Annotation

Книга Лолы Лафон – роман о звезде спортивной гимнастики, иконе восточноевропейского коммунизма и символе его краха. Надя Команечи – знаменитая румынская гимнастка, пятикратная олимпийская чемпионка, двукратная чемпионка мира, девятикратная чемпионка Европы. Ее взлет пришелся на закат коммунистической эпохи в Румынии и Восточной Европе в целом. Судьба Нади стала символом взлета и стремительного краха коммунистической идеологии. Книга Лолы Лафон – это не документальная биография, это портрет времени и портрет беспощадного режима, перемалывавшего не только обычных людей, но и тех, кого вознес на вершину. Судьба Нади Команечи удивительно драматична и полна почти детективных событий. Надя, которую мир знал как порхающую над спортивными снарядами хрупкую малышку, на самом деле полна противоречий и даже тайн. Так кто такая Надя Команечи? Девочка-робот, дитя тоталитарного режима или женщина, которая всю жизнь пыталась взлететь выше остальных?

- Лола Лафон

- От автора

- Часть 1

- Часть 2

- Благодарности

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

Лола Лафон

Маленькая коммунистка, которая никогда не улыбалась

© Александра Василькова, перевод, 2016

© Фантом Пресс, оформление, издание, 2016

* * *

Девочки отложили ружья, вошли в море и окунулись. Вдоль шеи, из подмышек, по спине у них струился пот.

Моника Виттиг. Партизанки

Я навсегда запомнила полученный в те времена совет: не рассказывать одну и ту же историю одинаково больше чем двум людям, иначе, если они донесут на тебя в Секуритате, – ты пропала.

Анонимный автор Румыния, 1980 год

От автора

«Маленькая коммунистка, которая никогда не улыбалась» – роман, не претендующий на то, чтобы считаться исторически достоверной биографией Нади Команечи. Даты, места событий и сами события верны, что же касается всего остального – я решила заполнить оставленные историей пробелы и паузы самой героини и сохранить следы многочисленных предположений и версий, принадлежащих ушедшему миру Все разговоры между рассказчицей и гимнасткой выдуманы, я выбрала такой способ озвучить тот почти немой фильм, каким был жизненный путь Нади К. между 1969 и 1990 годами.

Л. Л.

Часть 1

Сколько ей лет, недоверчиво переспрашивает тренера главный судья, – четырнадцать? Невероятно, непостижимо. То, что сейчас проделала эта девочка, не укладывается в цифры, слова и картинки. Непонятно, как это оценивать. Она отбрасывает силу тяжести, ее хрупкое тело раздвигает воздух и удобно в нем устраивается.

Почему же никто не предупредил заранее, что смотреть надо туда, бесятся те, кто упустил момент, кто не видел, как Надя К. на бревне шириной в десять сантиметров прогибается, раскидывает руки, делает сальто, – они переглядываются, вертят головой: вы поняли, что это было? кто-нибудь понял?

На электронном табло появляется ее имя – КОМАНЕЧИ НАДЯ, РУМЫНИЯ, и номер – 73, а там, где должна быть оценка, – пустое место.

Все ждут. Советские гимнастки с побледневшими лицами ходят взад-вперед вдоль трибун, отведенных для тренеров и закончивших выступления спортсменок. Они знают. Девочки из румынской команды, похоже, в отчаянии, Дорина сжимает руки, Мариана все повторяет шепотом одну и ту же фразу, еще кто-то сидит сгорбившись, с закрытыми глазами.

Надя держится чуть в стороне от других, хвостик у нее растрепался, она не смотрит на табло и потому раньше, чем оценку, видит своего тренера: Бела стоит воздев руки к небу и запрокинув голову Тогда она наконец поворачивается и узнает, что наказана: перед камерами всего мира высвечивается 1 из 10. Единица запятая ноль ноль. Надя мысленно перебирает возможные ошибки, может быть, она недостаточно уверенно приземлилась после сальто назад, да чем же она провинилась, чем заслужила такое? Бела обнимает ее: не расстраивайся, девочка моя, мы оспорим эту оценку. Но тут внимание Нади привлекает один из судей. Потому что этот швед встает. Потому что этот швед пристально смотрит на нее со слезами на глазах. Об этом мгновении будут потом так часто рассказывать, что теперь она не уверена, пережила ли это на самом деле, может, видела позже по телевизору, а может, это вообще придуманный эпизод из фильма.

Публика вскакивает с мест, восемнадцать тысяч человек поднимают бурю, они ритмично топочут ногами, а швед только открывает и закрывает рот, в этом грохоте не расслышать, что он произносит, и тысячи вспышек слепят, она с трудом может разглядеть шведа, что это он такое делает? – он растопыривает пальцы, все фотографируют эти протянутые к ней руки судьи. И тогда девочка тоже тянет к нему обе руки, она просит подтвердить: что, в самом деле… десять? Он медленно кивает, не опуская рук, сотни камер заслоняют от него девочку, подружки из румынской команды скачут вокруг нее, да, душенька, да, эта единица запятая ноль ноль означает десять.

Табло медленно поворачивается слева направо, от судей к гимнасткам и публике, продолжая показывать то, что надо понимать как десять баллов. Запятая не на месте. Вернее, запятая упорно отказывается переместиться куда полагается. Между журналистами и судейской коллегией мечется какой-то человек, утирает взмокший лоб, его майка с надписью «ОЛИМПИЙСКИЕ ИГРЫ В МОНРЕАЛЕ 1976» потемнела под мышками от пота. Главный судья знаком просит его приблизиться, ничего не слышно, слишком шумят, говорю вам, машина отчего-то разладилась, оглушительный свист вынуждает их сблизить головы, вы шутите, или что? Сегодня первый день соревнований, весь мир нас снимает! Где этот тип из фирмы «Лонжин»? Инженер-разработчик оценочного табло пытается добраться до судейского стола, шагая через коленопреклоненных журналистов, которые столпились вокруг девочки. Судьи, размахивая руками, кричат: не работает ваша система! А он орет, обращаясь к представителю Олимпийского комитета, который, подставив ему одно ухо и зажав второе, пытается хоть что-то расслышать: на других соревнованиях все работает, РАБОТАЕТ, компьютер непогрешим, это вы, он тычет пальцем в судей, его испортили, но картина уже изменилась, судьи не обращают на него ни малейшего внимания, судьи превратились в зрителей, они плачут и бешено аплодируют девочке, которая сидит рядом с тренером, узкой спиной повернувшись к машине, которая продолжает по-старушечьи бормотать: единица запятая ноль ноль.

Соберемся в перерыве. Хорошо. А не было ли у этой румынки (или еще у кого-то из команды) доступа к компьютерам? Может, она что-то такое принимала, что сбило настройки? Вы совсем спятили, голубчик, чего только не выдумаете в свою защиту, придет же такое в голову! Каждый старается свалить вину на другого. Олимпийский комитет во время подготовки заверил нас, что в гимнастике оценки в десять баллов не существует, возмущаются инженеры из фирмы «Лонжин», которых пресса уже насмешливо прозвала командой «один-запятая-ноль-ноль». В 13 часов 40 минут вердикт вынесен: банк данных не выдержал непривычно высоких оценок. Девчонка победила компьютер.

Инженерам дают время до завтра: надо приспособить систему к девочке. Они жмут на кнопки, запускают программы. Необходимо добавить еще одну цифру. Переместить запятую. Насколько велика вероятность, что гимнастка повторит свой подвиг, как вы думаете, завтра «это» может случиться снова? Не знаю, отвечает английский судья. Не знаю, отвечает судья из Чехословакии. Они силятся представить себе упражнения на бревне, за которые можно было бы поставить десять баллов. Им это не удается. Никто из гимнастов никогда не получал десяти баллов на Олимпийских играх. Им продолжают задавать вопросы. Вы уверены, что вас не захватил восторг публики? Нет, отвечают они. Они скрупулезно разобрали выступление девочки, старались на чем-нибудь ее подловить, найти ошибку – и не нашли. Ни малейшей ошибки, оценку снижать не за что. Мало того, некоторые из судей рады бы пойти еще дальше, поставить ей одиннадцать из десяти баллов! Двенадцать, тут же набавляет судья из Канады. Надо придумать новые оценки! Надо отказаться от цифр.

«А если бы Команечи состязалась с абстракцией, а не с реальными людьми, ей бы все равно можно было поставить десять баллов?» – спрашивают у Кэти Ригби, бывшей гимнастки, которая теперь комментирует Олимпийские игры для Эй-би-си[1]. «Думаю, если бы Надя сделала все то, что она делает, одна в пустом зале, она по-прежнему заслуживала бы десяти баллов», – отвечает Ригби, пытаясь представить себе абстракцию более абстрактную, чем совершенство.

Событие стремятся поместить хоть в какие-то рамки. На следующее утро Олимпийский комитет требует, чтобы Надя прошла три дополнительные проверки на допинг. Событие порождает споры. Присутствуем ли мы при появлении нового поколения малюток-гимнасток или имеем дело с феноменом? В любом случае геополитическое потрясение произошло. Советским тренерам сделали внушение: товарищи, нельзя позволить Румынии нас унизить, Людмила должна нас спасти! Но во второй половине дня Людмила, завершив свои вольные упражнения, застыла в трагической позе статуи, была вознаграждена умеренными аплодисментами и разрыдалась в объятиях тренера на глазах у невозмутимой румынки.

Говоря о ней, призывают на помощь стихии – разве не плывет она в безмолвном воздушном океане? Спорт – чересчур грубый, едва ли не топорный в сравнении с тем, что все видели своими глазами, и газетчики отвергают, вычеркивают написанное, начинают заново: она не лепит пространство, она и есть пространство, она не передает чувство, она сама – чувство. Она является, словно ангел, – вы заметили, что она окружена ореолом, дымкой от истеричных вспышек, она возносится над законами, правилами и догмами, прекрасная, несравненная и разрушающая все машина.

Комментируют ее выступление: да, в Ольге на Олимпийских играх 1972 года в Мюнхене можно было разглядеть предвестницу Нади, но в Надето есть все одновременно! И грация, и точность, и свобода движений, и риск, и сила, а с виду никогда не подумаешь! Говорят, она может повторить свою композицию пятнадцать раз подряд. А как сложена… Косточки из шелка. Морфологическое превосходство. Она более гибкая.

Ищут слова, складывают их то в одном, то в другом порядке – но как уловить ее очертания, как ее изобразить? Маленькая коммунистическая фея. Маленькая коммунистическая фея, которая никогда не улыбается. Слово «прелестная» вычеркивают, потому что в последние несколько дней его употребляли слишком часто, тем не менее она именно такая и есть: мучительно прелестная, нестерпимо хорошенькая. И им, вынужденным смотреть на Надю с позиции взрослых, – да, им хочется втереться в ее заполненное трудом детство, приблизиться к девочке, затянутой в белоснежный купальник, на котором нет ни малейшего следа пота. «Олимпийская Лолита, в которой едва сорок килограммов веса, четырнадцатилетняя школьница с мальчишеской фигуркой, выполняющая все, чего от нее требуют», – пишут они. Хочется зарядиться от этой сверкающей и стремительной волшебной игрушки. Вырваться из-под власти собственного организма, забитого ленивыми гормонами. К девочке так и тянет прикоснуться, приблизиться, туго сжатая пружина желания готова выстрелить – и вот все уже закончилось, комбинация на бревне продолжалась девяносто секунд. Это разрастается как эпидемия. Перекупщики сбывают по сотне долларов билеты на финал, которые стоили шестнадцать, – все мечтают увидеть ее акробатические дорожки. Когда она выступает, боишься за нее – она такая легонькая, сможет ли она приземлиться? Когда она, разбегаясь перед прыжком, помогает себе локтями набрать еще большую скорость, ее твердое безукоризненное тело в белом купальнике, эта летящая машина, ускользает в чудесное, гладкое, недосягаемое детство.

