плакала.

— Вы нормально себя чувствуете?

— Кажется, да.

— Вы помните то, что видели?

Она стала вспоминать.

— Думаю, да. В основном.

Люси осознала, что доктор Розен разглядывает ее лицо.

— Вы быстро и очень глубоко вошли в состояние гипноза, — заметил он.

— Правда? В норме так не бывает?

Взгляд его выражал неопределенность.

— Я бы не сказал, что существует некая норма. Но у вас хорошая реактивность и исключительно четкое представление о том, где вы находились и что видели.

Люси кивнула.

— Вы не знаете, что это означает? Основано ли это на каком-то знакомом для вас опыте? — спросил доктор.

— Не опыт, нет. Но все это казалось знакомым. — Она посмотрела на свои руки. — Вы бы могли назвать это возвращением в предыдущее состояние?

У него был немного смущенный вид.

— Возможно. Подобное случается.

— Не думаю, что это какое-то место, где я побывала. Но вы полагаете, что это может быть…

— Люси, наш сеанс сейчас закончится. Уверен, для вас это были волнующие переживания. Если чувствуете себя не в своей тарелке, милости прошу посидеть в моей приемной столько, сколько вам понадобится.

— Со мной все в порядке, — заверила она.

Она вновь принялась размышлять. У нее не было ощущения, что это произошло с ней или с кем-то другим. Где находится этот дом? Могла ли она когда-нибудь бывать там?

— Вы считаете, что-то могло происходить в действительности? Думаете, я оставила для себя записку? Ничего подобного я не помню.

Задавая эти вопросы, Люси чувствовала странное оцепенение.

Похоже было, доктор Розен не расположен выдвигать какую-либо гипотезу.

— Можно ожидать, что во время гипноза всплывут непонятные и несообразные детали. Как это бывает и во сне. Обрывки информации могут быть чрезвычайно полезны для самопознания. Но, пожалуй, не следует воспринимать их буквально. Самое мудрое — считать их метафорой.

Люси посмотрела ему в лицо.

— Это не было похоже на метафору.

В тот вечер Люси, приглушив звук, слушала в спальне с закрытой дверью запись своего сеанса гипноза. Сильнее всего ее поразил собственный голос. Представляя, как она по подсказке доктора Розена идет по коридору, Люси перестала говорить своим голосом, и он зазвучал как у англичанки. Это было почти сверхъестественно. Она три раза с бьющимся сердцем прослушала эту часть, чтобы убедиться, что поняла все правильно, что говорила именно она.

В реальной жизни Люси плохо удавались акценты. В школьной постановке «Оливера» в восьмом классе она играла кокни с ужасающим акцентом. Он был даже хуже, чем у Дика Ван Дайка из «Мэри Поппинс». Но на пленке ее акцент казался неправдоподобно неуловимым. Она не смогла бы воспроизвести его сейчас даже под дулом пистолета.

Люси слушала свои слова, словно говорил кто-то другой, но при этом помнила то, что говорила, и то, что видела. Голос, эти образы были ее частью и в то же время чем-то чуждым. Она помнила, что видела дом, и, слушая сейчас пленку с закрытыми глазами, лежа на кровати, увидела его вновь. Коридор, дверь в спальню. Ее прежнюю спальню.

Люси уже не находилась под гипнозом. Это ведь не могло продолжаться так долго. Доктор Розен сказал, что вывел ее из этого состояния. Выйдя из его офиса и сев в машину, чтобы ехать обратно домой, Люси сделала несколько совершенно обычных вещей, и в голове у нее были самые обычные мысли. Она заправила автомобиль бензином и купила пачку «Скитлс». Дома срезала на заднем дворе гортензии и поставила их в вазу. Налила Пилораме воды и выудила из его стеклянного ящика очередную слинявшую шкурку. Затем вместе с матерью приготовила ужин. Услышав, что вернулся отец, Люси помогла ему убрать в шкаф форму конфедератов, которую он каждый год надевал для музея в Ченселлорсвилле. Она, безусловно, не продолжала говорить с акцентом старомодной английской девушки. Ее голос опять звучал обычно, и, несмотря на странный неспешный переворот, происходящий у нее в голове, Люси ощущала себя более или менее собой.

Слушая пленку с закрытыми глазами, она вновь видела перед собой то же, что и во время гипноза. Представляла, как открывает дверь спальни, смотрела на комнату. Но девушку на пленке — ее — вдруг охватывали эмоции, и она утрачивала способность ясно видеть. Люси уже не чувствовала боли.

Не открывая глаз, она рисовала в воображении слабое свечение желтых стен, зеленоватый лиственный оттенок света, проникающего через два высоких окна. У нее не возникало ощущения, будто она все это придумала. Люси не понимала, откуда пришло это видение, но ей казалось, она исследует, выискивает что-то, уже находящееся в ее сознании.

В той комнате не было трех солдат. Теперь она увидела, что не было ни одного. Она лишь на миг удержала ускользающие образы находившихся там молодых людей. В воображении оставалась комната с высокой кроватью под балдахином, массивным, изысканно украшенным шкафом, комодом с помутневшим зеркалом и рядами элегантных книжных полок, встроенных в дальнюю стену. У Люси возникло странное ощущение, что сумей она добраться до этих полок, то на корешках прочитала бы название каждой книги. Но девушка — она — не пошла к дальней стене. Рыдая, она стояла в дверном проеме.

Внизу, испугав Люси, хлопнула дверь в ее собственном доме. Она села в кровати, выпрямившись и открыв глаза, вернувшись в свою комнату, в которой тоже оказались желтые стены. У нее было ощущение, словно она поднялась к поверхности сквозь пятьдесят футов плотной воды. Теперь, оказавшись на поверхности и глядя вниз, Люси различала лишь размытые отдаленные образы. По сути, она их больше не видела.

В ту ночь ей снилась желтая комната — другая желтая комната. Она увидела в ней Дэниела и не удивилась. Он выглядел не так, как Дэниел, которого она знала по средней школе, однако это был он. В снах так часто происходит. Он хотел ей что-то сказать. На лице его было то же мучительное выражение, что и на выпускном вечере. Дэниел пытался что-то произнести, но не мог издать ни звука. В легких не хватало воздуха. Ей было его очень жаль. А потом дошло: ведь она знает, что именно он пытается сказать.

— Ах, записка! — беря его за руку, воскликнула Люси. — Я знаю об этом.

Хастонбери-Холл, Англия, 1918 год

Я никак не мог поверить, что умираю. Добрый доктор Берк знал об этом, и сначала я ему не верил. Был твердо убежден, что он ошибается, ведь судьба не может быть такой жестокой, вопреки тому, что имел все основания считать, что судьбе нет дела до событий подобного масштаба. Но по мере того как проходили дни, невозможно было не признать, что с легкими у меня становилось все хуже. Прежде мне доводилось умирать от туберкулеза, и я знал, как это бывает. А на сей раз мои легкие были повреждены газом. Наверное, я тот, кто не боится смерти, однако я не мог с ней смириться.

На мою долю выпало так много жизней, из которых я был счастлив уйти, пусть даже в мучениях. Много раз я горел желанием начать снова, чтобы узнать, куда приведет меня новая жизнь, в надежде, что она приведет меня к Софии. А сейчас София у меня была, но я не мог остаться.

Как же мне снова ее найти? Волей судьбы она в конце концов приплыла бы ко мне в руки, но сколько мне осталось ждать? Пятьсот лет? Я не мог этого допустить.

Я обладал способностью сам заканчивать свою жизнь. Может, это и неправильно, но так было. Почему же я не мог жить, если хотел? Я должен был бы этим обладать. Вот о чем я размышлял. Никогда прежде не просил об этом свое тело. Должно же было иметь значение все то, что я знал, и что моя голова доверху забита разнообразной информацией. Я говорил на языке басков. Умел играть на клавесине. От этого для меня должна была быть какая-то польза. Но нет. Моему телу было на это наплевать.

Я понимал, что София может покинуть меня. Исчезнуть на целые столетия, не подозревая даже о моем существовании. Моим делом было искать и вспоминать, ее делом — исчезать и забывать. Мне невыносимо было первому покинуть ее. Я пытался удержать те семнадцать дней с такой страстью, как ничто и никогда.

Ничего иного я не мог придумать, как только любить ее. Это все, на что способен человек.

Очевидно, София тоже догадывалась об этом. Когда в тот вечер она пришла ко мне в палату, я заметил в ее глазах печально-вопрошающее выражение. Словно говорила: «Ты ведь не умрешь, правда?»

Двух других обитателей моей палаты уже не было — один ушел из жизни, а другого перевели в госпиталь ближе к его дому в Суссексе. Не могу сказать, чтобы мне их недоставало. Их отсутствие придавало новую окраску нашим встречам с Софией.

— Можно поделиться с тобой секретом? — окидывая взглядом комнату, спросила она.

— Прошу тебя.

— Здесь была моя спальня.

Я прислонился спиной к подушке.

— Твоя спальня? — Я осматривал желтые стены, высокие окна с цветастыми портьерами, тянущиеся вдоль стены книжные полки. Действительно, это помещение не напоминало больницу. — Как это возможно?

— До того, как дом реквизировали.

— Неужели? Так ты здесь жила? — По ее акценту и манерам было ясно, что она из хорошей семьи, но я не отдавал себе отчета в том, насколько хорошей. Я принял это к сведению. — Значит, я ночевал в твоей спальне.

София кивнула с озорным видом.

— Мне это нравится.

— Правда?

— Да. Очень. А где ты живешь сейчас?

— В одном из коттеджей у реки.

— Ты не против этого?

— Нисколько. Я была бы рада остаться, даже после войны.

— Но вы переедете сюда обратно?

— Полагаю, да. Если это когда-нибудь закончится.

— А ты не хочешь?

Она пожала плечами.

— Тут уже не так радостно, как прежде. Для меня с отцом дом чересчур велик, а сад весь зарос.

При мысли, что София родилась в этом благородном доме, мои намерения показались мне нескромными. Вероятно, она была леди Констанцией. Она вернулась в качестве жены мирового судьи, а я был босоногим сиротой.

Узнав о ее причастности к этому дому, я стал постепенно подпадать под его очарование. Старый дом, доверху наполненный старыми вещами. Зная, что я умираю, она приносила мне кое-какую одежду из гардероба ее деда, а затем предусмотрительно удалялась, пока я пытался надеть что-то на себя. Из-за того, что я умирал, она соглашалась брать меня на прогулку по верхним этажам и показывала комнаты, где спали знаменитые мужчины и женщины, иногда вместе.

На следующий вечер София принесла мне книги из библиотеки.

— Если ты прожил так долго, как говоришь, то, вероятно, все это уже читал.

Я изучил корешки книг.

— Да. — Я указал на Овидия: — Читал его на латыни. А вот Аристотеля по-гречески.

— Так ты читаешь на латыни и греческом?

По моему произношению и манерам она догадывалась, что я не выпускник муниципальной школы. София смотрела на меня побуждающим взглядом, в котором можно было прочесть и симпатию тоже.

— Разве мог бы я этого не уметь, живя так долго?

— Какие еще языки ты знаешь?

Я пожал плечами.

— Много разных.

— Например?

— Назови какой-нибудь, и я отвечу.

— Арабский?

— Да.

— Русский?

— Не современный — да.

Она кивнула с сомнением, но была приятно удивлена.

— Ладно. А немецкий?

— Разумеется.

— Японский?

— Нет. Ну, чуточку.

— Французский?

— Да.

София покачала головой.

— Ты со мной честен?

— Абсолютно. Всегда.

— Трудно поверить в то, что ты говоришь.

Я дотронулся до ее вьющихся волос, и она не отстранилась. Я был счастлив.

— Почему бы тебе не поискать в твоей библиотеке? Постарайся найти книгу на языке, которого я не знаю.

Казалось, ей понравилась моя просьба. В тот вечер она принесла мне восемь книг на восьми языках, в каждой из которых я прочитал и перевел для нее по отрывку. София смогла в какой-то степени проверить меня в латыни и греческом, а итальянский, французский и испанский она знала уверенно.

— Но эти языки легкие, — запротестовал я. — Романские языки. Принеси мне книги на венгерском, на арамейском.

С ее лица пропало задорное выражение.

— Как тебе это удается? — тихо спросила она. — Ты начинаешь меня пугать.

Следующие несколько вечеров она приносила мне из дома разнообразные предметы. После книг и языков моим вторым испытанием стали музыкальные инструменты. Ее прадед был коллекционером. А я мог объяснить происхождение этих инструментов и играть почти на всех. Я играл на костяном авлосе и свирели Пана, натертой древним воском, и дул в римскую трубу, на которой два раза играл на протяжении своей военной карьеры в Анатолии. Эти инструменты были слишком старыми и не давали хорошего звука, но, по крайней мере, я сумел продемонстрировать, на что способен.

София смогла принести мне только часть инструментов, но вот однажды вечером повела меня, одетого в бриджи ее деда для верховой езды, из ее бывшей спальни в музыкальную комнату, где я с восторгом играл на клавесине. Пальцы мои огрубели, и, честно говоря, я не обладал большим талантом, но присутствие девушки в такой момент, а также моя память выручили меня.

Мне так хотелось ее поцеловать.

— Ты такой необыкновенный, — сказала она. — Как тебе удается?

— Если бы ты знала, сколько лет я играл, то не стала бы называть меня необыкновенным. Те пальцы, которые есть у меня сейчас, не вполне мне подходят.

— Ты говоришь так, словно у тебя были другие пальцы.

— Да. Сотни. Чтобы играть по-настоящему хорошо, необходимо тренировать мышцы и обладать определенными физическими данными.

Она отвернулась, и я испугался, что зашел слишком далеко со своими сотнями пальцев. Спустившись с небес на землю, я понял, что устал, выдохся и раздосадован тем, как быстро слабеет мое тело. Как я вообще мог желать поцеловать ее?

— Я правда не понимаю, как ты, такой молодой, умеешь делать многие вещи, — ласково произнесла София.

— И почти все они совершенно бесполезны, не так ли?

— Как ты можешь такое говорить?

— Какая польза для меня в том, что я играю на авлосе или свирели Пана? Они устарели. Ты не представляешь, сколько времени я впустую потратил на каждый из этих инструментов. Теперь это не имеет смысла.

— Совсем не впустую! — возразила она.

Глядя на ее разгоряченное лицо, я не мог сдержать улыбки.

— Ты права. Это дало мне возможность попытаться произвести на тебя впечатление.

Посмотрев на свои пальцы, она перевела на меня задумчивый взгляд.

— Разве тебе не доставляло удовольствие осваивать эти инструменты? — спросила она. — Разве не нравилось, что ты умеешь играть?

— Это было давным-давно. Но мне нравилось, что я умею играть.

— Значит, в этом их польза.

Третьим моим испытанием стали навигационные приборы. Коллекционером был еще один из ее предков, так что она испытывала меня в них. Я не только знал, как действует каждый из них, но и связывал с ними необычайно любопытные воспоминания. С каждым была связана какая-то история. Морское путешествие в шторм к мысу Доброй Надежды, опасное плавание под благоприятным расположением звезд. Я рассказывал ей о мощных тайфунах, ужасающих подходах к берегу, нападениях пиратов и многочисленных утопленниках, в роли которых два раза оказывался сам. Ей нравилось слушать об отплытии из Венеции, и я рассказал ей о собаке по кличке Нестор. София снимала туфли и садилась на мою кровать, поджав под себя ноги и слушая, пока я не замолкал. Потом прислонялась головой к моему колену, и я молил Бога, чтобы она не отодвигала ее.

Когда гасли последние огни в коридоре, София со вздохом собиралась уходить.

— Как мальчик из Ноттингема научился так интересно рассказывать истории?

— Я мальчик из многих мест. Просто я рассказываю тебе то, что помню.

Она посмотрела на меня с сомнением.

— Я постоянно борюсь со своей доверчивостью. Поначалу мне удавалось, но теперь становится все труднее. — София пытливо изучала мое лицо. — В тебе есть нечто такое, что отличает тебя от всех людей, которых я знаю. Какая-то непонятная уверенность. Словно ты действительно человек, знающий целый мир.

Я рассмеялся, счастливый, что она позволила мне долго держать ее за руку.

— Почему ты не знаменит? Почему о тебе не пишут писатели, а фотографы не снимают тебя?

Я был задет и не скрывал этого.

— Никто обо мне ничего не знает. Я никому не говорю. Не хочу быть знаменитым. И почему кто-то должен мне верить?

— Потому что ты умеешь делать необыкновенные вещи.

— Как и многие другие.

— Но не как ты.

Я дотронулся до повязки на ребрах.

— Мне хочется прожить свою жизнь по возможности спокойно. Не желаю, чтобы меня считали сумасшедшим, отправили в психушку, куда попадают люди со старыми воспоминаниями. Я никому не рассказываю об этом.

— Но мне ты рассказал.

Я повернулся к ней. Я чувствовал приближение могилы и не мог поступить по-иному.

— Господи, София, ведь ты для меня не «кто-то». Разве ты не слышала, что я говорил? Может, ты считаешь меня очередным трогательным парнем на твоем попечении, и так оно и есть. Но ты для меня — все на свете.

Я сел, выпрямившись и покраснев, но был настроен так решительно, что почти не чувствовал свои легкие и остальное тело. София отпустила мою руку, и было видно, что она вот-вот заплачет.

— Прошу, постарайся мне поверить, — произнес я. — Это произошло не случайно. Ты находилась со мной с самой первой жизни. Каждый раз ты — мое первое воспоминание, единая связующая нить всех моих жизней. Именно ты сделала меня личностью.

Хоупвуд, Виргиния, 2007 год

Люси проводила дни в одиночестве. Стоя за прилавком в магазине «Здоровая еда», она смешивала фруктовые коктейли из множества ингредиентов для бесконечной, как ей казалось, очереди покупателей, но при этом была настолько погружена в свои мысли, что, по сути дела, оставалась одинокой. Звук крошащегося в блендере льда то врывался в череду ее постоянных размышлений, то опять затихал. Он был саундтреком к ее лету.

Она ничего не сказала Марни. Она и себе ни в чем не признавалась. Люси дожидалась нужного момента.

Чаще всего она думала о Дэниеле. Не знала, думать ли о нем как о живом или о мертвом, но думала о нем постоянно. И все время мысленно разговаривала с ним.

Ей казалось, она стала лучше понимать его одиночество. Она понимала это состояние настолько хорошо, что чувствовала, будто подхватила его от Дэниела, как лихорадку. Что ж, поначалу заразилась от него помешательством; одиночество возникло намного позже. Когда ты знаешь, что отличаешься от других, когда твой внутренний мир непонятен никому, включая тебя самого, то это, естественно, изолирует тебя от людей. Ты не в состоянии уловить то, о чем принято думать у нормальных людей, в сравнении с тем, о чем на самом деле думаешь ты, и расхождение между вами растет. Самые обычные отношения становятся более напряженными, пока ты, возможно, не прервешь их.

«Наверное, это можно назвать душевной болезнью, — говорила себе Люси, когда у нее случались неприятности. — А может, я на правильном пути. Видимо, многие ненормальные люди тоже на правильном пути».

Это можно было назвать бесплодной попыткой найти разумное объяснение. И она принялась искать нелогичное объяснение, которое лучше всего подходило бы к тому, что она испытала. Люси надеялась на свою внутреннюю гармоничность, которая ее не подводила.

Считается, что доступ к прошлым жизням можно получить с помощью гипноза. Это называется возвращением в прошлую жизнь. То есть мы предполагаем существование прошлых жизней, что само по себе странно, но Люси пока старалась не придавать этому значения. Она принимала это временно, в качестве гипотезы. Догадки теперь сопровождали ее постоянно.

Итак, из данного предположения следовало, что в прошлой жизни Люси была той самой английской девушкой. Это казалось неправдоподобным. Это означало бы, что тот огромный дом действительно существует или существовал где-то прежде, очевидно, в Англии. Это означало бы, что у нее была когда-то мать, которая занималась садоводством и умерла, когда она была маленькой. Это означало бы, что существовал реальный парень, которого она любила и называла Дэниелом, отождествляя его в своих мечтах с ее Дэниелом из средней школы, и который умер.

Это означало бы, что существовала когда-то записка, оставленная для… для нее. Это означало бы, что эти вещи существуют в реальном мире и она может найти их, если они не утрачены или уничтожены. Чтобы связать мысленные образы с вещами в реальном мире, понадобилось бы усилие воображения, но именно это и предполагала ее гипотеза. Люси хотелось все выяснить. Она не успокоится, пока не сделает этого. Люси намеревалась ни на мгновение не давать спуску своему помешательству; нельзя было допустить, чтобы оно продолжало преследовать ее. Если существуют реальное место, дом и записка, она намерена попытаться найти их.

Ее летний перерыв в занятиях и в самом деле оборачивался каникулами, когда она отдыхала от здравомыслия. Люси вскользь вспомнила о Дане, понадеявшись, что в конце сможет без приключений вернуться назад.

Хастонбери-Холл, Англия, 1918 год

Она захотела узнать о Софии, и я рассказал ей. Не все, но многое. Она слушала с таким вниманием, словно сама это вспоминала. Так или иначе, именно это я нафантазировал в часы, которые принужден был проводить без нее.

— Так что мы сделали, когда отправились в пустыню?

Она немного подшучивала надо мной, все еще ставя под сомнение мои слова и дожидаясь, когда я рассержусь. Но стала более снисходительна и начала мне верить. Вопреки себе, начала верить тому, что я рассказывал ей о моем прошлом. Но, спрашивая меня о себе, когда я припоминал ее участие в этих приключениях, она по-прежнему просто играла.

— Сначала мы очень торопились. Как я говорил, мне надо было увезти тебя от моего ужасного брата.

— А потом?

Мне нравилось, когда она снимала туфли и устраивалась на кровати рядом со мной.

— Мы поехали медленнее. В пустыне не видно было ни души. Мы почувствовали себя в безопасности. Ты проголодалась и съела почти всю еду.

— Неправда.

— Правда. Прожорливая девочка.

— Во мне было пятьсот стоунов?

Я покачал головой, мысленным взором представляя ее такой, какой она была.

— Едва ли. Ты была такой же стройной и красивой, как сейчас.

— Итак, я была прожорливой и съела всю еду. А дальше?

— Я развел огонь, установил очень примитивный навес и положил под него одеяла.

Она кивнула.

— Но тут мы оба увидели на небе потрясающие звезды и вылезли из-под навеса.

— Как здорово! А что было потом?

— Мы стали нежно любить друг друга под открытым небом.

Мне нравилось смотреть, как вспыхивают ее щеки.

— Нет, этого не было.

Я улыбнулся.

— Ты права, не было.

— Не было? — разочарованно протянула она.

— Нет. — Осмелев, я коснулся ее щеки. — Но мне хотелось.

— Может, мне тоже. Почему же мы этого не сделали?

Она подтянула колени к груди.

— Потому что ты была замужем за моим братом.

— Тем самым, который пытался меня задушить?

— Да. Он был убийственно ревнив, поскольку думал, что я предал его и использовал тебя. Я не хотел, чтобы он оказался прав.

— Но он того заслуживал.

— Верно. Но мы заслуживали лучшего.

На ее лице отразилось волнение.

— Ты так считаешь?

— Да. С тобой остаются сожаления. Со временем они коверкают душу. Даже если ты не в состоянии вспомнить. — Я прикоснулся к ее ногам, на которых были носки. Как я жаждал прикоснуться к каждой части ее тела. — Так или иначе, у нас еще будет шанс.

Не знаю, что стряслось с Софией в ту ночь, но, придя ко мне на следующее утро, она была какой-то другой. Серьезной и настойчивой.

— Доктор Берк ошибся на твой счет. Ты поправишься.

Я не мог ей лгать.

— Правда! — воскликнула она.

— Скажи это моим легким.

— Обязательно.

София обвила меня руками и прижалась щекой к моей груди. Она всегда переживала, если кто-то видел нас вместе, но теперь, похоже, это ее не заботило.

Она долго не выпускала меня из объятий, а потом подняла голову и прошептала:

— Так ужасно, что на твою долю выпали эти страдания. Не могу спокойно думать о том, что ты перенес. Ты заслуживаешь лучшего.

— Все нормально, — поспешно произнес я. — Со мной бывало и хуже.

Глаза ее были полны печали, а я не хотел, чтобы кто-то из нас тосковал.

— Но от этого боль не уменьшается, так ведь?

— Нет, не так, — возразил я. — Боль — это страх, а я не боюсь. Я знаю, что скоро обрету новое тело.

— Ты говоришь, твое тело — это как комната, в которую можно войти и из которой можно выйти. — Ее руки лежали на моих плечах. — Но ведь это — ты.

Мне вдруг стало досадно. Я указал на свою грудь.

— Это не я. Тело разрушается, но я — нет. — Не хотелось, чтобы она смотрела на меня с сочувствием. Мне претило выглядеть перед ней слабым. — Обещаю. Я снова стану здоровым и разыщу тебя.

София посмотрела на меня с нежностью. Потом немного помолчала, и мне пришло в голову, что она выглядит старше, чем в первый день, когда я очнулся и увидел ее.

— Мы заслуживаем лучшего, — прошептала она.

— И нам станет лучше.

— Правда?

— Да, конечно. Я ничего не имею против этого. Если надо, я могу подождать еще, потому что знаю, что снова буду с тобой и снова буду сильным. Я стану заботиться о тебе, любить тебя и сделаю счастливой.

— Ты и так делаешь меня счастливой.

Она обняла меня, и я осознал, что плачу, уткнувшись в ее плечо. Меня так сильно лихорадило, что я едва сдерживал дрожь.

— Еще одно, пожалуй, — произнесла она.

— Что такое?

— Когда ты опять меня найдешь, как я узнаю, что это ты?

— Я скажу тебе.

— А если я тебе не поверю? Я упрямая девчонка.

Я крепко прижал ее к себе.

— Да, упрямая. Но ты не безнадежна.

В последний солнечный день моей жизни София принесла мне пальто своего отца и повела на прогулку. Помню, каких усилий мне стоило при ходьбе удержаться на ногах. Мы отошли достаточно далеко от дома, чтобы позабыть о том, что это госпиталь. София была в ярко-голубой шерстяной шапочке и ворсистом красном платье, одно прикосновение к которому доставляло мне удовольствие. Она походила не на медсестру, а на прелестную беззаботную девушку, прогуливающуюся по саду с возлюбленным. Такими мы себя воображали.

Мы нашли освещенный солнцем клочок травы и легли на него. Чувствуя солнечное тепло и приятную тяжесть головы Софии на своем плече, я обхватил ее руками. Как мне хотелось затаиться в этом мгновении, чтобы следующий миг никогда не наступил. Мы смотрели в благоговейной тишине, как на мысок ее ботинка уселась желтая бабочка.

— Здесь был когда-то сад бабочек, — сказала София. — Самая изумительная вещь, которую я когда-либо видела. — Она с улыбкой повернулась ко мне. — Ну, из того, что видел ты, может, и не самая изумительная.

Я рассмеялся. Мне нравился ее голос. Я хотел, чтобы она продолжала говорить, и, похоже, она об этом догадывалась.

— Там были тысячи, десятки тысяч разноцветных бабочек. А видел бы ты цветы! Я была очень маленькая и иногда ложилась, позволяя бабочкам садиться на себя. Я старалась не смеяться, когда они щекотались.

— Жаль, я не видел, — сказал я, наблюдая за слабым подрагиванием крылышек бабочки, сидящей на ее ботинке.

— Сад разбила моя мама. Она славилась своими садами.

— Правда?

— Да. И еще красотой. И энергичностью.

— Энергичностью?

— Она любила все делать быстро. Отец называл ее непоседой, потому что она и минуты не могла постоять спокойно.

— А бабочки? Что с ними случилось?

— После ее смерти они пропали. Отец не пытался ухаживать за садом.

Я пожалел, что задал этот вопрос, который вернул нас в поток времени. Время означает потерю, и София чересчур много от него выстрадала.

Она не поднимала головы, но я почувствовал, как от уныния отяжелело ее тело, прижавшееся ко мне. Я был слишком слаб, чтобы сопротивляться, и меня тоже заполнила печаль.

— Я люблю тебя, — прошептал я. — Больше всего на свете. И всегда любил.

Я услышал тихие всхлипывания и, поднеся руку к ее лицу, ощутил влагу.

— Я люблю тебя, — сказала София.

Это были те слова, которые я ожидал услышать на протяжении многих жизней, но они причинили мне глубокую боль. Я пожалел, что она произнесла их. София и так потеряла слишком многое. Пожалел, что не умер в заляпанной грязью долине реки Соммы и заставил ее потерять еще одну вещь.

В течение двух дней я то забывался лихорадочным сном, то вновь просыпался. София находилась рядом со мной. Открывая глаза, я видел ее, а когда был не в состоянии их открыть, то ощущал ее присутствие. Я спрашивал себя, не уволили ли ее из штата больницы — ведь она неотлучно сидела при мне. София говорила со мной, я говорил с ней, но у меня осталось лишь весьма туманное представление о нашем общении.

А потом я проснулся. Тело болело, я с трудом дышал, но голова была ясная. София, увидев, что я сижу в кровати с открытыми глазами, поначалу пришла в восторг. Ее простодушная реакция стала для меня и радостью и мукой одновременно.

Но при дальнейшем осмотре она, вероятно, выяснила, что у меня нездоровый оттенок кожи и затрудненное дыхание. Доктор Берк тихо сказал ей что-то за дверью, и она вернулась в комнату с другим настроением. Глаза были широко открыты, а губы сжаты.

— Вернулась, да? — поддразнивая, тихо спросил я, чтобы подавить приступ кашля. — Тебя еще не уволили за то, что проводишь слишком много времени с пациентом Д. Уэстоном?

— Вряд ли они меня прогонят. Лишние руки им не помешают. К тому же это все-таки мой дом…

— Но признайся, что уж медсестры, по крайней мере, не дают тебе спуску.

— Думаю, они понимают мои чувства в отношении Д. Уэстона. — Она нежно прикоснулась к моему уху. — Все медсестры говорят, что ты самый красивый из наших пациентов.

Я улыбнулся, потому что дыхания для смеха у меня уже не хватало.

— Вот об этом вы и беседуете?

Некоторое время София молча сидела на моей кровати. Ее лицо приняло серьезное выражение.

— Я хочу уйти вместе с тобой, — заявила она.

Я обнял ее за талию.

— Что ты хочешь этим сказать, любимая?

— Хочу уйти туда, куда уходишь ты. Я не боюсь умереть. Хочу быть с тобой и вместе вернуться. Ты говорил, что души соединяются. Хочу остаться с тобой.

— Ах, София. — Я прикоснулся губами к ее свитеру, а потом прижался лицом к ее животу. — Нельзя лишать себя жизни.

— Почему?

— Ты молодая, красивая и здоровая. Повторное рождение происходит из желания жить. Самоубийство — отказ от жизни. Если ты действительно выбираешь смерть, то можешь и не вернуться назад.

— Но я не хочу отказываться от жизни и выбирать смерть — я хочу жить. Просто я мечтаю прожить свою жизнь вместе с тобой.

Я взял ее за руки и заглянул в лицо.

— Ты не представляешь, как сильно я хочу прожить свою жизнь с тобой. Но пока тебе надо попытаться жить по возможности полно и счастливо. Ты станешь медсестрой. Может, врачом. Влюбишься.

— Я уже влюблена, — произнесла она, и глаза ее наполнились слезами.

Я целовал ее руки.

— Ты снова влюбишься. У тебя будут дети, потом ты постареешь и умрешь в свой срок. И может, оглядываясь назад, ты иногда будешь вспоминать меня. А когда ты вернешься снова, я буду ждать тебя. Я тебя найду.

София покачала головой.

— Но как? Как ты меня найдешь?

— Я всегда нахожу.

— Но я ведь даже тебя не узнаю, верно? И буду обращаться с тобой как с незнакомцем. У меня посредственная память. Хуже, чем у пса Нестора.

Она расплакалась, и я крепко прижал ее к себе.

— Тебе не надо меня узнавать. Я сам тебя узнаю.

— Но я не узнаю себя, — промолвила София.

Хоупвуд, Виргиния, 2009 год

Оказалось, что найти молодого человека по имени Дэниел Грей, о котором постоянно думаешь, но не имеешь никакой информации, довольно трудно. Люси испробовала все возможные поисковые системы Интернета и отыскала такое количество Дэниелов Греев, что пришла в замешательство. Единственным ограничивающим фактором являлся его возраст — она не знала точного дня рождения, — и это сильно мешало. В школе не осталось адреса, по которому можно было бы пересылать ему корреспонденцию, и его досье, но обнадеживающим было то, что и в морге он не числился.

Люси выжала из Клода, вахтера из Уайберн-Хауса, всю возможную информацию о таинственном молодом человеке, который приходил и разыскивал ее, но первоначальная уверенность Клода при расспросах исчезла. Он не был до конца уверен, что парня зовут Дэниел; возможно, это Грег. Не помнил, зеленые у него глаза или карие.

— Если бы я его увидел, то узнал бы, — извиняющимся тоном сказал он.

Оказалось, правда, что с помощью медиума, гипнотизера, а также исходя из собственных мыслей определить местонахождение давно умершей молодой женщины без имени легче, чем человека, которого она фактически знала и с которым целовалась в школе. Хайз — городок в Англии, и из особняков, расположенных в его окрестностях, лишь один использовался во время войны как больница. Поначалу Люси думала, что речь идет о Второй мировой войне, но семья, владевшая домом, уже не жила там перед войной. Оказалось, что нужно расширить поиск до Первой мировой войны, что она и сделала.