Теперь на все смотрят по-другому. Надя задала новую точку отсчета. Любая другая гимнастка – просто ошибка, искажение идеала. И годы, разделяющие ее и тех, кого уже начинают называть «другими», тех, кто сейчас, когда девочка возвращается на помост, нервно натягивают на попки края купальников, становятся более весомыми. «Другие» торопятся спрятать плоть, убрать все, что внезапно начинает казаться лишним, неприличным и даже смешным. Их купальники выглядят теперь слишком открытыми и, пожалуй, тесноватыми, неспособными сдержать пусть и сдавленные трико груди, которые едва заметно подрагивают, когда эти молодые женщины бегут к гимнастическому коню. Все это – груди, бедра, – объясняет во время повторной трансляции специалист, все это замедляет вращение, утяжеляет прыжки, линии утрачивают четкость. Людмила «уже чересчур женщина». На фотографии в газете она кажется слишком большой и нескладной рядом с румынской нимфеткой, а что касается Ольги, откровенно говоря, на нее и смотреть неловко. Камера задерживается на ее лице, смертельно побледневшем после награждения румынской соперницы. О нет, она не устала, она просто свое отработала, ей двадцать лет, она почти (тут слышатся смешки присутствующих в студии журналистов)… она почти старуха, и ее малость заездили. Одни издеваются, другие хмурятся: давайте останемся честными. Эта Людмила женственна? Да, но в этом нет ничего плохого, она настоящая аристократка. А Ольга, в конце концов, – вчерашняя фея, и Наде еще предстоит пережить то, что сейчас переживает она. И в это самое мгновение камера останавливается на личике румынки, нервно покусывающей палец, и журналист шепчет: «Какой крохотный у нее пальчик…»

REPLAY[2]

Кажется, что звук на видеозаписи подделан, кажется, будто усилили скрип брусьев, которые она истязает рассчитанными до миллиметра движениями, и продлили реверберацию, чтобы эти тревожные назойливые шумы сопровождали обороты ее тела. Девочка сжимает губы от напряжения; когда она отрывается от снаряда, переворачивается между брусьями и на миг замирает, балансируя на руках на верхней жерди, ее плечи почти не дрожат. Потом она вычерчивает в воздухе треугольник, прямоугольник, переходящий в новый треугольник – равнобедренный, и вот уже ставит точку над i — пауза, дух захватывает, геометрическое упражнение подходит к концу. Надя вот-вот приземлится, она сгибается, подтягивает колени к подбородку и выполняет двойное сальто, которое под силу только юношам. Мы-то ждали, что перед нами будет порхать сильфида, а она позаимствовала элемент у мужчин, влепила им так, чтобы на всю жизнь запомнилось. Бабский визг, вопль неистового наслаждения вырывается у восемнадцатитысячной толпы, едва ступни в белых гимнастических чешках уверенно встают на пол. Она выгибает спину, ее фигурка образует единый росчерк от ступней до кончиков пальцев, касающихся неба, – Надя приветствует публику И бежит к Беле, который протягивает руки ей навстречу, а компьютер снова выдает свое «1,00».

И вот она уже на бревне – скачущий огонек, которому вторят светлячки вспышек. Кажется, весь зал затаил дыхание. Она делает двойное сальто и одним движением – безупречно и твердо приземлившись, – позволяет зрителям выдохнуть. И тогда – словно повернули выкрученную влево до отказа ручку громкости – немая доселе публика ревет от восторга и облегчения: не упала! И все журналисты спешат в редакции и к телефонам, десять, десять, так и напишите, she’s perfect[3], с таким заголовком выходит Newsweek, это невиданно, ЕСТЬ совершенство в этом мире. «Если вы ищете слово, чтобы описать нечто прекрасное настолько, что и не выскажешь, насколько оно прекрасно, скажите: это было надически прекрасно», – советует автор редакционной статьи в квебекской газете. Судьям приходится спросить у Белы, что его воспитанница на самом деле выполнила – они не успели разглядеть.

* * *

В Онешти[4], румынско-молдавском городке, расположенном к северо-востоку от Бухареста, полночь. На экране бежит девочка, маленькое агрессивное создание, механизм, на девяносто секунд приведенный в действие теми, кто подбивает малышку оттеснить прекрасную советскую танцовщицу, такую изнеженную и чувственную в сравнении с ней.

Стефания залезла под обеденный стол, закрыла глаза руками, отгородилась от всего. Бабушка и Георге просят ее прекратить комедию. Из телевизора вырывается яростный рев, он заполняет гостиную, и Стефания, побагровев от волнения, спрашивает: ну что, что, Георге, скажи мне, она упала, да, скажи, она упала? Муж опускается рядом с ней на колени, мягко отводит ее руки от лица, помогает выбраться из-под стола. Посмотри, посмотри, шепчет он. Стройное тело их дочери в замедленном повторе прорезает воздух, изображение распадается, невозможно смотреть прыжок, разложенный на фазы. И вот уже Стефания, всхлипывая, тянется к крохотной фигурке, которая, повернувшись спиной к камере, приветствует многотысячную толпу плачущих взрослых.

МИССИЯ ВЫПОЛНЕНА

Ее ждут. Зал для ее первой пресс-конференции забит до отказа, заняты все пятьсот мест, даже на полу сидят, не протиснешься. Стены затянуты красивой, расшитой цветами, тканью. Когда Надя, одетая в форму румынской команды с синей, желтой и красной полосками и коммунистическим гербом на груди, наконец появляется, тренер поднимает ее и на вытянутых руках несет к предназначенному для нее месту. Она прижимает к груди куклу, одетую точно в такой же спортивный костюм, с точно такой же прической, как у нее самой, – два хвостика, перевязанные красными лентами. Надино место – под портретом президента Чаушеску.

Приятная молодая женщина с сильным румынским акцентом любезно сообщает, что журналисты могут задавать гимнастке какие угодно вопросы. Эти взрослые, сидящие у ее ног, на полу – стульев на всех не хватило, – оказались на одном уровне с ней, девчушкой. Надя, ты любишь шоколад? Надя, скажи несколько слов по-французски, по-французски! Браво! Надя, ты играешь в «Монополию», Надя, у тебя есть мальчик? Так и кажется, что они вот-вот начнут сосать палец, описывая ее остренькие (молочные? да нет, какое там, ей уже четырнадцать), такие миленькие зубки. Еще, Надя, еще, она повторяет жест судьи, который, заметив ее растерянность при виде оценки – единица запятая ноль ноль, – показал ей десятку, растопырив пальцы на обеих руках. Десять! Great![5] Она достигла совершенства, что же дальше? Я могу еще лучше, серьезно обещает девочка, прижимая к груди свою тряпичную куклу, а тренер, приветливый высокий усач, глаз с нее не сводит. Надя, ты удивилась, получив десять баллов? Она пожимает узкими прямыми плечами и щебечет по-румынски: «Я знаю, что сделала все без ошибок, а десять баллов у меня уже было, ничего нового». Может быть, она плохо поняла? Вопрос повторяют. Ты удивилась, когда победила, она мотает головой, тебе жаль Ольгу и Людмилу, нет, твердо отвечает она, нет, совсем не жаль. Тогда журналисты пробуют зайти с другой стороны: «А как ты вчера вечером отпраздновала свою победу?» Лицо у нее недовольное, она едва не огрызается: «Никак не отпраздновала. Я была уверена, что хоть в чем-то первое место займу. Я легла спать».

– А какой снаряд тебе нравится больше всего?

– Разновысокие брусья, потому что на них я могу выполнять упражнения, с которыми другие не справятся никогда!

А… не могла бы она хоть иногда улыбаться? Она вздыхает. Знаете, если я, выполняя диагональ, после сальто хотя бы на три сантиметра (она поднимает руку, распрямляет три пальца – указательный, средний и безымянный) заступлю за черту, меня накажут. Так что – да, улыбаться я могу, но только после того, как моя миссия будет выполнена. Зал взрывается смехом и аплодисментами: миссия, какая прелесть, мадемуазель полковник! Какой-то англичанин заявляет, что с технической точки зрения она – явная преемница Ольги К., но тренер не дает ему договорить: «Мы представители румынской школы, и мы никому не подражаем». Некоторые, глядя на нее из зала, думают о том, осталось ли в ней еще хоть что-нибудь от ребенка. С каким скучным лицом она выступала, с каким хладнокровием, едва взглянув на отметку, натянула куртку – маленькая чиновница, служащая по ведомству акробатики! А мы с ней встретились вчера утром в олимпийской деревне, около кабинета врача, – смотрит без всякого выражения, немигающим взглядом. Что она может рассказать о себе? Она любит йогурт и не ест хлеба. Очень увлекательно. Коммунистический робот весом в сорок кило. Конечно, нельзя отрицать, она грациозна, но ее грация – бездушная, металлическая, ничего общего с лиризмом советских гимнасток, да уж, тут тебе никаких лебедей и никакого Чайковского, румынки – щенята, которым кидают задания, и они, служа государству, все выполняют. Сплошная геометрия, сплошной расчет.

Начинаешь жалеть о том, что было раньше. Вот, например, Ольга – на Олимпийских играх в Мюнхене она так прелестно кокетничала и так плакала, если ей случалось упасть, или Людмила, спокойная советская леди, которая неизменно побеждала. И теперь созданную огромным СССР традицию классического танца нарушает какая-то невразумительная зависимая страна, которая вводит моду на хорошо выдрессированных соплячек (вспомним трагическую сцену, когда прекрасная старомодная Людмила пыталась укрыть на груди у тренера заплаканное лицо, а прямо перед ней расхаживало это до ужаса тощее создание).

Девочке надо отдохнуть перед последними соревнованиями, и нагруженные подарками участники пресс-конференции покидают зал. Они уносят с собой бутылки со сливовицей, великолепные трансильванские вышивки, спору нет, кое-что румыны умеют делать совсем неплохо. Навстречу идут коллеги, которым не удалось протиснуться в зал, им описывают малышку: настоящее привидение, вся белая, от купальника до рук, натертых магнезией, и личико бледное, усталое… Все расходятся по гостиничным номерам, каждому надо к ночи поставить точку и отослать репортаж в редакцию, а из услышанного на этой пресс-конференции много не выжмешь. Телевизор в холле торопится покончить с текущими новостями, чтобы перейти к показу события, а событие сегодня единственное – она. Молодая женщина спешит прибавить громкость: Надя начинает вольные упражнения.

И сразу становится понятно, что это – совсем другое дело. Этот сопровождающий ее выступление скачущий чарльстон, Yes, Sir, That's Му Baby[6], эта пронизанная радостью мелодия двадцатых годов – до начала Великой депрессии, yes, yes, yes, наша обманщица смешала все карты, сдвинула границы возможного, yes, sir, она даже без рук обходится, не отталкивается от пола, когда взлетает, воздух ее держит, ту baby, и ни у кого нет сомнения в том, что да, that’s ту baby baby, она и с этим прекрасно справляется, возвращается в детство, маленький бродяжка из немого фильма, чье лицо так и хочется обхватить ладонями. До чего легко, до чего весело. Смотришь – и избавляешься от тягостного чувства, которое оставляет громоздкая система безопасности на этих Играх: у всех в памяти еще свежа трагедия Олимпийских игр в Мюнхене, взятие заложников и убийство израильских спортсменов[7]. Эта девочка берет нас за руки, и мы вместе начинаем кружиться в беззаботном хороводе. Она стоя приветствует толпу, угрюмые русские вслед за своим тренером покидают зал, а Бела весело вскидывает кулаки и молотит ими по воздуху. Румынские гимнастки скачут рядом, под глазами у них круги от недосыпания, во рту пересохло от голода. Девочке поклоняются, если надо – и на колени встанут перед этим эльфом ростом метр пятьдесят четыре сантиметра, эльфом, заставляющим забыть об оружии, которое в олимпийской деревне то и дело попадается на глаза. Девочка спасла эти раздувшиеся от цифр Игры: девять тысяч двести пятьдесят спортсменов, которых окружают три тысячи двести тридцать пять сопровождающих, подстерегают восемь тысяч журналистов и охраняют шестнадцать тысяч солдат – они не подпустят к ним ни Баадера[8], ни Карлоса[9], ни японских камикадзе, ни палестинцев, ни ИРА, ни даже, возможно, квебекских сепаратистов.

И вот уже миллионы матерей, опустошенных послепраздничным затишьем и успевших затосковать по карпатской фее, выключают телевизоры, которые с 17 июля работали целыми днями. И вот уже они начинают мечтать о такой же дочке, как эта девочка – маленькая, тоненькая, бледненькая, старательная, послушная, серьезная, трудолюбивая, сдержанная, без всякого кривлянья, девочка, которая поднимается на пьедесталы, и на ее плоской и твердой груди блестят огромные медали, девочка, которая, очаровав миллионы и миллионы телезрителей, ждет своих оценок перед камерами всего мира, девочка, которая заканчивает свои выступления жестом, запечатленным на открытках, и эти открытки уже везде продаются, девочка, приехавшая из непонятной страны, какой-то Румынии, девочка, привыкшая добросовестно трудиться, и ей покупают ленты, чтобы завязывать красивые банты, и она такая чудесно гладкая и ничем не пахнет… ах, до чего же хочется девочку, отгороженную от мира, девочку, не знающую, что ей ничем нельзя помочь и что ее скоро, о да, очень скоро настигнет банальное биологическое будущее.

И вот уже миллионы девочек, опустошенных послепраздничным затишьем и успевших затосковать по карпатской фее, выключают телевизоры, которые с 17 июля работали целыми днями, и чувствуют себя так, словно вернулись после долгого отсутствия. Встав перед зеркалом в прихожей, они пытаются повторить приветственный жест, вскидывают руки, прогибаются в спине, отчего грудь выпячивается, а под майкой становится видна тесная резинка синтетических трусиков. Они начинают мечтать о таком же стремительном теле. Маленькие западные девочки в тот же вечер отказываются от добавки запеканки и от десерта, они взяли на себя тайную миссию, они понесут дальше этот белый цвет, чудесный белый цвет купальника, и магнезии, и возвышенной жизни Нади там, среди снегов, где больше ничего нет.

Начиная работу над этой книгой, я в поисках «свидетельских показаний» опубликовала просьбу прислать их мне и в ответ получила от поклонниц Нади К. десятки писем по обычной и еще больше – по электронной почте. Чаще всего писали женщины за сорок, хотя были и другие, совсем молоденькие, слишком юные для того, чтобы видеть монреальское выступление Нади в прямом эфире. Те, кто постарше, все как одна помнили, какое испытали тогда потрясение. В какое изумление пришли, когда Надя К. вывела из строя компьютер. Как внезапно разлюбили слишком сладкие хлопья, эти готовые завтраки из коробок, куда для них вкладывали мелкие игрушки, – неуместное в царстве героических лишений изобилие. Как отказались от юбок, в которых очень неудобно воображать себя Надей К., той, чей белый купальник стал обличающим зеркалом: они увидели, насколько ленивы и изнежены, насколько мало в их жизни места для долга и обязанностей. А вот Надя К. – она не только легкая, но еще и сильная, и безжалостная. Надя К. никогда не улыбается, никогда не благодарит, взрослые сами умоляют ее хотя бы взглянуть на них. А она молчит, отстраненная и сосредоточенная, окруженная взрослыми в тренировочных костюмах, этими странными преподавателями гимнастики, которые почтительно ее поздравляют. Надя К. приехала из страны, о которой никто и не слышал, пока о ней не заговорили по телевизору, даже родители. Плакатами с изображением Нади К. летом 1976 года украшали свои комнаты девочки, мальчики предпочитали Фарру Фосетт[10] в красном купальнике, с чуть раздвинутыми, теплыми и зовущими загорелыми ляжками.

* * *

Во время нашего первого телефонного разговора я объяснила Наде К., что эта книга не будет строго документальной, я оставляю за собой право заполнять паузы. Мы условились, что я буду посылать ей только что законченные главы – с тем чтобы она могла высказать свое мнение.

«Дорогая Надя,

Отвечаю на Ваши вопросы: я подробно рассказываю о Ваших отношениях с Белой в следующих главах. Хронология? Мне кажется, начинать надо с Монреаля, я бы даже сказала – надо отделаться от него, потому что об этом все знают или, по крайней мере, что-то помнят. Но мы еще поговорим обо всем, я позвоню Вам на этой неделе. А вот и продолжение – хотя, если говорить о Вас, это, скорее, начало!

Искренне Ваша…»

УРОЖАЙ ВЕР

Три года пришлось заполнять бумажки, чтобы открыть экспериментальную гимнастическую школу, где за уроком арифметики будут следовать занятия на разновысоких брусьях. Три года пришлось встречаться в Бухаресте с ответственными работниками и, чтобы дело двигалось, заваливать их подарками – деревенскими окороками и конфискованными у дипломатов таможенником, другом Белы, бутылками американского виски. И вот теперь, когда место для школы – в маленьком городке Онешти – наконец найдено, едва набралось три десятка девчушек, все остальные не отвечали требованиям Марты[11] и Белы. Федерация гимнастики удивлена и недовольна: вот уж в чем нет недостатка, так это в девушках, желающих поступить в школу, зачем терять столько времени, к чему этот непомерно жесткий отбор? И вообще, почему девочки, почему только они? Почему не взять, например, вот этого мальчика, который умеет стоять на голове и прыгает выше, чем его сестра? Проблемой создания школы заинтересовались на самом верху. Товарищи, что у вас за спорт такой – только для девочек?

Было ли это теорией? Догадкой? Наблюдением? Замысел сформировался годом раньше, когда Бела с Мартой посещали соревнования в соседних странах, отмечая сильные и слабые стороны каждой гимнастки, запоминая, какая музыка и какие движения нравятся публике. В Советском Союзе гимнастика многое заимствовала у классического танца, тогда как в Венгрии или Болгарии девушки двигались свободно и спортивно – настоящие горянки, которым, казалось, все это дается легко. Если бы они начинали раньше, могли бы выступать как минимум на трех Олимпиадах, воскликнула ошеломленная Марта. Самым известным румынским гимнасткам лет по двадцать, и почти все они, как только выходят замуж, теряют интерес к соревнованиям. «Столько сил в это вкладывать, столько времени тратить на то, чтобы вырастить баб, которым только и надо, что стряпать и раздвигать ноги, – кипятится Бела после очередных соревнований, – и скучища, как на каком-нибудь паршивом балете, они что – прическу боятся испортить? Даже моя бабушка умеет кувыркаться лучше, чем они!» Вялая осторожность спортсменок его бесит. Усевшись вместе с Мартой на скамейку в парке рядом со стадионом, он заявляет: «Я лучше посмотрю, как играют эти ребятишки!»

Эти ребятишки, пыхтя, неуклюже повисают на ветке и нисколько не боятся упасть. А взрослые смотрят на них со страхом, поминутно опасаясь, что кто-нибудь из них свалится, – и все же, несмотря на страх, не могут глаз от них отвести. Но может, именно потому неотрывно и смотрят, что боятся за них, боятся, как бы не расшиблись. Да, мальчики лучше прыгают, бегают быстрее девочек и любят похвастаться своими достижениями, тогда как девочки чаще всего робко показывают то, чему их научили. Вот только бесстрашно скачущий мальчик – это всего лишь мальчик, девочка же – другое дело. Девочки более легкие и гибкие, остается только сделать их смелее.

* * *

«Товарищ, вы когда-нибудь видели, как выступает на соревнованиях Вера Чаславска?» – спрашивает Бела по телефону у чиновника, который, занимаясь его бумагами, интересуется, какой смысл открывать школу только для девочек. Конечно, видел, отвечает тот. А как же? Великую чешскую спортсменку, олимпийскую чемпионку знают все. Вот только теперь, летом 1969-го, есть сомнения в том, что новая чешская власть еще когда-нибудь позволит ей выступать на международных соревнованиях: в прошлом году на Олимпийских играх в Мехико Вера демонстративно, на глазах у иностранных журналистов, повернулась спиной к советскому флагу – это было просто неприлично… Но в ответ на «видел» этот мадьяр – который, как очень кстати припоминает чиновник, похоже, имеет доступ к неисчерпаемым запасам заграничной выпивки, – начинает вопить на другом конце провода: так вот, я тебе таких Вер буду в своей школе на полях выращивать, останется только собирать урожай! Скажи мне начистоту, товарищ, ты можешь себе представить посреди прекрасных полей, на которых у меня будут расти Веры, мальчиков с выпирающим из-под трико прибором? Отстань от меня со своими парнями, вот приеду в Бухарест – и выпьем с тобой за Вер!

ПОЯВЛЕНИЕ

Перед началом этой первой встречи у новой школы собралась толпа. Все – и родители девочек, прошедших отбор, и скептики, – все хотели посмотреть на него, на этого Белу, который только что вместе с женой поселился в Онешти. Бела. Имя венгерское, он явно из Трансильвании. Говорят, был чемпионом по толканию ядра и боксером, а еще он играет в регби и входит в состав национальной сборной по гандболу. Ну и какое отношение все это имеет к гимнастике? – недоумевают родители. Правда, его жена – специалистка по танцу, анатомии и здоровому питанию… А сам Бела два года осваивал эквилибристику, но это закончилось падением, и с шизофреническими иллюзиями легкости пришлось проститься… Но, надо признать, человек он очень симпатичный. Этот усатый великан девочек на руках носит, обещает возродить сколько уже лет пребывающую в спячке румынскую гимнастику, хлопает по спине скептиков и плюется при упоминании о советских чемпионках.

* * *

Жаждущему виски мелкому чиновнику, который мог одним росчерком пера закрыть школу, они пообещали выдающиеся результаты, так что времени терять нельзя. Три недели подряд Бела и Марта испытывают девочек. Те думают, что играют в догонялки, а на самом деле тренеры устраивают им состязания и смотрят, кто быстрее бегает. Некоторые девочки уже через неделю начинают ходить на руках, а еще через неделю им предлагают встать на мостик и сделать сальто. Держась за руку тренера, они впервые с опаской идут по бревну шириной в десять сантиметров. К концу третьей недели в списке у Белы остаются пять имен, да и то одно из них – со знаком вопроса. А что же остальные? Они плакали, если случалось упасть. Они цеплялись за него и ни в какую не хотели отпускать. Или, начав отжиматься, с хохотом валились на пол, или морщились, когда он, оценивая гибкость кандидатки, осторожно поднимал ее выпрямленную ногу. Бела вычеркивал таких даже не столько из-за трусости или отказа сделать то, о чем он просил, сколько из-за того, как легко они с этим мирились. Теперь он лучше понимал, что ему надо, но все еще не мог найти.

Так продолжалось до одного позднего утра во дворе начальной школы. За годы, прошедшие с тех пор, Бела довел рассказ об их первой встрече до совершенства и начинает его всегда одинаково – с того, что все понял, едва увидев Надю, имени которой пока не знал. Он мог бы прибавить, что едва он ее увидел, как она тотчас от него ускользнула, растворилась в воздухе. Она – черненькая девочка, которая там, во дворе, утром четверга очень неплохо прошлась колесом по невысокой стенке. У нее волосы завязаны в два хвостика, твердит он, пытаясь вспомнить хоть какую-нибудь деталь, которая помогла бы узнать девчушку, а школьники тем временем строятся парами: звонок уже прозвенел. И у всех девочек волосы завязаны в два хвостика, и на всех голубые блузки, и все они скрываются в темных коридорах, торопятся на урок – на часах уже 10.15. И среди прочих – та самая девочка.

Бела открывает одну за другой все двери, обходит один за другим все классы. В каждом извиняется перед учительницей за то, что отнимает время, спрашивает, кто из детей любит гимнастику, и иногда какой-нибудь мальчик тянет руку. «А кто из вас умеет ходит колесом?» – раз за разом неутомимо повторяет он, уже чувствуя, как к усталости примешиваются беспокойство и раздражение – неужто он так и не найдет эту девчонку? Дети в восторге от паузы в уроке, они наперебой бросаются показывать гостю свои умения, учительницу их неуклюжие движения умиляют, а он начинает злиться и, когда какая-то толстушка во второй раз пытается выполнить колесо, сбегает – здесь ему больше делать нечего. Вот уже и последний класс на этаже (а может быть, рассказывая об этом журналистам семь лет спустя, он стал говорить, что это был последний класс, просто для большего эффекта: как видите, все решилось, когда уже почти не оставалось надежды).