И вот так она натолкнулась на почтенную Констанцию Роуви. Была также и сестра Люсинда Роуви, старше ее на четыре года, но, едва увидев имя Констанция, Люси догадалась. Это имя почти уверенно называла и мадам Эсме. Констанция была младшей хозяйкой Хастонбери-Холла, дочерью лорда, внучкой виконта. Дом использовался как больница во время обеих войн.

Видимо, англичане любят свои старинные особняки, поскольку о них можно было найти много информации, включая и то, что Хастонбери-Холл сохранился до наших дней, хотя в текущем столетии там в основном никто не жил. Люси часами сидела за компьютером, разглядывая фотографии дома. Она смотрела на въездные ворота, потом закрывала глаза и представляла, как изгибается дорожка за границами фотографии. Было что-то сверхъестественное в том, что она знает, какую тень отбрасывает большая роща и как отлого спускается к реке луг. Откуда? А может, и не знает. Вероятно, все дело в ее воображении.

У нее возникало ощущение, словно она живет в «Матрице». Люси любила этот фильм. Они с Марни смотрели его пять раз, но это не означало, что она хочет, чтобы он превратился в реальность.

Каждый новый фотоснимок подтверждал ее волнующие предчувствия. По арочным окнам со средником, тянувшимся вдоль фасада, Люси узнала контуры библиотеки, а затем нашла снимок интерьера. По фотоснимкам дома снаружи она могла определить, где располагается обеденный зал, музыкальная комната, кухня. А вскоре Люси обнаружила поэтажные планы со всеми этими помещениями — точно так, как она запомнила. Она ясно представляла лестницу, поднимающуюся из центрального холла. Все это напоминало какую-то странную фантазию, будто она вообразила, что принадлежит к этому миру.

Люси спрашивала себя, что сказал бы ее отец. Он гордился тем, что является южанином в седьмом поколении. Забудь реинкарнацию, медиумов, гипнотизеров и все такое прочее. Что он сказал бы по поводу ее недавнего превращения в британку? Возможно, для него это хуже, чем быть янки.

Чем больше узнавала Люси о короткой трагической жизни Констанции Роуви, тем менее эта жизнь походила на игру воображения. По сути дела, с течением времени Люси начала ей сочувствовать. Мать Констанции, известная своей страстью к садоводству и неуемной натурой, погибла в автокатастрофе, когда Констанция была совсем маленькой (у них был один из первых автомобилей, и мать увлекалась вождением), а ее старший брат погиб на войне. Девушка влюбилась в солдата, бывшего на ее попечении (Люси еще не нашла подтверждения этому), который умер от полученных на войне ран, разбив ее сердце. Она стала медсестрой и в составе группы медиков и миссионеров поехала в страну, называвшуюся тогда Бельгийским Конго. В возрасте двадцати трех лет умерла от малярии близ Леопольдвилла.

Днем управляясь с блендером, Люси жила словно окутанная какой-то странной печалью. Сама по себе она не горевала — ощущения были иными, — но ее пеленой укрывала грусть Констанции.

А теперь мысли устремились в другом направлении. Ей смертельно надоело смешивать коктейли. Казалось, разрежь Люси хоть еще один апельсин, и она заплачет, но ей так нужна работа. Ей должно хватить денег, чтобы оплатить самолет, дешевую гостиницу и прокат автомобиля, а вот курс фунта был невыгодным. Необходимо заработать достаточно денег, чтобы попасть в Англию до конца лета.

Констанция была реально существующей личностью. Дом действительно существует. Вероятно, письма, о которых она говорила, также реальны и дожидаются, когда Люси их найдет. Очевидно, вся информация, которая ей необходима для поиска, содержится у нее в голове.

Люси ощущала удовлетворение от того, что оказалась права, и в то же время ужас — ведь она нашла много доказательств того, что мир устроен не так, как считала она и как думало большинство людей.

Хастонбери-Холл, Англия, 1919 год

В старой комнате, ее желтой комнате, теперь лежали три новых пациента. У них были тяжелые ранения, они пребывали в унынии и нуждались в ее заботе. Они не называли ее Софией, не говорили и не читали на арамейском. Не рассказывали ей историй о том, как везли ее верхом на коне через пустыню. Тем не менее Констанция старалась хорошо ухаживать за ними.

Тело Дэниела и немногие его вещи, включая рубашку, которую она ему подарила, отправили его родителям и сестрам, живущим около Ноттингема. При жизни он не пожелал с ними общаться — почему, она не знала. Возможно, предвидел дальнейшие события.

Констанция сидела на пыльных ступенях заднего крыльца и наблюдала, как мужчины загружают грузовик. Дэниел был не единственным. Маленькая ферма в окрестностях Ноттингема не была их единственным пунктом назначения. Она смотрела, как они подняли борт и уехали. И все продолжала смотреть, как грузовик постепенно уменьшается в размерах, как поднимается, а затем оседает пыль. Констанция помнила то время, когда на месте этой автомобильной стоянки был огород и она выращивала огурцы, помидоры, салат и тыквы.

Он оставил для нее письмо. Несколько дней она была не в состоянии его прочитать. Спрятала его в своем старом тайнике, маленьком шкафчике, встроенном в стену за книжной полкой в желтой комнате. Считала, что заслуживает порицания за то, что мысленно умоляет этих больных, стонущих мужчин, среди которых не было Дэниела, покинуть ее комнату, оставив наедине с письмом.

Констанция старалась не отвлекаться, но у нее не получалось. Она пыталась запомнить имена и истории этих молодых мужчин, как будто ее это интересовало, но не могла заставить себя думать о них. Констанция думала о Дэниеле, но больше всего ее донимали и страшили мысли о своем будущем «я», которое позабудет его. «Я не хочу его забывать. Как заставить себя помнить?»

— Можно как-то улучшить мою посредственную память? — в слезах спросила она его за два дня до его смерти.

— Если очень хочешь, — ответил он, — то, пожалуй, можно.

Что ж, она очень этого хотела. Если требуется желание, то у нее должно получиться. Но как это сделать? Как через года докричаться до себя самой? Как запечатлеть в душе послание так прочно, чтобы оно непременно прошло вместе с тобой через смерть и было тобой услышано? Она не просила позволения запомнить жизни целиком; она хотела удержать лишь одну эту вещь.

«Я оставлю для себя путеводные нити. Буду посылать себе сны. Заставлю себя вспомнить».

Констанция размышляла о смерти больше, чем о жизни, а в таком месте этого делать не следовало. Дэниел ушел туда без нее. Что с ним происходило? Было ли ему страшно? А если на сей раз он не вернется?

Если он утратит способность вспоминать? Если эта смерть заставит его забыть? Может, в своей следующей жизни они пройдут по тротуару мимо друг друга в Мадриде, или Дублине, или Нью-Йорке. На миг остановятся, посмотрят друг на друга, испытывая непонятную острую тоску, но ни один из них не поймет почему. Они захотят остаться, но будут смущены, и ни один не будет знать, что сказать. Каждый пойдет своей дорогой. Возможно, подобное постоянно случается с людьми, которые когда-то любили друг друга. Невыразимо грустно встречаться с трагедией, если ее невозможно даже распознать.

Мысль написать письмо пришла к ней в утреннем сне. Сон этот был из тех живых снов, о которых думаешь, что все происходит на самом деле. Наподобие того, когда вам холодно и вы считаете, что укрылись еще одним одеялом.

Когда Констанция открыла глаза, письмо было наполовину написано. Схватив бумагу и перо, она написала как под диктовку. Ей почему-то показалось, что этот канал, связывающий ее реальную с ее образом во сне, сулит многое. Дэниел говорил, что сны наполнены образами и эмоциями из прежних жизней, а поскольку он помнил исходный материал, ему его сны казались менее таинственными, чем большинству людей. Может, это был тот сон, который она сумела бы удержать.

«Я не знаю, кто ты, но молю, чтобы это письмо попало в нужные руки. Молю, чтобы ты не отвергала его из-за странных идей, в нем содержащихся, и прониклась бы горячей искренностью, с которой я его писала. Я — Констанция Роуви из Хастонбери-Холла, графство Кент, неподалеку от городка Хайз. До моего девятнадцатилетия остается две недели. Когда-то меня называли Софией и многими другими именами. Если это письмо дойдет до того, кому оно предназначено, то, полагаю, я — это ты, твое прошлое, прежнее воплощение твоей души. Знаю, это кажется смешным и невероятным. Я чувствую то же самое. Но, прошу тебя, постарайся в это поверить.

Дэниел рассказывал мне, как это бывает — жить, и умирать, и жить снова, но я не вполне все это понимаю. Я знаю, у тебя (и у меня) есть приметы, переживающие, пожалуй, каждую смерть. Подозреваю, что у тебя на левом предплечье есть родимое пятно. Возможно, у тебя возникают проблемы с горлом. Тебе часто снится пустыня, и в твоих ночных кошмарах почти всегда присутствует пожар. Может, в твоих снах бываю я и этот дом. Надеюсь, что это так.

Я встретилась с Дэниелом здесь, в этом большом доме. Во время войны он был превращен в больницу, хотя принадлежит моей семье. Дэниел был ранен на реке Сомме — во второй битве, а не в первой, — а я ухаживала за ним как помощница медсестры. Он умер одиннадцать дней назад. Я хотела умереть вместе с ним.

Дэниел знал меня (и тебя) прежде, на протяжении многих жизней. Он помнит все. Неизвестно, что с ним будет, когда ты его увидишь, откуда он будет родом или как он будет выглядеть, но его будут звать Дэниел. Если он найдет тебя, то вспомнит, и, Господи, как я надеюсь, что найдет. Он захочет называть тебя Софией и станет рассказывать тебе необыкновенные истории. Ты будешь раздосадована, смущена и, вероятно, напугана поначалу. Если можешь, позволь ему объяснить тебе, кто он такой. Он разговаривает и читает на невероятном количестве языков, умеет обращаться со многими древними инструментами — будь то музыкальные или научные — и делает это не напоказ. Его ум превосходит самую полную энциклопедию. Он будет знать о тебе все: о чем ты мечтаешь, о чем думаешь, и это будет тебя преследовать.

Прошу тебя, верь ему. Открой ему свое сердце. Он может сделать тебя счастливой. Он всегда любил тебя, и ты когда-то всем сердцем любила его.

Констанция»

Хайз, Англия, 2007 год

Люси взяла напрокат машину в Хитроу и поехала в Хайз, старинный городок с протяженным галечным пляжем на берегу Ла-Манша. Воздух там был настолько пропитан солью и влагой, что все становилось влажным, даже ее одежда, которую она достала из чемодана. Люси сняла крошечную комнатку над рестораном на Хай-стрит. Поначалу она думала, что это паб, но оказалось — индийский ресторан. Прошло совсем немного времени, и она не только стала влажной, но и пропиталась отчетливым запахом карри.

Несмотря на огромные усилия и расходы, понадобившиеся для пересечения Атлантики, а также преподнесенную бедным доверчивым родителям беспомощную ложь о дорогой подруге Констанции, английской студентке, участвующей в программе студенческого обмена, которая умирает от желания увидеть Люси у себя в гостях, она никак не решалась на пятнадцатиминутную поездку в Хастонбери-Холл. У нее были заготовлены инструкции. Еще дома Люси загрузила их и распечатала. Все спланировать и разработать стратегию было нетрудно, но теперь, когда настало время увидеть реально существующий дом, который она воображала два с половиной месяца, Люси охватила тревога. Ей казалось, что каждый ее страх, каждая фантазия, каждый дурной сон может стать реальностью. Поехать в Хастонбери-Холл было все равно что договориться жить в ином мире, а Люси сомневалась, следует ли ей соглашаться на свое участие в этом. Ей хотелось бы иметь возможность вернуться домой. Это, как она полагала, и есть ее Рубикон.

В закусочной Люси выпила чай «Эрл Грей» с двумя кусками пирога. Для Марни и матери купила носки с десятью кармашками для каждого пальца, на каждом из которых были изображены головы разных королев.

«Что я здесь делаю? — прохаживаясь по Хай-стрит, спрашивала она себя. — Толстею и покупаю дешевые дурацкие носки». Люси всерьез подумывала о том, чтобы упаковать чемодан, освободить номер в своем индийском ресторане и уехать домой. Она могла бы вернуться в колледж к обычной жизни, ходить на вечеринки и общаться с реальными живыми людьми. Стать специалистом. В любое время оставить эту призрачную жизнь, которую для себя выбрала, выкинув из головы и Дэниела, и Констанцию, и мадам Эсме.

Люси опустилась на скамью и стала смотреть на проезжающие мимо автомобили. Неужели могла бы? Потом она села во взятую напрокат машину и трясущимися руками развернула схему проезда. Люси отправлялась в поездку, о которой так много думала.

Ворота и прилегающий к дому парк были не такими, как она представляла. Приближаясь к дому со стороны фасада, она осознала, что в этой поездке ее могут донимать мучения иного рода.

Люси приехала сюда, накачанная адреналином, готовая совершить задуманное деяние, а именно: взорвать Вселенную в ее нынешнем виде. А если в этом нет никакого смысла? Если дом не покажется знакомым и не вызовет воспоминаний? А если она не найдет письма? А если его никогда не было? Возможно, этот дом послужил когда-то в качестве съемочной площадки для старого фильма, который она видела, а затем забыла. Не исключено, что ее осведомленность о нем легко объяснить. Когда Люси переезжала по мосту илистую, печальную реку, эти мысли показались ей безотрадными в своем правдоподобии. Это не Рубикон.

По своим основным очертаниям все выглядело так, как она ожидала, но отличалось в деталях. Не помогало и то, что место было в запустении. Невозможно было представить прошлое великолепие сада. С одной стороны дома располагались фермерский киоск и лавка, где можно было купить почтовые открытки и чашки с изображением особняка на них. С другой стороны, как она знала, жил старик. Он был племянником Констанции.

Люси двинулась в сторону лавки. Она знала, что ей всего лишь за семь фунтов предложат экскурсию по особняку и угодьям, и была к этому готова.

Средних лет женщина, торгующая в фермерском киоске, заведовала также и лавкой.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — обратилась она к Люси, стоявшей в дверях пустого магазина.

— Мне бы хотелось прослушать экскурсию по особняку, — ответила Люси.

Женщина покачала головой:

— Боюсь, сегодня нет экскурсовода.

— Я думала, у вас проводятся экскурсии каждый день с десяти до трех. Наверное, мне лучше приехать завтра?

Женщина покосилась на другое крыло дома.

— Можете попытаться. По правде сказать, он приезжает когда захочет.

Люси не ожидала, что столкнется с подобной проблемой, но проблема обернулась удачей. Открыв кошелек, она достала десятифунтовую банкноту.

— Я студентка из Соединенных Штатов, изучаю английские сельские особняки. — Она протянула женщине банкноту. — Я и сама могу провести для себя экскурсию. Обещаю, что не натащу грязи и ничего не стану трогать.

Женщина помолчала.

— Ну, хорошо, — кивнула она, беря деньги. — Думаю, не будет вреда, если вы сами все посмотрите. Только не входите в комнаты с закрытыми дверями. И, как вы сами сказали, ничего нельзя трогать.

— Разумеется, — откликнулась Люси. — Я недолго.

— На обратном пути выйдете вот здесь.

— Да, конечно.

Женщина махнула рукой.

— Экскурсия начинается из магазина. Пройдете к задней части дома и войдете через двойные двери.

— Благодарю вас, — улыбнулась Люси.

На минуту задержавшись в магазине, она заметила, что вместе с почтовыми открытками и баночками с крыжовенным джемом там выставлена впечатляющая монография по истории особняка и сада. Она побежала обратно к фермерскому киоску и протянула женщине еще десятифунтовую банкноту.

— Мне бы хотелось купить это, — произнесла Люси, поднимая книгу.

Зажав ее в потных руках, она снова прошла через магазин и оказалась в доме.

«Господи, какой запах». Люси вошла в холл, и запах убедил ее в том, что она не могла знать этот дом по фильму или фотографии. Запах не был ни противным, ни приятным, просто пахло стариной. В нем не было ни одного определимого элемента — скорее всего, это была смесь сотен запахов, накопившихся за сотни лет, — но она безошибочно его узнала. Он подсказывал чувство, настроение, непонятную боль, исходившую из глубоко запрятанной, неизведанной части ее существа.

Люси догадывалась, что интерьеры дома были немного переделаны, но знала, как попасть к главной лестнице. Она проходила мимо знакомых комнат. У приоткрытой двери музыкальной комнаты помедлила. Взгляд остановился на чем-то вроде миниатюрного раскрашенного фортепьяно. Клавесин — неожиданно подсказало сознание. Неужели на нем играла Констанция?

Люси знала, что ей надо подняться в верхнюю комнату. Там ей, вероятно, придется задержаться, и она не хотела, чтобы следом за ней явилась дама из фермерского киоска. Она стала подниматься вверх по лестнице, предугадывая податливость и скрип каждой ступени. На стенах висели гобелены, за три столетия потускневшие от солнечного света и легкой пыли. Сквозь большое окно с грязными витражами проникал тусклый столб света. Люси представила, как стоит под этим столбом и разноцветные пятна света раскрашивают ее руки. Было ли это воспоминанием?

На площадке лестницы она повернула направо. А вот этот коридор выглядел так, как она ожидала. Окна, обрамленные толстым слоем штукатурки, рисунок паркета. Из коридора в комнаты вели несколько дверей. Ее комната находилась в самом конце. Стоя перед дверью, она вспомнила, что ей не разрешили открывать двери. Люси повернула ручку двери, и, к ее великому облегчению, дверь распахнулась. Она догадалась, почему эта комната не входит в экскурсию. Стены, хотя и потертые, все же сохранили старый желтый цвет. У одной стены была сложена мебель шестидесятых или семидесятых годов. Было там также несколько старых заржавевших садовых кресел, поставленных одно на другое. Комната красивой формы, с высоким потолком, но вся в пыли. Интересно, использовалась ли комната после Второй мировой войны в ином качестве, помимо склада мебели? Платяной шкаф, который Люси рисовала в своем воображении, был накрыт простыней.

Она повернулась к книжным полкам, закрытым испачканными листами пластика, шагнула к средней части трех блоков и отодвинула пластик в сторону. Ниже уровня глаз располагалась полка с парой корзин и несколькими книгами. Люси сдвинула книги в одну сторону. Как она и предполагала, шкафчик находился за ними.

Люси положила монографию на полку. Потом трясущимися, черными от сажи руками повернула плоскую задвижку и открыла дверцу. Она заглянула вовнутрь, но из-за плохого освещения ничего не было видно. Люси боялась просовывать туда руку.

Она почувствовала, что у нее болит горло и она едва дышит. Люси просунула руку вовнутрь. Поначалу она ничего не нащупала и расстроилась. Там ничего не было. Просто старое дерево и пыль. Какая неудача. Какое разочарование.

Она просунула руку глубже. У задней стенки шкафчика застрял сложенный в несколько раз листок бумаги. Люси осторожно взяла его и вытащила. Потом несколько мгновений подержала в руках, закрыв глаза. Хотелось одновременно и спрятать листок, и бережно развернуть, узнав его секреты. Вот оно, письмо. Пожелтевшее, выцветшее, но прекрасно различимое, написанное твердой рукой и кое-где украшенное завитушками. Люси увидела подпись Констанции. Она словно ощущала перо в ее пальцах. Это была рука печальной, но решительной девушки.

Люси села в центре комнаты и стала читать письмо. Просматривая первые слова, она утирала слезы почерневшими от сажи руками.

Чтобы продолжить, ей пришлось призвать все свое мужество. Для нее открывалась новая вселенная. Теперь она оказалась в ней, и пути назад не было. Это был мир, в котором можно вспоминать события, случившиеся с тобой до рождения. Это был мир, в котором можно общаться с самой собой даже после смерти и снова и снова влюбляться в человека, которого не знаешь.

«Прошу тебя, верь ему. Открой ему свое сердце. Он может сделать тебя счастливой. Он всегда любил тебя, и ты когда-то всем сердцем любила его».

Бельгийское Конго, 1922 год

Констанция, лежа в лихорадочном бреду, всматривалась в полутемную комнату. Облако лихорадки окутывало ее плотнее и заботливее, чем ярды москитной сетки. Ей грезилось, что это та самая лихорадка, которая вилась вокруг Дэниела и унесла его прочь, и эта лихорадка может каким-то образом отправить ее туда, где сейчас он.

Она слышала, как, готовясь к ежедневному труду по спасению душ, суетятся вокруг нее коллеги-медсестры и монахини, но она оставалась в постели. Перед тем как уйти, каждая одарила ее подбадривающим взглядом. Констанция пожалела, что в отличие от них не возлагает надежд на свою жизнь. Сестра Петра пощупала ей лоб и ушла, оставив стакан воды. Ей назначили стандартное лечение. В то время этот тип малярии трудно поддавался лечению.

Констанция находилась в Леопольдвилле уже почти два года. Получив диплом медсестры через полгода после окончания войны, она вскоре уехала в Африку в составе группы, в которую входили сестра Джонс и два врача из Хастонбери. Иные добрые души отличаются неутолимой страстью к исцелению и спасению людей, и ей нравилось причислять себя к ним, но она подозревала, что мотивы у нее не такие простые. Здесь же, пока не заболела, Констанция была занята каждую минуту. В госпитале повсюду царила суета насущных дел, а по ночам в общей спальне рядом с ней спали добрые души. Ей необходимо было спрятаться от многочисленных призраков Хастонбери: матери, брата, опечаленного и обманутого в своих ожиданиях отца. И, конечно, Дэниела. Ей казалось, она не сможет больше выдержать пребывание дома.

Дэниел опередил ее примерно на три года. Это не так уж много. Размышлять о смерти было не так страшно, зная, что отстанет от него ненамного.

Она понимала, что думать так не следует. Ей было всего двадцать три года. Жизнь не получилась такой полной и счастливой, как хотел Дэниел. На нее навалилось одиночество и никак не отпускало.

В своих лихорадочных грезах Констанция часто представляла, какой станет в новой жизни. Ее это не отталкивало, а скорее волновало. Где она появится, как будет выглядеть? Неужели Дэниел действительно найдет ее, как обещал? Сможет ли он любить ее? А если у нее будут бородавки на носу, или неприятный запах изо рта, или она станет брызгать слюной при разговоре?

Констанция вспомнила о письме, которое написала и оставила в своей старой спальне. Как она заставит себя найти его? Как заставить себя хотя бы вспомнить и посмотреть? Должен существовать какой-нибудь способ, и она его найдет. Кем бы она ни стала в новой жизни, она не оставит свое новое «я» в покое. Она намеревалась не давать себе спуску.

Как все начиналось? Снова и снова Констанция пыталась проанализировать события, произошедшие за те семнадцать дней, что она провела с Дэниелом. Когда он очнулся и назвал ее чужим именем, она пожалела его и стала относиться к нему снисходительно, как и к другим молодым пациентам. Не по злому умыслу, но потому, что больных было много и у каждого свои нужды. Поначалу она считала Д. Уэстона необыкновенно красивым, но сумасбродным парнем. Он был очень болен, и она старалась потакать ему. Привыкла слушать любую чепуху, которая слетала с его губ, и важно кивать в ответ. Теперь жалела, что не слушала внимательно, с меньшим недоверием.

Сумасбродные слова оказались правдой. Их было слишком много, чтобы не принимать в расчет. И то, как он их произносил, как понимал и знал ее, доходило до самой души. Он рассказывал свои истории не как человек, прочитавший о них. Его видение мира было полным смысла, и там находилось место и для нее. В ее непритязательной жизни ничто не могло с этим сравниться. За семнадцать дней ее жалость превратилась в искреннее расположение и безграничную преданность. Для него все ее ситуации и роли в жизни были, пожалуй, важнее, чем для нее самой.

— Почему ты всегда называешь меня Софией? — однажды спросила она, зная, как настойчиво он повторяет это имя.

— Потому что если не буду так называть, то потеряю тебя.

После его смерти, стараясь сделать что-то важное, она стала заботиться о бедствующих людях. Отправляя каждого больного ребенка с раздувшимся от голода животом на лечение, она знала, что ребенок вернется в улучшенном состоянии. Хуже просто не могло быть. «Вообрази себя герцогиней, — говорила она маленькому существу. — Не соглашайся с малейшей погрешностью в фасоне. А ты будешь членом парламента, — твердила она другому. — Спорь, дерись, а по вечерам набивай брюхо бифштексом и запивай портвейном».

Там она делала все от нее зависящее, но какая-то весомая часть реальности, живая, устремленная вперед частичка ее существа умерла, когда умер Дэниел. Она давно это ощущала, а сейчас осознала. Вероятно, малярия тоже это почувствовала.

Надеялась, что Бог или кто-то другой, управляющий миром, не накажет ее слишком строго. «Прости меня, пожалуйста, за то, что плохо старалась. Дело не в том, что я не люблю жизнь, — я ее люблю. Просто эта жизнь чересчур одинока».

Хоупвуд, Виргиния, 2007 год

Люси не приходила в свою школу с того выпускного вечера, полагая, что ей это не нужно. Однако за день до того, как вернуться в Шарлоттесвилл и приступить к занятиям на последнем курсе колледжа, вечером отправилась туда.

Люси вошла через боковую дверь. Там допоздна трудились люди, подготавливая школу к началу нового учебного года. Она увидела рабочих с газонокосилками, жужжащими на игровых площадках, двух человек, рисующих свежие белые линии на футбольном поле. В коридорах чинили поломанные шкафчики, отскабливали граффити с крашеных стен из шлакобетона. «Следует заставлять учеников делать такую работу», — поймала она себя на мысли.

Последнее время Люси перемещалась с места на место. Вернувшись из Англии, она прибралась в своей комнате. Потом забрала Пилораму у тринадцатилетнего соседа, который ухаживал за ним в ее отсутствие. (Она умоляла соседа забрать змею насовсем, но мать мальчика воспротивилась.) Еще Люси купила учебные принадлежности и две новые рубашки в «Старом флоте». Стоя в примерочной, она пристально разглядывала себя в зеркале, не в состоянии уяснить, кто же она такая. Люси осталась с разбитым сердцем, не зная, кто его разбил. Но подозревала, что виной тому она сама.

Проходя мимо своего шкафчика, она вспомнила о фотографиях и записках, которые прикалывала к стенкам. Вспомнила и о зеркальце в розовой оправе, в котором высматривала Дэниела в коридоре, бросая долгие взгляды на его отражение, поскольку не осмеливалась смотреть на него прямо. Она почти воочию видела его в этих мешковатых джинсах, свисающих с зада, как у любого другого парня из школы. Будучи странным и непонятным, он все же хотел приноровиться к их жизни. Люси представляла его коричневые замшевые ботинки. Сейчас ее занимали вопросы, о которых она прежде не задумывалась. Кто стирал ему джинсы? Кто готовил обед? Кто ругал его, когда он проваливал тест? Вероятно, никто.

Люси вошла в кабинет химии, закрыла за собой дверь и опустилась на стул у письменного стола. Потом прикрыла рукой глаза. Она страшилась появления призраков, а не увидев их, пожалела, что они не явились.

Она была в полной растерянности. Ей хотелось найти Дэниела. Она не понимала, чего другого еще можно хотеть и как жить дальше. Уже больше года Люси не заглядывала в гончарную мастерскую. Ее старый сад зарос сорняками, даже малина в этом году не уродилась. У нее всегда было желание выращивать что-нибудь своими руками, а теперь она не знала, где набраться энтузиазма. Люси стала взрослой; через девять месяцев она окончит колледж. Сейчас ей следовало бы собрать воедино свою жизнь, а она, похоже, разрушает ее. Как же ей оторваться от него?

Люси вспомнила один свой сон, в котором она стояла в вагоне поезда между двумя купе. В поезде, грохочущем на повороте, было темно, а Люси все пыталась попасть в купе. Стучала в дверь, с криками била в нее ногами, но та не открывалась. Наконец она сдалась и вернулась к тому купе, что располагалось у нее за спиной, но обнаружила, что оно тоже заперто.

В тот вечер в школе Люси обидела Дэниела и укоряла себя за это. Что, если бы она просто его выслушала? Она могла бы усомниться в его словах, поспорить с ним, даже спросить о чем-то. Вероятно, Констанция так и сделала. Люси могла бы сказать: «Парень, ты целуешься, как ангел, но почему называешь меня Софией?» Она не дала ему шанса объяснить свои поступки и что-либо доказать. Просто удрала от него, как истеричка.

Наверное, так получилось из-за того, что все у них пошло не в том порядке. Не успев еще толком познакомиться, они, в сущности, набросились друг на друга. Никаких фраз типа: «Откуда ты родом?» или «У тебя есть братья или сестры?». В тот момент так естественно было оказаться в его объятиях. Это казалось совершенно необходимым. Люси желала Дэниела и теперь осознала почему. По сути дела, она была не в силах оторваться от него. Чувства оказались слишком сильными. Видения, наполнявшие ее сознание, наводили на мысль, что она сходит с ума, а для нее это всегда был худший из страхов. Люси не хотела плохо кончить, как Дана. Всегда изо всех сил держалась за свой здравый рассудок.

Очевидно, она опасалась вмешательства в свое сознание, поскольку именно это пыталась сделать Констанция. Теперь становилось понятным, почему Люси склонна к неуместным воспоминаниям и смутным грезам, почему столь восприимчива на сеансе у медиума или гипнотизера. Ее сознание было все в прорехах, и именно Констанция их проделала. Констанции не терпелось навязать свое послание. Спрятав свое сокровище на видном месте, она умоляла Люси найти его.

Иногда Люси размышляла о другом письме, которое Дэниел написал Констанции перед смертью. К тому моменту, как Люси обнаружила тайник, письма там уже не было. Вероятно, Констанция взяла его с собой в Африку. Именно это сделала бы Люси. Невозможно было выяснить, что же с ним случилось, и Люси досадовала при мысли, как мало она знает и за какие мелкие обрывки ей приходится цепляться.

Люси обижалась на Констанцию за то, что та ее неотступно преследует, и в то же время чувствовала свою вину перед ней в том, что сама все испортила. После всего, что пыталась сделать Констанция, небеса наконец наградили ее мгновением наедине с Дэниелом, а Люси позволила ему уйти. «Он может сделать тебя счастливой». Вот что говорилось в письме Констанции. Нельзя сердиться на нее за то, что она этого хотела.

Люси ощущала вину перед Дэниелом. Ей хотелось бы заглянуть ему в лицо и признаться, что сожалеет о случившемся. Если можно было бы вырезать из жизни один час, чтобы прожить его заново, она выбрала бы тот. И хотя ее новая вселенная допускала множество необыкновенных ситуаций, этого в ней не было.

«Ты ведь понимала, что любишь его». Так шептал еле различимый голос в голове Люси, и он сбил ее с толку. Она не знала, лучше или хуже ей от этого стало. Она его любила. Глупо, по-детски, страстно. Но все же. Ведь она прикоснулась к какой-то тайне. Люси осознавала, как Дэниел важен для нее, и была им увлечена. За одно слово от него она отдала бы все что угодно.

Если бы только сейчас она могла быть с ним! «На этом наша история не может закончиться», — в отчаянии думала Люси.

Но он либо утонул в Аппоматоксе по ее вине, либо жив и забыл о ней. Будь он в живых, то, по уверениям Эсме, мог бы отыскать ее, если бы захотел. Люси оставила множество зацепок. Ее телефонный номер в справочнике, информация в школе для пересылки писем, как и данные о ней в онлайн-справочнике колледжа, а также адрес родителей, не говоря уже о «Фейсбуке» и других сайтах Интернета. «Он не хочет тебя искать», — твердила Люси себе. Дэниел мог хотя бы раз сделать попытку.

Ей вспомнились слова Марни: «Если бы он тебя любил, ты об этом догадалась бы». Они вызвали у нее странную ностальгию. Люси ему нравилась. Дэниел горел желанием поцеловать ее. Или, по крайней мере, она ему нравилась, пока он считал ее Софией. Права ли Марни?

Кто такая София? Когда она появилась? До Констанции? Как давно? Люси подняла руку. Там у нее был шрам, как предсказывала Констанция, но от рыболовного крючка; он не был у нее от рождения. Осталось ли что-нибудь от Софии? Насколько в действительности важна душа? Сохранилась ли в ее памяти и в самой личности какая-то частичка Софии? Вероятно, совсем ничего. Единственное, что у нее оставалось, это преданность Дэниела, но теперь она утратила и ее тоже. Поняв, что любит девушку, которой больше не существует, он отказался от своего чувства.

Видимо, Дэниел очень любил Софию, раз так долго цепляется за нее. Для него мучительно было осознать, что она исчезла, а ее место заняла трусиха.

Люси встала из-за стола и медленно побрела к выходу из школы. Солнце садилось за горизонт, окрашивая путь к ее дому в цвета забвения. Этот путь она проходила тысячи раз, но теперь он ощущался по-иному.

Дело в том письме. Всего лишь старый сложенный лист бумаги в ее сумке обладал такой мощью, что сумел разрушить знакомый мир и завладеть ее сознанием. Но письмо не помогло понять, что делать. Оно не создало нового мира на месте старого. Оставило Люси блуждать вокруг остова старого мира.

Сент-Луис, Миссури, 1932 год

Когда я, подрастая, жил в тридцатые годы в окрестностях Сент-Луиса, то соорудил голубятню на плоской крыше нашего гаража. Купив яйца у заводчика, разводящего породистых голубей, я принялся с особой тщательностью выращивать птенцов. Разрабатывал тренировочные полеты, от которых многого ожидал, но мои птицы всегда возвращались домой раньше меня. Полагаю, в те годы я более чем когда бы то ни было приблизился к состоянию отцовства, и вряд ли такое повторится.

Я всегда любил птиц. Начиная с первой своей жизни, собирал перья редких или красивых пород, и у меня сохранилось большинство из них. Когда-нибудь я, вероятно, передам их какому-нибудь музею естествознания. В основном эти птицы не просто редкие, а вымершие сотни лет назад.

Я давно увлекался полетами и авиацией и боготворил в детстве братьев Райт. В то время когда проводились их первые публичные полеты, я рос в Англии. Позже я осознал, что Уилбер известен уже давно, а Орвилл — нет, а это всегда способствует успешному сотрудничеству. (Вспомните Леннона и Маккартни. Попытайтесь угадать, кто из них старший.)

В той самой жизни я впервые полетел на аэроплане «Кертис Джи», то есть «Дженни», точно таком же, как бипланы, которые я видел во время Первой мировой войны. Когда мне было восемь лет, отец взял меня с собой на «амбарную гастроль» и купил билет на аэроплан. Помню, как мы поднимались над летным полем и я в экстазе смотрел, как поле превращается в маленький лоскут широкого лоскутного одеяла, а отец становится крошечной фигуркой в толпе. Клянусь, я впервые увидел кривизну Земли. Это был один из тех моментов, когда я испытал искреннее восхищение человечеством. Подобных моментов существовало несколько. И много раз я испытывал противоположные чувства.

Отец также брал меня на летное поле Ламберт в Сент-Луисе, чтобы посмотреть, как Чарлз Линдберг возвращается из первых полетов по доставке авиапочты из Чикаго. Позже в той жизни я брал уроки летного мастерства, но к моменту своей смерти еще не получил свидетельства.

Вспоминая о той жизни, я всегда представляю, как вечерами сижу в сумерках со своими птицами, прислушиваясь к звукам округи: отцы приходят домой с работы, детишки гоняют на велосипедах, из окон гостиных доносятся голоса из радиоприемников, а я с удовольствием наблюдаю жизнь, происходящую подо мной.

Я разрабатывал для голубей регулярные маршруты доставки в школу и обратно. Однажды послал этим способом записку хорошенькой девочке из моей английской группы, а в другой раз, когда болел дома, послал в школу свое домашнее задание по истории. В большинстве случаев, когда мне следовало обратить внимание на уроки, я глазел в окно и мечтал о небе, а мои голуби собирались на подоконнике.

Я подарил своему кузену, семья которого приехала к нам из Милуоки погостить на Рождество, голубя по кличке Щеголь. Его семь часов везли в машине в Милуоки, после чего он успел вернуться к нам домой точно к Новому году. Когда я увидел, как он вышагивает ко мне навстречу по лужайке перед домом, то не поверил своим глазам. Мой кузен расстроился, но я не мог после этого отдать Щеголя.

Однажды вечером мне было тоскливо и одиноко, и я написал Софии письмо, положив его в специальный чехольчик на лапке Щеголя. Отправил голубя, ожидая, что он вернется к ужину, но он не вернулся. Я ждал неделю, потом другую. По прошествии месяца я был безутешен. Ведь я сам пожертвовал Щеголем ради своей безнадежной затеи и ужасно корил себя за это.

Проходили годы, и в тоскливые моменты я иногда представляя Щеголя, летящего над океанами и континентами, горами, лесами и деревнями. Мне грезилось, будто его глаза — мои глаза. Я воображал его в Кенте, Лондоне, он летел через Ла-Манш, сидел на крыше Хастонбери-Холла, ожидая возвращения Софии домой. Иногда я даже выдумывал, что Щеголь разыскал ее и выполнил свою миссию, которая мне не удалась.

Я вел счет времени по продолжительности отсутствия Щеголя и взрослению Софии. В тот день, когда я окончил среднюю школу, Щеголь отсутствовал два года три месяца, а Софии исполнилось сорок лет. К первому дню моей резидентуры Щеголь пропадал одиннадцать лет и один месяц, а Софии было почти сорок девять.

Когда Щеголь отсутствовал тринадцать лет и две недели, а Софии исполнился пятьдесят один год, я навещал больного отца в нашем старом доме. Взобрался на крышу гаража и сел около старой голубятни, глядя, как заходит солнце. Посмотрев вниз, я увидел сизого голубя, шагающего по подъездной дорожке. Он знакомым жестом расправил крылья и поднялся на шест, возвышающийся над голубятней, где уже много лет не было голубей. Я увидел, что в чехольчике, прикрепленном к его лайке, по-прежнему лежит мое свернутое в трубочку старое письмо. Щеголь не сумел отыскать Софию, но нашел дорогу домой.

Хайнесвилл, Джорджия, 1968 год

В 1968 году мне было сорок девять лет, и почти никогда прежде я не доживал до такого возраста. Помню, как подходил к одной из запущенных детских площадок, какие бывают на военных базах. Полагаю, то был Форт-Стюарт в Хайнесвилле. Небо было серым, а оснащение площадки скудным и проржавевшим. Я обвел взглядом площадку, не зная, чего ожидать. На качелях сидела маленькая девочка и решительно отталкивалась ногами от земли, словно только что научилась это делать. Ожидая появления Бена и зная, что ночью мне предстоит долгая поездка за рулем, я взглянул на наручные часы. Я ждал и смотрел, как качается девочка. Она перестала отталкиваться ногами, и качели постепенно остановились. Девочка принялась крутить цепи качелей и возить ногами в грязи.

— Привет, Дэниел, — произнесла она, приветливо помахав рукой.

Я приблизился к ней.

— Бен?

— Нет, Лора, — ответила она. Ни вид ей было лет шесть или семь. — Ты получил мое письмо?

— Да. Я и не представлял, что ты такая маленькая.

Она кивнула.

— Я старалась писать как можно лучше.

— Как ты меня нашла?

Девочка пожала плечами. Потом еще повозила ногами в грязи, испачкав свои белые туфельки и розовые носочки. Даже будучи ребенком, я отличался практичностью взрослого. Я и не ожидал, что она мне ответит. Я никак не мог взять в толк, как Бен находит меня, но казалось, если он захочет, то всегда в состоянии это сделать.

— Ты теперь живешь здесь? — поинтересовался я.

Она кивнула, потянув за одну из деревянных пуговиц на своем пальто.

— Сначала мы были в Техасе, потом в Германии, а теперь тут.

— Дочка кадрового военнослужащего?

Она укоризненно посмотрела на меня.

— Зачем ты так говоришь?

Я понимал, что Бен здесь вместе со многими другими, но трудно было разглядеть его в этой маленькой девочке. Я улыбнулся.

— Это всего лишь словосочетание. Я не хотел тебя обидеть.

Она снова пожала плечами. У нее текло из носа, и она торопливо вытерла его, не прибегая к помощи платка. Я поймал себя на том, что с недоумением глазею на ее толстые пальцы и суставы.

Никогда подобным образом я не заселял свои тела. Всегда переносил на них свою личность. Называясь своим именем, я пытался остаться прежним. Сохранял свои увлечения и старался придерживаться прежнего образа жизни. Переходя из одной жизни в другую, сохранял многие старые вещи. Я даже одинаковым образом носил свои тела — та же походка, те же волосы, те же жесты или, насколько возможно, приближенные к моим прежним.

— Ты скряга, — однажды заявил Бен. — Терпеть не можешь выпускать из рук свое.

— На следующей неделе выхожу в море, — сообщил я девочке. — Думаю, задержусь ненадолго.

— Куда ты направляешься?

— Во Вьетнам.

— Зачем?

— Там требуются хирурги. А мне нужна зона военных действий.

Я не одобрял эту войну, но полагал, что смогу спасти несколько человек и своим пребыванием там облегчить жизнь людям. Мне не удалось сделать так, чтобы меня убили во время движения за гражданские права, хотя пару раз меня арестовывали. Это была бы смерть, исполненная некоего смысла.

— Зачем тебе нужна зона военных действий?

Я всматривался в ее глаза, пытаясь разглядеть там Бена. Это было нелегко.

— София стареет, — произнес я с прямотой, которую позволял себе только в разговоре с Беном. — Ей должно быть около семидесяти. Я не встречал ее с Первой мировой войны. Она исчезла. Вероятно, вышла замуж и поменяла фамилию. Как-то давно я наткнулся на одного слугу из Хастонбери-Холла. Он говорил, что она уехала в Африку. — Замерзнув, я застегнул «молнию» на куртке. — Настало время начинать все заново.

Вид ее выражал смущение. Она снова затеребила пуговицу, слезла с качелей и подошла к конструкции для лазания.

— Не думаю, что можно распоряжаться такого рода вещами, — заметила она, карабкаясь по лесенке.

Мне вдруг стало досадно. Бен единственный во всем мире мог меня понять. В каком бы теле он ни воплотился, сдаваться я не собирался.

— Бен, я ведь знаю, ты понимаешь! — воскликнул я.

— Я не Бен.

Покачав головой, она принялась лазить по перекладинам.

— Извини, — сказал я. — Мне легче придерживаться старых имен. Не понимаю, как ты без них обходишься. Меня долгое время называли Дэниелом.

Девочка внимательно слушала меня.

— Но меня зовут Лора, — промолвила она, взобралась на верхнюю перекладину и уселась там.

— Лора, — стараясь проявить отзывчивость, повторил я.

— Ты слишком стараешься контролировать жизнь и можешь стать таким, как твой старший брат. И тогда ты даже не умрешь или больше не родишься заново.

Говоря это, она отвернулась от меня.

Я подошел ближе, чтобы лучше расслышать ее.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты просто станешь пользоваться телами, в которых уже есть души, так что сможешь быть кем захочешь и являться когда захочешь, а это неправильно.

Когда она повернула ко мне лицо, я заметил у нее на глазах слезы. Я был ошеломлен и на мгновение лишился дара речи.

— Именно это он и делает? — спросил я.

Она кивнула с такой серьезностью, что я понял, зачем меня сюда призвали. Это было нечто такое, что непременно требовалось до меня донести.

— Как он это делает?

— Сначала он их убивает.

Я никогда о подобном не слышал, даже не догадывался, что такое возможно.

— Откуда ты знаешь?

Бессмысленно было задавать ей этот вопрос. Чем дольше я знал Бена, тем более необыкновенным он становился. Он обладал осознанием, предсознанием и всем, что находится посередине. Казалось, он содержит в себе вселенную, подчиняющуюся времени или существующую вне его. Насколько я мог судить, его знания не были ограничены опытом в этом мире. Однажды я прочитал стихотворение о человеке, обладающем таким громадным воображением, что оно сделалось историей мира, и это заставило меня подумать о Бене. Однако спрашивать его, откуда он все знает, не следовало.

— Ты уверена? Полагаю, ты ошибаешься.

— Хотела бы я ошибаться.

Она говорила это и раньше — когда являлась Беном. Тогда, как и сейчас, мне хотелось, чтобы он ошибался, но на это было мало надежды.

— Я уже давно его не видел, — произнес я. — Лет шестьсот-семьсот. Но и тогда он меня не узнал.

— Потому что он не видит. — Она покрутилась на лесенке. — Он может вспоминать и красть тела, но не видит то, что внутри.

— Что ты имеешь в виду? Он не может распознать душу?

Девочка покачала головой.

— Если бы мог, то уже отыскал бы тебя.

Какое-то время я смотрел, как она лазает по перекладинам. Девочка хотела показать мне, как, подобно Тарзану, умеет раскачиваться из стороны в сторону, и, привлекая мое внимание, не позволяла мне смотреть на часы или дорогу за моей спиной.

Когда стемнело, я отправился с ней в сторону ее дома.

— У меня есть конфеты, — сказала девочка, вытаскивая из кармана пакетик и разворачивая его. — Можешь взять одну. — Она вытащила одну крошечную зеленую конфетку и протянула мне. У нее были такие липкие руки, что мне не захотелось есть конфету, но я все-таки ее взял. — Это почти что жвачка, — пояснила девочка.

Я кивнул. Она потянулась за моей рукой и ухватилась за нее, когда мы заворачивали за угол.

— Я живу здесь, — сообщила девочка, указывая на маленький одноэтажный дом, похожий на все остальные дома на этой улице.

— Хорошо.

Я наблюдал за ней с изумлением. Как ей удается уместить в этой головке историю целого мира, со всеми его бедами и болью, и при этом вести себя как маленькая девочка? Я не понимал, каким образом она может быть настолько похожа на обычного ребенка.

Девочка посмотрела на меня, как всегда прочитав мои мысли.

— Мне нравится быть обычной, потому что так легче моей маме, — произнесла она.

Я смотрел, как девочка, убрав пакетик с конфетами в карман, побежала домой.

Шарлоттесвилл, Виргиния, 2008 год

Дэниелу удалось найти в режиме онлайн ее последнее и самое позднее местопребывание. Через пару месяцев ее жизнь вновь станет непредсказуемой. Видимо, она окончит колледж. Он не знал, что станет делать потом, и ему было неловко спрашивать. Увидев ее имя, набранное мелкими буквами на ярком экране, он очень обрадовался, что само по себе было грустно. А то, что он получил большое удовольствие, переписывая ее имя и адрес на листок бумаги аккуратным почерком, тоже представлялось абсурдным. Даже не ее настоящее имя, а то, которое у нее было сейчас. Это означало, что она живет в том же мире, что и он. Она находилась там, где он ожидал ее найти. Она была в безопасности.

Испытываемая им грусть отличалась от той тревоги и того отчаяния, которые он ощутил, снова потеряв ее.

Иногда Дэниел чувствовал, что его жизнь стала чересчур простой и жалкой. Он был счастлив, когда она была у него перед глазами, и беспокоился, когда исчезала. А исчезала она иногда на сотни лет. Если Дэниел знал, в какой она точке света, даже если не прикасался к ней, то испытывал глубокое удовлетворение, при этом немного презирая себя за то, что довольствуется малым.

«Я могу ее увидеть, — твердил он себе. — Я знаю, где она. Если захочу, я могу отыскать ее».

Слабое утешение. Это была та его особенность, которой он не доверял. Опасность столь долгой жизни, когда знаешь, что будешь возвращаться вновь и вновь, в том и состоит, что отсрочиваешь свою жизнь, и выходит, словно совсем не живешь. Именно так и могло быть.

Вот почему Дэниел три раза за прошедшее лето проезжал мимо ее дома в Хоупвуде и не остановился, чтобы постучать в дверь. Вот почему он в ноябре прошлого года мерз на скамье у общежития, но не окликнул ее, увидев, как она пробегает мимо. Вот почему вечерами, перед тем как лечь спать, он просматривал ее «Фейсбук» в поисках фотографии или обновления информации о ней, но не раскрывал, что именно он ее друг.

И хотя листок бумаги делал его счастливым, этого было недостаточно. Прежде чем сесть в автомобиль и поехать обратно в Шарлоттесвилл, Дэниел полторы недели носил его с собой.

Он на день отпросился с работы. Надел мягкую фетровую шляпу, которую хранил с сороковых годов прошлого века. На нем были солнцезащитные очки, два дня назад купленные в магазине «Таргет». Ему казалось, следует постараться быть неприметным, но вскоре он сообразил, что больше похож на карикатуру человека, стремящегося быть неприметным. Дэниел спрашивал себя, не хочет ли он быть замеченным. Если и не она его заметит, то кто-нибудь, знакомый с ней, и он, может, скажет ей вечером или на следующий день: «Помнишь того чудака из школы? Дэниел. Я недавно видел его в кампусе».

Что она об этом подумает? Подумает ли она об этом вообще?

Дэниел ждал ее на скамье у тропинки, тянувшейся мимо ее общежития. Судя по карте, именно по этой тропинке она ходила на занятия. Он держал перед собой газету, не видя в ней ни строки. Из него вышел бы плохой сыщик, подумал он.

Каждый человек заставлял Дэниела вздрагивать. После первого часа ожидания он успокоился. Наверное, организм освободился от запаса адреналина.

Через два часа он стал сомневаться в самом ее существовании. Было даже удивительно, что ему, прожившему миллионы часов, два из них могли показаться столь долгими. Когда она наконец пришла, он едва ее не пропустил. Она была не такой, как прежде. С ней не было стайки щебечущих подруг. Голова у нее была опущена, и взгляд устремлен в себя, поэтому, глядя, как она проходит мимо и удаляется от него, Дэниел не сразу узнал ее. Это была ее походка, неуловимым образом напоминающая ее поступь в прошлых жизнях, но более медлительная и отрешенная от окружающего мира. Сзади ее темно-красной вельветовой куртки свисал кусочек подкладки и болтались короткие нитки. Смотреть на это было грустно.

Дэниел поднялся и двинулся вслед за ней на безопасном расстоянии. Ее легкие скользкие волосы были небрежно перехвачены наверху резиновой лентой. Часть волос выбилась из-под ленты и торчала в разные стороны, чего с ней раньше никогда не бывало как в этой жизни, так и в прошлых. С плеча свисала сумка. Кто-то бросил на тропинку мяч, и Дэниел вздрогнул, а она едва его заметила.

Он дождался окончания занятий у Брайан-Холла, а потом пошел вслед за ней по красивой петляющей дорожке через сад, мимо ротонды, в сторону библиотеки. Поднялся за ней на второй этаж, стараясь соблюдать дистанцию, пока она шла к одному из тихих учебных кабинетов, отделенному стеклянной перегородкой. Дэниел мог бы войти туда и остаться незамеченным. Хотя искушение было велико, но он сдержался. Ему мешала к ней приблизиться ее отстраненность. Люди часто применяли к нему слово «отстраненный».

Дэниел прошел мимо классов, где сидели студенты, глядя на экраны компьютеров. За окном виднелось чудесное ясное небо. Стояла, пожалуй, лучшая погода, какая бывает в Шарлоттесвилле, но тем не менее окна были занавешены, и все эти крепкие студенты, цвет рода человеческого, склонились над экранами. По непонятной причине он вдруг вспомнил оливковые рощи на Крите во время праздника урожая, ритмическое покачивание множества молодых прекрасных тел. Подумал о том, как кипела молодая кровь на палубах судов, возвращавшихся в Венецию, о том, какое количество детей зачиналось и сколько болезней передавалось в первые ночи на родном берегу. Дэниел вспомнил кампус университета в Сент-Луисе конца сороковых годов прошлого века, вечеринки и пледы, расстеленные на лужайках в солнечные сентябрьские дни. Можно было бы подумать, что современное поколение более прилежно в учебе, чем предыдущие, но при беглом взгляде на экраны компьютеров оказалось, что студентов интересуют в основном «Фейсбук», «Ютуб» и сайты с новостными блогами. «Вам следует чаще выходить на улицу», — хотелось ему сказать.

Дэниел нашел стол, откуда она была ему видна. Она так и не открыла сумку и не достала книги, а сидела, прижимая сумку к коленям и устремив взгляд в окно.

Вскоре сгустились сумерки. Ее печальное лицо казалось ему прелестным. В чем причина печали? Если бы иметь хотя бы малейшую уверенность в том, что его вмешательство может стать для нее благом. Дэниел сделал первые робкие шаги к взаимопониманию, сознавая, что они могут завести далеко, но, куда именно, не понимал.

Хотелось видеть ее и находиться рядом с ней. Он боялся потерять ее из виду. Но его одолевала неуверенность — Дэниел не знал, как найти к ней подход. Он разучился это делать. Что он мог бы ей предложить? Долгую и счастливую жизнь? Он никогда не жил долго, часто находил способы преждевременно прервать жизнь, но даже и без этого очень долго он не жил. А счастье? На его долю выпало немного счастья — в основном с ней. В этом он тоже не был силен. Дэниел мог черпать счастье в общении с ней, но был ли он сам в состоянии дать ей хоть толику счастья?

А как насчет детей? Дети являются естественной и весомой составляющей долгой и счастливой жизни, и в этом он тоже не преуспел. Дело не в том, что Дэниел не был силен в сексе — на это он был вполне способен, вероятно, даже превосходил многих, хотя в последнее время ему мало доводилось им заниматься. Но он жил в мире свыше тысячи лет, в большинстве жизней достигая половой зрелости, и занимался сексом, когда представлялся случай. И хотя все это происходило в основном в эру, предшествующую контролированию рождаемости, у него никогда не было детей, чего он не мог себе объяснить.

Казалось, многим это удается часто и без усилий. Только подумайте обо всех случаях, когда парень забирается на заднее сиденье автомобиля с девчонкой, фамилии которой даже не знает, и вдруг — он снова отец. Обладают ли эти мужчины достоинствами, которых нет у него?

Дэниел убеждал себя, что, возможно, стал отцом нескольких детей, но просто не знает об этом. Но по-настоящему он в это не верил. Было достаточно примеров, когда он узнал бы, случись это. Суть была не в том, что он чего-то не сделал, а в том, что был не в состоянии это сделать. А почему, Дэниел не знал.

Когда-то давно он полагал, что воплотится в теле с парой исправно работающих яичек, вырабатывающих живую сперму. К тому времени он понимал, что наверняка ими обладает. Проблема заключалась не в половых железах. Проблема была в нем, в том необъяснимом воздействии, какое он всякий раз оказывал на свое тело.

Видимо, проблема в памяти. А если она каким-то образом передается по наследству? Может, Бог осознал свою ошибку и не сумел полностью устранить ее, но принял меры, гарантирующие, что она не повторится.

Дэниел встал и подошел к стеклу, отделяющему его от нее. Приложил к стеклу ладонь, потом коснулся лбом. Если сейчас она поднимет голову, то увидит его. Вероятно, она его узнает. Если сейчас она поднимет голову, то он подойдет к ней. Если не поднимет, то он оставит ее в покое.

«Не поднимай голову».

«Пожалуйста, подними голову».

Дэниел вспомнил, как видел ее на том ужасном вечере. Вспомнил, как всегда, со стыдом. Тогда он принес ей лишь страдание. В состоянии ли он сейчас предложить ей нечто лучшее?

Пока она сидела там, он все смотрел на нее до тех пор, пока не стемнело за окнами, но она так и не подняла головы. Он не подошел к ней, а стоял, обуреваемый собственными проблемами.

Он много думал о ее спокойствии, но забыл подумать о ее счастье.

Фэрфакс, Виргиния, 1972 год

Мне все-таки удалось умереть естественной смертью в битве при Кхе-Санх весной 1968 года. Ближе к концу той жестокой осады, перед тем как операция «Пегас» в апреле добралась до базы, я был убит артиллерийским огнем.

Вслед за тем я родился в семье учителей из Тускалусы, штат Алабама. Наш дом стоял около большого пруда, куда прилетали на зимовку гуси. Родители моей матери, дед и бабка, жили у дороги неподалеку от нас.

В 1972 году, когда мне было четыре года, мы переехали в Фэрфакс, штат Виргиния. Моего отца назначили школьным инспектором. Я помню, как мне было грустно прощаться с гусями и моими стариками, особенно дедом Джозефом, который любил авиатехнику не меньше моего.

Мы с двумя братьями спали в одной комнате, и поскольку на сей раз мне посчастливилось быть старшим, то я задавал тон нашим потасовкам. С одним из братьев я служил в Первую мировую войну. А другой был таким непоседой, что за ним было не уследить, и отличался необыкновенной изобретательностью, особенно когда дело доходило до хлопушек.

Моя мать в предшествующей жизни была моей учительницей в первом классе, и я полюбил ее за голос рассказчицы, домашний сок и печенье. Она читала научно-фантастические романы и выращивала великолепные георгины. Она была замечательной матерью, одной из моих самых лучших. Когда она чесала мне спину или рассказывала нам на ночь сказки, именно это я и думал: «Ты одна из моих самых лучших».

Через несколько месяцев после нашего переезда в Виргинию случилось одно поразительное событие. Мы сидели в церкви, все пятеро. Помню, младший брат был еще младенцем. Я смотрел на свои мокасины, болтавшиеся примерно в футе над полом. Пролистывая молитвенник, я читал отрывки на латыни. Это один из характерных стыков моих жизней, когда я начинаю в ускоренном темпе вспоминать и осмысливать свои прошлые жизни. Пока мы не оказались в этой церкви, я не помнил, что знаю латынь, поскольку в наших молитвенниках в Алабаме латыни не было.

На скамье рядом со мной было много свободного места, а чуть поодаль сидела женщина лет пятидесяти, и рядом с ней, с другой стороны, еще одна. Я решил, что это ее мать. Я внимательно посмотрел на более молодую женщину: седые волосы и темно-синее платье с узким пояском, чулки и практичные коричневые туфли со скругленным мысом. У нее был несколько мещанский вид, но меня привлекла сеточка вен на тыльной стороне ее руки — таких голубых и сильно выдававшихся. Захотелось их потрогать и узнать, мягкие они или нет. Я пододвинулся к ней.

Мой маленький брат Рэймонд начал повизгивать, и дама повернула голову. Я ожидал увидеть на ее лице досадливое выражение, какое часто бывает в церкви у седовласых людей, когда принимается плакать ребенок, но ее розовое лицо выражало благожелательность.

И вдруг я сообразил, что знаю ее. Я лишь приближался к возрасту узнавания людей из прошлых жизней, однако началось это пару лет назад, до того, как мне стала сниться София.

У меня возникло ощущение, будто голова моя очень медленно взрывается. Женщина снова стала смотреть вперед, а мне отчаянно хотелось видеть ее дольше. Моя мать стала поспешно пробираться к концу ряда с Рэймондом на руках, а потом отошла к выходу из церкви, чтобы ребенок не мешал своими криками прихожанам. Я скользнул поближе к даме. К тому моменту, как она взглянула на меня, я был практически у нее под мышкой.

Помню свое изумление четырехлетнего ребенка. Это была София. Водянистые печальные глаза, обвислая кожа в пятнышках. Я вспомнил о ней, какой видел в последний раз, когда она была Констанцией. Тогда она была такой молодой и хорошенькой, а теперь — нет, но я знал, что она осталась прежней. К изумлению примешивалось смущение, и лишь через несколько минут я догадался, в чем дело. Размышляя о себе, каким я был несколькими годами раньше, до своей смерти, когда работал врачом, я вспомнил, что ожидал встретить ее либо очень старой в облике Констанции, либо совсем молодой — как я или даже моложе — и в новом облике. Я не думал, что она может оказаться в облике женщины, но только не Констанции.

«Ты по-прежнему Констанция?» — сомневался я. Для меня проще было признать в ней Софию, чем пытаться выяснить, является ли она по-прежнему Констанцией, но я был почти уверен, что она не Констанция. Поэтому я пытался уяснить себе, как это произошло. При всем совершенстве моей памяти смущенному разуму четырехлетнего ребенка сложно было воспользоваться ею в полной мере.

Когда тебе четыре, легко забыть, где твое тело и где оно должно находиться. Предаваясь размышлениям, я незаметно прижимался к ней. Когда до меня дошло, что я давлю на нее, я поднял голову и увидел, что она по-прежнему смотрит на меня. Если я был смущен, то и она тоже. Если я размышлял, то и она тоже. В тот момент я считал, что, вероятно, это объясняется тем, что она меня тоже узнала. Но, скорее всего, была смущена тем, что незнакомый четырехлетний мальчуган залез ей под мышку.

Женщина смирилась с моим присутствием, обняв меня одной рукой. Я заметил, что отец, не менее смущенный, вытягивает шею в нашу сторону. Потом увидел, как она кивнула ему, словно говоря, что все в порядке.

Женщина прижала меня к себе, и я расслабленно привалился к ней. Затем она положила ладонь на мой пухлый животик.

Я был несколько разочарован, но, испытывая физическое удовольствие находиться рядом с ней, едва ли не подчинялся чувству долга по отношению к своим прежним взрослым «я» и будущему взрослому «я». Это всегда проявлялось у меня рано — бессловесное чувство преданности моим прежним «я». В этот раз София должна была быть маленькой, как я, а не старой и большой, и мне хотелось знать, почему так случилось.

— Наверное, в прошлый раз ты должна была умереть молодой, — уткнувшись носом ей в ребра, произнес я.

Разумеется, в этом было разочарование. Но мне было четыре, и она обнимала меня, а когда тебе четыре, телесное удовольствие почти не страдает от неудовлетворенности разума.

Я дотронулся до вены на ее руке, и она оказалась такой мягкой, что исчезла под моим пальцем.

Мы посещали ту церковь в Фэрфаксе примерно еще год. Я находил Софию и всякий раз торопился сесть рядом с ней. Мои родители называли ее моим особым другом и однажды пригласили ее после службы к нам на лимонад, но она, поблагодарив, отказалась, объяснив, что ей надо проводить мать домой.

В конце концов Молли, моя мать, устала от сексистских, как она выражалась, проповедей в той церкви. Она нашла в Арлингтоне нетрадиционную церковь, в которой священник распевал проповеди под акустическую гитару. Припоминаю, там было много песен из мюзикла «Годспел». Я, конечно, предпочитал новую службу, но очень горевал, что не вижу Софии. Думаю, отец испытывал неподдельное облегчение. Он считал мою привязанность к ней весьма странной. Мои суетливые попытки найти ее телефонный номер не нашли сочувствия у взрослых. Я называл ее Софией, но, когда дело дошло до того, чтобы отыскать в толстой телефонной книге ее номер, я сообразил, что не знаю ее настоящего имени.

Когда мне было девять лет, я ездил на автобусе в старую церковь. Я делал это каждое воскресенье в течение двух месяцев, но женщина туда больше не ходила. Я увидел ее только в 1985 году, когда мне было семнадцать лет.

Дед по материнской линии, Джозеф, был при смерти. Молли, моя мать, решила поместить его в хоспис поблизости от нашего дома. Некоторое время назад ее мать скоропостижно скончалась от сердечного приступа, и Молли хотела иметь возможность ухаживать за отцом. Я ходил с ней навещать деда, движимый скорее не своим состраданием к нему, а состраданием к нему моей матери. Весь дом был заполнен ее горем. Я помню, как думал: «Все в порядке. Не так уж это страшно. Его место займет кто-то другой». И все-таки вопреки тому, что я постоянно твердил подобные слова, они не казались правильными. То, что я живу уже очень долго и многое храню в памяти, позволяло мне надеяться, что я разбираюсь в подобных ситуациях лучше Молли, но это было не так. По сравнению с Молли я ничего не знал о любви.

Я продолжал размышлять о том, что Лора, которую я встретил на детской площадке в Джорджии, казалась ее матери вполне обычной. Меня это поразило и опечалило. Я нередко задумывался о том, какую роль играю в жизни других людей. Каждый раз я жаждал играть свою роль; прочие лишь сменяли друг друга в эпизодических ролях. Потому что они забывали, а я помнил. Они вскоре исчезнут, а я продолжу свой путь. Лучшее, что я мог сделать, — держаться за них после того, как они позабудут сами себя.

Дело не в том, что я не исполнял свой долг; я его исполнял. Я заботился, чтобы мои матери — все, за исключением немногих, которые бросили меня или умерли до моего взросления, — имели еду и основные удобства. Я позаботился о том, чтобы за ними ухаживали в болезни и старости. Более чем кто-либо другой, я тратил на них накопленные деньги. Но я не задумывался о чем-то большем. В такой жизни, как у меня, приобретаешь много матерей, но и теряешь много. Не слишком ценишь то, что имеешь, но плохо переносишь потери. После первых нескольких потерь я научился лучше с ними справляться. «Одна мать из многих», — всегда говорил я себе.

В горе своей матери я усмотрел то, как сильно она любила своего отца. Любила не потому, что он являлся ее отцом, она любила именно его. Ценила за доброту, проявленную к ней, за то, что отец посвящал ей много времени. В том, как мать любила его или любого из нас, не было ничего отвлеченного. «Со временем ты позабудешь о нем», — думал я, но в глубине души знал, что это не так.

Во время второго посещения хосписа я случайно заглянул в палату, находящуюся поблизости от палаты Джозефа, и увидел высоко лежащую на подушках очень больную женщину. Я сообразил, что знаю ее. Это была София. Никогда не видел я ее в таком состоянии. Она выглядела примерно так, как в нашей старой церкви, но была больной и постаревшей. Попрощавшись с дедом, я вернулся в ее палату.

Я сидел рядом с ней, держа ее за руку. Она открыла глаза и взглянула на меня. Я знал, что эти слезящиеся глаза принадлежат Констанции или Софии, но мне не хотелось видеть их такими. Какая-то частичка моего существа словно старалась загипнотизировать само это горе. У меня возникло странное ощущение, будто я поднимаюсь и удаляюсь прочь, пока все предметы не становятся меньше и меньше и я не начинаю видеть большие узоры вместо мелких разрозненных частей.

«Ты не останешься такой надолго. Скоро ты вновь станешь молодой и сильной», — мысленно говорил я. Это было не ради нее, а ради меня.

Я навещал ее еще два раза и сидел рядом с ней, разговаривая обо всем на свете. Думаю, говорил в основном я, но она была счастлива от моего присутствия. Один раздражительный санитар сказал мне, что она по нескольку раз на дню спрашивала, приду ли я еще. Он сообщил, что у нее нет детей и внуков.

В один из дней она показалась мне более настороженной, чем обычно, и смотрела на меня как-то странно.

— Вы меня помните? — спросил я.

— Помню, был кто-то с твоим именем.

— Правда?

— В давние времена.

— Кто-то, кого вы знали?

— Не то чтобы знала, нет. Я его ждала. Мама говорила, что я глупая, и так оно и было.

— Что вы имеете в виду?

— До того как умер мой отец и мы переехали на восток, я росла в Канзас-Сити. Мы хорошо проводили там время. Много вечеринок, разных планов. У меня была романтичная душа, но мать утверждала, что мое воображение заменяет мне любого из парней. Это было для нее разочарованием.