Он снова спрашивает, кто умеет ходить колесом, и к нему тянутся руки с задних парт. У черненькой девочки хвостики немного растрепались – не иначе, во время игры. «А ну-ка, покажите, как у вас получается, вот ты и ты». Малышки, поглядывая на учительницу, перешептываются – видно, не очень-то им верится, что та и в самом деле разрешит пройтись вверх ногами прямо в классе, потом обе встают. Вправо. Влево. Черненькая на него и не смотрит, она поглощена упражнением, дети ей хлопают, и она повторяет колесо еще раз.

Команечи Надя и Думитриу Виорика. Согласие родителей получено в сентябре 1969 года. Приходящие ученицы.

Замечание Белы насчет гимнасток того времени, которые «боялись испортить прическу», вовсе не было, как может показаться, шуткой женоненавистника, уверяет меня Надя, когда мы с ней обсуждаем по телефону эту главу.

«Они действительно боялись показаться недостаточно “женственными” потому что судьи поощряли грациозных и умеющих держаться гимнасток. Потеть – это для мужчин-гимнастов, женщины не должны выглядеть слишком спортивными, так было принято… А Беле вовсе не требовалось, чтобы мы были красивыми, он каждую неделю выбирал самую отчаянную и самую быструю. Нам всем хотелось получить от него медаль… Он ценил нашу силу, нашу смелость и нашу выносливость, а прическам значения не придавал. Думаю, потому-то он и хотел работать с маленькими девочками, мы ведь еще не успели даже и познакомиться с этими… этими правилами».

1969

Врач осматривает двух новых кандидаток. Обе девочки раздеты до белых трусиков и босые, на плитке стоять холодно, они приплясывают, подпрыгивают, их приходится одергивать. Девочек заставляют раскинуть руки в стороны, измеряют размах, потом показывают, как правильно достать ладонями до пола. Потом обмеряют – хорошо, бедра уже, чем плечи. Потом предлагают покружиться (быстрее! еще быстрее! еще!) и после остановки сразу же пойти вот туда – так определяют способность ориентироваться в пространстве. Ощупывают. Велят повиснуть на шведской стенке и тянут ногу вверх до тех пор, пока девочка не начинает морщиться…

Таких, кто продолжает упорно смотреть прямо перед собой, на какую-то невидимую черту, и только сжимает зубы, если ногу поднимают слишком высоко, очень мало. Некоторые, когда мышца слишком натянута, сгибают колено, чтобы избавиться от неприятного ощущения, другие брыкаются. А она? Она все терпит. «Хорошо держится», – записывает Бела в дневнике, что правда, то правда, хотя вообще – ничего особенного. Эта Надя не скулит, когда он, стараясь не наваливаться всем весом на семилетнюю девочку, садится ей на спину, пока она, распластавшись на полу, пытается сделать складку ноги врозь[12]. Она бегает по кругу в спортивном зале, останавливается, когда ее окликают, с удовольствием выполняет указания, радостно вскидывает руки для приветствия, прогнув спину, то и дело пристает к Марте с вопросом: «А к Новому году я начну ходить по большому бревну?» То, что сначала пришлось учиться ходить вдоль черты, проведенной мелом по полу, потом – по очень низкому бревну, со всех сторон обложенному матами, стало для нее разочарованием.

На исходе третьего месяца девочкам велят прийти с родителями. В сумке у Надиной мамы носовой платок для дочки, хорошо бы эта церемония (формальность? вынесение приговора?) не затянулась, маме надо встретиться с двумя клиентками, она должна снять с них мерки, с приближением зимы снова появились заказы на пальто в «парижском» стиле, у местных женщин, которые, приходя к ней, вынимают из кармана сложенную вчетверо страничку югославского модного журнала, эти пальто пользуются большим спросом.

Девочки – пряменькие, с поднятой головой – вышагивают по спортивному залу под записанную музыку, все в голубых купальниках, Наде купальник широк. Мэр произносит речь, он доволен тем, что в его городе открылась экспериментальная школа, из которой выйдут лучшие социалистические гимнастки, потом Марта вызывает по фамилиям пятнадцать девочек. Пожимает руку каждой из проигравших, перед тем как та, рыдая, кинется в объятия матери. Пять избранных весело поздравляют друг дружку, солнце, заглянув в окно на дальней стене, мимолетно ложится полосой поперек их белых как мел ляжек.

Поздно вечером (дома отпраздновали событие, Надя показывала в гостиной, чему научилась, и ходила на руках до тех пор, пока не сшибла лампу) девочка наконец засыпает, прижав к щеке свернутый гимнастический купальник.

1970

Как хотелось бы сказать, что отныне все вырисовывается отчетливо, как хотелось бы с нарастающим восторгом проследить за неуклонным восхождением чудесной девочки. Но ведь невозможно обойти тот день, 23 июня 1970 года, когда она впервые участвовала в соревнованиях на первенство страны…

Маленькая Надя, восьми с половиной лет, с решительным видом идет к снарядам, приветствует судей, показывая, что готова начать.

И вот она уже на бревне. Борясь с силой тяжести, пытается удержать равновесие. Последние наставления Марты («Покажи им всем!») кружатся у нее в голове, сковывают движения. Ей так часто снилась эта минута. В зале мертвая тишина, единственное, что слышно, – сухое поскрипывание о дерево натертых магнезией подошв при каждом повороте девочки. Первыми – словно античный хор, вестник несчастья – закричат, когда Надя упадет справа от бревна, уже отстрелявшиеся участницы, сидящие рядком на лавке, следом за ними охнет в один голос публика.

А она, как на тренировках, серьезно глядя перед собой, обеими руками опирается о бревно и опять забирается на него. Вот только, когда дело доходит до прыжка, снова позорно падает, теперь – налево. Бела бросается к ней – иди к папе, деточка, иди сюда! – он хочет помочь малышке, самой маленькой из учениц, той, которая никогда не устает и еще долго продолжает работать после традиционного «на сегодня хватит».

Но не тут-то было! О произошедшем дальше Бела будет рассказывать и рассказывать в течение двадцати лет. Надя, с горящими, словно под градом чудовищных оскорблений, щеками, пытается еще раз выполнить этот прыжок – так, словно этим перечеркнет картину падения. И – падает. И в четвертый раз влезает на слишком высокое для нее бревно. Зрители улыбаются, очень уж жалостно выглядит насупленное личико этой фитюльки, и тощенькая такая, небесно-голубой купальник на ней просто болтается… Девочка взмахивает руками, смешки в спортзале провинциального городка затихают, опять воцаряется тишина. До чего же упорно она старается завоевать несколько сотых балла, которые получит, если продолжит выступление. Смотрит еще более гордо и высокомерно, чем в самом начале, когда только шла к бревну. Теперь ее движения стали точными и уверенными. Она сумеет выдернуть, стереть из памяти публики то, о чем сама, кажется, уже не помнит. И единственное ее упущение – с безупречной четкостью приземлившись, она забывает поприветствовать судей.

Виорика и Дорина плачут на скамейке, они уверены, что из-за Надиной неудачи команда не выйдет на первое место. Надя хмуро молчит. А когда одна из подруг тянется поправить ее растрепавшийся хвостик, вскакивает и уходит. Ждет оценку в стороне. Она получила несчастные 6,20, но Бела вскидывает руки жестом боксера-победителя после боя: если бы у Нади было шесть баллов ровно, соревнования выиграли бы их соперницы из Оради, все решили эти двадцать сотых.

Иногда на тренировках Надя, отойдя в уголок зала, встает на руки; она умеет это делать с семи лет, и получается у нее неплохо, она тянет носок, прогибает спину, сохраняет равновесие. И только когда встанешь рядом, увидишь, как дрожат ее запястья, услышишь, как она считает, стоя вниз головой, напрягая мышцы живота и задерживая дыхание, чтобы простоять дольше. Первые несколько лет учебы в спортивной школе она занимается тем, что тщательно выстраивает собственный организм, обеспечивает надежность всех деталей и соединений этой машины перед тем, как начать ее использовать. Если ей делают замечание, она к нему прислушивается, ни дать ни взять – инженер, старающийся исправить все недостатки конструкции, серьезная до того, что кажется угрюмой.

После того как Надя несколько раз подряд упала с бревна, Марта на нее накричала. Эта засранка унизительно паясничала у всех на глазах, с трибун было видно, что она в штаны со страху наложила. Оскорбления у Марты вырвались невольно, она себя не помнила от ярости. В поезде, на обратном пути, ей стало стыдно, она наклонилась над спящей Надей, отвела упавшие на глаза волосы, такое жаркое лето в этом году. Но девочка во сне дернулась, отвернулась и съежилась, как от прикосновения зверя.

«КУБОК ДРУЖБЫ» СРЕДИ ЮНИОРОВ

Май 1972

Девочки из Онешти, все шесть, поднимаются на вторую ступень пьедестала, у каждой на шее – серебряная медаль. Судя по фотографиям, гимнастки из Чехословакии, Восточной Германии или Советского Союза весят в среднем килограммов на двадцать больше, чем румынки, стойкие оловянные солдатики, у которых под небесно-голубыми купальниками проступают позвонки, а волосы перехвачены большими красными бантами, – это Бела их так украсил. Людмиле Турищевой, советской чемпионке, восемнадцать лет[13]. Русская пресса упоминает о «полемике вокруг возраста состязающихся гимнасток»; под фотографией Белы написано: «этот румын» не знал о том, что другие спортсменки – взрослые девушки.

* * *

Несколько дней спустя, после возвращения в Румынию, Бела и Марта вызывают Надю в свой кабинет, расположенный над спортзалом. Бела иногда опасается, не больна ли девочка – бледная, молчаливая, с застывшим взглядом, не сочетающимся с тем упорством, с каким это крохотное тело без устали осваивает упражнение, тщательно разбирая каждый элемент, пока не овладеет им полностью. Сколько ни рискует, никогда риском не насытится.

Они с Мартой видели немало девочек, которые торопливо, без передышки заглатывали все, что им показывают, и заставляли тело затверживать наизусть трудные места. Несколько недель так поработав, они ждали, что их станут за это хвалить и гладить по головке, что после очередных занятий тренеры скажут родителям: вашу дочку, несомненно, ждет большое будущее. Но Марта знает, что как раз от этих-то трепетных созданий толку не будет. Таким девочкам приходится уделять слишком много внимания, им постоянно требуются поощрения и ласка, иначе от них ничего не добьешься, на них, на таких «чувствительных», надо тратить дополнительное время… Она вписывает слово карандашом в своем дневнике перед фамилией, подчеркнутой красным, «чувствительная», и это окончательный диагноз. А вот Надя и глазом не моргнет, даже когда на нее повышают голос. Нади не слышно. Нади не видно. Когда она не двигается, ее словно бы и нет.

Ты делаешь успехи, Надя. Ты не упала, и две золотые медали – это хорошо, умница. Но успех необходимо закрепить, тебе придется работать больше, чем другим.

В тот же вечер за ужином она отодвигает тарелку и спрашивает у матери, можно ли уже идти спать. В постели, лежа навзничь на мокрой от слез подушке, она шепчет, пока не заснет: «Прыжок с парашютом, с па-ра-шю-том» – и представляет себе эту картинку Бела научил ее так делать, чтобы не бояться приземления после прыжка на бревне.

«В первый мой год в интернате Марта как-то вечером сказала: закрой глаза, представь себе, что твои ноги – это кисточки, и рисуй непрерывную черту, главное – не делай помарок! Назавтра я, очень встревоженная, прибежала к ней: мне приснилось, что я упала. А Марта меня похвалила: таким-то образом падай сколько угодно, дорогая; воображая падение, ты через это пройдешь, и мы об этом забудем. Может быть, Вы вставите ее слова в эту главу?»

ОКТЯБРЬ 1974

Она звонит родителям из Варны. Там проходит чемпионат мира, но выступать она не может: слишком мала. Жалуется по телефону на все подряд: на дорогу, на погоду, на Белу, на зал и даже на то, что скучает без младшего брата, на которого дома не обращает ни малейшего внимания. И кладет трубку, пообещав немедленно лечь спать, а то как бы завтра утром не опоздать на поезд.