Теперь я стал понимать, что ее одиночество происходит не только от старости. До моего сознания начала доходить ее подлинная сущность. Все те годы, когда я пытался найти Констанцию, представляя, что она живет где-то за океаном, она росла, как и я, всего лишь в двух сотнях миль от меня. Я вспомнил о голубе по кличке Щеголь. Я не смог отыскать ее, потому что она умерла.

До меня не доходила эта трагедия во всей полноте. Я был подростком, таким же эгоистичным, как двухлетний ребенок. Хотел, чтобы она вернулась вместе со мной, и она вернулась. По крайней мере, пыталась. Я ждал ее, и она находилась рядом, ожидая меня. Так что, на свой манер, она помнила.

Постаревшие глаза Софии наблюдали за мной, и я отвернул от нее лицо. Она даже не знала всего того, что мы потеряли.

— Он тоже вас ждал, — промолвил я.

— Я всегда была глупой.

Я пробыл в ее палате допоздна, пока меня не выставили после десяти вечера. Мысли в голове так и бурлили.

Вернувшись на следующее утро, я стал рассказывать ей давние истории. Часами держа ее за руку, я рассказывал о нашем путешествии через пустыню, о Первой мировой войне, о том, что она была хозяйкой Хастонбери-Холла, как его превратили в госпиталь и она стала за мной ухаживать. Я называл ее Софией и говорил, что люблю ее. И всегда любил. К тому времени она уже уснула, но мне необходимо было, чтобы она знала. Я боялся, что на сей раз потеряю ее раз и навсегда.

К концу третьего посещения я знал, что сделаю.

— Не волнуйтесь, — произнес я. — Я тоже уйду. Мы вернемся вместе.

Именно это она хотела сделать раньше, когда была Констанцией, но я сказал тогда «нет». На сей раз мы должны были это совершить. Ее жизнь заканчивалась, а моя только начиналась. Я был тот, кто мог бы проводить ее в иной мир. Так было бы легче.

— Это наш шанс, — объяснил я.

Мне было жаль отказываться от такой жизни, особенно жаль из-за моей матери Молли. За короткий промежуток времени она должна была потерять отца и сына, и я понимал, что для нее это окажется губительным. Но я применял стратегию противодействия потерям, которая не предполагала много размышлений.

Мне хотелось бы сказать Молли, что именно в этом состоит мое желание и скоро я вернусь. Заставить поверить ее в то, что все хорошо. Но какой-то голос у меня в голове нашептывал другие слова: «Она любит тебя. Она не хочет терять тебя».

В душе я понимал, что так оно и есть, но мне удалось проигнорировать эти мысли. Я был молод, глуп и очень спешил вновь быть с Софией. Как еще мог бы я это сделать? Удивительно, какие вещи мы подчас считаем само собой разумеющимися.

Я противился любви Молли. У меня даже хватало наглости полагать, будто я в этом преуспел. Сложно, переходя из жизни в жизнь, привязываться к одному человеку. И сложно заставить любимого человека всякий раз забывать себя. Возможно, Бен был в состоянии удерживать любовь множества людей, а я с трудом мог привязаться к одному.

Зимним вечером накануне своего восемнадцатилетия я отправился в одно печально известное место округа Колумбия. Я нечасто вспоминаю об этом вечере, но, признаюсь, вспоминаю о том, что произошло накануне вечером. Пожалуй, впервые за долгое время я всерьез задумался о чувствах матери и попытался попрощаться с ней. Не стану описывать то, что она говорила, и то, что я при этом чувствовал. Недаром Уитмен писал о чувствах матери, «перед которыми так ничтожно все лучшее, что я могу сказать».

Я не слишком преуспел в проживании значимых жизней, однако, когда это возможно, стараюсь сделать значимыми свои смерти. Стремлюсь, чтобы они хоть немного послужили во благо какому-то человеку или делу, но на сей раз я был слишком молод, очень спешил и не придумал ничего лучше, как напугать до смерти нескольких наркоманов.

Я пошел к тому месту недалеко от Ди-стрит, где иногда слушал музыку. Нашел комнату в закутке, куда приходили наркоманы. Не курильщики марихуаны, а серьезные клиенты. Чтобы произвести впечатление, я принес достаточно денег. Разыскал одну наркоманку, ужасного вида женщину лет тридцати, по руке которой можно было прочесть ее историю. Я обещал, что куплю ей тоже, если она найдет для меня лучшее, самое сильное зелье. Она полагала, что я к такому привык, и я не стал разубеждать ее. Приготовив иглу, женщина в возбуждении стала накладывать мне на руку повязку.

Это был единственный раз, когда я попробовал героин. Умереть от него означало никогда больше не начинать. Возможно, совершив это, я прогневил судьбу. Это не было самоубийством, но подходило к нему очень близко. Я сжульничал, постарался уклониться от него с помощью технического приема. Надеялся, что мое горячее желание воссоединиться с Софией поможет мне быстро вернуться, и, слава богу, так и случилось. Я не стремился к смерти, и осознание этого пришло в мой последний миг. Я очень хотел жить.

Но когда природа предлагает вам один из своих истинных даров, а вы бездумно отмахиваетесь от него, то подвергаетесь особому наказанию. Я вернулся назад, но, если поверить в это, можно объяснить, почему в следующей жизни мне досталась такая мать.

Торговая галерея «Тайсонс-корнер», Виргиния, 2007 год

Следующая мать, родившая меня, была наркоманкой. Очевидно, я сам был от рождения наркоманом. Это казалось логичным. Вероятно, она была обновленным вариантом некоей доведенной до отчаяния женщины, которую я знал в одной из прошлых жизней, но к тому времени, как она исчезла, я был слишком мал, чтобы соотнести ее с кем-то. Меня обнаружила в квартире одна из соседок. Вероятно, я оставался один пару дней и был очень напуган. Когда тебе три года, трудно увидеть картину в целом.

Примерно месяц мной занимались власти штата, а потом включили в программу усыновления. Помню, как за день до того, как поместить меня в семью, со мной встречался социальный работник. Помню, как я спрашивал: «Когда я увижу мамочку?»

Меня определили в семью усыновителей, живущую рядом с Шепердстауном в Западной Виргинии. У них было двое своих детей и двое усыновленных, помимо меня. В этом доме часто смотрели телевизор. Оба родителя постоянно курили. Проведенные там дни связываются у меня с запахом и густым дымом от двух сигарет. Когда я вспоминаю об этом, к горлу подступает тошнота.

Не могу припомнить, чтобы мы за обедом сидели вокруг стола, ели без включенного телевизора. Один из усыновленных детей, Трэвор, отличался буйным нравом и часто убегал из дома, так что я в основном оставался один, если не становился помехой во время одной из жестоких стычек, что случалось несколько раз и за что я платил непомерно высокую цену.

Странно было проживать одно за другим два столь различных детства. Моя любовь к старой семье и боль от потери были тесно связаны, и перенести это было труднее, чем присутствие новых людей. По крайней мере, я не должен был любить кого-то из этих новых людей и ничем не был им обязан. У них недоставало доброты, чтобы спрашивать что-то с меня, и я старался не реагировать на их равнодушие. Живя в собственном мире и делая все самостоятельно, я стал свободным от привязанностей. Вряд ли я доставлял кому-либо беспокойство. Позже, когда мне было пятнадцать лет, во время одной из периодических встреч с социальным работником я заглянул в свое досье. В верхней его части крупным четким шрифтом было напечатано: «Нарушение формирования привязанностей».

Иногда поздно вечером, лежа в постели, я слышал, как по радио громко передают спортивные репортажи, но шум не заглушал родительских ссор. Я начинал вспоминать Молли и свою старую семью из прошлой жизни, спрашивая себя, что они делают в этот момент. Порой, сильно скучая по ним, я думал: «Что же я наделал?» Когда я подрос и перестал нуждаться в матери, я стал размышлять о Софии. Лишь мысль о ней заставляла меня двигаться вперед.

В этом новом теле мне было неловко, потому что оно стремительно вырастало и становилось крупнее моих прежних тел. Я не был столь же проворным и ловким, как в предыдущем воплощении, но был, по крайней мере, сильным. Мой приемный отец был ростом не более пяти с половиной футов, и мои габариты не прибавляли его любви ко мне.

Я проводил время, вырезая из дерева фигурки животных, читая книги в библиотеке и думая о том, как собираюсь найти Софию. Часть фигурок я прятал, но однажды моя приемная мать увидела, как я наношу последние штрихи на гуся. Она внимательно оглядела его.

— Я бы сказала, что его вполне можно отправить в музей, — заметила мать.

Мы посещали унылую муниципальную школу, но у меня было несколько хороших учителей. Безусловно, я был способным учеником, поэтому некий добросердечный педагог вбил себе в голову, что я «одаренный». Меня заставили сидеть в классе во время перемены и выполнять один из этих стандартных тестов, когда заштриховываешь кружки карандашом. Помню, что оставил без ответа каждый второй вопрос.

Давным-давно я усвоил, что рискованно выделяться из окружающих. Тогда, в начале сороковых, произошел пагубный случай, когда родители решили проверить мой показатель умственного развития. Это был хороший урок. Нечего и говорить, что для запоминания тысячелетней, хотя и малозначительной истории, необходимо обладать необыкновенными умственными способностями.

Как только подрос, я принялся разыскивать Софию. Я располагал некоторой полезной информацией. Знал, что она умерла в конце 1985 года. Я видел ее в хосписе, беседовал с ней незадолго до ее смерти и надеялся, что успел заронить в сознание Софии несколько важных мыслей. Я был уверен, почти на уровне интуиции, что она появится где-то поблизости. Она уже однажды это сделала, и я молил Бога, чтобы сделала это вновь.

Большая удача пришла ко мне однажды вечером в торговой галерее «Тайсонс-корнер», когда мне было пятнадцать лет. В одной из этих почти исчезнувших фотокабинок при входе я увидел девочку, которую теперь зовут Марни. Через пару минут я уже смог определить, кто она такая. Конечно, в то время я знал ее не как Марни. Я узнал ее как одну из женщин, ходивших в церковь в Фэрфаксе в начале семидесятых годов. Мне помогли ее брови «домиком». Глаза придирчиво осматривали меня и в то же время искали сочувствия. В той жизни она была старухой, сидящей рядом с Софией, ее матерью. Наверное, она даже немного пережила свою дочь. Я заметил, что они близки, и что-то в манере их общения убедило меня в том, что они вернутся вместе.

«Не следует пытаться контролировать это», — вспомнил я слова Бена, пока шагал вслед за Марни из «Тайсонс-корнер». Я пришел вслед за ней в холл какого-то здания, где размещались кабинеты терапевтов и стоматологов и где она встретилась со своей матерью, после чего они спустились вниз в гараж. Я видел, как они сели в машину и уехали. Запомнил номер автомобиля и таким образом нашел дорогу в Хоупвуд.

В следующую субботу я впервые увидел Софию в новом обличье. Этот день стоит того, чтобы его вспомнить. В автобусе по дороге туда я нервничал. Никогда не знаешь, кого найдешь и найдешь ли вообще кого-нибудь. Утром я отправился по адресу Марни и стал нервно расхаживать по кварталу, не зная, что предпринять дальше. И тут я увидел ее. Она шла по тротуару ко мне навстречу. Я был ошеломлен. Не могу в точности описать владевшие мной чувства. Был опьяняющий весенний день, солнце омывало ее распущенные светлые волосы, и она легко двигалась по ухоженному тротуару. На ней были обрезанные шорты, вьетнамки и зеленая футболка. Она была такой юной и свежей — после того, как я в последний раз видел ее в хосписе старой и умирающей. Ноги длинные, сильные, загорелые и немного худощавые.

Это воспоминание из моей нынешней жизни, но оно уже занесено в число моих самых лучших. Когда я думаю об этом, то вижу, как она идет ко мне навстречу в замедленном движении и как фон звучит мелодия. Я всегда представляю песню «Восходит солнце».

Я заметил в ней много знакомого. То, как она наклоняет голову, когда смеется. Ее сильные, умелые руки. Локти, кончик уха, проглядывающий сквозь длинные волосы. Сбоку на подбородке маленькая темная родинка.

До меня дошло, что я подавлен ее присутствием. Как бы счастлив я ни был видеть ее, я боялся заговорить с ней из опасения, что начну не так, как надо. Я снова был незнакомцем. Вероятно, к ней будет трудно подступиться, и на сей раз она окажется более подозрительна. Она слишком хорошенькая, чтобы можно было этим злоупотребить. Та жизнь, что я проживал, была почти полностью лишена любви, а я отрезан от нее и беспомощен. Я сомневался, смогу ли снова внушить ей любовь.

Но самое главное — мой оптимизм. Она молода, и я тоже. Я знаю, как она выглядит, где живет. Она вновь рядом со мной и не замужем за моим братом или кем-либо еще. Это жизнь, которую мы, как я надеялся, наконец-то сумеем прожить вместе, если только я найду правильный подход.

София свернула на дорожку, ведущую к дому Марни, а я оставался стоять с глупым видом. Марни открыла входную дверь, и я услышал ее голос:

— Привет, кто тот парень?

— Какой парень?

— На противоположной стороне улицы.

Не успела она украдкой посмотреть назад, как я повернулся и зашагал в другую сторону.

— Не имею понятия, — ответила София.

— Жаль, — откликнулась Марни. — Он очень симпатичный.

Мое сердце воспарило даже от такого пустяка. В этой жизни мне посчастливилось родиться красивым, а в последних двух жизнях я, кажется, был уродливым.

Но я понимал, что надо действовать осмотрительно. Это жизнь, ради которой я пожертвовал всем, и я не хотел упустить ее. Я привык начинать каждую жизнь с чистого листа, когда главные совершенные мной ошибки стирались. Но при этом у Софии память должна была быть не хуже моей. Так что ничего не стиралось. Все это представлялось мне довольно зыбким, и я ощущал неуверенность. Мне не хотелось, чтобы она посчитала меня сумасшедшим или маньяком. Оглядываясь назад, я жалею, что не прислушался к собственному совету.

В последующие два года я дважды приезжал к ней в Хоупвуд, не набравшись храбрости перемолвиться с ней и словом. Однажды я наблюдал, как она сажает на лужайке перед домом цветы. В другой раз увидел ее с сестрой Даной в кафе на Коу-стрит. Помню, как был поражен тем, какие они разные — Люси с ее ненавязчивым энтузиазмом и Дана с ее природной порывистостью. Дана была мне знакома, возможно, по одной из прошлых жизней, а также потому, что у нее был беспокойный вид мятущейся души. Я признал в ней тот тип человека, который переносит свою тревогу из одной жизни в другую, разрушая все на своем пути. Уверен, она терзала людей, любящих ее, заставляла их переживать о том, что, может, они поступили с ней неправильно.

Дождавшись, когда мне исполнится семнадцать, я изменил свою жизнь. Своим отъездом из Шепердстауна мне не хотелось никому доставлять больших хлопот. Я не волновался, что в приемной семье будут по мне скучать, а скорее беспокоился, что доставлю лишние хлопоты своему социальному работнику. Я переехал в Хоупвуд, снял крошечную квартирку над индийским рестораном и поступил в среднюю школу Хоупвуда, в класс, где училась София.

Хоупвуд, Виргиния, 2008 год

На следующий день после выпуска из колледжа Люси отправилась на автобусе в Хоупвуд, прихватив две сумки, растрепанный филодендрон и Пилораму в его дурацком стеклянном террариуме. Остальные свои пожитки отправила в картонных коробках. Она приехала домой, не имея ясных планов на будущее, помимо сбивания ненавистных коктейлей или торговли бельем в «Секрете Виктории». Но вскоре произошло нечто странное. Двенадцать ночей подряд ей снился сад.

В первую ночь Люси поняла, что не бывала в этом саду, но все равно он казался ей знакомым и таким реальным, словно это было не во сне. Во вторую ночь она снова находилась там. Узнала предметы, которые видела предыдущей ночью: фонтан, невысокую каменную стену, великолепные розовые, белые и бордовые пионы. Уловила их запах. Она сомневалась, что когда-либо раньше чувствовала во сне запах, но он проник во все ее поры.

На следующую ночь Люси была счастлива оказаться в том же саду в третий раз и продолжить его осмотр. Она прошла через сложенную из камней перголу, пламенеющую красными клематисами, и обнаружила обнесенный низкой стеной сад в обрамлении цветущего розового кизила, в котором обитало несметное количество бабочек. Бабочки в замедленном движении били крылышками среди маргариток, львиного зева, цинний и космей. Насекомые всех цветов, размеров и с разными узорами словно замерли в воздухе в странном неустойчивом состоянии. Потом вдруг все разом полетели. Они кружились у нее над головой, но вскоре летучая спираль уплотнилась и замедлилась, пока не взяла Люси в кольцо, центром которого она оказалась. Люси заморгала, и все бабочки вернулись на свои медленно раскачивающиеся насесты на цветах.

На четвертую ночь Люси продолжила свое обследование. К пятой ночи она так мечтала скорее увидеть сон, что легла спать в девять часов. На улице было еще светло. Она не ложилась спать так рано с тех пор, как ей удалили миндалины в шестом классе.

В саду Люси чувствовала себя счастливее, чем в детстве, задолго до того, как начались проблемы с Даной. Она ощущала там присутствие чуда, и оно приводило ее спящее сознание в глубокое, таинственное, необъяснимое состояние, присущее ребенку. Каждый вечер Люси ложилась в постель и ждала, когда уснет, страшась, что не попадет в сад, умоляя свое бодрствующее «я» вернуть ее назад, и каждую ночь она возвращалась. Сожалела, что не может поменять дни на ночи, реальность на грезы. Разве человеку разрешено менять один мир на другой?

Никогда в жизни Люси не спала так много. И все же все дни напролет в магазине здоровой пищи она зевала, страстно желая вернуться в постель и в свой сад.

На шестую ночь ей снилось, будто она пересекла по крошечному мосту узкий ручей, и стала обследовать новую часть сада. Большинство растений, более грубых и колючих, были ей незнакомы, и запахи витали тоже иные. Красота этой части сада была другой, но воздух казался волшебным. Люси долго рассматривала растения и, едва проснувшись, достала блокнот и зарисовала их. На следующий вечер она оставила блокнот и набор цветных карандашей рядом с кроватью. Заснув, она во сне вернулась в ту часть сада и принялась изучать растения, словно зная, что позже станет их зарисовывать. Она старалась как можно лучше их запомнить — нюхала и изучала на ощупь строение их листьев. На следующее утро Люси проснулась рано и два часа перед работой занималась своими рисунками.

Вернувшись в тот вечер домой, она достала с полки свою любимую «Энциклопедию растений и цветов Американского общества садоводов» и с бьющимся сердцем принялась искать растения, которые соответствовали бы ее рисункам. Люси выяснила, что все эти растения относятся к лекарственным травам. Пиретрум девичий, песчанка, козлятник лекарственный, стеблелист мощный, бессмертник. Эта часть сада была аптекарским огородом.

И только на восьмую ночь она увидела в саду какое-то существо. Сначала Люси подумала, что это Дана, и очень обрадовалась, но быстро сообразила, что это не она. Молодая женщина лет двадцати со светло-серыми глазами, веснушками и блестящими темными волосами.

— Я вас откуда-то знаю, — во сне сказала Люси.

— Конечно, знаешь, — кивнула та.

Проснувшись, Люси долго лежала в постели, пытаясь удержать в памяти лицо женщины из сна. Она знала ее, но не могла понять откуда. Поднявшись с постели, Люси пошла в маленький кабинет и взяла монографию, купленную в магазине подарков в Хастонбери. Она нашла главы, посвященные садам, и, не веря своим глазам, уставилась на фотографии. Неудивительно, что ее сны были такими подробными. То был сад матери Констанции. Сад, в котором она жила девочкой в прошлой жизни, за две жизни до нынешней. Она закрыла книгу. Ей пока не хотелось, чтобы ее сны вытеснила реальность.

Выходные дни Люси провела, рисуя сад своих снов, и, когда эти рисунки ее устраивали, сравнивала их с существующими фотографиями. Ее сад снов был красивее и отличался большей завершенностью, чем снимки из монографии или те фотографии, которые она находила в Интернете, при этом он совпадал с ними в каждой детали. При взгляде на снимок в конце книги ее сердце замерло. Люси мельком видела его и раньше, но не разглядывала. Теперь она точно знала, кто это. Женщина, которая ей приснилась в саду. Мать Констанции.

На двенадцатую ночь сон изменился. Сад начал утрачивать свои границы. Он простирался все дальше. Люси направилась по одной из тропинок и оказалась на собственном заднем дворе с зарослями малины, еще не пострадавшими от болезни растений. Пойдя в другом направлении, она оказалась в саду Томаса Джефферсона академического городка при колледже. Она двинулась в противоположную сторону и, к своему изумлению, обнаружила свой бассейн, обсаженный цветами до самого края — в таком виде, как он существовал на ее рисунках и в воображении.

К утру, наступившему после двенадцатой ночи, Люси знала, чем хочет заниматься. В Интернете она нашла форму заявления о поступлении в колледж и распечатала ее. Весь день посвятила заполнению этой формы, включив туда свои лучшие рисунки из снов о садах Хастонбери и эскизы лекарственных трав. Подчиняясь внезапному порыву, Люси приложила три любимых рисунка непостроенного бассейна.

На тринадцатый день она сложила все это в большой конверт, отнесла на почту и отправила. На четырнадцатый день Люси принялась пропалывать свой сад.

Через два месяца, одним августовским вечером, перед тем как навсегда уехать из дома, Люси прибиралась в своей комнате и вдруг подумала, что не может взять с собой змея. Очевидно, Пилорама намеревался жить вечно, а она нет. Люси достала его из коробки и позволила ему обвиться вокруг своей руки.

— Жаль, мы не сможем дольше наслаждаться друг другом, — сказала она. — Ведь не я тебя выбрала.

Спустившись вниз, она миновала кухню и вышла с заднего хода, хлопнув сетчатой дверью. Затем пересекла двор и села, скрестив ноги, на траву перед кустом гортензии. Люси в последний раз заглянула в змеиные глаза Пилорамы. Раньше она считала, что змеи символизируют зло и двуличность, и думала, что Дана взяла змею, желая в очередной раз досадить родителям. Но сейчас, в восхищении глядя на маленькую голову змеи, поняла, что ошиблась. Она вспомнила о шкурках Пилорамы, сброшенных им за эти годы, о его отработанных версиях, которые он, постоянно перерождаясь, оставлял за собой. Может, для Даны он был важен именно этим.

— Пора на свободу, — торжественно произнесла Люси.

Она опустила руку на землю, чтобы посмотреть, что он будет делать. На несколько секунд Пилорама замер, прижавшись к ней, но потом храбро поднял голову. Дюйм за дюймом он разматывался с ее руки и, вытягиваясь вперед, нависал над незнакомой землей. Наконец он шмыгнул вниз и уполз в траву ее старого любимого сада.

Шарлоттесвилл, Виргиния, 2009 год

То, чего Люси желала больше всего на свете, на что уже перестала надеяться, все-таки произошло в один январский вторник в шесть часов вечера.

Она находилась около Кэмпбелл-Холла, где размещался факультет ландшафтной архитектуры, а также другие отделения и где она провела в студии предыдущие десять часов. И вот, оцепенев от голода и вдыхая холодный воздух, Люси сидела там в пуховике и коричневой шерстяной шапочке, чтобы дать себе передышку перед тем, как вновь включиться в ритм привычного мира.

В тот вечер в крошечной квартирке, расположенной неподалеку от кладбища, Марни и ее бойфренд Лео готовили на ужин китайскую еду. Квартиру они сняли в августе. Днем Марни работала в компании «Кинко», а вечерами посещала подготовительные курсы для сдачи вступительного теста на юридический факультет и рассылала заявления о приеме в юридические колледжи. Люси рассчитывала осенью и в начале зимы работать барристером в Мадхаусе. Но она слишком поздно подала заявление в магистратуру, и в приемной комиссии сказали, что ей придется подождать до января и тогда уже начинать освоение программы степени магистра. Однако неожиданно открылась вакансия, и, к радости Люси, ей сделали уступку, позволив начать в сентябре. Так что она работала в Мадхаусе лишь по десять часов в неделю, постепенно влезая в долги для оплаты магистратуры. Они с Марни сняли эту квартирку на двоих, но вскоре третьим неофициальным соседом по комнате и к тому же неплательщиком стал Лео. Но он, по крайней мере, умел хорошо готовить.

— Теперь, когда у Марни появился серьезный парень, тебе, наверное, одиноко? — несколькими неделями раньше спросила ее мать.

Люси догадывалась, что от этого одиноко ее матери.

— Нисколько, — ответила она. — Я занята в студии.

— Неужели ты все еще ждешь Дэниела? — поинтересовалась Марни в прошлую субботу, когда Люси отказалась идти на вечеринку с ней и Лео.

— Нет.

Марни полагала, что Люси приняла обет безбрачия, и та ее не разубеждала. Люси не могла признаться подруге, что четыре раза за лето спала с ее братом Александром.

Люси больше не ждала Дэниела. По крайней мере сознательно. Она заставила себя принять тот факт, что на сей раз он за ней не придет. Но в сновидениях по-прежнему тосковала по нему, надеясь, что ее с Дэниелом история прервалась лишь на время и она еще не закончена. «Я не могу вечно тебя ждать», — ловила она себя на мысли в ожидании, когда зазвенит будильник, лежа в постели и размышляя о своих снах.

А сейчас Люси сидела на скамье в зимних сумерках, когда к ней подошел молодой человек и спросил:

— Вы Люси?

Она подняла голову, ожидая, что увидит знакомого. Он был хорошо одет и чисто выбрит, как спортсмен прошлых лет или бывший член студенческого братства.

— Да, — откликнулась она.

Люси его не знала.

— Я Дэниел, — произнес он.

Она вздрогнула при звуках этого имени, словно его извлекли из ее мыслей.

— Разве я вас знаю? — проговорила она.

Пожалуй, это прозвучало не очень тактично, и если бы она постаралась быть вежливой, то выразилась бы по-другому. В его глазах промелькнуло какое-то странное выражение.

— Да, вы меня знаете.

Ей не хотелось играть. Обычно, когда Люси натягивала на брови свою бесформенную коричневую шапочку и глубоко запахивала пальто, ей и не приходилось этого делать.

— Неужели? — воскликнула она без любопытства или кокетства, теребя ниточку на перчатках.

Может, он учился в одном из предпоследних классов? Или был приятелем приятеля, который подбил его на это, потому что члены кружка Люси считали, что ей надо больше выходить в свет.

Он наклонился к ней ближе, словно пытаясь заставить ее снова взглянуть на себя.

— Сейчас я выгляжу по-другому. Трудно будет заставить вас в это поверить, но я Дэниел. Тот Дэниел, которого вы знали.

— О чем вы?

— Я знал вас в средней школе. И давно знал раньше.

Люси встала, ощущая смятение и сильное волнение.

— Не понимаю.

— Я Дэниел Грей. Из Хоупвуда.

— Вы Дэниел Грей?

— Другой, как видите. Но это я.

Она пристально посмотрела на него, пытаясь заглянуть ему в глаза.

— Разве это возможно?

— Хотите прогуляться со мной?

Он двинулся вперед, и Люси последовала за ним. У нее кружилась голова, и, казалось, земля уходит из-под ног. Она дрожала, и в то же время ее прошиб пот. Дэниел шел широкими шагами, и Люси с трудом поспевала за ним.

— Не представляю, сколько вы обо мне знаете, — глядя вперед, промолвил он.

Люси всматривалась в его лицо. Это какая-то дурацкая шутка? Он ведь не может быть ее Дэниелом.

— Не думаю, что знаю о вас хоть что-то, — проговорила она, сразу осознав, что это неправда. — То есть кое-что, вероятно, знаю. — Она заторопилась. А если это действительно он? Споткнувшись об обочину тротуара, Люси забрызгала брюки грязью. — Я знаю про Констанцию, — поспешно произнесла она. — И про Софию.

Теперь она не думала о самозащите. Ее не волновало, звучат ли ее слова разумно или нет.

— Тогда вам о многом известно, — сказал он.

У него был резкий голос, не такой, как она ожидала.

Как ей хотелось снова заглянуть ему в глаза! Неужели это он? Если же это не Дэниел, то зачем он это делает? Люси поверила в то, что люди возвращаются в разные тела, но происходящее не имело никакого смысла.

— Я вас не понимаю, — вздохнула она. — Не понимаю, как вы можете быть Дэниелом. Если вы умерли у моста три с половиной года назад, то сейчас были бы ребенком, так ведь?

В своих фантазиях о новой встрече с Дэниелом Люси представляла, как бросится в его объятия, не отпуская его часами и рассказывая обо всем, что узнала и передумала с момента их последней встречи. Но на деле все было не так.

— Я не могу вам объяснить всего. Существуют тайны, которые никто не понимает. Когда вы станете такой, как я, вам не придется всякий раз вырастать. В редких случаях вы можете… захватить чье-то покинутое тело.

— Что это означает? Вы в состоянии захватить кого-то еще? Зачем кому-то покидать свое тело?

— Обычно выбора нет. Иногда есть. Человек покидает свое тело, когда умирает.

— Но если он умирает, то тело ему больше не служит.

— Да, обычно. Но иногда люди… Как бы мне выразиться проще? Они уходят прежде, чем должны уйти. Ими овладевает страх и уносит их прочь. В тот момент они испытывают искушение.

— Какое?

— Обычно они страдают, и им кажется, что лучше уйти.

Люси пыталась разобраться в собственных эмоциях, но безуспешно.

— И вы вселяетесь в это тело?

— Благоприятная возможность быстро проходит. И, очевидно, тело должно быть пригодным для спасения.

Глядя как бы со стороны, она представила, как этот разговор может прозвучать для прохожего. Но они шли слишком быстро, и вряд ли кто-нибудь мог бы что-то разобрать. Кроме того, она была настолько напряжена и захвачена происходящим, что ей было безразлично. Но о чем же они все-таки говорили? Как вообще она могла принимать все это? Неужели отказалась от надежды, что в мире все станет по-прежнему?

— Но что может произойти с ними? А если они захотят вернуться?

У него на лице появилось решительное, почти требовательное выражение.

— Не захотят. — Не так ли прежде выглядел Дэниел? — Я забираю лишь то, что остается. — Он на миг накрыл ладонью ее руку в перчатке. — А обретавшаяся там душа переходит в следующее состояние, каким бы оно ни было.

— Они возвращаются в новом теле?

Дэниел потер свои замерзшие руки.

— Весьма вероятно. Большинство людей возвращаются.

Люси захотелось убежать прочь, но было стыдно. Ее одолевали сомнения; ведь она всегда все разрушает. Почему бы не попытаться просто поверить ему после всего, что она узнала? Тот факт, что у нее состоялся подобный разговор, означает, что этот парень Дэниел. Кто еще мог знать обо всем этом?

— То есть вы просто… впрыгнули в человека, которым сейчас являетесь. Там ведь существовал кто-то другой.

— Да, постичь это трудно. И в рождении, и в смерти, и в том, что между ними, так много всего такого, чего не понимают обычные люди. Но вы начинаете схватывать суть.

Люси случайно вступила в лужу и даже не почувствовала холода от промокших носков.

— Кажется, да.

Дэниел остановился и вытянул вперед руки. Люси сообразила, что он протягивает руки ей. Она неуклюже сунула ему свои ладони, и он сжал их.

— Люси.

Кивнув, она почувствовала, что глаза ее переполнены слезами и ей трудно на него смотреть.

— Я так счастлив, что вижу вас. А вы?

Все те слова, которые она много раз мысленно говорила ему, застряли в горле.

— Трудно поверить, что вы Дэниел, — призналась Люси.

— Я действительно Дэниел.

Она снова кивнула. Если она не поверит, а это окажется он, как наверняка и должно быть, то опять упустит свой шанс. А она не хотела упускать его.

— Простите меня за прошлый раз, — поспешно произнесла Люси. — Жаль, что я не попыталась лучше понять вас.

Из глаз ее выкатились слезинки.

— Я вас не виню. Никто никогда в такое не верит. Возможно, это и к лучшему.

— Но мне все же жаль.

— Я знаю. — Он смотрел себе под ноги. — Бывают вещи в прошлом, о которых жалеешь.

Выражение его лица было не таким, как Люси представляла. А почему она решила, что знает его или имеет основание чего-то ожидать и предполагать? Она не знала его тогда и не знает теперь. У нее отношения, как говорит Марни, лишь с собственным воображением. А теперь она, вероятно, пытается привязать его к ним?

— Но у нас есть шанс.

Люси с недоумением посмотрела на Дэниела. Его слова отражали ее внутреннюю борьбу. Проблема состояла не в отличии этого человека от прежнего Дэниела, а в отличии реального Дэниела от воображаемого. Разумеется, реальный Дэниел должен отличаться от того, с которым она провела столько часов в уединении своего сознания. Иногда не мешает узнать масштаб своих заблуждений. Это заставило ее вспомнить случай, когда энергетическая компания «Доминэйшн» не смогла попасть в подвал ее дома. Восемь месяцев они присылали им ориентировочные счета, а когда наконец служащий увидел счетчик, то сообщил родителям Люси, что они задолжали четыре тысячи долларов.

— Если хотите, — добавил он.

Могут ли они начать сначала? Неужели, если она захочет, произойдет именно это?

Это все-таки был Дэниел. Пока Люси еще сомневалась, поскольку судила поверхностно и находилась во власти своих фантазий, но это был он. Если она намерена предпочесть живому человеку свои иллюзии, то ей следует прямо сейчас завести множество кошек и запереться дома.

Прежде он выглядел по-иному, но и она тоже была другой. В школе стоило Люси увидеть Дэниела, как она начинала рисоваться. Постоянно подкрашенные губы, втянутые щеки, модные джинсы и прическа — все преследовало одну цель. Теперь она стала рассеянной, поглощенной проблемами, забывала даже посмотреться в зеркало. Люси не заботилась о том, чтобы подкраситься для чьих-то других глаз. Ей повезло, что Дэниел сразу не сбежал от нее.

Из-за него вся ее жизнь остановилась. Благодаря ему расширилось ее мироощущение. Неужели она не воспользуется этим шансом? Тогда ее робость помешала им быть вместе, и если она смалодушничает, то опять останется ни с чем. Теперь она старше, твердо стоит на ногах и в состоянии справиться с ситуацией.

— Да, — произнесла Люси.

Из глаз выкатилась еще одна слезинка.

Дэниел улыбнулся. Улыбка была не такой, как прежде. Ей захотелось ударить себя. Никаких ожиданий.

— Сейчас я живу в округе Колумбия, работаю в маркетинговой компании. Вечером мне надо вернуться туда по делу. Я не надеялся, что найду вас при первой попытке. Если бы знал, то остался бы на весь вечер. Но я вернусь на выходных, ладно? Можно мне пригласить вас на ужин в субботу? Какой ваш любимый ресторан?

Люси сожалела, что он уже уходит, но в то же время испытывала облегчение. Лучше она помучается в одиночестве.

— Да, хорошо. — Люси назвала ресторан, расположенный неподалеку. — Встретимся там.

Она не хотела, чтобы он пришел к ней, потому что не знала, как объяснить Марни его появление.

— Отлично.

Дэниел наклонился и поцеловал ее в щеку, коснувшись самого уголка ее рта. Потом выпрямился и двинулся прочь, бросая через плечо прощальные слова.

Люси стояла не шевелясь, все еще ощущая на лице поцелуй. Когда Дэниел почти скрылся из виду, она просияла при мысли, что он обернется еще раз, но он не посмотрел назад. «Перестань. Ты ничего не знаешь», — приказала она себе.

Люси добрела до извилистой стены, взобралась на нее и села, прижав колени к груди и обхватив себя руками. Какой трудный для понимания мир. Что с ней происходит? Вернулся Дэниел. Почему у нее такое странное, раздраженное настроение? Почему она не бросилась ему на шею? «У нас есть шанс начать сначала», — сказал он. В чем же дело? Что еще хотела она услышать?

«Я думала, все будет не совсем так».

Неужели ей никак не смириться с фактом, что он выглядит по-другому? Неужели она такой поверхностный человек? И она уж никак не могла бы назвать его некрасивым. Наоборот, он был весьма красив. Может, даже более красив, чем прежде.

На Люси нахлынули навязчивые предательские воспоминания о роковом вечере, проведенном с прежним Дэниелом. Она сразу же ощутила напряжение и покалывание в животе. Как он пододвинул ее вместе со стулом лицом к себе. Как они сидели, соприкасаясь коленями. Как он поцеловал ее. Затертое воспоминание четырехлетней давности волновало больше, чем только что запечатленный на ее лице поцелуй.

«Потому что ты еще не знаешь этого нового человека. Прежнего я тоже не знала».

Прежнего Дэниела любила Констанция. И София. Раньше это имело для нее значение. Теперь нет.

Она поднесла руку ко рту и, заметив на темной перчатке обрывки ледяного кружева, увидела, как над ней летают огромные снежинки. Наверное, изменилась она сама. Тогда она была намного мягче, сильнее хотела влюбиться или верила, что влюблена. Теперь стала сдержанной, склонной к уединению; черты лица обрели четкость. Вероятно, она больше не способна к отношениям такого рода.

Но почему нет? Из-за того, что узнала у мадам Эсме и доктора Розена или в старинном особняке в Англии? Может, услышав о том, что не раз бывала старухой, она похоронила себя? Под грузом этих знаний утратила свое прежнее «я»?

Ей стало грустно, и она прикрыла ладонью глаза, спрашивая себя, действительно ли Дэниел добивался ее.

Он тоже стал теперь другим, изменился не только внешне. Наконец-то он назвал ее настоящим именем. Он назвал ее Люси.

Калькутта, Индия, 2009 год

В начале 2009 года ему позвонила женщина из Калькутты. Это было вскоре после того, как он увидел Софию в библиотеке университета. Женщина представилась как Амита. Она минуту болтала с ним по-бенгальски, и только потом ему удалось убедить ее, что он не говорит на этом языке.

— Как вы можете не знать бенгальского? — с укором спросила она на ломаном английском.

— Почему я должен его знать?

— Вы там не жили?

— Мы не могли бы перейти на английский?

Она рассмеялась, и Дэниел понял, что это Бен.

— А, так это мой старый друг, — произнес он на устаревшем итальянском диалекте, которым они пользовались на корабле.

— А теперь ты хочешь говорить на разных языках? — снова на английском спросила она.

— У нас много общего, — сказал он на латыни.

— Можешь приехать в гости?

Когда его призывал к себе Бен, надо было ехать.

— Да. Когда?

— Поскорее! Когда захочешь.

Она продиктовала ему адрес, и Дэниел купил билет на самолет на следующий день. У него в больнице оставалось много отгулов.

Он разыскал ее в маленькой квартирке на верхнем этаже старого дома в густонаселенном бедном районе Калькутты. Она была молодая, с очень подвижным лицом. На ней было очаровательное сари небесно-голубого цвета и звенящие золотые браслеты на запястьях. Она сразу же обняла его и повела за собой в небольшую кухню, где она готовила какое-то кушанье.

— Ты очень красив, Дэниел, — сказала она, игриво приподнимая брови.

— В этой жизни мне повезло, — откликнулся он. — Если красота — это везение.

— Иногда да, иногда нет. — Она пальцем попробовала что-то из одной кастрюльки. — Изумительно, — объявила она.

— Я рад тебя видеть!

— А я рада видеть тебя. — Приблизившись к нему с ложкой в руке, она поцеловала его в подбородок. — Мне бы хотелось целовать тебя еще, — сказала она, указав ложкой в сторону небольшой комнатки с полуоткрытой дверью. — Я бы хотела отвести тебя туда, но знаю, ты любишь другую девушку.

Дэниел рассмеялся. Трудно было понять, шутит она или нет, но, независимо от этого, он не мог вообразить, что ляжет с Беном в эту неубранную постель. Прежде всего потому, что она была Беном, он был с ней недолго знаком, как с Лорой и другими. Дэниел никогда не мог выбросить из головы прежние жизни. Ничьи, тем более Бена. Впервые встречая человека, Дэниел испытывал затруднение оттого, что его привлекало любое последующее перевоплощение мужчины в женщину. Ему плохо удавалось жить между тем и этим.

— Я — Амита, — произнесла она.

— Ты — оборотень, — шутливо промолвил он.

— Нет, это жизнь, — возразила она. — А то, чем занимаешься ты, не жизнь, а существование.

В глазах ее мелькнула нежность, но он невольно отпрянул.

— Расскажи мне о своей девушке, — попросила Амита.

— Я знаю, где она сейчас, — сказал Дэниел.

— Почему же ты не с ней?

Можно было не сомневаться, что Бен способен задеть за живое. Дэниел устал, он приехал в Калькутту и не хотел лгать.

— Несколько лет назад я пытался поговорить с ней и все испортил. Я слишком поторопился и напугал ее. Не думаю, что после этого она захочет видеть меня. Перед тем как попытаться снова, я дал ей передышку.

Даже для его собственных ушей это объяснение прозвучало беспомощно. Сколько времени он собирается ей дать?

— Вероятно, ей не нужна передышка.

Дэниел устало вздохнул.

— Не знаю, кого она хочет. Но думаю, не меня.

Амита стояла с ложкой в руке, покачиваясь и глядя на него.

— Ах, Дэниел, — произнесла она наконец. — Тебе нужна любовь. Ты растерял все свои навыки.

Он рассмеялся.

— Вот почему ты хотела заманить меня в спальню…

— Любовь — это любовь.

Он покачал головой. Ее заигрывания были проявлением жалости.

— Сейчас не совсем подходящее время снова попытаться встретиться с Софией. Если немного подождать, может, у меня появится шанс, — проговорил Дэниел.

Амита кивнула.

— Так можно ждать вечно. — Она подтянулась, чтобы сесть на столешницу. Потом оперлась подбородком на руку и произнесла: — Может, если бы ты обратился к ней самой, назвав по имени, а не как к кому-то другому, то не отпугнул бы ее.

— Что ты имеешь в виду? Я не обращался к ней как к кому-то другому. Я называл ее Софией, но она и есть София. Разве неправильно ее вспоминать?

— Она не София. София — это воспоминание. — Амита спрыгнула со столешницы. — Полагаю, ее зовут Люси.

— Это та же самая девушка.

— И да, и нет.

— То есть?

— Ты скряга, — усмехнулась Амита. Бен и раньше называл его так. — Люби ту, которую любишь, пока она твоя. Это все, на что ты способен. Отпусти ее, когда сочтешь нужным. Если ты умеешь любить, то никогда не иссякнешь.

Слова Бена звучали бодро, но Дэниел был по-прежнему ошеломлен и чувствовал себя уязвимым.

— Попробуй, — ласково сказала Амита, протягивая ему ложку.

Он попробовал.

— Очень остро.

— Правда? — Заглянув в поваренную книгу, Амита вновь захлопнула ее. — С тех пор как мой муж стал служить в армии, я готовлю и читаю. Готовлю и читаю.

— Твой муж?

Дэниелу стало стыдно, что он уставился на соблазнительную полоску ее смуглого живота.

— Да. А когда он вернется, я удивлю его моими кушаньями, — произнесла она, размахивая ложкой.

У него все во рту горело.

— Удивишь, не сомневаюсь.

Некоторое время Дэниел наблюдал за Амитой. Она увлеченно что-то помешивала, резала и бросала в кастрюлю. Казалось, ей доставляет удовольствие бросать перцы в кастрюлю, а не просто класть их туда.

— Иногда не мешает все испортить, — весело призналась она. Потом попробовала зеленое кушанье из маленькой латунной миски. — О-о-о, — задохнувшись, простонала она. — Вот это сюрприз.

— Правда?

— Да! Может, не в хорошем смысле. Приготовление еды всегда непредсказуемый процесс, правда?

На протяжении четырех столетий Дэниел так не считал — с тех самых пор, как семь долгих лет готовил еду на галере, бороздящей Адриатику.

— Нет, — возразил он.

— Ах, но ведь так и есть. — Она заглянула в поваренную книгу. — У меня нет ни матери, ни сестры, которые научили бы меня, так что приходится учиться самой.

Дэниел очень устал. Сказывался долгий утомительный перелет и привычка Бена втягивать его в неопределенные ситуации.

— Как ты находишь для себя что-нибудь новое? — спросил он. — Как тебе удается отыскивать что-то удивительное?

Амита обмакнула палец в зеленую массу и поднесла к его губам. Он лизнул, вкус оказался просто ужасным. Даже отвратительным.

— Ты права. Это настоящий сюрприз.

Почему-то он вспомнил слова, которые произнес Бен, когда они всматривались в ночное звездное небо во время долгой спокойной вахты в Эгейском море: «Я плохо улавливаю общие закономерности».

Дэниел знал, что скоро она заговорит о цели его визита, и случилось это после ужина. Они сидели на нагретой крыше, щелкая семечки и наблюдая за большой семьей, которая расположилась в пляжных креслах на соседней крыше.

— Оборотень — не я, — вдруг произнесла Амита. — Это твой старший брат.

— Правда?

— Да. Теперь он с легкостью крадет тела. У него есть опасный друг.

— Что ты имеешь в виду? Кто?

Дэниел стал торопливо перебирать в уме людей, которых встречал или о которых слышал на протяжении многих лет. Однажды в Генте подошел человек, утверждая, что он архангел Азраил. Женщина из Нового Орлеана, Евангелина Брассо, с группой последователей, говорила, будто видела Апокалипсис. Существовала настоящая преисподняя подобных людей. Дэниел пару раз погружался в нее, но старался избегать. Их обычно окружали прихлебатели, мифотворцы, сплетники и отъявленные лгуны. Среди них ему трудно было сохранять самообладание. Но теперь он жалел, что не удосужился узнать больше.

Амита почесала руку. У нее были тонкие, проступающие, как у птицы, кости.

— Он давно уже копит силу. Ты вот не встречаешься со своей девушкой, а он ее разыскивает.

Дэниел почувствовал, как у него болезненно сжалось горло.

— Он разыскивает Софию?

Амита с хрустом разгрызла семечко и стала выковыривать шелуху из зубов.

— Отыскав ее, он найдет тебя.

— Что ты имеешь в виду?

Она задумалась.

— Вероятно, он уже ее нашел.

Дэниел встал и принялся шагать по крыше. Он чувствовал тяжесть в желудке из-за ужасного ужина с сюрпризом.

— Как такое возможно? Он ведь не умеет распознавать души. Ты сама утверждала. Разве не помнишь?

Она приблизилась к нему и проговорила:

— Очевидно, у него есть помощник.

— Как? Кто? Что ты имеешь в виду?

Снова и снова повторяя одни и те же слова, Дэниел чувствовал себя идиотом. К тому же он знал, что Бен никогда не ответит на подобные вопросы.

— Откуда ты это узнала? — воскликнул он.

Амита пожала плечами, но, заметив его состояние, произнесла:

— Я вспомнила.

Он напряженно всматривался в нее.

— Но этого пока не случилось?

— Нет.

— Я читала Пруста, — объявила она, когда он помогал ей прибраться в кухне.

Амита больше не хотела говорить об Иоакиме или Софии, и Дэниелу пришлось смириться. Он знал повадки Бена. Тот сообщал столько, сколько человек мог переварить, и не более.

— Это правда? — растерянно спросил он.

— Да. У нас в конце улицы есть хорошая библиотека.

— Разве ты не читала его раньше?

— Вероятно. — Амита рассмеялась легкомысленно, если учесть, что жила она вечно. — Мне он нравится.

Дэниел кивнул, протирая стол.

— Что с ним стало?

— Ты имеешь в виду Пруста?

— Да. У него была память?

Если Дэниел ловил Бена на интересующей его теме, которая не относилась к делу, то часть информации могла потеряться.

Амита покачала головой, и ее маленькие золотые серьги задрожали.

— Ни капли. Он теперь домохозяйка в Кентукки. Весьма умелый игрок в бридж.

— Ни капли?

— Да. А Джойс, знаешь, исчез.

— Как?

— Он прожил лишь одну жизнь. Но прожил очень ярко.

— У него не было памяти.

— Да. И у Фрейда тоже. Ты знал?

— Даже не догадывался, — признался Дэниел.

— Но у Юнга определенно была, — оживленно произнесла Амита. — И также у его матери.

— Правда?

— Конечно.

— А у этого… опасного друга есть память?

Она пожала плечами, но глаза ее засияли.

— Понимаешь, он — это не мы.

Амита хотела, чтобы Дэниел остался на ночь. Она предложила лечь вместе, торжественно пообещав, что не прикоснется к нему. То, как она подняла брови, заставило Дэниела рассмеяться. Но он отказался. Ему пора было домой.

Обнимая его, Амита вздохнула.

— Ты любишь свою память, а следует любить свою девушку, — сказала она на прощание. — Помнишь то, что потеряно, и забываешь о том, что у тебя перед глазами.

— Если я выброшу все из головы, кто, кроме меня, будет вспоминать? — возразил он. — И все исчезнет.

— Оно и так исчезло.

Шарлоттесвилл, Виргиния, 2009 год

Дэниел стоял перед зданием Кэмпбелл-Холла. Глядя на освещенные огнями окна, он размышлял, за каким из них сидит она. За последние десять дней он три раза приезжал в Шарлоттесвилл и ни разу ее не видел, тем не менее на душе у него было спокойно. Она окончила колледж. Она могла бы выбрать любое место в большом мире, однако вернулась сюда. У него был адрес ее квартиры на Оук-стрит, но он туда не ходил.

Чтобы разузнать о ней, Дэниел прибегнул к нехитрым уловкам. Познакомился с охранником, дежурившим на входе в архитектурные мастерские. Однажды он разговорился с выпускницей колледжа Розой, которая была знакома с Люси и, похоже, проводила в мастерской все свое время. Дэниел намекнул, что они с Люси друзья, чувствуя себя немного виноватым. Ему претило что-то вынюхивать или вмешиваться в ее жизнь, но со времени приезда из Индии его тревоги усилились. Он не собирается ее беспокоить. Он просто удостоверится, что все в порядке.

Дэниел слонялся у входа, пока не увидел Розу, возвращавшуюся с ужина.

— Привет, как дела? — спросил он.

— Хорошо. Ждешь Люси?

— Да, мы собирались пойти на ужин, — солгал он. — Ты не видела ее?

— Нет, — ответила Роза. — Она бывала здесь каждый вечер до полуночи, но в последние несколько вечеров отсутствовала. — На лице ее появилось заговорщицкое выражение. — В мастерской ходят слухи, что у Люси появился бойфренд.

Дэниел не ожидал от Розы подобной бессердечности.

— Правда? — беспечно произнес он.

— Уходя в среду вечером, Люси принарядилась. Мы не привыкли, чтобы она носила туфли на каблуках или пользовалась косметикой. Она произвела на всех большое впечатление.

Дэниел поймал себя на том, что ненавидит Розу.

— Ладно. Рад за нее. Я об этом не слышал. — У него на лице застыло смущенно-фальшивое выражение, и ему оставалось лишь пытаться сохранить его. — Наверное, я забыл оставить ей сообщение об ужине, — запинаясь, добавил он.

Он представил Розу информантом штази в прошлой жизни.

Итак, Люси вдруг превратилась в девушку, у которой есть бойфренд. Какое тупое слово. Дэниел попытался вспомнить, когда оно возникло в истории языка. Он никогда не будет ее бойфрендом. «Ты станешь тем, кем она захочет тебя увидеть», — шепнул внутренний голос.

Удаляясь от Кэмбелл-Холла, Дэниел чувствовал себя инфантильным и ревнивым, но не испытывал тревоги. Во всем этом не было ничего плохого. Люси принарядилась и пошла на свидание со своим бойфрендом. Он не видел здесь следов Иоакима. Конечно, Дэниела угнетала новость, что у Люси есть бойфренд, но он был уверен, что Иоаким не сможет таким путем подобраться к ней. Присутствие Иоакима насторожило бы Люси.

Он сел в машину и двинулся на север, в сторону Фэрфакса. Дэниел ехал по дорогам, которые изучил подростком в восьмидесятые годы. Мать часто позволяла ему ездить на своей красной «Тойоте», и он пересекал вечером реку Потомак, чтобы посмотреть на мемориалы Линкольна и Джефферсона, светящиеся на фоне темного неба. Отец не одобрял этого, но мать почти всегда разрешала.

Он приближался к старому дому с болью в сердце. На самом деле он не собирался доехать до дома и остановиться, но вот оказался здесь. Дэниел не был тут двадцать два года.

Если бы он мог покинуть этот мир в одиночку, то, вероятно, сейчас жил бы где-то по соседству. Мог бы видеть Молли, своего отца и братьев. Женился бы и, используя во благо свой огромный опыт, нашел бы себе хорошую работу. Подобно своим родителям, стал бы учителем. Преподавал бы историю. Или просто стриг бы лужайку перед домом, выдергивал сорняки и старался забыть обо всем, кроме игр по воскресеньям. Иногда Дэниел думал, что ключ к счастью — плохая память.

Его прежним родителям должно быть около семидесяти, если предположить, что они еще живы. Живут ли они здесь? Увидев переднее крыльцо, он украдкой взглянул на цветы. Даже в темноте он догадался, что это георгины, и это был ответ на его вопрос.

В кухне горел свет, а в комнате наверху светился экран телевизора. Он мог представить дом, словно он был его домом. И когда-то так и было. Почему же дом больше не принадлежит ему? Почему он сам не принадлежит дому? Потому что он его предал. Он заботился лишь о себе.

Дэниел вспомнил о своих братьях, трех мальчиках Робинсон, одетых для посещения церкви. Мать с неизменными леденцами, наклейками и раскрасками, которые помогали ей утихомирить сыновей. А Дэниелу не нужны были эти штуки. Он постоянно искал Софию. Задевало ли это тогда чувства матери?

Наверное, она понимала, что он никогда по-настоящему ей не принадлежал, и огорчалась. По вечерам мать сидела на его кровати, стараясь разговорить его, думая, что сможет приблизиться к тайне, которую он скрывал от нее. Она любила его настолько, насколько он позволял. Больше, чем он позволял, — ведь невозможно все держать под контролем.

А потом он исчез безо всякой причины, не успев доставить ей ни минуты счастья. Она этого не заслужила. Там по-прежнему была пустота. Он понимал это, если не лукавил перед собой. Он, как и мать, ощущал эту пустоту. Жалел, что не может сейчас думать о себе так же, как тогда.

И вот он здесь, сидит живой как ни в чем не бывало перед ее домом. Но какой прок ей от этого? А ему?

«Не хочу идти вперед, а хочу вернуться назад». Дэниел не желал идти вперед, но всегда мечтал получить еще один шанс. Он весь был начало и конец, в то время как люди вроде Молли жили посередине, словно это все, что у них есть.

Он поймал себя на мысли, что хочет, чтобы Молли вышла из дома. Вспомнил о ее кривых передних зубах, веснушках, пышных седых волосах и затосковал по ней. Но она не вышла. И зачем бы она стала выходить? Он все так же сидел в машине.

Будь он мертв, разницы не было бы. По прошествии времени память делала его невидимым даже для людей, которых он знал и любил. Даже для тех, кто его больше не знал и не беспокоился о нем. Можно притвориться, что контролируешь все взаимоотношения, когда люди, которых ты любил, больше тебя не знают.

Наблюдая за людьми, ожидая людей, он скорее напоминал привидение, чем человека. Не разговаривать с ними, обнимать их или строить с ними свою жизнь, а просто вспоминать о них.

Дэниел водил Люси в хорошие рестораны, всегда заказывал вино и оплачивал счета. Она охотно пила все, что ей предлагали, постоянно находясь в каком-то затуманенном состоянии.

«Зачем я это делаю?» — спрашивала себя Люси. Обычно она так себя не вела. Предпочитала контролировать ситуацию. Почему же, находясь в его обществе, она теряла голову?

Ужин подходил к концу, на десерт подали тающий во рту шоколадный торт, который они романтично ели с одной тарелки. Вот-вот должны были принести счет. Наверное, он зарабатывает кучу денег на своей работе, решила Люси. Она посмотрела на него, с трудом вспоминая прежнего Дэниела — ведь она так старалась соединить эти два лица. На миг ощутив в себе отвагу, она решила вернуться к недавнему разговору.

— Ты иногда называл меня Софией, — сказала Люси.

— Когда?

— В школе. На том злосчастном выпускном вечере. Ты не мог забыть.

Дэниел провел указательным пальцем по скатерти.

— Ты и была Софией.

— Это было давно?

— Да.

— Ты это помнишь?

— Конечно.

— Каким образом?

— Просто помню. Некоторые люди помнят то, что происходило давно.

— Мне бы тоже хотелось помнить.

— Не так уж это хорошо.

— Ты помнишь Констанцию?

К ним подошла официантка со счетом. Изучая счет, он ответил:

— Разумеется.

— Как ты узнаешь человека? Когда он переходит из одной жизни в другую? Не понимаю, как ты это делаешь.

Дэниел со вздохом поднялся из-за стола.

— Давай выйдем на улицу?

Люси двинулась вслед за ним через гардероб, парковку со служащим и прочие места, где полагалось платить чаевые. Если она сомневалась, нужно ли платить, то на всякий случай совала всем несколько долларов.

Стоя перед рестораном, Дэниел повернулся к Люси, обнял ее и прижался губами к ее губам. Ему всегда хотелось целовать и обнимать ее на людях, что совершенно не соответствовало желанию Люси.

Она ощутила дрожь во всем теле. Зубы стучали так сильно, что Люси не смогла ответить на его поцелуй.

— Пойдем ко мне, — прошептал Дэниел, засовывая пальцы за пояс ее юбки. — Ну, пожалуйста.

Пойдет ли она? Нет.

— Не могу.

Вспыхнув, Люси вспомнила, как он прижимался к ней коленями на школьном вечере, как они целовались, не успев обменяться и несколькими фразами. Она засомневалась, действительно ли душа так уж важна.

Прежде чем он успел засунуть руки ей в колготки, появился автомобиль со служащим парковки за рулем. У Дэниела был «Порше», он сказал что-то мужчине, и тот кивнул.

— Почему не можешь? — спросил Дэниел, взгромоздившись на капот и усаживая Люси к себе на колени.

— У меня завтра занятия в студии. Я должна закончить макет.

Он вздохнул. Казалось, Дэниел не понимает, что три отговорки — это все равно что ни одной. Просунув руки ей под куртку и блузку, он сжал ее грудь. У него были холодные руки. Вот почему Люси по-прежнему дрожала.

— В следующий раз?

— В следующий раз, — откликнулась она.

Между ними установился такой ритуал. Всегда было «в следующий раз».

Дэниел прикурил сигарету и проводил Люси к ее плохонькой машине, которую она припарковала с края стоянки. Отдать ключи служащему она постеснялась.

— Расскажи мне о Софии, — попросила она, выпуская при выдохе белые облачка пара.

Ей нужно было за что-то зацепиться, чтобы поверить в возможность следующего раза.

— Что, например?

— Много ли она для тебя значила?

— Она была моей женой.

— Правда?

— Да.

— Ты любил ее?

В ней говорило вино, говорил «следующий раз». И хотя Дэниел не касался ее, она дрожала, у нее стучали зубы, словно она чего-то боялась. «Я не боюсь. Чего мне бояться?»

— Не так сильно, как следовало бы, — произнес Дэниел.

— Он теперь действительно другой.

Люси рассказала Марни об ужине с Дэниелом. Поначалу она надеялась, что к ее возвращению Марни уснет, но, неслышно открыв дверь, увидела, что подруга сидит на диване в их маленькой гостиной с компьютером на коленях.

— Разве за несколько лет человек может сильно измениться? — удивилась та.

Марни обычно задавала правильные вопросы, а Люси пыталась уклониться от ответа.

— Ну, в его случае… может.

Они разговаривали тихо, потому что Лео спал. Она долго возилась с курткой, шапкой, сапогами и носками.

— Что ты имеешь в виду?

Люси хотела бы объяснить, но как? Она и так успела доставить подруге кучу неприятностей. Марни недоставало прежней дружбы, когда Люси все ей рассказывала; она не понимала, почему все изменилось. Люси тоже скучала по прежним отношениям, но вернуться к ним уже не могла. Как не могла заставить себя рассказать подруге правду. Потому что в этой правде не было ничего утешительного и она не помогла бы им вновь сблизиться.

— Это трудно объяснить.

— Когда ты собираешься привести Дэниела к нам? Ты что, прячешь его? Я хочу его увидеть.

Люси, безусловно, его прятала. Как могла бы она объяснить тот факт, что у него нет внешнего сходства с тем Дэниелом, которого она знала? Тягостно было бы разрушать вселенную, чтобы освободить для него место. Она не могла навязать все это Марни.

— Нет. Он когда-нибудь придет. Дэниел работает в округе Колумбия. У него серьезная работа, и он очень занят.

Люси медленно размотала шарф и аккуратно повесила его на вешалку в стенном шкафу, а не скатала в комок и не швырнула на столик в прихожей, как обычно делала. Затем стала искать в сумке телефон.

— Думаю, я теперь тоже другая, — проговорила она в напряженной тишине. — Совершенно не такая, как в школе.

Марни вытянула перед собой ноги.

— Ты хочешь сказать, теперь он нравится тебе не так сильно, как в школе.

— Нет, дело не в этом, — возразила Люси. — Тогда я была такой глупой, как ты говорила.

Люси засуетилась с зарядным устройством от телефона. Ей не хотелось садиться в кресло напротив Марни, поскольку пришлось бы говорить начистоту. У подруги был задумчивый вид.

— А ты мне нравилась глупой. И к тому же я никогда такого не говорила.

— Ты ведь понимаешь, что я имею в виду. Я просто… пускала слюни при виде его. Сейчас я уже не такая.

Марни придала лицу рассудительное выражение. Она зачем-то обмотала шнур от компьютера вокруг ступни.

— А какая?

Люси мысленно похвалила Марни за настойчивость в расспросах. Она внимательно посмотрела на нее и опустила голову. Роль трусихи досталась ей.

— Я повзрослела.

— Ты целовалась с ним сегодня?

— Немного.

— Сколько раз ты с ним встречалась?

— Семь или, может, восемь.

— И ты немного с ним целовалась? Тебе что, двенадцать лет?

— Завтра у меня важный тест.

Марни покачала головой.

— Это тот самый Дэниел?

С трудом сглотнув, Люси кивнула.

— Ты его больше не любишь.

Арлингтон, Виргиния, 2009 год

Однажды вечером после долгого утомительного дежурства Дэниел ехал из больницы в Шарлоттесвилл, но, увидев, что окружная автострада забита транспортом, решил изменить маршрут.

Он поймал себя на мыслях о своем дедушке Джозефе, отце Молли. Дэниел вспомнил не старого и больного Джозефа, лежавшего в хосписе в Фэрфаксе, а деда, с которым они жили в Алабаме у пруда. Зимой на пруду жили дикие гуси, и они с Джозефом каждое утро кормили их кусочками черствого хлеба. Нелегко было заставить гуся доверять паре человеческих существ, но им это удавалось. Они ничего заранее не планировали. Оба привыкли рано вставать и идти к пруду. Дэниел до сих пор помнил восхищенное выражение лица Джозефа, стоящего в центре крутящегося овала черных голов с белыми полосками, серых крыльев и темных клювов, из которых доносились пронзительные крики. Джозеф объяснил ему, что гуси, как и люди, живут парами. Но лучше людей, потому что гуси хранят верность.

Дэниел вспоминал также те весенние дни, когда первые стаи птиц отправлялись обратно на север в Канаду или другие края, откуда они прилетали. Они с Джозефом смотрели на летящий в небе косяк, словно это была единая мощная птичья душа. Наблюдая за птицами, они испытывали восторг предстоящего путешествия и в то же время грусть, потому что их снова покидают. Дэниел завидовал целеустремленности птиц и тому, что они могут так просто улететь. Пытаясь как-то сохранить с ними связь, он собирал их перья. Бабка говорила, что перья грязные, но мать втайне разрешала ему хранить их.

В свое время Джозеф мечтал стать пилотом — и стал бы им, если бы не перенесенный в подростковом возрасте полиомиелит, из-за которого у него пострадала нога. Дэниел говорил Джозефу, что он тоже мечтает о полетах, и в то время его намерения были вполне серьезны. После их переезда Джозеф регулярно посылал внуку снимки самолетов, на которых, как он считал, Дэниелу следует летать. Дэниел сожалел, что закончил ту жизнь, так и не успев этого сделать.

Отъехав от города, он продолжил путь в южном направлении по проселочной дороге и вскоре сообразил, что эта дорога ему знакома. Это объясняло, почему он думал о Джозефе. Дэниел миновал еще пару миль, высматривая слева от дороги кладбище, где были похоронены его бабка Маргарет и Джозеф. Вместо того чтобы ехать дальше, он, к собственному удивлению, повернул налево и остановился на аллее, обсаженной дубами.

Отчасти он был удивлен тому, что почти никогда не думал о кладбищах. Они значили для него намного меньше, чем для большинства людей. Дэниел вспомнил одну женщину из Сент-Луиса, которая каждый день проезжала за рулем пятнадцать миль до кладбища, чтобы у холодного серого надгробия оплакивать своего давно умершего мужа, а в это время муж продавал молоко в магазине всего в полумиле от ее дома.

Дэниел не видел деда со дня своей смерти. Они, вероятно, сейчас одного возраста. Если учесть, как они были близки, можно было предположить, что их пути пересекутся. Но встречи не произошло, и это заставило его предположить, что Джозеф прожил свою последнюю жизнь. Все сходилось, и от этого ему стало грустно. Некоторые шансы действительно теряешь навсегда.

Дэниел поднялся на вершину холма. Приятно подышать свежим воздухом и немного пройтись. Он был настолько поглощен собственными мыслями и переживаниями, что начал немного опасаться, как бы у него не прервалось дыхание.

Надгробие деда выглядело так, как он и ожидал, за исключением того, что там не было георгинов, которые он воображал. Оглядевшись по сторонам, Дэниел увидел знакомые цветы в том же ряду чуть поодаль — охапка свежесрезанных темно-розовых георгинов. Его это смутило и обеспокоило. Неужели в семье умер кто-нибудь еще? Он надеялся, что с братьями все в порядке. Любопытство подтолкнуло его к убранной цветами могиле. Он прочел имя дважды, прежде чем его смысл дошел до него: «Дэниел Джозеф Робинсон, любимый сын Молли и Джошуа».

Дыхание его стало учащенным и болезненным. Первым они выгравировали имя, какое он дал себе сам, а вторым — то, которое дали ему они. Там были цветы, две свечи и фотография в рамке. Дэниел не хотел смотреть на снимок, тем не менее протянул к нему руку.

Конечно, это был он. Стоял рядом с Молли, в спортивном костюме для бега. Он вспотел, и волосы у шеи завивались влажными прядями. Снимок был сделан сразу после соревнования, и Молли держала в руках приз. Дэниел выигрывал почти все соревнования, и его не интересовали призы.