В ноябре ей исполнится тринадцать. Иногда Георге и Стефания просто не понимают, как разговаривать с этим ребенком. Что отвечать девочке, которая выкрикивает, что она «вне конкурса», с такой яростью, словно речь идет о постыдной болезни. Родители и на тренировках-то бывают довольно редко, а на соревнования вообще явились один-единственный раз. Они понятия не имеют, что в Варне тем же утром с Белой хотел поговорить французский журналист, ошеломленный «внеконкурсным» выступлением румынской команды, но все переводчики были заняты, и он так и не смог пригласить тренера на передачу, ту самую телепередачу, которую начал такими словами: «Я видел маленькую румынку, которая, если все сложится хорошо, наверняка станет одной из величайших гимнасток мира».

– Вы в то время уже знали о том, что были одной из лучших?

– Нет… До меня доходили какие-то слухи, говорили, что в команде есть одна очень хорошая девочка. Но откуда мне было знать, что эта девочка – я сама.

Когда я нашла в газетном архиве статью, где рассказывалось о парижском спортивном празднике, мне трудно было поверить в эту историю – настолько все в ней выглядело выстроенным, переписанным так, чтобы превратить ее в легенду, очень уж нелепой казалась ошибка французской Федерации гимнастики: они пригласили часть румынской команды на большие показательные выступления, но, взглянув на фотокопии паспортов румынских спортсменок и поняв, что перед ними дети, в конце концов отправили их демонстрировать свои достижения вместе с малолетними дебютантками.

Надя по телефону подтвердила, что все в этой статье верно, каждая деталь. Я чувствую, что недоразумение все еще кажется ей забавным и она ждет, что я посмеюсь вместе с ней. А мне никак не удавалось описать этот эпизод с юмором, как того хотелось моей героине, и через несколько дней после этого разговора я снова ей позвонила и призналась: на мой взгляд, ужасно, что Кароли, желая произвести впечатление на парижскую публику, распорядился, чтобы Надя выполнила комбинацию из крайне опасных элементов, хотя у нее не было возможности подготовиться.

– …Послушайте, мне этот прыжок именно тем и нравился, что был опасен, я хотела все время его выполнять. Меня не надо было заставлять это делать!

– Не разогревшись? Это же был страшный риск!

– А по-моему, этот эпизод показывает главным образом, насколько мало Франция считалась с Румынией. Вы можете сегодня же прислать мне готовые страницы? Я завтра вам перезвоню. Спасибо.

СКОЛЬКО ЖЕ ЕЙ ЛЕТ?

Хочешь не хочешь, надо смириться с очевидностью: французы никого в аэропорт не прислали. Тренер и девочки уже почти час торчат в зале прилета Орли, Бела не говорит ни по-французски, ни по-английски, он не понимает, что объявляют по радио, у него есть только записанный на клочке бумаги адрес, а до начала выступления осталось всего ничего.

В такси, по словам Дорины, им казалось, будто они «совсем даже не по Парижу едут», улица, где находился этот пригородный спортзал, была безлюдной. Встретили румынок приветливо, женщина в строгом темно-синем костюме предложила девочкам апельсиновый сок и печенье, но Бела, предельно изумленный, отодвинул тарелку с угощением. Печенье – спортсменкам? Их отвели в раздевалку, провонявшую раздавленными окурками. Увидев готовых к выступлению девочек в белых купальниках, с красными бантами на хвостиках, распорядительница наклонилась к Наде и засюсюкала, словно та была прелестным котеночком. В зале упитанные девочки-подростки под магнитофон неуклюже пытались сделать колесо, а растроганные родители, глядя на них, хлопали не в такт.

Бела, должно быть, что-то напутал, приехал не в тот зал, не в тот день, Господи, пусть кто-нибудь подтвердит ему, что это ошибка, чудовищное недоразумение. Он окликает какого-то типа в тренировочном костюме, показывает ему на француженок, у которых, когда они, будто слепые утки, бегут к коню, жирные ляжки трутся одна о другую, потом – на Дорину и Надю. «Это настоящие чемпионки», – твердит он. Француз треплет Надю по голове: «Да-да, потом они станут чемпионками, нисколько не сомневаюсь, станут, до чего они смешные с этими хвостиками».

Девочки уже готовы начать, но тут Бела каким-то чудом находит переводчицу и понимает, что французская гимнастическая Федерация отправила их не на то мероприятие, которое намечалось, а на какой-то любительский показ. В нем закипает ярость, его бесит эта зажравшаяся тупая столица с ее грязными улицами и раскормленными детьми – они здесь, во Франции, в двенадцать лет еще ничего не умеют! Его злит эта страна, где его чудесным белочкам протягивают тарелку с размякшим магазинным печеньем. Его выводит из себя подобное пренебрежение к ним.

Он весь взмыленный, ему пришлось побегать, пока поймал такси, но в конце концов Беле удалось добыть адрес официального мероприятия, и он сумел уговорить переводчицу поехать с ними. Девочки в восторге – какой классный получился день! Они не стали переодеваться, натянули тренировочные костюмы прямо поверх купальников.

«Нет-нет, детям сюда нельзя, здесь только настоящие гим-наст-ки, и очень высокого уровня!» Два охранника не пускают их во Дворец спорта. Переводчица настаивает, объясняет, что Надя – чемпионка, но церберы только посмеиваются. Бела, любезно им улыбаясь, велит девочкам быть наготове, делает шаг вперед и начинает тяжело, словно нетрезвый боксер, подпрыгивать и беспорядочно размахивать руками; Наде и Дорине остается лишь пригнуться, чтобы проскочить внутрь и бежать к залу. Бела, за которым гонятся охранники, бежит за своими ученицами по темным коридорам, не переставая подгонять мчащуюся впереди Надю: давай-давай, быстрее! Она прибавляет ходу, пролетает мимо обалдевших пожарных, Дорина – следом за ней.

За дверью, которую она наконец распахивает, – огромный, влажно дышащий зал, где щелкают фотоаппараты, гремят аплодисменты, звучат последние такты танго: Людмила только что закончила вольные упражнения. Надя поспешно стаскивает штаны от тренировочного костюма, может, ее очередь уже скоро, ей надо разогреться. Но едва девочка успевает приступить к разминке, как в зал влетает Бела, он весь багровый, охранник тащит его назад, а он кричит Наде, чтобы начинала. Надя пытается спорить, но он, набычившись, показывает жестом: сейчас!

Ее не объявляли. Ей не выдали номер, который прикрепляют к купальнику. Она не успела размяться. И куда ей идти? На брусья? На бревно? Нет, туда нельзя, там работают гимнастки. Единственный свободный снаряд – конь. Значит, опорный прыжок.

Девочка робко ступает на помост, судьи и фотографы ее не замечают, они заняты молоденькой немкой, которая направляется к тому же снаряду. Конь уже совсем близко. Трамплин чуть сдвинулся вправо под тяжестью только что выступавшей гимнастки, и Наде никто не поможет вернуть его на место. Немка приветствует судей. Надя оглядывается на окруженного полицейскими Белу. Он подбадривает ее, вопит: «Давай, детка, покажи им! Выдай им Цукахару![14]»

В зале растерянно перешептываются, смеются. Немка пятится назад, оступается, опешив: откуда вдруг внезапно появилась эта девочка? Надя в свою очередь приветствует судей, делает глубокий вдох – но тут к ней приближается кто-то из организаторов и знаком велит убираться отсюда. Времени нет. Бежать. Бежать как можно быстрее, набирать силу благодаря скорости, 24 км/час, она вскакивает на трамплин, ноги вместе, руки резко упираются в обтянутый кожей снаряд с силой, равной от 180 до 270 кг/см^2, она прогибается назад, сухожилие на левом запястье, не разработанном перед прыжком, мучительно натягивается, она отталкивается, подкидывает себя в воздух, переворачивается: надо надо надо надо. Она лишь на мгновение прикрывает глаза от удара о маты, приземлилась безупречно, зрители ревут от восторга, вскакивают с мест. Главный судья оторопел, не знает, что предпринять. Это тонкое, хрупкое тело. Прыжок, который выполняют только мужчины. Главный судья не успевает посоветоваться с коллегами: рядом с ней вырастает огромный человек, его оттаскивают два охранника, следом подбегает возмущенный советский тренер.

«Мадам судья, – исполин тяжело дышит, от него пахнет лавандой и потом, лицо налито кровью, руки умоляюще сложены, – мадам, прошу вас, дай вам Бог долгую жизнь, объявите ее, назовите ее имя. Пожалуйста».

Переводчица пытается успокоить мужчину в темно-синем костюме, наверное, он тоже из организаторов, тот сердито бормочет: «У нас тут не детский сад», отыскивая взглядом девочку, но она куда-то скрылась, а трибуны дружно аплодируют, вызывая беглянку, и вот она снова появляется неведомо откуда, эльф в белом купальнике, появляется – и вскакивает на бревно, опередив и оставив в недоумении советскую гимнастку.

А здоровяк-то этот, он-то кто такой? Ее отец, ее дядя? Кто этот человек, которого охранники с трудом удерживают? Не переставая отбиваться, он хватает судью за руку, прижимает к своей груди, запыхавшись, продолжает умолять. Назовите. Ее. Имя. Мадам. Ее имя. Да сколько же ей лет, спрашивает судья. И вздрагивает, услышав в ответ: двенадцать. Это что же, они сейчас видели перед собой двенадцатилетнего ребенка?

Никто не способен описать то, что она тогда совершила, ничего подобного и представить себе ни один человек не мог, это не вмещается в границы знакомых слов.

Можно ли сказать, что она захватывает время? Что она завладевает воздухом? Что она приказывает движению ей подчиниться? В тот день доведенные до изнеможения организаторы мероприятия в конце концов сдались, разрешили Дорине и Наде официально выступить с вольными упражнениями. Кажется, так и видишь, как движется стрелка гигантских часов, объявляя устаревшими эти намечающиеся изгибы, эту распирающую тесный купальник грудь молодых гимнасток.

КОНТРАКТ О НЕПОВИНОВЕНИИ

Они ждут посадки в аэропорту Орли, Бела наблюдает за девочками – изумленными, восхищенными, перегруженными обилием впечатлений, все им в новинку: майка с Доналдом на проходящей мимо девушке, блестящий приоткрытый алый рот манекенщицы на афише, полупрозрачные светло-зеленые яблочные леденцы, которые продаются «со скидкой!», расшитые цветочками джинсы на парне.

В Монруже, где они жили в гостинице, девочки затащили его в дешевый универсам и тщательно изучили все полки. Десятки пачек разного стирального порошка – они застревали перед теми, на которых было написано, что внутри игрушка; двухцветные губки – ой, поглядите, учитель, до чего вон та хорошенькая! Тетрадки с яркими глянцевыми обложками, пакеты с сухариками – девочки кивают, слушая объяснения Белы и пытаясь представить себе вкус черствого, усохшего кусочка хлеба. А вот смотрите, смотрите, какие странные коробки с прозрачным окошком! Через него макароны видно! Учитель, учитель, а можно нам всего одну коробочку, она такая красивая! В конце концов Бела дал каждой из воспитанниц по монетке – ладно уж, пусть бросят в этот красный автомат с серебряной ручкой у выхода из магазина. А что там за оранжевые, зеленые, желтые шарики? Ой, как хочется розовый – можно нам розовый? Мы понимаем, мадам, вежливо шепчут они в ответ на объяснения продавщицы, что нет, нельзя, цвет жевательной резинки здесь не выбирают, кому какая достанется – такая и достанется. Они любуются красными бархатными занавесками кабинки фотоавтомата – тут все автоматическое, восхищаются они, все такое современное!

Беле не терпится вернуть девочек к привычной жизни, той, которую он строит для них с тех пор, как им исполнилось шесть, – возводит этажи расписаний, неизменной еды, жестов и запахов. И к спокойному повиновению всем запретам. Девочки подчиняются, потому что знают: малейший намек на прихоть, какое бы то ни было отступление от правил – прошататься бесцельно всю субботу, поиграть вечером в спальне, слишком сытно пополдничать… любой из таких поворотов уведет их к другой жизни, к той, какой живут обычные дети – дети, у которых нет ни цели, ни будущего.