Наверное, ему было лет четырнадцать. Дэниел был ниже Молли. Он прижался к ней, закрыл глаза и над чем-то смеялся. Он понимал, почему она хранит эту фотографию. На ней был запечатлен момент ее счастья.

Дэниел никогда не смотрел на собственные могилы. И ему никогда не хотелось видеть свои старые снимки. Он избегал этого, не зная почему, а теперь вот понял. Дэниел сел. До него дошло, что он держит в руке ключ от машины и ключ дрожит. Он положил его в карман.

Он вспомнил те состязания. В том своем теле Дэниел очень быстро бегал, почти без усилий. Вспомнил осенние дни и свою любимую тропинку, петлявшую через лес. Прежде ему никогда так хорошо не удавался бег. Неважно, насколько человек был усерден и какую стратегию применял в состязании, главное, что его ноги были быстрее всех прочих.

Он подумал о том, как Молли ухаживает за этой могилой, приносит цветы, зажигает свечи. Он порывался ее найти. Хотел сказать ей: «У меня все хорошо. Я по-прежнему люблю тебя и постоянно думаю о тебе. Я не там, внизу, я здесь».

Дэниел вновь взглянул на фотографию. Потом посмотрел на свои руки и вспомнил свои прежние руки — некрасиво вросший ноготь среднего пальца, костлявые суставы, веснушчатая кожа. Те руки были там, внизу. Или то, что от них осталось. Тех быстрых ног тоже не было; они похоронены. То был он, сын Молли, и он лежал под землей.

Он скучал по тому телу. В нем он так хорошо слышал музыку. Его пальцы изящно и проворно бегали по клавишам. То тело было способным, и стыдно было его выкидывать.

Глядя на лицо Молли на снимке, Дэниел понимал, что любил то тело не потому, что оно было быстрым и хорошо слышало музыку. Он любил его потому, что был любим. Его любила Молли.

В его нынешнем теле он не был любим, и он не находил в себе почти ничего, за что его можно любить. Дэниел не желал, чтобы мать имела над ним власть, но Молли ее тем не менее имела.

Непонятно было, почему он полагал, что в состоянии взять в каждую новую жизнь себя целиком, не помня, что когда покидаешь кого-то вроде Молли, то навсегда оставляешь позади часть себя. Иногда сомневался, действительно ли так хороша его память на важные события.

Дэниел бросил на фотографию последний взгляд и поднялся. Тогда он не осознавал или не принимал этого факта, но теперь все казалось совершенно очевидным. Он был очень похож на нее.

Шарлоттесвилл, Виргиния, 2009 год

В первую пятницу весенних каникул, после того как Люси представила научную статью о любимых деревьях Джефферсона в роще Монтичелло и сдала за три дня два экзамена, в холле ее дома появился Дэниел и позвонил по домофону. Она была так удивлена и взволнована при мысли, что он стоит там, что, не удосужившись даже переодеться из тренировочных брюк и футболки, стремглав вылетела из квартиры и сбежала по трем лестничным пролетам.

Он раскрыл ей объятия, и она неохотно позволила обнять себя. Люси не подняла головы, и Дэниел поцеловал ее в макушку.

— У меня для тебя громадный сюрприз! — воскликнул он.

Его пребывание здесь, в самом средоточии ее жизни, и так было громадным сюрпризом. Люси сомневалась, что справится с еще одним. Она подтолкнула Дэниела в сторону ниши с давно устаревшим таксофоном. Люси не осмеливалась пригласить его наверх, поскольку там спали Марни с Лео.

— Что это?

Он вытащил из кармана своего длинного пальто какие-то бумаги и протянул ей.

— Билеты на самолет? — спросила она.

— Да. Ну, не совсем билеты, а наш маршрут.

— Наш маршрут?

— Сейчас у тебя весенние каникулы, верно? Ты говорила, у тебя нет определенных планов. Хочу на неделю свозить тебя в Мексику.

Люси молчала. Их отношения, как она считала, не предполагали подобного. Если бы несколько месяцев назад кто-нибудь сказал ей, что Дэниел вернется в ее жизнь и, более того, собирается свозить ее на неделю в Мексику, она пришла бы в восторг. Но сейчас она была смущена и лишена присутствия духа.

— Я собиралась на несколько дней поехать к родителям. Я сказала им, что…

— У тебя две свободные недели. На все хватит времени.

По холлу бродили люди. А если сейчас спустится Марни?

— Мы летим завтра днем, — объяснил Дэниел. Если он и заметил ее нерешительность, то не показал вида, и это, как и многое другое, представлялось Люси странным. — Иди собирайся. Хочешь, чтобы я завтра заехал за тобой, или встретить тебя в аэропорту?

— Встретимся в аэропорту! — выпалила она. — Мне с тобой совсем не по пути.

— Отлично. — Дэниел поцеловал ее. — Завтра в полдень. Я позвоню тебе и сообщу номер рейса.

Люси с явным облечением смотрела, как он уходит. И спрашивала себя, уж не едет ли она с ним в Мексику на неделю для того только, чтобы он сюда больше не приходил.

Дэниел совершил нечто такое, чего обещал себе не делать. В субботу утром он подъехал к ее дому. Околачиваться вокруг и шпионить за ней больше не имело смысла. Надо было пересилить себя и поговорить с ней. Предупредить ее. После возвращения из Индии он пребывал в состоянии постоянной тревоги, а последние сутки был как одержимый — грезил о ней во сне в немногие часы сна, а в остальное время был охвачен паникой. Дэниел не знал точно, что послужило для этого толчком — пережитое им на кладбище или некое странное предчувствие во сне, но мысль, что придется ждать еще хоть мгновение, чтобы увидеть ее, казалась невыносимой. Отыскав ее фамилию напротив квартиры 4D, он нажал кнопку домофона. Ответил знакомый голос, но это была не она.

— Люси дома? — спросил Дэниел.

— Нет. Кто это?

— Это Марни?

— Да. Кто вы?

— Дэниел Грей. Из Хоупвуда. — Ему казалось глупо, что он кричит в домофон. — Возможно, ты меня не помнишь, но…

— О, я прекрасно тебя помню. Ты в холле? Что ты здесь делаешь?

Голос ее звучал совсем не дружелюбно.

— Я надеялся повидаться с Люси.

— Что? — Марни говорила резко и нетерпеливо. — Разве вы оба не отправляетесь в Мексику? Час назад Люси поехала в аэропорт, чтобы там встретиться с тобой.

— Прошу прощения?

Он оцепенел, но оставался вежливым.

— Я думала, ты везешь ее в Мексику.

— Мексику? Я везу ее в Мексику? Что ты имеешь в виду?

— Она поехала на встречу с тобой! Так она сказала. Я не понимаю, что ты тут делаешь. Ты действительно Дэниел Грей или это какая-то идиотская шутка?

— Можно мне подняться и поговорить с тобой? Или ты спустишься сама?

— Сейчас спущусь.

Он смотрел, как она садится в лифт на четвертом этаже и спускается вниз. Ему не нужны были тайны. Он не хотел, чтобы Люси находилась далеко, где он не сможет найти ее.

— Это действительно ты, — произнесла Марни, когда двери лифта раздвинулись. Она не скрывала изумления. — И ты здесь, — добавила она и привела его к потертому дивану, стоявшему в холле. Перед тем как сесть, она с минуту пристально рассматривала его. — А ты совсем не изменился. Я бы сказала, что ты выглядишь как раньше.

— Правда?

— Люси постоянно твердит, что ты сильно изменился и она с трудом узнает тебя.

Его продолжали одолевать сомнения. Заметила ли она его, когда он считал себя невидимым? Или это нечто иное?

— Когда она меня видела?

Марни уставилась на него, как на полного идиота, и покачала головой.

— Все время. На прошлых выходных. На предшествующих. Вчера. Вы, ребята, постоянно встречаетесь.

— И она сообщила, что я отвезу ее в Мексику?

— Да.

Дэниел догадался, что под заносчивостью Марни скрывается страх.

— Она уехала?

— Да.

— Уверена?

— Я знаю, что она собрала вещи и куда-то уехала. — Лицо Марни было по-прежнему напряженным. — Люси могла бы соврать мне, однако…

Ее глаза под бровями домиком напомнили ему о том времени, когда она была матерью Софии.

— Но она говорила, что это я, Дэниел Грей, из средней школы?

— Да. Ты его злой двойник или кто? Не понимаю, почему это явилось для тебя неожиданностью. Если ей верить, то она побывала с Дэниелом Греем из школы в каждом дорогом ресторане штата Виргиния.

Он покачал головой.

— Я не его двойник. Если здесь есть зло, то, пожалуй, оно не во мне. Она говорила, куда именно в Мексике они собираются?

— На Тихий океан. Истапа? Есть такое место? Кажется, она упоминала, что они летят в Истапу. — Она уловила его тревогу. — Ты летишь в Мексику? Прямо сейчас?

— Как только смогу попасть туда.

— Если она сейчас не с тобой, то с кем?

— Это мне и нужно выяснить. Есть у тебя еще какая-нибудь информация? Название отеля или что-либо еще?

— К сожалению, нет. Люси взяла с собой два купальника, поскольку поехала на побережье. Это все, что она сообщила.

— Не дашь ли мне номер ее телефона?

— Да, но не думаю, что это поможет. Она говорила, что там не будет обслуживания.

Тем не менее Марни продиктовала Дэниелу номер, и он записал его в свой мобильник.

— Ладно. Спасибо, Марни, — произнес он, на мгновение ощутив к ней нежность.

— Дэниел!

— Что?

Он был уже на полпути к двери.

— В школе я никак не могла понять. Почему ты тогда ее не любил?

Снова приблизившись к Марни, он посмотрел ей в лицо.

— Я любил ее. Я полюбил ее сразу, как увидел.

Истапа, Мексика, 2009 год

В тот же вечер Дэниел вылетел рейсом в Мехико-Сити из аэропорта Даллеса, а затем пересел на рейс до Истапы, совершивший посадку в полдень воскресенья. В полете он не мог даже читать газету. Когда он пытался представить, как это случилось, у него по телу начинали бегать мурашки, дрожали колени и в голове вихрем проносились тревожные мысли. Дэниел подозревал, что, скорее всего, попадет в ловушку. А в таком случае, как он полагал, персона, которую он ненавидит, больше обрадуется встрече с ним, чем персона, которую он любит. И ему придется проглотить эту горькую пилюлю. Ничего иного ему не оставалось.

Ему казалось, он пытается решить задачу со многими неизвестными. Как Иоаким нашел Софию? Если ему кто-нибудь помогает, как предположил Бен, то кто и зачем это делает? И какого рода памятью обладает? Или же Иоаким приобрел способность самостоятельно узнавать людей?

Какими бы способами Иоаким ни нашел ее, он, вероятно, уловил близость Дэниела, а также его отдаленность. Мысли об этом заставляли Дэниела чувствовать себя глупцом. Зачем он так долго оставался вдали от нее? Чем, помимо трусости, можно это объяснить? Покорялся ли он ее страху или своему? Находясь вдали от нее, он оставлял Софию открытой для этих устрашающих махинаций.

И эта тревожная мысль вводила вторую категорию неизвестных. Как удалось Иоакиму выдать ей себя за Дэниела? Какие доводы он использовал, чтобы заставить ее в это поверить? Как ему удалось достичь в этом определенных успехов? От Дэниела, любившего Софию всю жизнь, она убежала прочь, а Иоакиму, всегда жестоко обращавшемуся с ней, удалось уговорить ее поехать с ним в Мексику. Дэниел не смог заставить ее поверить хоть во что-то, а Иоаким убедил ее в… бог знает в чем. Наверное, они мило и романтично проводят вместе время. Похоже, Дэниел совсем ничего не знает о человеческой природе.

— Чтоб тебя, — пробормотал он.

Иоаким не причинит Софии вреда. По крайней мере, пока. В этом состояла единственная выгода от притворства Иоакима. Пока он остается Дэниелом, он не будет причинять ей вред. Однако при появлении настоящего Дэниела ситуация прояснится.

Когда он шел от самолета в Истапе, солнечный жар словно давил ему на спину, пригибая к земле. Дэниел стоял в петляющей очереди весенних отпускников, которые уже успели загореть и пили текилу из бумажных стаканчиков. Он же всем своим видом — начиная с сумрачного выражения лица и кончая темной зимней одеждой, которую ему некогда было переодеть, — олицетворял собой мрачность. Соображал, как ему объясниться на своем кастильском диалекте восемнадцатого столетия с таможенником и попросить того поставить его в начало очереди.

В городе, заполненном полупьяными туристами, невозможно было чего-либо добиться. Никто, кроме него, не торопился. Дэниел потратил полтора часа на то, чтобы взять напрокат машину. Он едва не отказался от этой затеи, но понимал, что автомобиль ему понадобится позже. «Не суетись, — постоянно напоминал он себе. — Он не сделает ей ничего плохого. До поры до времени».

Оказавшись в городе, Дэниел нашел ее довольно быстро. Город оказался не таким уж большим, и там было совсем немного роскошных отелей. Если он сомневался, была ли это ловушка или же Иоаким хотел, чтобы его нашли, достаточно было лишь взглянуть на имя и фамилию, под которыми тот зарегистрировал их в отеле «Гранд империал»: мистер и миссис Дэниел Грей. Дэниела это разозлило.

Исконный, реальный и настоящий Дэниел ждал в холле отеля, изучая план здания, пока наконец не увидел знакомое лицо. Не это лицо желал он увидеть, но для него все стало ясно. И хотя он знал, кто станет самозванцем, тем не менее его это потрясло. Мужчина из «Озерных моряков» с хорошей стрижкой и развращенной душой при личной встрече производил странное впечатление. В его душе было нечто такое порочное, что Дэниелу обычным путем было трудно его распознать. Однако Дэниел знал: это он, и со временем отвращение не исчезло. Именно этого он и опасался, и вот оно произошло.

— Вы продаете здесь сигареты? — услышал он, как Иоаким обращается к консьержу.

Иоаким не утруждал себя испанским. Служащий указал ему на лавку за углом.

— Вы не продаете их тут?

— Нет. Извините, сэр, только на улице.

Иоаким вышел за дверь, а Дэниел подошел к стойке.

— Номер комнаты мистера Грея, пожалуйста, — по-испански попросил он.

— Я не могу сообщить вам номер комнаты, сэр, — вежливо произнес молодой человек. — Но я могу вас соединить.

— Да, будьте добры.

Он пристально наблюдал, стараясь увидеть набранный номер. Служащий проговорил в трубку несколько слов и потом обратился к Дэниелу:

— Миссис Грей на месте, а мистера Грея нет.

Дэниел покачал головой.

— Я подойду к вам позже.

Как только служащий отвернулся, он стал подниматься по лестнице. Взбежал вверх на шесть пролетов. На лестнице было очень жарко. Если здесь и были кондиционеры, то только в номерах. Он нашел комнату с номером 632 и постучал.

— Да? — раздался напряженный знакомый голос.

— Обслуживание номеров, — сказал Дэниел.

Ожидая, когда София подойдет к двери, он очень волновался. «Ну, пожалуйста, открой дверь», — мысленно просил он. Времени оставалось немного.

Что она подумает, увидев его? Впервые за долгое время у него возникло ощущение, будто он входит в свою жизнь, а не просто околачивается у двери. Если только она впустит его. Дэниел надеялся на это.

Она сидела на кровати в купальном халате, обхватив руками колени. Дэниел требовал, чтобы она держала окна закрытыми, и включил кондиционер на полную мощность, но он, к счастью, ушел. Она быстро приняла душ и распахнула большие старомодные окна со створками, в которые сразу ворвался ветер с моря.

Она как-то пережила одну ночь, но не знала, сумеет ли пережить еще шесть. Она не могла с ним спать. Ее трясло при мысли, что надо заниматься с ним сексом, и она буквально не могла уснуть рядом на одной кровати. Накануне вечером они поздно вернулись в отель, и она была слишком возбуждена, чтобы уснуть. В конце концов задремала с книжкой в руках в кресле и задолго до рассвета в испуге проснулась. Хотя винила она в основном себя, это не изменило ее отношения к нему. Она придумала глупые отговорки — у нее месячные, притом обильные, у нее бывают спазмы — вся эта чепуха, которую говорит девушка, чтобы изводить мужчину. Уже не в первый раз она использовала подобные отговорки, но ничего не могла с собой поделать. Она не могла с ним спать.

Разумеется, он был раздосадован. Девушку не берут с собой в Мексику для того, чтобы позволить ей спать в кресле с книгой. Он не делал ей ничего плохого, но все же рядом с ним она чувствовала себя неуютно. Физически ощущала его изменчивость, которую прежде не замечала. Он вышел купить сигарет, и она почувствовала облегчение хотя бы от того, что на пару минут останется одна. У нее возникла идея сбежать из отеля и отправиться домой. Господи, что с ней происходит? Что бы сказала Констанция?

«Мне жаль, Констанция. Я старалась открыть ему душу, правда старалась. Но боюсь, он не сделает меня счастливой».

Если посмотреть на ситуацию под правильным углом, то можно уловить в этом какое-то благо. До того, как он нашел ее, жизнь ее зашла в тупик. Без него она не могла двигаться вперед. Полагала, что никогда не сможет преодолеть свое чувство к нему. Но теперь, будучи с ним, она знала, что сможет это сделать. Теперь, когда она находилась с ним, ее прежний романтический настрой казался ей нелепым. Вопреки тому что она на шесть дней застряла с ним в номере отеля в Мексике, она смогла преодолеть это чувство. Она была в состоянии с энтузиазмом и большой долей облегчения представить себе жизнь без него. Правда, ей было неловко перед Констанцией и Софией, что она не приняла их наследства. И хотя этот новый дерзкий мир показался ей многообещающим, но потом он ее разочаровал. Видимо, это к лучшему. Она могла, в конце концов, не оглядываясь назад, вернуться к старому миру.

Услышав шаги за дверью, она упала духом. Ей не хотелось, чтобы он так скоро вернулся. Удивилась, что он стучит.

Она ничего не заказывала. Заказал ли он что-нибудь? Она приблизилась к двери. Дэниелу она не стала бы открывать дверь в купальном халате, а вот прислугу не стеснялась. Она ожидала увидеть незнакомого человека с подносом. Взглянув на него, она воскликнула:

— О господи!

— Привет, — нервно произнес он и выглянул за дверь.

— Дэниел, — прошептала она.

То был призрак, но этот призрак потел, нервничал и оставлял на темном коврике пыльные следы.

— Ты меня помнишь?

— О господи.

Неужели он снова каким-то образом изменился? Или вселился в другое тело? Вернул себе прежнее? Как это происходит? Что возможно, а что нет? Но она видела его глаза, подбородок, плечи, шею, руки, понимая, что это совершенно не тот человек, который ушел за сигаретами. Это он.

— Извини, что так неожиданно нарушил твой отпуск. Ты поедешь со мной?

— Куда?

— Прочь отсюда.

У него был такой вид, словно он вот-вот выскочит из кожи. Она сообразила, что следует поторопиться.

— Вот… в таком виде? — Она взглянула на свой халат.

— Да.

— Прямо сейчас?

Ее сердце готово было разорваться — прежнее романтическое сердце.

Послышалось треньканье лифта, поднявшегося на их этаж.

— Прямо сейчас.

Она быстро вышла из номера, и он тихо прикрыл за собой дверь. Лифт находился в конце коридора, но можно было услышать, как открываются его двери. Он взял ее за руку, и она босиком двинулась вслед за ним. Она услышала неподалеку за собой шаги и звук отпираемой двери. Он остановился перед какой-то дверью рядом с лестничной клеткой. Открыв ее, он потянул за собой Люси. Это было подсобное помещение. Дэниелу удалось запереть дверь изнутри.

Они стояли в темноте, и она пыталась отдышаться.

— Мы убегаем от парня, с которым я сюда приехала? — прошептала Люси.

— Да. Ты не против?

— Нет.

— Хорошо. — Дэниел стоял близко от нее, и она слышала его дыхание. — Извини, что я так неожиданно, — пробормотал он.

Люси рассмеялась. Звук этот показался ей странным, словно никогда прежде она не смеялась.

— Вот уж действительно.

Он улыбнулся этой вспышке эмоций, но поднял руку, призывая ее к тишине.

Биение сердца отдавалось у нее в горле и спускалось вниз, к животу. Мысль, что человек, с которым она сюда приехала, — это Дэниел, теперь казалась ей абсурдной.

— Не могу поверить, что ты здесь, — прошептала Люси. — Ты здесь? Все еще жив? Или я воображаю тебя?

Она перестала смеяться, и из глаз ее закапали слезы.

Дэниелу хотелось обнять ее, но он сдержался. Он утратил веру в себя. В прошлый раз бездумно поддался своим порывам. Дэниел не хотел вновь допустить ту же ошибку. Он был стар, как камни, и, подобно камню, был не в состоянии разгадать причину ее слез. И вообще, он ничего больше не понимал в любви.

— С тобой все в порядке? — спросил Дэниел.

— Да. Я счастлива, что вижу тебя.

Он смотрел в ее открытое и смелое лицо, и у него сжималось сердце. Наверное, он все-таки кое-что понимает в любви.

— Даже после того, что случилось в прошлый раз?

— В этом не было твоей вины. Виновата я.

— Нет, неправда.

За дверью послышались шаги. Иоаким кричал на мужчину, тихо отвечающего по-испански.

— Прошу прощения, сэр, но мы не в силах вам помочь, — раздался тихий голос. — Если вы считаете, что-то не в порядке, вам следует обратиться в полицию.

Дэниел почувствовал, как София сжимает ему руку. Звуки стали удаляться и стихли.

— Он говорил, что он — это ты. Я знала, что это не ты. Зачем он мне это говорил? Что он от меня хочет?

— Долгая история, — прошептал Дэниел. — В нее трудно поверить. Но если хочешь, я расскажу ее.

— Прямо здесь? В кладовке?

— Нет. Я думаю, самое лучшее — переждать здесь еще несколько минут, а затем пройти через кухню и выйти в ту дверь. В переулке стоит мой автомобиль. На побережье есть одно место, куда мы сможем поехать, пока я не организую вылет отсюда.

Она кивнула в замешательстве, пристально оглядывая его в полумраке.

— У тебя все те же ботинки, — прошептала она. — Со школы. Я их помню.

— Правда?

Он ощутил прилив счастья.

Дэниел подождал, пока все стихло, а потом просмотрел вешалки в задней части комнатушки и вручил ей рабочий халат уборщицы.

— В нем ты будешь менее заметна, — объяснил он и нашел подходящий шарф. — Опусти голову, ладно? Нам нельзя идти вместе. Ты пойдешь первой, а я за тобой. Не волнуйся за меня. Спустись по лестнице направо, а потом зайди в кухню. Иди прямо через кухню до металлической двери и выходи на улицу. Машина — красный «Форд Фокус» с мексиканскими номерами, припаркованный на противоположной стороне улицы. Он будет открыт. Не останавливайся и по возможности ни с кем не разговаривай.

— Хорошо.

Ему так хотелось обнять ее. Трудно было удержаться, но невозможно было и дотронуться до нее. Что она сейчас о нем думает?

— Это опасно?

— Да, — ответил Дэниел. — Но я не спущу с тебя глаз. — Улыбнувшись, он протянул ей халат. — Не считая данного момента. Пока ты переодеваешься, я отвернусь.

Люси тоже улыбнулась. Дэниел слышал, как она возится с халатом.

— Я готова, — сказала Люси.

Он повернулся — купальный халат лежал на полу, а рабочий халат был застегнут на ней спереди. Люси убирала волосы под шарф.

— А как насчет обуви?

— Верно.

Вдоль стены стояли коробки, в одной из которых Дэниел заметил розовые шлепанцы и вручил ей их.

— Думаю, подойдут, — произнесла она.

Он нашел полку с бельем и дал ей стопку.

— Вот.

Подойдя к двери, он прислушался.

— Готова?

— Да.

Дэниел открыл дверь.

— Иди. Не поднимай головы.

Люси скользнула в коридор. Улучив минутку, она обернулась и улыбнулась ему, и его сердце растаяло. Из нее получилась красивая домохозяйка.

Никто не обратил на них внимания, пока они не сели в машину. Какой-то мужчина в форме портье открыл дверь кухни и заорал на них, но Дэниел уже выруливал из переулка.

— Он записывает номера автомобиля, — глядя в зеркальце заднего обзора, сказал Дэниел.

— Что же делать?

— Что-нибудь придумаем.

Она скинула шлепанцы и положила босые ноги на приборный щиток.

— Это здорово.

Ей следовало бы испугаться, но когда Дэниел находился рядом, трудно было обращать внимание на реальный мир.

— Будет здорово, если мы выберемся отсюда.

Дэниел сосредоточился на поиске дороги, ведущей в северном направлении. Иногда он посматривал в зеркальце заднего обзора, не преследуют ли их.

— У него есть машина? — спросил он.

— Не знаю. Мы не брали автомобиль напрокат. Из аэропорта мы ехали на такси.

— Хорошо. Это немного задержит его.

— Ты уверен, что он двинется за нами?

— Наверняка. Остается лишь надеяться, что у него на это уйдет какое-то время.

Люси сняла шарф и посмотрела на Дэниела. Так хорошо находиться рядом с ним…

— Сейчас подходящее время для рассказа? — спросила она.

Он кивнул, но его взгляд выражал осторожность.

— История эта долгая и странная, и, если не хочешь, тебе необязательно верить в нее, — произнес Дэниел. — Я расскажу тебе свою версию, а потом мы подумаем над ней.

Он говорил непринужденно, и Люси искренне сопереживала ему. Долгое время он был в одиночестве со своей версией мира. Она хотела, чтобы он знал: она это понимает. Ей хотелось сказать ему это и многое другое, но в голове у нее бешено крутились мысли, и она не могла сосредоточиться.

— Хорошо, Дэниел, — кивнула Люси. — Я понимаю больше, чем ты предполагаешь.

Оторвав взгляд от дороги, он посмотрел ей в лицо.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Хочу сказать, что мы — наши души — каким-то образом продолжаем жить и поэтому человек может узнавать людей и вспоминать события на протяжении более чем одной жизни.

Дэниел несколько раз переводил взгляд с нее на дорогу и обратно. Трудно было вести разговор, когда они не имели возможности смотреть друг на друга. Люси мечтала понять, какие чувства он испытывает к ней, разобраться в причинах его неловкости, преодолеть неопределенность пяти долгих лет.

— Что заставило тебя… так думать? — спросил он.

— Медиум.

Он сидел неподвижно, сжав обеими руками руль.

— Ты знаешь что-нибудь обо мне?

— Совсем немного. Знаю, что встречалась с тобой прежде. По крайней мере, так я думаю. — Люси подергала ремень безопасности. — Можно задать тебе один вопрос?

— Конечно.

— Как получается, что ты всегда Дэниел, в то время как остальные возвращаются в облике других людей? Ты живешь уже очень долго?

— Ты так думала? Что мне сотни лет от роду? — Он взглянул на нее с улыбкой. — Полагаю, ты смягчила требования, приемлемые для друга.

Она рассмеялась.

— Это были необычные несколько лет.

Он глубоко вздохнул и откинулся на сиденье.

— Мне двадцать четыре года. В каком-то смысле я живу уже очень долго, но я много раз умирал, совсем как ты.

— А каким образом тебе удается оставаться одинаковым от одной жизни к другой?

— Я не остаюсь одинаковым. Прежней остается моя душа. Потому что я помню.

Люси кивнула.

— Это единственная моя необычная черта. Но она совершенно необычная.

— И ты помнишь все? Все свои жизни? Всех людей, которых знал?

— Моя память несовершенна, однако я помню почти все. За исключением своих дней рождения. Я стараюсь забыть их.

Она уловила в его тоне легкомысленные нотки.

— Это не так.

— Так. Похоже, половина дней в году — мои дни рождения. Они как бы теряют свой смысл.

— Понимаю.

— И подрывают мою веру в астрологию.

— Это грустно.

— Грустно и весело.

— Ну, так… с днем рождения тебя.

— Спасибо.

Дэниел включил приемник, и из него зазвучала сальса. Оба они глупо улыбались. Люси барабанила пальцами по колену.

— Есть еще кто-нибудь такой же, как ты?

— Да.

— Вы все знакомы друг с другом? Это нечто вроде клуба?

Он рассмеялся.

— Нет. Не совсем. Никаких футболок или тайных рукопожатий. Но я знаком с двумя из них и встречался с несколькими другими или слышал о них.

— С кем, например?

Дэниел бросил взгляд в зеркальце заднего обзора.

— Например, с мужчиной, который скоро начнет нас преследовать.

— Знаешь, а я и прежде похищал тебя, — произнес Дэниел.

В этот момент салон автомобиля осветило солнце.

— Правда? — удивилась Люси. — А я думала, это мой первый раз.

Дэниел рассмеялся. Он чувствовал себя расслабленным, почти пьяным от коктейля восторга, облегчения и страха. Облегчения — потому, что она знала про него, верила ему, не убегала от него и не смотрела на него с опасением. И правда замечательно, что ей удалось решить эти задачки. Что за этим стоит? Что он для нее значит? Как она могла подумать, что Иоаким был им? Как проделала весь путь до Мексики с Иоакимом?

— А когда это произошло? — спросила Люси.

— Давным-давно.

— Как меня звали?

Он с удивлением посмотрел на нее.

— София.

— София? Этим именем ты называл меня в школе.

— Это было твое первое известное мне имя. В последний раз мы совершили свой побег на прекрасном арабском коне, а не в машине.

— Меня устраивает «Форд Фокус», — призналась она, и он рассмеялся.

Не имело значения, чем все закончится на сей раз. Было так упоительно скрыться от Иоакима, воссоединиться с ней ради общей цели, чувствуя, что можешь защитить ее. Это был, пожалуй, единственный добрый поступок, непреднамеренно совершенный Иоакимом ради него или, вероятно, ради кого-то другого.

Подогнув под себя ноги, Люси спросила:

— Почему ты похитил меня на сей раз?

— По той же причине и у того же человека. Я пытаюсь помочь тебе.

— Мне требовалась помощь?

— Да. Хотя твоей вины в том нет.

— Чего он от меня хочет?

Дэниел свернул на дорогу в сторону Лос-Кочеса и прибавил скорость.

— Теперь или тогда?

— Начнем с «тогда».

Он кивнул.

— Я начну с начала, если хочешь.

— Да.

— Не с самого начала, а с твоего и моего начала и начала того человека, с которым ты сюда приехала. Прежде его звали Иоаким, но я не знаю, как его зовут сейчас. Мы знаем, что это не Дэниел, так что буду называть его Иоакимом. Как ты, вероятно, заметила, я привязан к старым именам.

Люси вздохнула.

— История начинается более тысячи двухсот лет назад в той части света, которая называется теперь Турцией.

Иолута, Мексика, 2009 год

Они оставили автомобиль на парковке ярко освещенного супермаркета, расположенного в нескольких милях от прибрежного шоссе. Дэниел заплатил какому-то парню кучу песо за то, чтобы тот отвез их к океану. Как Дэниел объяснил Люси, он снял для них бунгало на отдаленном участке побережья, выходящего к пустынной бухте между двумя скалистыми мысами.

Когда они подъехали к месту, солнце висело над самой водой, словно дожидаясь их. Поблагодарив водителя, Дэниел записал номер его телефона.

— Мне может понадобиться срочно вызвать вас, — объяснил он на своем причудливом испанском.

Он много переплатил в надежде, что молодой человек выполнит любое поручение.

— Я к вашим услугам, — сказал тот.

Как и договаривались в фирме по прокату автомобилей, ключ лежал под цветочным горшком.

— Каким образом ты все это спланировал? — удивилась Люси. — Откуда ты знал, что произойдет?

— Я не знал, а лишь надеялся. Хотел, чтобы на случай, если все сложится, у нас было такое место. Я собираюсь зафрахтовать самолет, вероятно, из Колимы, но мы попадем туда не раньше завтрашнего утра.

Это был побеленный дом с черепичной крышей под кроной темно-оранжевой бугенвиллеи. Дэниел отпер дверь и распахнул ее. Люси почувствовала, как дом наполняется дыханием океана. В доме была гостиная с высоким потолком, под которым вертелись два вентилятора. Из гостиной был выход на террасу, прямо от которой начинался пляж. Кухня находилась в задней части дома и соединялась с гостиной. С каждой стороны от гостиной располагались две уютные спальни.

Расхаживая по небольшому дому, Дэниел и Люси поглядывали друг на друга. Она все раздумывала: неужели он, как и она, не может поверить в происходящее? К какой категории относится это приключение? Может, он просто разыскивал ее? Отправит ли Дэниел ее домой в целости и сохранности, вернувшись к своей жизни, и на этом все закончится? Мысли ее постоянно возвращались к истории о нем и Софии, которую он рассказал в автомобиле. Тогда Дэниел оставил ее в деревне, уехал, а потом его убили.

Терраса была окружена низкой стеной, и они не сговариваясь подошли к ней и сели рядом, чтобы полюбоваться заходом солнца. На Люси по-прежнему был нелепый рабочий халат персикового цвета. Она касалась бедром его ноги, помня, что под халатом у нее ничего нет. Ведь тогда она выбежала из номера отеля в купальном халате.

Люси уставилась на плавучую пристань ярдах в пятидесяти от берега, подумав, что было бы здорово доплыть до нее. Она с грустью представила, что будь они вместе в отпуске, то сделали бы именно это. Но этого не было. А как бы ей хотелось думать именно так. В действительности Дэниел просто пытался помочь ей. Может, жалел ее. Или поступал так в память о прежних временах. «Надеюсь, дело не только в этом», — думала Люси.

Как бы хорошо ей ни было рядом с ним, следует сдерживать порывы переполненного сердца. Пожелай он, мог бы уже давно разыскать ее. Она думала обо всех этих годах тоски по нему. Почему Дэниел не пришел за ней раньше, если хотел ее так же, как она его?

Когда солнце погрузилось в Тихий океан, он подошел к холодильнику и заглянул в него.

— Принести тебе чего-нибудь выпить? — крикнул он.

— Спасибо. Что угодно, только не бурбон.

Дэниелу необходимо было ей что-то сказать, однако он отважился на это лишь после двух имбирных элей, спелого манго, двух сандвичей и чуть позже пакета чипсов.

— Как ему удалось так близко подобраться к тебе? — спросил он наконец, словно это был следующий логический ход в долгом разговоре.

— Ты имеешь в виду Иоакима?

— Я не ожидал, что он сможет приблизиться к тебе из-за того, что он сделал с тобой, когда ты являлась его женой. Да, это происходило давно, но подобные чувства не теряют остроты со временем. Думал, ты захочешь убежать прочь. Но, наверное, ошибался. Вероятно, чувства со временем притупляются.

Люси поставила стакан на стол и произнесла:

— Я действительно хотела убежать прочь, Дэниел. И убежала бы. Я заставляла себя сидеть рядом с ним. Не знаю, как я вообще это делала. От его поцелуев меня тошнило. Тогда я чувствовала себя виноватой.

— А ты…

— Что?

— Ты часто с ним целовалась?

— Не очень. Нет.

Несмотря на смущение, он продолжил:

— Дальше поцелуев у вас не заходило?

— Какое тебе дело?

— Никакого.

— Дэниел! — Люси поднялась. Ей хотелось растрясти его. — Я не занималась с ним сексом. Я не позволила бы ему прикоснуться ко мне. Это было невыносимо. Прошлой ночью я спала в кресле. Тебя это интересует?

Он кивнул.

— Но почему ты поехала с ним, если испытывала подобные эмоции?

— Потому что он говорил мне, что он — это ты.

Дэниел покачал головой и, помолчав, произнес:

— И это показалось тебе правильным?

Ее глаза внезапно наполнились слезами.

— Как ты можешь такое спрашивать?

Набравшись смелости, он осторожно прикоснулся к ее руке.

— В последний раз, когда я видел тебя на выпускном вечере в школе, ты убежала от меня. И я понимаю почему. Знаю, в этом моя вина. Последнее, что ты сделала, это оттолкнула меня. Я старался не докучать тебе, ведь ты этого желала. Мне не хотелось доставлять тебе огорчений. А теперь я не знаю, как подступиться к тебе, чтобы все не испортить. Боюсь лишиться того небольшого шанса, который у меня есть.

Люси вздохнула.

— С того момента все изменилось. Меня напугали твои слова и свои чувства. У меня начались видения, и я решила, что схожу с ума. Я постоянно думала о них, а также о вещах, которые ты говорил. Мне хотелось разыскать тебя, но я считала, что ты умер. Кто-то видел, как ты прыгнул в реку Аппоматокс.

Дэниел с мрачным видом кивнул.

— Я прыгнул, но не погиб.

— Но тогда я этого не знала. Искала тебя повсюду. Ты не представляешь, как я мечтала найти тебя и как много думала о тебе последние пять лет.

Он был искренне удивлен.

— Я понятия об этом не имел. Жаль, что я не знал.

— Ты, вероятно, и не знал, но он откуда-то проведал, как сильно я хочу снова увидеть тебя. Он подошел ко мне в колледже, назвавшись твоим именем. Сначала я не поверила. Но он знал о таких вещах, о которых не мог бы знать, не будучи тобой. Так, по крайней мере, я считала. За последние несколько лет я узнала о мире так много неожиданного, что теперь затрудняюсь сказать, что возможно, а что нет. Казалось, ему известно все то, о чем ты говорил мне на школьном вечере. Он сказал, что ты умер, как я тоже считала, и вернулся в новом теле. Он даже объяснил, как произошел этот сложный переход из прежнего тела в новое.

Лицо Дэниела исказилось от боли.

— Это была единственная правда из всего того, что он тебе рассказывал, — процедил он.

— Неужели?

— Да.

— Он сказал, что никому не причинил этим вреда.

— Нет, он причиняет людям вред, — возразил Дэниел.

Люси закрыла глаза.

— Я этого не знала, но убедила бы себя в чем угодно, потому что хотела ему верить.

— Правда?

— Да, я мечтала быть с тобой.

Они дошли по песчаному пляжу до полосы прибоя. Их ноги омывала вода. Было темно, но светила полная яркая луна. Спокойная вода словно звала их к себе, и Дэниел предложил Люси искупаться. Он мог бы раздеться до трусов, но на ней был лишь рабочий халат и, вероятно, ничего под ним.

Думая об этом, Дэниел представил, как выглядит ее тело в платье, а потом — как выглядит ее тело под платьем. А затем вообразил, как она расстегивает «молнию» на халате и входит в воду. Дэниел сел на песок и робко взял Люси за руку.

— Что с тобой? — спросила она.

— Ты о чем?

— Эти шрамы.

— Так, ничего. — Он опустил рукав.

— И все же?

К его изумлению, Люси наклонила голову и поцеловала следы ожогов — каждый из трех, — медленно и осторожно. Он смотрел на нее не мигая. Как бы Дэниел ни жаждал почувствовать на себе ее губы, он предпочел бы, чтобы эту часть тела она оставила в покое.

— У меня были суровые приемные родители, — нехотя объяснил Дэниел. — Мать-курильщица с дурным характером.

— Это сделала с тобой мать? — воскликнула Люси.

— Она не являлась матерью. Это женщина, в доме которой я жил ребенком.

Он говорил пренебрежительным тоном, граничащим с грубостью, но ничего не мог с собой поделать.

— Кто же тогда был твоей матерью?

— Женщина, родившая меня, была героиновой наркоманкой. Я не видел ее с самого детства.

Люси снова поцеловала его руку.

— Я переживал и худшие времена, — произнес Дэниел. — Мне было на нее наплевать. Видимо, она полагала, что может причинить мне боль, но она ошибалась.

Подняв голову, она взглянула на него.

— Как ты можешь такое говорить? Ты был ребенком, а она обижала тебя. Прижигала тебе кожу, и от этого остались шрамы. Разумеется, это имеет значение. Вот почему ты их прячешь.

Вдруг рассердившись, он покачал головой.

— Я их не прячу.

— Прячешь! Мне безразлично, сколько жизней ты прожил и что именно ты помнишь, но это по-прежнему причиняет боль. Это имеет значение.

— Не в том смысле, как ты думаешь. — Он был раздражен. Не об этом он собирался говорить, и ему хотелось, чтобы она замолчала. — Я отличаюсь от тебя, София. Вот в чем дело. Я отличаюсь от всех. А ты этого не понимаешь.

— О, я прекрасно все понимаю. — Она нахмурила брови. — И, между прочим, я Люси. Я сейчас здесь, и я Люси. Ты — это ты, и не так уж сильно ты отличаешься от всех, как считаешь. Ты — мужчина, который сейчас тут. — Она накрыла ладонью его руку. — С этой кожей, этими шрамами на руке и твоей чертовой мамашей. Вот кто мы такие.

— Ошибаешься. — Дэниел сердито смотрел на нее. — Мы больше, чем это.

Она была вне себя, и он решил, что это хорошо. Пусть лучше сердится, чем сочувствует ему. Она раздражала его, и в тот момент Дэниел ненавидел ее, но себя ненавидел больше. Господи, может, она опять от него убежит. Похоже, он снова все испортил. На всю жизнь. Или на все жизни. Ничего у них не складывается.

Люси долго смотрела на него в упор. Когда надо, она умела быть жесткой. Она положила руки ему на плечи, и он опасался, что она примется трясти его, но этого не произошло. Люси прильнула к нему, и Дэниел ощутил тепло ее тела. Он был потрясен, он задыхался.

— Дэниел!

Он задержал дыхание.

— Что?

Вот сейчас она попрощается с ним и уйдет. Он не знал, куда она отправится, но был уверен, что случится именно это. Он уповал на то, что она, по крайней мере, позволит ему отвезти ее в безопасное место.

— Если это не имеет значения, то пусть так и будет.

Наклонив голову, Люси прикоснулась губами к ямке у основания его шеи. Дэниел ощутил на коже ее влажный язык. Он был так потрясен, что не мог ей ответить. Он просто оцепенел и не знал, что делать. Тело вдруг превратилось в сгусток пульсирующих нервов, а мозг отказывался работать.

Слегка подавшись назад, Люси начала расстегивать на нем рубашку. Дэниел в изумлении смотрел на нее, словно это происходило с кем-то другим. Стянув рубашку с его плеч, она бросила ее на песок. Он тяжело дышал, но не смел пошевельнуться.

— Не имеет значения, так и не надо.

Наклонившись к его груди, Люси поцеловала ее. Дэниел судорожно вздохнул.

— И это не имеет значения.

Скользнув руками по его спине, она приблизилась к нему, чтобы поцеловать его в губы. Она жадно целовала его, а Дэниел торопливо и бурно отвечал на ее поцелуи. Он ни о чем не думал. Он целовал ее со всей страстью, потому что не мог больше сдерживаться. Его руки с жадностью ласкали ее бедра, но Люси отодвинулась от него.

Отстранившись, она взглянула на него, и все его большое тело заныло. Он не мог больше физически существовать отдельно от нее. Раз уж все это началось, предстояло испытать гамму эмоций. И ему уже было не остановиться. Дэниел погружался в пучину страсти.

Люси не сводила с него глаз, которые постепенно наполнялись слезами.

— Разве это не имеет значения?

Он понял, что сейчас она расплачется. Расплачется из-за него. Дэниел закрыл глаза.

— Скажи мне, разве это не имеет значения? — воскликнула Люси.

Ему не хотелось открывать глаза. Он чувствовал, как у него из-под века выкатывается слезинка. Он не мог ей лгать. Не мог прежде и сейчас не мог.

— Не останавливайся, — еле слышно прошептал он.

— Почему нет?

Он почувствовал, что умрет, если не прикоснется к ней.

— Потому что это имеет значение.

Когда Люси снова поцеловала его, он тоже плакал. Они лежали на песке, омытые слезами и поцелуями. Дэниел больше не пытался уловить в этом какой-то смысл. Он не старался что-то упорядочить или запомнить на будущее. Это все, что у него было. И лишь это имело значение. Он целовал ее самозабвенно, ведь любить человека — все, что мы умеем.

Дэниел не знал, сколько времени они целовались на темном песке. Ничто больше их не разделяло. В какой-то момент он взял Люси на руки. Он не раздумывал, а просто послушался своего тела. Дэниел уже давно перестал бороться с собой. У него было сильное тело, и он с легкостью поднял ее и отнес в дом, в спальню. Он раздвинул противомоскитный полог и положил Люси на кровать.

Время утратило свой смысл. Обычный порядок вещей, которого он так строго придерживался, нарушился. Возможно даже, цикл его долгого существования переключился в начало и обновил его.

Дэниел с болезненной нежностью расстегнул на ней халат, увидел ее наготу в приливе нежданного восторга, несмотря на то что знал, какой она предстанет перед ним. Ему казалось, что он раньше не видел женского тела. Обнимая Люси, он чувствовал, словно никогда прежде ни к кому не прикасался. Обследовал пальцами и губами каждую ее частичку. Дэниел целовал ее мокрое от слез лицо и заглядывал ей в глаза, чтобы убедиться, что она с ним. Она отдавала ему всю себя без остатка.

— Я люблю тебя, — прошептал Дэниел, не в силах вспомнить, произносил ли он когда-нибудь эти слова.

Когда он обследовал каждую ее частичку, Люси обвила его ногами и изо всех сил притянула его к себе. Обнимая его за шею, она осыпала его влажными жадными поцелуями.

Дэниел подумал, что может навсегда затеряться в ней. Не найти дорогу назад. Вот она здесь, и она — Люси. А он мужчина со всем, что у него есть.

Наконец он достиг кульминации в своих необузданных чувствах. Этот момент своей значимостью развеял все воспоминания прошлого. Вероятно, он не сумеет сохранить его, и это всегда пугало Дэниела. Но он ощущал безумную радость от того, что освобождает свое отягощенное сознание. Он выбросил все из головы. Остальную часть мира и воспоминания о том, что с ним когда-либо происходило. Дэниел прижимал свое потное тело к гладкой душистой коже Люси. Обвившись вокруг нее, он ощущал себя таким новым и незащищенным, словно только что родился.

Иолута, Мексика, 2009 год

Люси проснулась от какого-то звука. Не от шелеста дыхания или случайного вздоха, как приятных элементов сна, а от какого-то непонятного звука. С сожалением и очень осторожно она отодвинулась от Дэниела.

В комнату проникал слабый свет утренней зари. Люси тихо выбралась из постели. На полу она нашла свой халатик и надела его, медленно, чтобы не шуметь, застегивая «молнию». Потом повернулась к окну. С трудом можно было различить листья мангового дерева. Люси замерла, прислушиваясь.

И вновь она услышала какой-то звук. Возможно, это была птица или какое-то мелкое животное. Вокруг дома царил тропический пейзаж. Люси приблизилась к окну.

— Дэниел!

Еще не успев ничего сообразить, она выкрикнула его имя. Там что-то было. Лица различить она не могла, но была почти уверена, что видит что-то за полуоткрытым окном. Оружие?

При звуках ее голоса он сел в постели. Люси со всех ног бросилась к нему, чтобы оттолкнуть в сторону. Послышался выстрел, она пронзительно закричала, и Дэниел с криком поднялся.

Люси не понимала, что происходит. Он держал ее и вопил как помешанный. Она увидела кровь и испугалась, что он ранен. Он отнес ее из спальни в гостиную. Раздался еще один выстрел.

— Ты ранен? С тобой все хорошо? В тебя попали?

Дэниел пробежал через дом и выскочил на пляж. Он мчался по песку с ней на руках, когда прогремел третий выстрел. Они погибнут. Где им спрятаться? В дом возвращаться нельзя. На открытом пляже они представляли собой удобные мишени. Впереди была только вода.

У него на груди виднелась кровь. Господи, неужели Дэниел ранен?

Он добежал с ней до линии прибоя и потащил с собой в воду. Только когда она поплыла, до нее дошло, что она едва может двигать рукой. На отдалении послышался еще один выстрел.

— Глубоко вдохни, — велел ей Дэниел.

Они вместе ушли под воду, и он тащил ее за собой, а Люси плыла изо всех сил. Болело плечо. Наверное, она его повредила. Он так энергично плыл за двоих, что она подумала — вряд ли он серьезно ранен. Они на мгновение вынырнули, чтобы глотнуть воздуха, а потом опять скрылись под водой.

Когда они вынырнули для следующего вдоха, Люси увидела прямо перед ними плавучий причал. Дэниел подтолкнул ее к нему, а сам проворно вскарабкался на него.

Люси не хватало дыхания. Она дотронулась рукой до плеча. На берегу она заметила человека с пистолетом. Дэниел называл его Иоакимом.

Она почувствовала, как Дэниел поддерживает ее одной рукой, а другой рукой расстегивает «молнию» на ее халате. Он осторожно спустил халат с плеча, и ей стало больно. Он снимал с нее одежду, и хотя оба они могли в любой момент умереть, Люси не паниковала.

— Нас здесь будет легко убить, — пытаясь отдышаться, произнесла она.

— Если он собирается убить нас, значит, убьет.

Дэниел рассматривал ее плечо, и она только сейчас сообразила, что оно в крови. Пистолет был направлен на них.

— Меня ранили? — прошептала Люси.

— Твое плечо задела пуля, не предназначенная для тебя. Ты прыгнула прямо передо мной и испугала меня до смерти. — Дэниел почему-то улыбался. — У тебя всего лишь царапина. Нам повезло.

— Кому же предназначалась пуля?

Она бросила еще один настороженный взгляд на Иоакима, стоящего на берегу с оружием в руках.

— Он намеревался запугать нас и подчинить себе, но не стрелять в тебя. Иоаким был бы, наверное, не прочь подстрелить меня. Он хочет, чтобы я оказался в его власти. Такой он человек. Намерен поступить со мной так же, как я с ним, — похитить тебя и дать мне знать, что ты живешь на свете, но не можешь принадлежать мне. Вероятно, он считает, что ты по-прежнему принадлежишь ему. Я не утверждаю, что он в качестве крайней меры не застрелит меня или нас обоих, но это не то, к чему он стремится.

— Почему?

— Тогда он снова нас потеряет. Иоаким может заполучить нас в этой жизни, но не в следующей. Он умеет вспоминать, но не способен распознавать души.

— Правда?

— Да. По крайней мере, в прошлом не умел.

— А ты?

— Умею.

— Что же произойдет дальше?

— Не знаю, как не знает и он. Когда Иоаким привез тебя сюда, думаю, он надеялся на мое появление, но не ожидал, что мне удастся убежать с тобой. Я почти уверен, что этого в его планах не было. Он понимает, что сейчас у нас нет альтернативы, как нет и у него. Он не может оставить нас и достать лодку. К тому времени, как он вернется, мы исчезнем. За нами плыть он тоже не может.

— Как же нам поступить?

— Пока мы в безвыходной ситуации. Нам всем придется ждать.

— Неужели?

— Если только у тебя не возникнет какая-нибудь идея.

— Надо поразмыслить, — сказала Люси. До нее дошло, что он тянет за низ ее платья, и она поднялась и села. — Разве сейчас подходящий для этого момент?

Дэниел рассмеялся.

— А почему бы нет? — Он рассматривал подол ее платья. — Слушай, я знаю, у тебя сейчас проблемы с одеждой, но ты не против, если я оторву лоскут от подола? Хочу перевязать тебе плечо. — Дэниел указал на свои мокрые трусы. — У меня совсем нечем делиться.

— Думаю, надо ими воспользоваться, — усмехнулась Люси.

— Ладно, — откликнулся он.

Дэниел встал и принялся раздеваться, и она в который раз восхитилась его стройным телом. Люси была слишком опьянена счастьем, чтобы трезво оценить ситуацию. И догадывалась, что Дэниел чувствует то же самое. Целый мир не мог вместить грандиозности того, что произошло между ними прошлой ночью. И уж никак этот мир не мог вместить их счастья.

— Перестань. Я пошутила. Можешь разорвать мой халат. Нам не следует оставаться здесь голыми.

— Разве?

— Не перед таким зрителем.

Дэниел ловко оторвал несколько дюймов подола прямо по краю, успев украдкой заглянуть ей под платье.

— В этом наряде ты сводишь меня с ума.

Люси рассмеялась.

— Это не тот наряд, который я выбрала бы для нашего воссоединения, но, признаю, в него легко влезать и из него легко вылезать.

Он аккуратно перевязал ей плечо, чтобы остановить кровотечение.

— Похоже, ты знаешь, что делаешь.

— Я врач.

— Не может быть.

— Да, врач. Уже на протяжении нескольких жизней.

— Ты слишком молод.

— Я окончил медицинский колледж. Пропустил один или два курса.

— Один или два? Больше.

— Ладно, больше.

— Ты работаешь в больнице?

— Да. — Дэниел закрепил повязку, поцеловал Люси в грудь, поправил платье и застегнул «молнию». — С вами все будет в порядке, мэм.

— Еще один шрам для моей коллекции.

— У тебя много пулевых ранений?

— Я имею в виду те, что накапливаются за несколько жизней и остаются после смерти. Как вот этот, верно?

Люси показала на свое предплечье. Дэниел наклонил голову.

— Как ты об этом узнала?

— От Констанции.

— Как?

— Я сама была ею. Прочитала письмо, которое она мне написала.

Дэниел покосился на Иоакима на берегу, а потом перевел взгляд на Люси.

— И как же ты это сделала?

— Поехала в Хастонбери-Холл, в Англию, и отыскала письмо в ее старой спальне.

Дэниел недоверчиво покачал головой.

— Ты надо мной смеешься.

— Помнишь, я рассказывала тебе о гипнотизере? Под гипнозом я вернулась в предыдущее состояние, то есть к Констанции. Она настаивала, чтобы я нашла ее письмо. И с тех пор она изводит меня, заставляя вспоминать разные эпизоды.

— Невероятно.

— Это правда.

— Знаешь, я ошибался.

— В чем?

— Когда ты была Констанцией, я говорил тебе, что у тебя обыкновенная память. Теперь понимаю, что недооценивал тебя.

— Дело в том, что та девушка не хотела оставить меня в покое. Она не была бы счастлива, если бы мы с тобой не были вместе.

Дэниел рассмеялся.

— А сейчас она счастлива?

Люси тоже рассмеялась, но к глазам у нее подступили слезы.

— Сейчас она очень счастлива.

Дэниел поднял глаза к небу. Ему казалось, он видит, как солнце поднимается по дуге все выше, а ему так хотелось замедлить его ход. Он слышал, как о причал плещется вода. Чувствовал, как подмышку ему щекочет шелковая прядь волос Люси. У него возникло ощущение, словно он покурил травки. Дэниел понимал, что не имеет права быть счастливым, когда на них с Люси нацелен пистолет. И еще он сознавал, что должен испытывать негодование, но был спокоен.

— Мне нужно составить план действий, — сказал он, накручивая себе на палец прядь ее волос, — но я в состоянии думать лишь о том, как ты выглядишь под этим халатом. Это невыносимо.

— Может, нам следует сделать это прямо здесь и сейчас, — произнесла Люси. — Чтобы проучить его.

— Он рассвирепеет и попытается застрелить нас обоих.

— Но потом мы вернемся вместе, правда?

Он приподнялся на локте и серьезно взглянул на нее.

— Да, даже если ты любишь меня в тысячу раз меньше, чем я тебя. Мы вернемся вместе.

— Значит, так и будет. Потому что я очень люблю тебя. А он-то как раз не хочет, чтобы мы находились вместе.

— Разумеется.

— Наверное, мы не должны давать ему этого шанса. — Люси прижалась спиной к его груди. — Не такой он хороший стрелок.

— Я тоже так думаю.

Она покачала головой.

— Ты не уйдешь без меня. Я всегда буду с тобой.

Он нахмурился.

— Серьезно, Дэниел.

Он взял ее руки в свои и положил подбородок на ее плечо.

— Какие еще у нас есть варианты, помимо того чтобы быть застреленными?

— Можем рискнуть и поплыть к берегу.

— И что нас там ожидает?

Дэниел сжал губы.

— Возможно, сдаться на милость Иоакима.

— А что произойдет потом? Он захватит меня в заложники? Потом тем или иным образом причинит мне зло, а тебе придется на это смотреть? Заставит тебя унижаться и в конечном счете убьет тебя? К такой развязке он стремится?

— Наверное.

— Иоаким не боится совершить убийство. Если его когда-нибудь поймают, он может просто перескочить в другое тело.

Дэниел кивнул.

— Плохой вариант развития событий.

— Мы можем поплыть куда-нибудь еще? Например, вокруг мыса и добраться до берега?

— Он доберется туда быстрее.

— Ты думаешь, здесь есть люди?

— Не исключено, но место это довольно пустынное.

— Если каким-то чудесным образом мы все-таки выберемся отсюда, что тогда? Можем ли мы уехать туда, где он нас не найдет?

— Вероятно, ненадолго.

— Тебе когда-нибудь приходила в голову мысль, что мы не предназначены друг для друга?

На его губах появилась улыбка.

— Нет. Нам предназначено быть вместе. Только надо, чтобы мы очень этого хотели.

Люси тоже улыбнулась.

— У меня все идеи иссякли. Может, ты что-нибудь придумал? Есть идеи?

Запрокинув голову, он посмотрел в небо.

— У меня есть идея побыть с тобой еще немного.

— Ты боишься умереть? — спросила Люси.

Дэниел лежал на спине, а она свернулась калачиком сбоку, положив голову ему на грудь. Он испытывал необычайное умиротворение.

— Нет. Я много раз умирал. А вот любовью занимался с тобой всего лишь один раз, и об этом чуде сейчас только и думаю. Так или иначе, этого Иоаким не сможет от нас отнять.

— Мы умрем?

Он размеренно дышал. Никогда прежде не ощущал он солнечное тепло во всей его полноте, как сейчас.

— Люси, мне не хочется об этом думать. Я хочу думать лишь о тебе. Но если ты ожидаешь от меня ответа, я скажу, что, вероятно, впереди у нас либо страдания, либо смерть. Я бы предпочел умереть, но счастливым.

— Правда?

— Да.

Она легла на спину рядом с ним.

— Раньше ты называл меня Люси?

Он повернул голову, чтобы взглянуть на нее, и заслонил глаза от яркого света.

— Забавно, я везде вижу только тебя.

Она покачала головой.

— Мы на плаву посреди воды. Кроме меня, здесь ничего и никого нет.

Засмеявшись, Дэниел притянул ее к себе и обнял. Потом поцеловал в шею и губы.

— Люси, — сказал он. — Люси. Какое замечательное имя. — Он поцеловал ее в подбородок. — Люси. Это ты.

К тому времени как солнце встало у них над головами, у Люси покраснела кожа и она захотела пить. Она догадывалась, что с ним происходит то же самое.

— Думаю, с этим ожиданием не так все гладко, — наконец произнесла она.

— О чем ты?

— Скоро я превращусь в головешку и мы оба очень захотим пить. Я буду стараться сохранять самообладание, ты начнешь беспокоиться обо мне, а потом ты можешь совершить что-то, о чем пожалеешь.

— Ты права. — Дэниел поцеловал ее в щеку. — Давай насладимся тем, что у нас осталось.

— Я не хочу, чтобы он нас убил.

— Я тоже.

— И мы не можем ждать вечно.

Дэниел кивнул. Он не хотел говорить, что, по его мнению, Иоаким не допустит, чтобы эта ситуация продлилась после заката. Иоаким никогда не отличался терпением.

Люси некоторое время молчала. Дэниел охватил ладонями ее ступни.

— Можно тебя спросить кое о чем? — прошептала она.

— О чем угодно.

— Когда тонешь, что это за смерть?

Он с удивлением взглянул на нее.

— Что ты имеешь в виду?

— Как это происходит? Это больно? Долго длится? Это хуже, чем, например, быть застреленным?

— Ну… Со мной это случалось дважды. И дважды я был застрелен. Это произошло в более позднее время. Я бы сказал, что утонуть в целом лучше.

Она потерла ладони друг о друга и облизнула сухие потрескавшиеся губы.

— В таком случае это худшее, что может случиться, верно? Допускаю, что это довольно противно, но все же лучше, чем доставить ему удовольствие отнять у нас жизни. Давай спрыгнем с этой штуковины и поплывем. — Люси указала в сторону моря. — Мы либо доплывем до Китая, либо нет.

— Погода меняется, — произнес Дэниел, вглядываясь в даль.

— Что?

— В открытом океане сейчас шторм, и, похоже, он движется в нашу сторону. Не знаю, хорошо это для нас или плохо.

— Что может быть в этом хорошего?

— Меньше обгорим. Меньше будем мучиться от жажды, если удастся ухватить влаги.

Внезапно прогремел выстрел.

— Наверное, ему надоело ждать, — усмехнулся Дэниел.

Люси теснее прижалась к нему.

— Мне кажется, нам пора отправляться, — сказала она.

Дэниелу хотелось прикасаться к ней, говорить с ней, вдыхать ее запах и смотреть, как она смеется. Он не хотел умирать. Не желал, чтобы все это закончилось. Но надо было стряхнуть с себя оцепенение. Он не волновался о том, что произойдет с ним, он беспокоился о Люси.

— Ты считаешь, что так будет лучше? — спросил он.

— Да.

Люси пододвинулась к краю понтона, и Дэниел последовал за ней. Он заметил, что она держится рядом с ним, постоянно касаясь его тела.

— Это твой сознательный выбор? Ты безоговорочно веришь в то, что я тебе рассказывал, и хочешь плыть в Китай?

Она посмотрела ему в лицо, словно проверяя его.

— Да.

— Люси, подумай хорошенько. Пусть Иоаким застрелит меня, а ты возвращайся к нему с миром. Это на время удовлетворит его жажду крови. Надеюсь, он не сделает тебе ничего плохого. Ты сможешь поехать в Штаты и вернуться к нормальной жизни. Это будет самым разумным.

— Как ты можешь такое говорить? — Люси дернула его за ногу. — Я не согласна. Неужели ты действительно думаешь, что он оставит меня в покое, позволит вернуться к нормальной жизни?

Лгать Дэниел не мог.

— Ты права. Но остается шанс.

Она прикусила нижнюю губу.

— Этот шанс мне нравится примерно так же, как все наши прочие шансы. Так или иначе, я никуда не пойду без тебя. Мы вместе поплывем в Китай. И если случится самое худшее, я умру с тобой вместе, но жить без тебя не стану.

— Ты сказала нечто подобное, когда была Констанцией, и я отговорил тебя от этого.

Она грозно взглянула на него.

— Обмани меня хоть раз, Дэниел! — И протянула ему руку. — Готов?

— Не хочу, чтобы это закончилось, — вздохнул он.

— Это только начало, — откликнулась Люси с уверенностью, которой он позавидовал.

Дэниел наклонился и поцеловал ее.

— В Китай, — промолвил он.

Она кивнула. У нее дрожал подбородок, и Дэниел понимал, что она боится открыть рот, чтобы не расплакаться.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

Улыбаясь сквозь слезы, Люси посмотрела на него, потом со всей силы сжала его руку, и они вместе прыгнули.

Когда они погрузились в воду, прогремел еще один выстрел. Дэниелу не хотелось отпускать ее руку, но он понимал, что так ей будет трудно плыть. Он подумал о ее плече. Они плыли целеустремленно, но он знал, что надолго их не хватит.

Солнце по-прежнему освещало воду, и вдруг Дэниел увидел зигзаг молнии. Он посмотрел на Люси, на ее тяжелое от воды платье, постарался не думать пока о плохом, однако исход ситуации был очевиден.

Волны росли и покрывались густой пеной, и это мешало Иоакиму целиться с берега. Еще несколько сот ярдов вперед, и они оказались бы вне поля его зрения и вне пределов досягаемости.

Иоаким может погнаться за ними на катере, но ему помешает погода. Ни один разумный судовладелец не согласится вывести катер в море во время шторма. Вероятно, у Иоакима уже есть лодка. Может, он ее украдет. Но если он даже на время оставит берег, то потеряет контроль над ними. Должно быть, он считает, что они вернутся на то же место. Он знает, что у них нет выбора. Единственное, чего он не может контролировать, это их способность умереть. Он не сумеет догнать их там, куда они отправляются.

Они проплыли еще четверть мили, когда Дэниел заметил, что Люси не хватает дыхания. Еще он боялся, что ей больно. Он замедлил темп, и они немного поболтались на месте. Бороться с волнами становилось все труднее.

— Не волнуйся, — сказал Дэниел. — Китай никуда не денется.

— Он ведь не может теперь выстрелить в нас, верно?

— Нет. Я его даже не вижу.

— Тогда мы здесь одни.

Люси дрожала.

— Мы одни. — Дэниел обнял ее за плечи. — Как твое плечо?

— Нормально.

Он кивнул. Вода остывала, отчего все процессы, включая смерть, должны были замедлиться.

— Что случится, если мы не доберемся туда? — задыхаясь, спросила Люси. — Как человек умирает?

— Не поддавайся ей, — ответил Дэниел. — Просто плыви, пока она тебя не заберет.

— Долго это длится?

Он не хотел вдаваться в детали физиологии утопления. Это только напугало бы ее.

— Несколько минут. Ты сильная, и твое тело будет сопротивляться, но я тебе кое-что обещаю.

— Что?

— В самый тяжелый момент, самый мучительный и мрачный, когда терпеть уже невозможно и тобой овладевает страх, на тебя снизойдут умиротворенность и покой, каких ты никогда прежде не испытывала.

Она воспрянула духом.

— Это происходит со всеми?

— Это произойдет с тобой.

На следующем отрезке пути ими овладело странное спокойствие. Они плыли под водой, приподымаясь, чтобы вдохнуть воздух. Дэниел плыл рядом с Люси и смотрел на нее. Он был почти загипнотизирован красотой замедленных движений ее тела под водой. Боролся с собой, не зная, пытаться поддержать ее и дать отдохнуть или нет. Ему не хотелось все это затягивать. При всем ужасе этой ситуации, в том, как вокруг них бурлили волны, через которые продолжали просачиваться солнечные лучи, было нечто восхитительное. Дэниел вспомнил о своей первой жизни в Антиохии, когда он пятилетним ребенком спасался под водами реки от землетрясения. Он думал, что тогда встретил вечность, и задавался вопросом, не увидит ли снова вечность вместе с ней.

Люси была удивительно сильной, ее тело обладало большим запасом энергии. Он знал, что она больше не ощущает боль.

А потом, постепенно, Люси начала сдавать. Движения ее замедлились. Гребки стали менее точными. С ним это тоже происходило, но в отношении себя его это не тревожило. А наблюдать за Люси Дэниелу было больно. Ведь это он втянул ее во все.

Неожиданно наступил момент, который должен был наступить, когда она перестала бороться. Под водой, в крапчатом солнечном свете, Люси повернула к нему лицо. Страха на нем не было. Лицо ее, более чем что-либо другое, выражало веру. Она верила в него и в то, что он ей обещал. Она ему доверяла.

Вот что такое, оказывается, быть любимым. Вместо того чтобы отгородиться от этого, как он привык делать, он позволил этому чувству овладеть своей душой. Дэниел пытался приоткрыть каждую часть себя, чтобы впитать как можно больше.