Надя К. не делает никаких замечаний, но на следующий день, когда я спрашиваю, чем все-таки объяснить эту беспрекословную покорность гимнасток, ее, как мне кажется, смущает слово «покорность»: «Понимаете, это вовсе не подчинение тренеру, это контракт, который мы заключаем сами с собой. Покорными, послушными мне казались другие девочки, не гимнастки. Они становились такими же, как их матери, такими, как все. А мы – нет». И потом она рассказала то, что вы прочтете ниже. Для меня эпизод выглядит незначительным, но Надя настаивает: «Включите это в книгу. Именно здесь – ответ на ваш вопрос».

Они все, даже Надя, хоть она и из Онешти, уже три месяца живут в интернате, потому что глупо тратить время на дорогу до школы и обратно. Двенадцатый час ночи, но девочки еще играют в спальне. Услышав шаги Белы, они поспешно гасят свет и притворяются спящими. Тренер входит, включает лампу. Вы, наверное, ошиблись, господин учитель, у нас было темно. Они никак не могут успокоиться, хихикают под одеялами, возбужденные своим мимолетным сообщничеством.

«Вам не спится? Надо вас немножко утомить, чтобы вы смогли уснуть! – говорит он. – Пошли!» Бела не дает им времени одеться – вставайте, подъем, – и вот они, растрепанные, в пижамах и в кедах с развязанными шнурками на босу ногу, стоят в школьном дворе, и им весело оттого, что ночь превратилась в день. Тренер, как каждое утро, хлопает в ладоши, и они бегут по кругу, чтобы согреться. Они смеются, показывая пальцем друг на дружку, пижамные штаны сползают, они подтягивают их обеими руками. «А теперь – прыжки!» – командует Бела. Он приводит их в спальню заполночь, продолжая улыбаться.

Наутро, в пять, звонит будильник. Голова у всех тяжелая, ноги после ночной тренировки, проведенной наскоро, без разминки, болят, они не успели попить воды, а это необходимо. Девочки сменяют одна другую на брусьях, на бревне… Сердце от усталости колотится в горле. Они-то думали, что все в порядке, но нет, теперь, когда надо схватиться за жердь, ночной проступок внезапно напоминает о себе: перед ними встают запретные картины, вывихнутое колено, порванные связки, они слышат, как от удара о бревно ломаются кости, позвонки, череп, от ужаса пересыхает во рту. После отбоя они молча гасят свет, мучительно сосредоточенные на непослушном теле, которому сегодня досталось.

ОЧИСТИТЬСЯ ОТ СОМНЕНИЙ

Иногда Стефания смотрит, как ее дочь играет во дворе или бегает с братом наперегонки, и думает: до чего ж Наде не подходят эти совершенно обычные для детей занятия, до чего девчонка похожа на какую-то редкостную, невесть откуда к нам попавшую машину, которая только притворяется ребенком. Она везде и всегда успевает вовремя. Убирает со стола. Сама во время поездок стирает свои трусики и привозит домой чистыми. Мать никогда не слышала от нее детских словечек из тех, которые потом с умилением повторяют мужу. Даже то, что Надя сама решила перебраться в интернат (как можно меньше шагов, как можно меньше движений помимо тех, которые во сне – и только во сне – ей не удаются), было разумным решением.

По воскресеньям девочка требует, чтобы ей «тянули мышцы». Она держится за комод в гостиной, а Стефания все выше поднимает дочкину ногу и в ответ на вопрос «А тебе не больно?» слышит нетерпеливый приказ подтянуть «эту чертову ногу» к носу. Наде тринадцать лет, выглядит она на десять, скоро, наверное, все это перестанет ее интересовать, но упражнения, как уверяет отец, по крайней мере, укрепят ее спину и характер.

Однажды к ним пришел фотограф из центральной газеты Scînteia[15], ему надо было сделать снимок Надиных наград для репортажа. Он долго выбирал лучший ракурс – до тех пор, пока Стефания не придумала: давайте разложим все медали на куске красного бархата. А когда она спросила, что будет написано в статье, гость ее поправил: это будет не статья, а подпись под фотографией, несколько строк. «Про писюшек, которые ничего в жизни не смыслят, и сказать нечего!» Мать «писюшки» с облегчением согласилась.

* * *

Сейчас эта разумная и послушная девочка едет с Мартой по приглашению партии поездом в Бухарест, чтобы принять участие в церемонии, во время которой впервые увидит того, кто скорее напоминает короля из какого-нибудь фильма, чем «товарища». Надя представляет команду. Она одета в сшитый матерью костюм – брюки и пиджак ярко-голубого цвета с красной каймой на запястьях.

Зал, намного более просторный, чем спортивный зал в Онешти, заполнен взрослыми, которые умеют аплодировать куда лучше, чем зрители на соревнованиях. Здесь это делают совершенно синхронно, ни один хлопок не выбивается из ритма. Главный Товарищ выглядит старше, чем на развешенных по всей столице портретах, а его жена Елена похожа на Надину учительницу математики, у нее такие же седые волосы, закрученные в узел на макушке, и такая же фигура без талии. Речи следуют одна за другой. И вот к микрофону подходит белокурая девочка в народном костюме – вышитой блузке и красно-белой юбке.

Слова в представлении Нади всегда были всего лишь инструментом, чтобы просить, добиваться или благодарить. А с губ этой девочки слетают совсем другие слова: легкие, порхающие, воздушные звуки, цепочки облаков, сияющие небеса, состязающиеся звезды, дружные поля – и все это ее страна, малышка с чудесными голубыми глазами рассказывает о Румынии. Как хотелось бы очиститься от сомнений, как хотелось бы, чтобы они растворились в свете, который излучает этот ребенок с волосами будто сахарная вата и нежным голосом. Рядом с этим свечением Надя с ее тусклыми каштановыми волосами и смуглой кожей чувствует себя чернавкой, ну а как иначе, она ведь из Онешти, города, где улицы закопчены заводским дымом и ни в одном парке не найти таких цветов, какие эта избранница дарит Товарищу Елене.

Наступает ее очередь. Марта подталкивает Надю, та встает и направляется к трибуне. Должна ли она их приветствовать? Кто они – судьи, которые выставят ей отметки? Или зрители, которым надо понравиться? Надя спотыкается на ступеньке, военный опускает для нее микрофон, и все выстраивается, все обретает очертания. Упражнения для пресса рано утром, когда весь город спит, даже ее родители еще не проснулись, падения, вывихи, растяжения, едкая магнезия, от которой весь день, до самого отбоя, першит в горле, строительство мечты, которую они возводят вместе, как бы ей хотелось куда больше в этом участвовать, о, как бы ей хотелось быть впереди, пусть даже она не умеет так говорить, как эта чудесная в своей искренности девочка. У Нади перехватывает дыхание, что-то поднимается изнутри, ощущение точно такое, как в те тысячные доли секунды, когда она делает сальто и собственное тело изумляет ее, само, без ее участия, приземляясь. Зал аплодирует стоя, серьезные старые люди изо всех сил скандируют РУ-МЫ-НИ-Я, она поворачивается к Нему, как еще его называть, это Он – и все. Он встает со своего трона, идет к ней, глаза у него посажены глубже, чем на портретах, кажется, он сейчас заплачет, она в жизни не видела, чтобы мужчины плакали… Он шепчет «подойди поближе», во всяком случае, ей так слышится, Он целует Надю в лоб, она клянется принести команде Онешти «самые лучшие результаты, какие только можно». В этот день начала 1975 года каждая улыбка в зале превращается в песню, такое мощное пение, в нем звучит будущее…

* * *

Бела слушает Надин рассказ о поездке в Бухарест. Отлично, детка, только все эти твои клятвы Старику и все эти стихи – полная ерунда. Каким образом она сможет хоть что-то завоевать, если он только что получил от румынской Федерации гимнастики письмо с отказом. Ни одна девочка из Онешти не поедет в Норвегию, на чемпионат Европы. Румыния будет представлена только спортсменками из столичного клуба «Динамо». Там отличный новый спортзал, тамошние молодые тренеры ведут себя по правилам: они послушно составляют каждый вечер донесения обо всем, что может заинтересовать департамент госбезопасности, – пишут о девочках, которых тренируют, о родителях этих девочек, о шутках, которыми гимнастки обмениваются в раздевалке… И это помогает Великому Строительству Товарища. А он, Бела, – что с него взять? Деревенский окорок – крестьянский гостинец? Виски, кофе и австрийский шоколад, тайно провезенные через венгерскую границу? И сам-то он что получает взамен? Вообще ничего. Хотя его белочки выигрывают все соревнования и скоро победят русских, он это точно знает. Ольга, конечно, умеет работать на разновысоких брусьях[16] и на бревне делает два сальто подряд, он разве спорит, но все равно девочка ненадежная, чуть что – дрожит и плачет. Ничего общего с Надей. Надя в понедельник точно такая же, как в четверг, утренняя Надя ничем не отличается от вечерней. Так чего они еще хотят? Что еще можно улучшить? Даже родители у Нади образцовые – скромные, в политику не лезут. Румыны, которыми можно гордиться, основательные, как его собственные бабушки и дедушки с их вечной непритязательной безотказностью.

Бела отправился в Бухарест без вызова, попросил чиновника из Министерства спорта о встрече. Безуспешно. Вернулся в Онешти – кто же заменит его на тренировках? – и снова поехал в столицу. Вторая попытка тоже не удалась, ничего не вышло, чиновник его не принял. Тогда Бела позвонил и принялся по телефону умолять этого бюрократа что-нибудь придумать, нет, он не протестует против «превосходного государственного решения», но пожалуйста, добавьте в команду еще одну гимнастку, только одну из наших гимнасток! Парижским успехом хвастаться было неудобно, потому что история, рассказанная во всех подробностях руководителям Федерации молодой парижской переводчицей, завербованной департаментом госбезопасности, им не понравилась. Французы все-таки жаловались – пусть и на свой лад, вежливо, удивляясь «выступлению-сюрпризу чудесных румынских девочек, которых не было в программе».

Товарищ преподаватель, сказал столичный чиновник, который в конце концов согласился его принять, вашим девочкам некуда торопиться, им едва исполнилось тринадцать! Тоже мне выдумал, расхохотался он, оставшись после ухода Белы наедине с коллегой, этот мадьяр считает, что нашу современную процветающую страну могут представлять какие-то тупые деревенские недомерки из жопы мира!

У Белы состоялась тогда и другая встреча, о которой он не рассказал? Или у тренера было больше высокопоставленных друзей, чем он говорил? А может, подарки на этот раз были получше прежних? Он дал клятву привезти медаль, чемпионское звание? Как бы там ни было, неделей позже он добился разрешения включить в сборную Румынии девочку из своей команды. Теперь в сборной будут три гимнастки из «Динамо» и одна из Онешти.

СЛИШКОМ СТАРА, ЧТОБЫ БЫТЬ МОЛОДОЙ

В Шиене (Норвегия) идет двадцать пятая секунда комбинации на бревне. Запястья спортсменки выгибаются, словно она отталкивает ладонями плотный воздух, ноги сомкнуты на десяти сантиметрах деревянной дорожки, Надя, маленькая девочка, старательно изображающая рок-н-ролл, виляет бедрами вправо-влево, вытягивает руки перед собой и, не опираясь ими о бревно, быстро описывает ногами широкий круг, уследить можно только за белым бантом, которым перехвачен ее хвостик, он – словно точка на плане: «Вы находитесь здесь». Раскачиваясь на разновысоких брусьях, она взлетает так высоко, что некоторые зрители не могут досмотреть выступление до конца, они с ужасом ждут, что тонкие руки не выдержат и девочка упадет. Знает ли она, понимает ли, что рискует сломать себе шею, спрашивают встревоженные журналисты у ошеломленных судей. Людмила Турищева, стоящая в красном спортивном костюме на второй ступени пьедестала, смотрит, как малышка, ставшая самой юной чемпионкой Европы, приветствует публику. Советская гимнастка осунулась, в ее улыбке спокойная и горькая печаль. Она выглядит увядшей.

Я пишу Наде К.: «Ваше появление было зрелищем, его безупречная постановка опиралась на два цвета аксессуаров – белый и красный. Девственно белый цвет купальника. Белый цвет магнезии от ладоней до ляжек. Наконец, андрогинная бледность девочек-гимнасток – такими они были до того, как в начале девяностых их решили раскрасить поярче, используя для этого румяна и тени с блестками, делающие товар более привлекательным. И красный. Разумеется, это цвет коммунизма и его знамен. Но в первую очередь – цвет огромных атласных бантов, которыми тренеры украшали ваши волосы, этот аксессуар гарантировал подлинность детства в мире, где вы всегда были “слишком стары, чтобы быть молодыми”».

ЕСЛИ КРОВЬ НЕ ИДЕТ

Чемпионка Европы! Новость была настолько неожиданной, что не нашлось ни одной фотографии, чтобы проиллюстрировать статью, вышедшую в то утро, когда Надя вернулась в Бухарест. В аэропорту ее, героиню, только что вытеснившую с пьедестала советских гимнасток, встречают с охапками красных гвоздик. Наконец из самолета выходит молодая женщина в темно-синем спортивном костюме. Это На-дя! Вот это красавица! Но происходит что-то странное: усатый исполин отдает красавице пластиковые пакеты, неси, мол, а сам кладет руку на плечо какой-то девчушке, наверное дочке. А где же наша чемпионка, осведомляется какое-то официальное лицо, отыскивая глазами крепкую спортивную фигуру. И тогда Надя выступает вперед, медали висят на ее узкой груди странным дикарским ожерельем, образуя золотой доспех, – и фотографы медленно, как при ускоренной киносъемке, опускаются на колени, чтобы оказаться на одном уровне с бледным детским личиком.

Надя пожимает протянутые руки. Представитель Партии благодарит девочку от имени всей страны – она сдержала слово, добилась тех прекрасных результатов, которые пообещала товарищу Чаушеску.

Все, что происходит потом в течение 1975 года (даже если бы и захотелось подделать историю, мы вряд ли нашли бы, что тут можно изменить), все ее прилежное, образцовое восхождение Бела воспринимает как должное. Он ничего другого не ждал – и был прав. Надя разрешает его сомнения, опережает его опасения, она делает все, что ей скажут, она – посланница его мечты, объект эксперимента и почти принцесса. «Почти» – потому что теперь надо убедить ответственных работников дать девочкам из Онешти место в будущей олимпийской сборной.

* * *

Бела клянется, что его девочки разгромят русских, вот увидите, он пишет это на бумажной скатерти чернилами и ставит свою подпись. За столиком ресторана еще три сотрудника Федерации. Товарищи, если вы возьмете моих девочек, после Монреаля про советских никто и не вспомнит!

До чего он смешной, этот толстяк, и почти трогательный, когда затягивает румынский гимн, вскочив с места и отбивая такт ладонью, так вдохновенно, словно сейчас поведет за собой войска: «Сегодня Партия нас объединяет, на румынской земле построен социализм, построен тружениками в едином порыве, ради чести родины, мы сокрушаем наших врагов, чтобы достойно жить под солнцем среди других народов, жить в мире, в ми-и-и-ире».

Хорошо, мы устроим предварительные соревнования между двумя командами и будем решать на основании фактов, соглашаются ответственные работники. Их позабавило представление, устроенное человеком, который остается для них «мадьяром».

* * *

Лето в столице, зной впивается в кожу обжигающими клыками, влажный застоявшийся воздух словно сгустился, облепляет запахом цветущих лип.

Здесь, в этом просторном гимнастическом зале с большими окнами, на полу не старые матрасы, а ярко-синие поролоновые маты. Тренируются только девочки из Онешти: как только температура поднялась выше тридцати восьми градусов, динамовские тренеры, которые требуют, чтобы их называли «товарищ тренер», увезли своих гимнасток в Констанцу, на берег Черного моря. А девочки из Онешти между упражнениями тащатся к умывальнику и брызгают себе в лицо холодной водой.

Не сам ли Бела предложил, чтобы Федерация прислала кого-нибудь с проверкой? Вот он и явился сегодня, этот генерал, отвечающий за спорт. Вошел в зал, знаком показал Беле, чтобы тот не прерывал из-за него тренировку, уселся. Бела доволен. Лучшего момента выбрать было нельзя. Ну и пусть Луминица ноет, что у нее болит голова (давай-ка, лезь обратно на бревно! когда ты соскакиваешь, тебя слышно отсюда до Трансильвании, что ж ты за коровища такая! ладно-ладно, тебе не помешает потерять несколько граммов пота, иди уже!), пусть Дорина четыре раза подряд падает, пытаясь выполнить двойное сальто назад. Генералу быстро надоест дышать воздухом, пропитанным запахом пота и магнезией, у него небось уже першит в горле. Беле ничего не надо делать, просто дождаться, пока представитель Федерации встанет, отряхнет мундир и спросит: «Товарищ преподаватель, а где же гимнастки из клуба “Динамо”?» И с невинным видом ответить, что те «на пляже, как всегда, стоит пригреть солнышку…». Генерал уходит в ярости, приказав обеим командам завтра же быть у него. На следующий день динамовский тренер оправдывается, ссылаясь на то, что «в такую жару девушкам необходим отдых», а Бела только приподнимает брови: «Да? Отдых? Отдых теперь входит в олимпийскую программу?» Генерал назначает товарища Кароли руководителем национальной и олимпийской сборной, и Бела отныне будет сам отбирать гимнасток.

Он своего добился. Вот теперь все должно быть безупречно. Он поручает Марте найти нового врача – такого, которому можно доверять. Этот, бухарестский, никуда не годится: ни бельмеса не смыслит в гимнастике, чересчур осторожен и ни на что, кроме никому не нужных отеческих советов, не способен. Проворные малышки прыгают, развлекаются, у них спина гнется, будто резиновая… если кровь не идет, заверяет девочек Бела, не переживай, скорее всего, ничего серьезного.

БИОМЕХАНИКА КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ФЕИ

15 ноября 1975 года

В 1975 году Государственный комитет по визам и паспортам был отделом департамента государственной безопасности, и его название обманывало, потому что там никому, кроме больших партийных начальников, никаких паспортов не выдавали. На самом деле этот комитет существовал главным образом для того, чтобы выявлять желающих покинуть страну; как только человек обращался за визой, его немедленно увольняли с работы и брали под особое наблюдение.

Перед Олимпиадой команда гимнасток отправилась в турне – из Германии в Соединенные Штаты, оттуда в Канаду и даже в Японию. Была ли Надя в 1975 году все еще простой гражданкой Румынии или уже стала частичкой государственного знамени, творящейся на глазах историей, национальным оружием? Она говорила мне, что не помнит, чтобы ей приходилось знакомиться с правилами соревнований, в которых участвовала, все было так, словно системы оценок родились вместе с ней – чтобы поддерживать в ней уверенность на пути вперед. Дорога размечена маленькими невидимыми крестиками – чтобы она знала, куда ступить.

Он кладет трубку. Садится на кровать, чувствуя странную усталость, он словно чем-то одурманен. Беле хочется еще раз услышать слова, которые произнес этот тип из Федерации, прочитавший ему лондонскую телеграмму, хочется проверить, правильно ли понял.

Он снова набирает бухарестский номер: «Извините, товарищ Бэлческу… Как там точно сказано – спортсменка года или гимнастка года?»

«Гимнастка» года, да, он это и запомнил, потому что прозвучало так, будто его девочку поздравили нехотя, эрзац, суррогат титула, таким впору награждать жеманницу с вкрадчивыми движениями. А как же стремительный бег Нади к коню, двадцать семь километров в час, на прошлой неделе замерили, – это они упустили? Новый титул подопечной Белу не столько ободряет, сколько тревожит. Как обещание на будущее, которое он может и не сдержать, у него нет уверенности. Они с Мартой воспитали чемпионку Европы, сами толком не осознав, как это получилось. Необходимо закрепить удачу. Если им удастся снизить вероятность неизвестного, случайного, они обязательно добьются еще лучших результатов.

Порции еды, которую Наде выдают за сутки, подсчитываются и пересчитываются. Сто граммов мяса в полдень и пятьдесят вечером – это примерно четыреста калорий, овощи, каждый раз по двести граммов, – сто двадцать калорий. Йогурт три раза в день – сто восемьдесят. Фрукты, штуки три, – сто пятьдесят. Разумеется, ни хлеба, ни сахара, ни крахмала. Не забыть бы сделать отметку на бутылке, откуда берет для Нади растительное масло Силвина; если повариха превысит дневную норму в пятьдесят миллилитров, все расчеты пойдут насмарку. Он уже много раз говорил об этом с Силвиной, но от разговоров толку мало. Теперь он сам будет составлять меню.

Он продумывает новый распорядок дня. С шести до восьми утра – тренировка. С восьми до двенадцати – школа. С двенадцати до часа – обед. С часа до двух – отдых. С двух до четырех – домашние задания. С четырех до девяти вечера – тренировка. С девяти до десяти – ужин, оставшиеся домашние задания и отбой. Он снова и снова меняет врачей, пока не находит такого, который никогда не возражает, который принимает все его решения. Кровь девочки подвергнута тщательным подробным анализам, частота и глубина дыхания измерены, состав мочи выражен формулой. Каждое утро, до начала тренировки, Надю тестируют, заставляют делать наклоны и отжиматься, проверяя реакцию на нагрузки. Кароли формирует у своей подопечной железный брюшной пресс, чтобы она и не поморщилась, со всего размаху налетев на жердь бедром, ударившись косточками, прикрытыми лишь тонкой голубой тканью. Надо наращивать силу, чтобы механизм мог справиться с неожиданностями, с усталостью, с переохлаждением. Бела читает биологические трактаты и подчеркивает отдельные места, он разговаривает с тренерами по легкой атлетике: а вот ты что делаешь, чтобы они бежали быстрее? Заставляю их бегать больше, отвечает тот. И Бела увеличивает число повторов. Раньше его гимнастки повторяли упражнения десять раз в день, а потом отрабатывали детали, теперь он назначил им другое число: двадцать пять раз утром и двадцать пять во второй половине дня.

В первые несколько месяцев ни у одной из девочек не хватает мускульной силы, чтобы повторить больше пятнадцати раз подряд эти полторы минуты прыжков и баланса. У них колет в боку, сводит мышцы, они тяжело дышат и спотыкаются, будто пьяницы. И при этом весь день от него только и слышат: еще раз, начни сначала… Запястья девочек, стоящих на руках, сгибаются под тяжестью тела. Судороги не дают им уснуть ночью, от голода они просыпаются все раньше и раньше, Бела слышит, как они шушукаются в спальне около четырех утра. Ужинают они молча, четкими движениями подносят вилку ко рту. И слезы у них теперь другие: на каждой тренировке они плачут из-за того, что не могут пойти дальше, их приводит в ярость, что конструкция из сухожилий и мускулов сдается раньше, чем они сами.

Бела добивается от воспитанниц упоения, безрассудства. Он приказывает выкопать около брусьев и бревна яму и наполнить ее большими кусками толстого поролона: пусть девочки с разбегу бросаются туда. Каждый день он добавляет к бегу новый акробатический трюк – до тех пор, пока ученицы окончательно не теряют всякий страх перед падением, и вот уже детские спины гнутся, не опасаясь встречи с землей. Теперь, когда они ничего не боятся, все ускоряется, голоса становятся звонче, прыжки – все более лихими. По вечерам девочки выстраиваются в очередь к врачу, чтобы тот их починил. Они умоляют сделать так, чтобы наутро и следа не осталось от растяжения или вывиха. Врач делает все от него зависящее. Раздает противовоспалительные и обезболивающие препараты, кортикостероиды. Перед Рождеством девочки на три дня разъезжаются по домам, у них каникулы.