Потом, к его ужасу, руки Люси поднялись над головой, и она начала тонуть. Он смотрел на это, как на замедленное движение на экране. Сквозь толщу воды струились столбы солнечного света, кружась вокруг нее. Волосы были как золотистое облако, а руки раскинуты.

Она тонула. Он увидел ее затылок, разомкнутые пальцы, опустившиеся ниже уровня его груди. Ее затягивал алчный мрак морского дна. Люси покидала солнечный свет, покидала его, и он оцепенел, глядя на нее.

«Ты должен отпустить ее».

«Почему?» — взывал голос у него в голове, пробуждая его существо.

«Потому что таким образом мы себя спасем. Мы это выбрали. Осуществления именно этого мы дожидались много столетий».

Чем были все эти столетия? Дни, годы и месяцы воспоминаний. Они были мыслями в его голове и ничем больше. Мог ли он быть уверен в любой из них? Возникало ли у него какое-нибудь реально осязаемое доказательство того, что он когда-либо возрождался после смерти или возродится в будущем? Люси верит ему. Но верит ли себе он сам? Неужели он так уверен в себе, что готов пожертвовать ею?

Наверное, он сумасшедший. Все дело в этом. Он лечился в психиатрической клинике вместе с другими пациентами, разделявшими его взгляды. Почему он считает, что чем-то лучше их? Только потому, что ему удавалось держать при себе свои бредовые идеи?

Как он может быть уверен, что перед этой жизнью существовали иные? Откуда знает, что после будут другие жизни? Он этого не знает. Что, если он придумал эту память, как средство борьбы с жизнью, полной лишений и жестокого обращения? Обездоленные люди совершают странные поступки. Откуда ему знать, что он не помешанный? Вероятно, что он живет в своем вымышленном бредовом мире, в который втянул и ее.

Все это просто истории, он знает их так много. А если это вымышленные истории? Может ли он так рисковать? Может ли на основании этого позволить ей уйти?

Мысли — ничто. Воспоминания — ничто. К ним нельзя прикоснуться. Все их можно уместить на острие булавки. Весь твой мир можно взять под сомнение за несколько секунд.

Дэниел смотрел, как облако ее волос опускается до уровня его коленей. «Не затягивай этого. Не дай ей долго мучиться перед смертью». Ее гортань скоро наглухо закроется, а сердце, легкие и мозг начнут свою непроизвольную борьбу. Если он попытается вмешаться, никому от этого не станет легче.

Это девушка, которую он любит. Сильная красивая девушка.

Всего несколько часов назад он занимался с ней любовью в самый восхитительный момент своей жизни, он перецеловал каждую клеточку ее тела, а сейчас она умирает у него на глазах.

Нет. В голове у него звучало одно слово, быстро заполнившее все его существо. Оно оживило каждый его мускул и каждый нерв. Нет. Она его не покинет. Нет. Он не отпустит ее.

Нет. С этим словом пришло воспоминание. Однажды Дэниел уже видел, как она умирала. Он видел, как она умирает, ведь это он ее убил. Он сжег ее дом и смотрел, как она умирает, и с тех пор с болью думает и грезит об этом каждый день. Нет. На сей раз он не станет смотреть, как она умирает.

«У нас нет выбора. У нас нет других вариантов».

Нет! Если у тебя нет выбора, тебе все-таки придется сделать выбор. Если нет никаких вариантов, придумай их. Нельзя просто так позволить миру одолеть тебя. Он слишком долго делал это.

Вечности он не увидел. Была эта девушка, и этот момент, и один слабый шанс. Его тело вырвалось из странного оцепенения. Оно знало, что делать дальше. Продолжать сдерживать себя и не приближаться к Люси было сродни какому-то шаманству, от которого страдало также и тело. Дэниел нырнул и протянул к ней руки. Потом ухватил ее поперек туловища и потащил к поверхности. Его сильное крепкое тело очень любило ее, потому что принадлежало ему.

Он держал Люси и оставался на плаву в стоячем положении. Ее голова опустилась ему на плечо. Ее конечности не двигались. Страшно волнуясь, Дэниел проверял, есть ли признаки жизни в области шеи и груди.

Она не умерла. Вода в легкие еще не набралась, но они заблокировались, и ему пришлось пережить очень тревожный момент, пока ее гортань не открылась и она не задышала.

— Ты не умрешь, — сказал Дэниел ей. Он чувствовал, как от эмоций прерывается его голос. — Я говорил, что отпущу тебя, но нет, не могу.

Обхватив Люси рукой так, как его учили в школе спасателей в Фэрфаксе, Дэниел потащил ее вперед. Он плыл навстречу шторму, потому что плыть больше было некуда. Солнце скрылось, и пошел дождь. Дэниел молил Бога, чтобы молнии продолжали удаляться в сторону берега.

Он плыл изо всех сил. Он не знал, куда плывет и что найдет, кроме воды и дождя. Почувствовав, что течение сносит его на север, поначалу он с ним боролся, но потом поплыл по течению. Откуда ему было знать, куда двигаться?

В минуты непомерного напряжения Дэниел привык представлять, как выглядел бы мир с высоты. Но сейчас он видел внизу их крошечные белые лица, болтающиеся в огромном штормовом море.

У него заболели руки и ноги, но он не собирался сбавлять темп. Он не собирался сдаваться. «Ты ее не получишь, — хотел он сказать безразличному океану и Иоакиму. — Я спасу ее».

Дэниел не знал иного способа спасти Люси, кроме как плыть и плыть. Надо было бороться. Это все, что у него было. Не воспоминания, не опыт, не умение. У него было стремление. Стремление бороться до тех пор, пока не иссякнут все силы.

Солнце, подернутое пеленой дождя и ветра, почти незаметно ушло за горизонт. Дэниел уже давно перестал ощущать свое тело. Ноги онемели. Он понимал, что его рука на месте только потому, что она по-прежнему сжимает Люси и тащит ее вперед. Еще он сознавал, что его тело старается сберечь кислород для мозга и жизненно важных органов, но даже и они были истощены. Мозг перешел в фазу постепенного затуманивания. Он уже должен был утонуть. Своим затуманенным сознанием Дэниел почти завидовал себе самому в те времена, когда был в состоянии просто спокойно утонуть.

Посмотрев на Люси, Дэниел заметил, что глаза у нее широко открыты. Конечности не двигались. Она позволяла тащить себя вперед.

— Эй, — прошептал Дэниел.

Люси несколько раз моргнула.

— Что мы делаем? — еле слышно спросила она.

— Мы не умираем, — откликнулся он.

Она откинула голову назад.

— Идет дождь, — сказала Люси.

— Да.

— Ты уверен, что мы не умерли?

Ему удалось пошевелить губами:

— Надеюсь, нет.

Гремел гром, но молнии уже сверкали вдалеке. Ветер гнал волны, которые старались захлестнуть пловцов, и с каждой новой волной Дэниел оглядывался назад и смотрел, дышит ли Люси.

«Что мы наделали?» — думал он.

Его разбухшее сердце готово было разорваться. Все оно было заполнено любовью и страстью, а теперь еще добавились переохлаждение и инфаркт миокарда. Обычно, прежде чем сердце разорвется, человек теряет сознание, и Дэниел изо всех сил держался. Его мысли теряли четкость и логичность, но он пытался быть начеку. «Не умирай пока», — умолял он свое сердце.

У нее была запрокинута голова. Время от времени сквозь облака просвечивала луна, и Люси смотрела на нее. Она доверилась Дэниелу в смерти и, очевидно, доверилась снова в этом безнадежном и бесконечном преодолении штормового океана.

Ему показалось, что помимо рева ветра он что-то слышит, но его заторможенный рассудок был не в состоянии это проанализировать. Он слышал, как Люси что-то говорит, но не различал слов.

Дэниел с трудом пошевелил онемевшей рукой, чтобы притянуть Люси к себе.

— Это самое темное время? — спросила она.

У него стучали зубы, тело его сотрясалось от дрожи.

— Почему ты спрашиваешь?

— Посмотри.

Он проследил за ее взглядом, направленным на небо. Сквозь пелену дождя Дэниел различил белую вспышку и вновь услышал тот звук. В голове мелькали какие-то мысли, но он был не в состоянии сосредоточиться.

— Ты видишь ее?

— Это чайка.

Птица сделала над ними пару кругов, вероятно раздумывая, сможет ли сожрать их. Дэниел заметил направление, в котором она полетела, и поплыл в ту сторону. Ему никак не удавалось успокоиться, но тело, казалось, знало, что чайки не улетают далеко от земли, в особенности в такую погоду. Они не улетают так далеко в море, если им негде приземлиться.

Дэниел удвоил свои усилия. Он понимал, что должен следовать за чайкой. Нельзя было упускать ее из виду. Птица парила и петляла в воздухе, иногда повисая на месте, и болезненная зависть к ней немного приободрила Дэниела. «Мы не созданы для воды и неба, — подумал он. — Как же нам следовать за тобой?»

— Она должна где-то приземлиться, — прохрипел он.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Люси уставилась на него, и над волнами раздался ее встревоженный крик.

— Как тебе удается это делать? Почему ты все еще движешься, Дэниел?

Он вообще не был уверен, что все еще движется. Радовался, что ноги у него продолжают работать, хотя он их не чувствовал. «Мы должны жить», — хотел он ей сказать, но у него не хватало дыхания.

У Дэниела ослабло зрение. Он с напряжением всматривался в темноту, но едва различал очертания волн. Хорошо, что у Люси глаза были открыты.

— Дэниел, я что-то вижу, — вдруг произнесла она.

Он оглянулся на нее, стараясь сфокусировать зрение.

— Это там, впереди. Темные очертания, выступающие из воды. Похоже на большой камень. Ты видишь его?

— Нет.

— Можешь плыть дальше? Он совсем близко!

Скала приняла угрожающие размеры, и Дэниел едва не наткнулся на нее, прежде чем смог различить в темноте. В полном изнеможении, едва дыша, он подтолкнул Люси на скалу, глядя, как она цепляется ногами за шероховатую поверхность. Дэниел взялся руками за камень, чтобы подняться самому, и на секунду закрыл глаза. «Я только чуть-чуть передохну, — подумал он. — Только переведу дух».

Он не успел понять, что случилось, как услышал ее пронзительный крик.

— Дэниел! Дэниел, поднимайся сюда!

Течением его отнесло на несколько футов от скалы.

«Я только отдохну минутку, а потом заберусь туда».

— Дэниел! Дэниел! Открой глаза. Посмотри на меня. Вернись. У нас все будет хорошо! Ты слышишь меня?

«Я так устал», — подумал он.

— Если ты не заберешься сюда, я прыгну в воду! Мы утонем прямо сейчас, если ты этого хочешь.

Дэниел открыл глаза и заморгал. Он увидел, как Люси спускается вниз с утеса. Зачем она это делает? Дэниел пытался пододвинуться к ней. «Не делай этого». Дотянувшись до нее, он схватил ее за лодыжку.

— Ты утонешь.

Язык ему не повиновался, и рассудок был так затуманен, что он почти не соображал, что говорит.

— Забирайся сюда, Дэниел, или я сейчас утону вместе с тобой. — Люси схватила его за запястье. Он почувствовал ее руку, когда она помогала ему уцепиться пальцами за выступы скалы. — Готов? Слушай меня! Считаю до трех. Готов? Раз. Два.

У него снова закрывались глаза.

— Дэниел!

Люси с такой силой сжала его руку, что Дэниел открыл глаза. Теперь он ясно видел ее.

— Раз, два, три!

Набрав полные легкие воздуха, Дэниел с оглушительным воплем вскарабкался на скалу. Подобно гусенице-землемеру, он сложился пополам и подтолкнул себя выше. Проделав этот маневр еще раз, Дэниел вылез из воды. В этот момент тело отказало ему. Он обмяк и, может, даже умер, но о большем он и не мечтал.

Петакалько, Мексика, 2009 год

Люси растирала Дэниелу спину, дожидаясь наступления утра. Время от времени тормошила его и ощупывала грудь, чтобы убедиться, что он жив. Он издавал довольное мычание.

Когда наступил рассвет, она рассмотрела их скалу. На ней было три вершины и несколько вымоин, в которых скопилась дождевая вода. Ее мучила жажда, но Дэниел лежал, обмякнув, поперек ее ног, и она пока не хотела его будить. На некоторых участках скала была красной, на других — черной. Там росло несколько причудливо переплетенных цепких плетей лозы, и всю скалу покрывал слой птичьего помета. На противоположном ее конце сидели недовольно переговаривающиеся чайки. Небо было ясным, и быстро светлело, но земли нигде не было видно. Дэниел проплыл с ней огромное расстояние.

Страшно было вспоминать о проведенной ночи. Люси решила, что станет вспоминать по частям. Не все сразу. Она вспомнила, как все глубже опускалась под воду. Она тогда хотела умереть, а он нет.

Люси не понимала, как ему удалось это сделать. После того как она перестала двигаться, Дэниел плыл в течение многих и многих часов. И не один, а тащил ее на себе.

У них все должно получиться. Как? Люси надеялась только на него. Пресной воды им хватит на пару дней. Небо было ясным, а вода спокойной. Мимо них кто-нибудь обязательно проплывет. В конце концов их подберут.

А что потом?

Дэниел заворочался и перевернулся на бок. Люси наклонилась и поцеловала его в губы. Поверхность скалы не располагала к отдыху. У Люси все ноги были расцарапаны. Чтобы спать на этих камнях, нужно быть полумертвым, каким Дэниел, собственно, и был.

Она подумала, что ему снятся кошмары, потому что на его лице появлялось страдальческое выражение, он вздрагивал и опять затихал. Лицо его искажала тревога, а потом оно расслаблялось. Легкими касаниями пальцев она растирала ему живот и грудь. Как ей хотелось бы прогнать его ночные кошмары!

Утреннее солнце стояло уже высоко в небе, нацелившись лучами Дэниелу в лицо. Он несколько раз открывал и закрывал глаза, прежде чем сфокусировать взгляд на Люси.

— Это ты, — промолвил Дэниел.

— Я.

Она поцеловала его в лоб и в виски.

— Я счастлив. Где мы?

— Мы поплыли за чайкой к скале. Ты помнишь?

Он на минуту задумался, зажмурился и открыл глаза.

— Нет.

Люси с улыбкой покачала головой.

— Теряешь магию.

Он вздохнул, и она ласково погладила его по волосам.

— Могу поспорить, у тебя все болит, — произнесла Люси.

Дэниел кивнул. Она осторожно положила его голову к себе на колени и прижала к себе.

— Дэниел, как ты дотащил меня сюда? Думаю, раньше твоей магической силой являлась память, но, кажется, ты потерял ее и обрел новую, то есть особые способности к плаванию.

— Мне больно смеяться, — прошептал он.

— Тогда поговорим о грустном.

Дэниел кивнул. Протянув руку, он дотронулся до «молнии» ее халатика.

— Я помню его.

— Ты имеешь в виду халат?

— Да, мне он нравится. Мне нравится снимать его.

— Но это ведь не грустно.

— Это лучшее, что когда-либо со мной происходило.

Люси наклонилась и поцеловала его в губы. Подняв голову, она увидела его серьезное лицо и широко раскрытые глаза.

— Мне надо тебе кое-что сказать, — произнес Дэниел.

— Я тебя слушаю.

— Ты знаешь, что я сделал при нашей первой встрече?

— Нет.

— Я был солдатом и спалил твой дом.

— Когда?

— В 541 году нашей эры.

— Я не помню.

— Ты тогда умерла. Мне очень жаль. — Он притянул ее к себе и зарылся лицом в ее шею. Это произошло почти полторы тысячи лет назад, но она ощутила его стыд. Дыхание Дэниела выровнялось, и он отпустил ее. — Вот что я хотел тебе сказать. Я постоянно об этом думаю, но все никак не мог тебе признаться.

Люси ласково потерла ему грудь.

— Я рада, что ты признался.

— Правда?

— Да, потому что теперь могу сказать, что все нормально.

— Разве это нормально?

Она посмотрела на свои руки.

— Что Дэниел отбирает, то дает.

— В каком смысле?

— Ты дал больше, чем отобрал, любовь моя. Все по-честному. Теперь тебе разрешается об этом забыть.

Они сидели рядом часа два, когда он вдруг услышал гул двигателя над спокойным морем.

— Это катер! — воскликнул Дэниел.

Рыбацкое судно направлялось в их сторону. Люси и Дэниел встали и принялись размахивать руками. Оказалось, Люси умеет изображать гудок такси. Это резало слух, но Дэниел не мог не восхититься.

— Научишь меня?

Капитан катера заметил их и подрулил к скале. У него на борту было два члена экипажа и полная сеть пахучей добычи. Он сразу же пригласил их на борт. Дэниел позабыл о том, как странно выглядят они с Люси, и догадался об этом лишь по выражению лиц незнакомцев.

— С нами случилась неприятность, — проговорил он на высокопарной разновидности испанского.

— Вижу, — откликнулся капитан. — У вас все нормально?

— Да. Вам не трудно будет высадить нас чуть севернее на побережье?

— Конечно. Мы высадим вас в Петакалько. Оттуда вы сможете добраться до Гуакамайас или Ласаро-Карденас.

— Большое спасибо. Жаль, у меня нет денег, чтобы с вами расплатиться.

Капитан, еле сдерживая смех, взглянул на Дэниела в шортах.

— Вижу, вы путешествуете налегке.

Они сели на корму лодки. Капитан одолжил Дэниелу свой телефон, и к концу часового путешествия в Петакалько тот договорился, чтобы машина отвезла их в Гуакамайас, и в тот же вечер они чартерным рейсом вылетели из Колима в Нью-Йорк.

Люси, не зная испанского, недоверчиво смотрела на него.

— У тебя нет ни денег, ни кредитной карты, ни удостоверения личности. Как тебе удалось это сделать?

— Все, что требуется, это номера карточек и хорошая сотовая связь.

— А откуда ты взял номера карт?

Дэниел указал на свою голову.

— Я их помню.

Международный аэропорт, Нью-Йорк, 2009 год

Дэниел два часа просидел на скамье в терминале «Юнайтед». Пока Люси спала, положив голову ему на колени, он по новому сотовому телефону сделал все приготовления к поездке. Закончив, подождал, пока она проснется, и повел ее в бар в другой терминал этажом выше. Там они сидели у окна и смотрели, как взлетают самолеты. В честь старых времен Дэниел заказал по бурбону.

Теперь Люси была в джинсах, яркой блузке, свитере, пуховом жилете, носках и сапогах. С собой у нее был чемодан, набитый одеждой, которую они купили в последние несколько часов. Аэропорт напоминал небольшой торговый центр, правда, не слишком хороший. Дэниел взял с Люси обещание, что она навсегда сохранит рабочий халат и наденет его для него, когда они увидятся вновь.

Он вручил ей свернутый листок бумаги.

— Я все здесь записал.

Она кивнула. Дэниел говорил ей об этом уже не в первый раз.

— Я записал все необходимые номера на твой телефон.

— Хорошо.

— Ты решила, что скажешь родителям и Марни?

— Все еще думаю, — ответила Люси.

— В этом конверте билет, маршрут, паспорт, дорожные чеки и твои деньги.

— Твои деньги, — поправила она.

— Ну, я дал их тебе, значит, они твои.

Наличных денег у нее было совсем немного. Накануне в Мексике Дэниел потратил огромную сумму на два нелегальных паспорта.

— Ты богатый? — спросила она.

— Да.

— Очень?

— У меня было достаточно времени, чтобы скопить денег на черный день.

— В школе я этого не замечала.

— Почему?

— Потому что, будь ты богатым, ты купил бы себе новую пару ботинок.

Дэниел рассмеялся. Он представил желто-коричневые замшевые ботинки в мексиканском бунгало, когда сбросил их с себя в порыве страсти.

— Понимаешь, мне было жаль с ними расставаться. Это еще одна тема, которую я собираюсь обсудить с моим чертовым бывшим братом.

Люси взяла его руку и прижала к своей щеке.

— Дэниел, я не хочу с тобой расставаться.

— Я тоже. Я сделал бы что угодно, чтобы этого избежать, но это единственно возможный путь.

— Мне кажется, лучше было бы нам вместе утонуть.

Он взял ее руки, поцеловал нежные запястья и каждый палец.

— Ты едешь в очень красивое место. Обещаю, там ты будешь в безопасности.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что это единственное место на земле, где Иоаким никогда не отважится появиться.

— Так почему бы тебе не поехать туда вместе со мной?

— Когда я закончу с тем делом, я приеду за тобой. А потом мы можем жить, где пожелаешь. Ты можешь окончить магистратуру в Шарлоттесвилле, после чего мы вольны переехать в округ Колумбия или поселиться в Калифорнии, Чикаго, Пекине, Бангладеш. Или же вернуться в Хоупвуд и жить вместе с твоими родителями.

Люси невольно рассмеялась.

— Мы сможем поехать куда угодно.

— А что потом?

— Мы вольны делать все, что нам нравится. Можем пожениться. Или не жениться и жить в грехе. Найти себе работу. Или не искать работу. Бездельничать. Жить в небоскребе. Или жить посреди воды в доме на сваях. Мы можем каждый день заниматься любовью.

— Дважды в день.

— Трижды в день.

Она подняла брови.

— Три раза в день?

— Нам нужно много всякого придумать.

Люси кивнула.

— Мы можем вместе состариться.

— Я бы этого хотел.

— Может, у нас будет ребенок или двое детей.

Она так упивалась своей фантазией, что Дэниел не стал разочаровывать ее. Он знал, что его лицо сейчас непроницаемо.

— Не уверен, что карты мне это предсказывают, — произнес он.

Люси хотела о чем-то спросить, но объявили посадку на ее рейс. Дэниел подхватил ее сумку, и они двинулись через терминал к дальнему выходу. Пассажиры первого класса заканчивали посадку.

— Тебе сюда, — сказал он.

— Но это первый класс.

— У тебя билет первого класса.

— Правда?

— Большой мексиканский отпуск с плаванием, в который я тебя повез, оказался не очень комфортным.

— Я предпочла бы обойтись без комфорта, если бы мы смогли быть вместе.

— Скоро мы будем вместе. А пока я начну планировать наш первый настоящий отпуск. Мечтаю отвезти тебя в Будапешт и Афины и еще хочу, чтобы ты снова увидела Турцию. Вряд ли ты помнишь ее так же хорошо, как я.

Люси покачала головой.

— Мы остановимся во дворце в Стамбуле, а потом вернемся в Пергам. Я устрою тебе необыкновенное турне.

У нее на глазах появились слезы, и Дэниел обнял ее.

— Когда его не станет, Люси, мы сможем делать все, что пожелаем. А пока он жив, мы обречены на существование узников. Не хочу больше ждать, пока что-то произойдет. Я уже потратил на это ожидание слишком много времени. Я терплю неудачи или падаю духом и потом умираю, потому что знаю, что всегда наступит новая жизнь и все изменится. Но ничего не может быть лучше этой жизни, потому что у меня есть ты.

Она крепко прижалась к нему. Он почувствовал, как она хлюпает носом у него под мышкой.

— Куда ты поедешь?

— Мне надо разыскать Иоакима. Я намерен уничтожить его, прежде чем он расправится с нами.

— Каким образом ты уничтожишь такого человека, как он? Разве это возможно?

— Да. Мне нужно все обдумать, и у меня есть друг, который наверняка мне поможет.

Люси подняла голову.

— Мне страшно, когда ты так говоришь. Он очень злой, а ты нет. Меня пугает, что ты можешь не вернуться.

— Я обязательно вернусь.

— В этой жизни?

— Да.

— Но почему ты так уверен?

— Потому что у меня есть то, ради чего следует жить, а у него лишь жажда мщения.

— Да, но он, вероятно, припас десять пистолетов, пять бомб и целый арсенал ножей.

— У меня все это тоже будет. Я умнее его, Люси. Лишь бы хватило времени все обдумать, и я не упущу свой шанс. Я значительнее его и не собираюсь выступать в роли жертвы. Я не стану от него убегать.

— А если ты не вернешься? Я чувствую то же самое, что Констанция, София и все другие, кого оставляли с разбитым сердцем.

— Это у меня было разбитое сердце, Люси. Я жил с ним дольше, чем любой человек.

Она задумчиво посмотрела на него.

— Можно спросить тебя кое о чем?

— Конечно.

— Мы когда-нибудь раньше… ну, ты понимаешь… занимались этим?

Дэниелу нравилось, когда она краснела.

— Трахались? — поддразнивая, уточнил он.

Люси улыбнулась.

— Да, именно это я имею в виду.

— Нет. Никогда.

— Правда?

Она вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Я бы запомнил.

— Ни разу за тысячу лет?

— Ни разу.

— Я даже не имею в виду секс как таковой, а то, что бывает до него.

— Нет.

— Ну вот. Нам есть чем гордиться, верно?

Рассмеявшись, он прижался к ней.

— Если этого мало, чтобы дать мне силы жить и вернуться к тебе, Люси, то на свете нет ничего, что могло бы это сделать.

Паро, Бутан, 2009 год

Вид оказался еще прекраснее, чем обещал Дэниел. Монастырь возвышался на труднодоступном склоне холма над долиной реки Паро в Восточных Гималаях. Каждое утро Люси устремляла взгляд к краю долины, к удаленной линии вершин, настолько поражающих своей сверкающей белизной, что они казались скорее небесами, чем землей.

Монахи обращались с Люси как с самой почитаемой гостьей, и она догадалась, что причина состоит в том, что все приготовления были сделаны индианкой, близким другом Дэниела, которую, как ни странно, звали Беном.

Она понимала, почему Дэниел хотел, чтобы она приехала сюда. Никогда еще Люси не встречалась с подобной приверженностью людей к духовной жизни. В основе всего лежала их вера в реинкарнацию. Они выбирали своего верховного ламу не по линии наследства, а разыскивали мальчика, в которого перевоплотился прежний лама. Она понимала, почему Иоаким сюда не приедет.

С ней случались маленькие приключения. В сопровождении своего энергичного гида, двенадцатилетнего Кинзанга, Люси посетила столицу Тхимпху, где побывала на состязании лучников и воскресном рынке. Она совершала переходы по долине и видела много любопытного. Разбитые на террасах рисовые поля, спускающиеся по склонам гор фруктовые сады, возвышавшийся на скале монастырь, который назывался «Гнездо тигра». Работая вместе с монахами в монастырском саду, Люси узнала десятки названий растений на языке дзонг-кэ. Она начала учиться ткать у местной деревенской женщины, быстро и с удовольствием освоив это ремесло. Стала одеваться в традиционную киру.

Но в основном Люси не выходила за ворота монастыря — читала, писала письма, пропалывала огород и училась медитировать. Монахи относились к ней с большой теплотой и терпением, обучая ее всему, но очень мало разговаривали, а она не понимала даже тех нескольких слов, что они ей говорили. Люси чувствовала себя отрезанной от мира и одинокой, скучала по родителям и по Марни. Она написала им, что в конце курса обучения ей присудили стипендию на изучение гималайских садов и связаться с ней можно только по почте.

Больше всего Люси скучала по Дэниелу. Боль от расставания с ним окутывала ее, как облако, следуя за ней повсюду. Она, эта боль, проникала ей в глаза, нос, рот и уши, изменяя сам воздух вокруг.

Люси сотни раз перечитывала каждое его письмо, стараясь уловить любой оттенок чувства, любой обрывок информации, любой мыслимый запах или молекулу, которые могли заключаться в этом письме. Она часами просиживала над списком, который Дэниел составил для нее в аэропорту. Ничего особенного там не было, но, когда они сидели в баре, Дэниел случайно капнул на него бурбоном, и теперь Люси нежно поглаживала пальцем коричневое расплывшееся пятно.

По прошествии первого месяца у нее появились приступы тошноты. Она подумала, что это из-за мяса яков, масляного чая или острого соуса чили, которым приправлялось почти каждое блюдо. Еда была восхитительной, но Люси решила, что она ей просто не подходит. Она постаралась исключить из меню различные ингредиенты, пока не перешла на едва ли не голодный паек, и от этого ей стало еще хуже. Ко второму месяцу Люси сообразила, что последние месячные были у нее до поездки в Мексику, и сопоставила факты.

А вскоре ее начал одолевать страх. Ребенок был тем единственным, что не входило в планы Дэниела на их совместную жизнь. Он его не хотел. Люси не понимала почему и не знала, как ей поступить. Ей двадцать три года, она не замужем и живет одна в странном мире. Ей нельзя иметь ребенка. Намереваясь сообщить Дэниелу, она писала ему письмо за письмом, но так и не призналась.

В начале третьего месяца ее пребывания в Паро письма от него перестали приходить. Люси продолжала писать ему каждый день, но надежда, что он когда-нибудь их прочитает, угасала.

Время тянулось очень медленно, и утешение пришло из трех неожиданных мест. Во-первых, письма от Марни, полные вопросов и сомнений, которые Люси была не в состоянии разрешить, но в них было столько незатейливой безграничной любви. Едва ли не чудом казалось, что Марни может любить, даже не понимая. Это было чудом и уроком.

Во-вторых, письма от отца. Он с юмором описывал свое недавнее участие в исторической реконструкции Гражданской войны и волновался о ее безопасности. Люси даже не представляла раньше, что в век сотовых телефонов и электронной почты отец может стать ее наставником. Будучи на первый взгляд жестким при личном общении, он мог быть необычайно убедительным, когда его оружием становилась шариковая ручка. Она поймала себя на том, что ей было бы интересно узнать, написал ли отец хоть одно письмо Дане.

В-третьих, по мере того, как проходили недели, все больше ощущалась тяжесть внизу живота. От этого всякий вкус и запах становился более резким, но при этом возникало странное ощущение товарищества. Люси была не совсем одна. Ребенок принадлежал одновременно ей и Дэниелу, и не имело значения, хочет он его или нет. Она молила Бога, чтобы у нее остался от него не только ребенок.

«Ты обещал мне, — говорила она ему мысленно каждый день. — Я люблю тебя и никогда от тебя не откажусь».

Новый Орлеан, Луизиана, 2009 год

«Милая моя Люси!

Возможно, мне не удастся отправить это письмо сегодня или даже завтра, но ты каждое мгновение у меня в душе и в сердце. Не стану пытаться объяснить, где я нахожусь. Но я в безопасности, и когда все будет кончено, я тебе расскажу. А у меня есть много чего рассказать такого, о чем сейчас невозможно написать и даже подумать.

Я начинаю понимать, на что способен наш противник, и это превосходит все, что я представлял. Необходимо совершить то, что задумано. Теперь я осознаю еще большую безотлагательность этого дела. Недостаточно просто убить его. Я научился мыслить более широко. Я знаю, что делать и как.

Ты спрашиваешь, чем я занимаюсь.

Я думаю о тебе. Думаю о том, как ты, одетая в киру, возишься в садовой земле, снимаешь туфли и носки и окунаешь ступни в пруд для разведения рыбы. Представляю, как ты заправляешь волосы за уши, пьешь чай, спишь. Вспоминаю твое тело, шрам у тебя на плече и представляю, как я его целую, словно это поможет ему зажить. Воображаю нас вместе, как мы три раза в день занимаемся любовью. (Ты обещала.) После этого ты часами лежишь в моих объятиях, и я рассказываю тебе обо всем, что произошло. Это хорошая история, а к тому времени она станет еще лучше, потому что я буду знать, чем она закончилась.

Не хочу сейчас много говорить. Ты со мной, моя Люси, в каждой мысли, каждом предположении, каждом желании, каждом просчете, каждом успехе и каждой печали. То, что я вижу, я вижу и твоими глазами. С тобой я более решителен и смел, чем мог бы быть без тебя.

Знаю, что в этом письме нет никакой информации, и прошу меня за это извинить. Позднее можешь меня за это поколотить. Но у меня такое чувство, будто я пишу письмо как некую молитву. Молюсь о том, чтобы, даже не получив этого письма (или письма, написанного вчера вечером, или того, что я напишу завтра, и послезавтра, и послепослезавтра), ты все равно знала: я жив-здоров, и, самое главное, я с тобой. Нет на земле такой силы или такой временной протяженности, которая разлучила бы меня с тобой. Я вернусь к тебе. Моя любовь к тебе — самое искреннее и настоящее из того, что происходило со мной в этой долгой, чересчур долгой жизни.

Говорят, любовь требует от человека многого, но моя любовь требует лишь одного: неважно, что происходит или сколько времени это длится, ты будешь продолжать верить в меня, помнить, кто мы такие, и никогда не поддашься отчаянию.

Навеки твой,

Дэниел».

Выражение

признательности

Я выражаю искреннюю признательность Дженнифер Рудолф Уолш, моей музе, вдохновившей меня на эту книгу. Благодарю моего редактора, Сару Макграт, за то, что поделилась со мной своим огромным талантом. Благодарю двух своих самых восторженных читательниц и советчиц, Маргарет Райли и Бриттон Ши. Я в долгу перед Трэйси Фишер и Алисией Гордон. Очень признательна сотрудникам «Риверхед энд Пенгуин» — Саре Стейн, Стефани Соренсен, Джефу Клоске и Сьюзен Питерсон Кеннеди.

Благодарю моих замечательных родителей — Джей Истон и Билла. И, наконец, спасибо моей любимой семье — Сэму, Нейту, Сюзен и Джейкобу. Мы все пятеро преуспели в сооружении трамплина.

notes

Примечания

1

Книга о жизни проблемной девочки-подростка. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Религиозно-философские комментарии к Ведам.

Table of Contents

Энн Брашерс ИМЯ МОЕ — ПАМЯТЬ

Выражение признательности

Примечания

1

2