ЗАБЫТЬ О РАССУДКЕ

Двадцать седьмого декабря Стефания приводит Надю обратно в интернат и сидит в зале во время тренировки. Когда гимнастки взлетают в прыжке, когда пол и потолок меняются для них местами, а воздух становится упругим и растягивается, ей хочется закрыть глаза. Сейчас ее дочь начинает упражнение заново. Влезает на бревно. Падает. Задыхаясь, хватает фляжку, делает всего один глоток, пытается еще и еще раз повторить двойное сальто назад. В 16 часов по знаку Белы девочки уходят, он выгоняет и уборщиц, и других тренеров, и даже пианиста, в зале остаются только Надя, Бела и Стефания, с которой наставник дочери берет обещание никому не рассказывать о том, что она сейчас увидит. Потом задергивает шторы и зажигает свет.

Надя как будто отключилась, она сосредоточена на миссии, для которой сама и слова-то не подберет. Не смотрит ни на мать, ни на учителя, лицо бледное, напряженное, губы сжаты, под глазами темные круги. Но вот она делает глубокий вдох, кивает тренеру, и тот поднимает ее сразу на верхнюю жердь. Гимнастка начинает раскачиваться – ей необходимо набрать амплитуду, набирает, тут же по знаку Белы отпускает руки, выполняет, широко расставив ноги и едва не задев жердь головой, полный поворот между жердями и только в самый последний момент снова хватается за перекладину.

Этот невообразимый элемент – их сюрприз, тайна, заявка на мировое первенство, о которой еще никто не знает. Ради него надо забыть о переломах, треснувших позвонках и порванных связках – если вдруг что. Ради него надо забыть о рассудке, надо идти по бездорожью. И этот невообразимый элемент – результат ошибки, допущенной однажды утром несколько месяцев назад.

Тогда Надя готовилась выполнить классическое сальто. Может быть, когда руки у нее соскользнули, когда она промахнулась, не смогла ухватиться за жердь и сильно ударилась бедрами, ее тело само, ища спасения в момент смертельной опасности, нашло лазейку? Бела бросился к ней, но опоздал, да и в любом случае, если бы она… с ней все всегда будет слишком поздно. А тут ей удалось снова схватиться за жердь, с которой сорвалась. Бела протянул девочке стакан лимонада, предложил сделать перерыв, она отказалась, бледная, словно ее сейчас вырвет, потом передумала, она была растеряна, ошеломлена и перевозбуждена – ведь не упала же, не упала! Они молчали.

Кто из них сумел найти ошибку и расшифровать ее, чтобы переписать случившееся начисто? Может быть, Бела все-таки не посмел предложить ученице проделать все то же самое сызнова, чтобы понять, как девочка избежала падения, и она предложила повтор сама? Как бы там ни было, на следующий день они взялись за работу, стараясь приручить чудесную ошибку.

Элементы делятся на группы по сложности: буквой А обозначают самые простые, В – чуть посложнее. Те, что помечены буквой Е, доступны очень мало кому из юных спортсменок мира. Давай считать, дорогая, что твой элемент – супер-Е! Отправляя в Международный олимпийский комитет программу выступления своих гимнасток в Монреале, Кароли не упоминает ни о Е, ни тем более о супер-Е. Почему бы не взять пример с советских, которые в Мюнхене обошли все другие страны, «позабыв» описать заранее элементы из программы Ольги К.

«В 1972 году Международную федерацию гимнастики встревожили “опасные элементы, которые выполняла Ольга К., так как эти элементы могли привести к перелому таза”. Предполагалось их запретить. В 1976 году Кароли был задан вопрос: не представляет ли для вашей ученицы то, что она делает, большую опасность? “Возможно, – ответил он, – но Надя никогда не падает!”»

Она вздыхает. Молчит. Мне становится неловко. «В этой главе есть что-то, что вам не нравится?» – спрашиваю я.

«Нет… – отвечает она. – Но я вижу, куда вы клоните… Спорт Восточной Европы с его чудовищными методами и так далее». Я пытаюсь спорить, но она меня перебивает: «Дайте мне, пожалуйста, ваш почтовый адрес».

Несколько дней спустя я получаю конверт с копией статьи, которая была опубликована в 1979 году в бюллетене Французской гимнастической федерации. Ее руководство после телетрансляции чемпионата Европы из Страсбурга было обеспокоено множеством серьезных падений гимнасток, потому что «эти падения создают негативный образ нашего спорта». С каналом договорились о том, что во время показа следующих соревнований будут «меньше фокусировать внимание на подобных случаях».

ЖАННА Д’АРК В ОБЛАКЕ МАГНЕЗИИ

29 марта 1976 года, Нью-Йорк, Мэдисон-сквер-гарден

Как выставлять оценки девочке, которая выполняет опасные элементы так, словно тараторит детскую считалку из тех, которые она почти переросла? Главный судья еще раз недоверчиво пересчитывает баллы. Ищет промахи, которые позволили бы снять несколько сотых, но ничего не находит. Десять баллов. Неделю спустя в Японии – еще две десятки, за брусья и за опорный прыжок.

Бела всматривается в круги у нее под глазами, принюхивается к ней – достаточно ли Надя пьет между тренировками? А ведь он должен заниматься и теми, кто теперь образует фон, статистками, другими девочками из команды. Скучные, предсказуемые, эти другие пытаются скрывать страх и усталость, а Надя – растение, которое опасностями питается и никак не насытится. Надя выполняет то, что диктует ее тело, способное оставлять в воздухе огненный след, – Жанна д’Арк в облаке магнезии. Невозможное ей на один зуб, став для нее возможным, оно откладывается в сторону, освобождая место для следующего, всегда для чего-то следующего.

– М-м… Вот я уже сколько прочла, вы с самого начала описываете Белу как такого… специалиста, хотя на самом деле он в нашем деле не особенно разбирался.

– Но он же показывал вам элементы, значит, должен был хоть что-то в этом понимать, правда?

– Он осваивал гимнастику одновременно со мной.

(Моя собеседница смеется, и, поскольку я ее не вижу, мне трудно сказать, не примешивается ли к ее веселью горечь.)

Если верить Команечи, Бела – выдающийся менеджер, скорее фантазер, чем технолог. Он способен, как было во время парижского турнира, что-нибудь придумать, «чтобы Западная Европа ее увидела».

– А Геза, хореограф ваших чудесных вольных упражнений в Монреале! Вот что было гениально – это соединение детских жестов и акробатики, этот юмор…

– Геза… Он умел наблюдать за мной в жизни, да, и угадывать, что может понравиться судьям, он тоже своего рода… менеджер.

– Кругом одни менеджеры! Потому что в каком-то смысле… Чаушеску тоже «управлял» вашим образом…

– Да. Все они – менеджеры. Много, очень много менеджеров.

YES, SIR, THAT’S MY BABY

Сначала Геза придумал для Нади номер на воинственную маршевую музыку Выступление должно было подчеркнуть гибкость и быстроту спортсменки, но Бела и Марта сочиненную им композицию отвергли. Тогда хореограф взял мелодию из «Шехеразады», стал добиваться от Нади большей плавности в движениях запястий и бедер, восточной пленительности – и осознал свою ошибку еще до того, как Надя закончила показ. Стараясь быть чувственной, девочка усердно изгибалась, но каждый раз, вильнув бедром, смущенно поглядывала на тренеров, словно хотела спросить, а нельзя ли уже идти переодеваться. Ее поблагодарили и отправили под душ и в постель.

Они остались в гимнастическом зале одни. Бела немного помолчал, потом, уже не в силах сдерживать ярость, начал бессвязно обвинять Гезу в том, что хореограф хотел испортить девочку своими непристойностями, – черт побери, меня от этого просто тошнит! – а когда Геза пригрозил в таком случае прекратить сотрудничество, взмолился: придумай что-нибудь вместо этой мерзости, прости, Геза, ты мне необходим, совершенно необходим, ну пожалуйста, я хочу для Нади к Монреалю что-нибудь совсем-совсем новое и подходящее именно ей! Не выпуская сигареты изо рта, тренер наметил несколько движений: «вот так, видишь, в этом стиле… ну да, что-то такое – легкое, прелестное…» – тяжеловесно изображая ребенка и напевая себе под нос некое тра-ля-ля.

Помирившись, они отправились на кухню за колбасой и помидорами, а затем, устроившись за большим пластиковым столом, принялись обсуждать Надиных соперниц. Советские гимнастки поколения Людмилы, с которыми занимаются танцовщики из Большого театра, – с ними-то понятно, несколько трагических движений рук между безукоризненными акробатическими трюками, и все это под музыку Чайковского. Смотреть надо, скорее, в сторону Ольги, той, что в Мюнхене выступала с бантиками в волосах. Она морщит носик, как забавный хомячок, закусывает губу, перед тем как выполнить элемент (сложность Е), на котором, если он ей не удастся, рискует сломать шею; с ее появлением напряженность и драматизм номеров стали казаться устаревшими. Ольга изображает остаток детства, цепляется за него, хотя ей-то, замечает Бела, скоро двадцать один.

А Надя? Что сказать о Наде? Она завораживает своей техникой, она делает все превосходно, тут спорить не о чем. Но сколько времени потребуется русским на то, чтобы выпустить такую же девочку – «девочку супер-Е»? Несколько месяцев? Если бы в твоем распоряжении было всего три эпитета, чтобы описать Надю, какие бы ты выбрал? Серьезная-невозмутимая-совершенная? Точная-безупречная-фантастическая? Ну так вот, ей и впрямь необходима какая-то штучка, какая-то такая штучка, понимаешь, как метка, такая совсем простая, твердят они друг другу, уже совсем опьянев. Только не такие мерзкие бабские штучки, как ты предлагал, такое ей ни к чему, ты вообще поаккуратнее с ней, не пачкай мою белочку без шерстки, весело добавляет Бела, перед тем как они наконец расстаются. И Теза ложится спать, так ничего нового и не придумав, все, что у него есть, это уверенность: смотреть, как Надя виляет бедрами, неприятно. Стыдно и смешно наблюдать, как Надя выписывает телом в воздухе нечто чувственное, хочется видеть, как она лазает по деревьям или бегает по пляжу, открывает рождественские подарки и хлопает в ладоши. Надин возраст на самом деле соответствует роли, которую остальные только играют, кое-как притворяясь девчушками, пытаясь заставить зрителей забыть о не слишком-то спортивном возбуждении, которое вызывает грудь, обтянутая эластичным купальником.

Геза ищет. Неделя за неделей пробует – одно, другое… Надя прогуливает школу и отнимает время у сна. На нее примеряют разные мелодии и тут же отбрасывают их, словно одежду, которая девочке не к лицу, нет-нет, этих народных танцев и вальсов уже наслушались. Дан, пианист, роется в портфеле, вот ноты, которые привез ему друг из-за границы, Young Americans Дэвида Боуи. А вдруг судьям такая дерзость не понравится? Нет, лучше не надо. И в этот день они уже не первый час топчутся на месте, Дан в левой руке держит сигарету, а правой, свободной, негромко, чтобы расслабиться, наигрывает тему чарльстона 1925 года – Yes, Sir, That's Му Baby. Надя, сидя по-турецки на большом ковре, до того местами истертом, что невозможно разглядеть ограничивающую поле белую линию, пьет вместо обеда лимонад. Она в такт покачивает головой, потом встает перед пианистом и, чтобы его рассмешить, делает, пародируя немой фильм, несколько преувеличенно отрывистых движений, после чего направляется к Беле, болтая руками и стуча пятками по полу Довольно забавно, обычно девчушка с нами себе такого не позволяет, думает Геза, глядя на нее. Она паясничает, чтобы разрядить обстановку, но главное – она очаровательна. Нестерпимо мила. Так и хочется ущипнуть ее за щечку, шлепнуть по попке и снова выпустить на ковер. Снова и снова. С этого дня он сочиняет, подстраиваясь под гимнастку. Он ничего в ней не меняет, да и не надо ничего менять, все уже есть. Когда появляется «кривлянье» – так Бела именует танцевальные движения, – тренер добавляет к ним еще не получившие названий акробатические трюки, изобретает то, о чем мечтает для нее, и тут же требует, чтобы она это выполняла. Он и надеяться не смел, что воспитанница примет хоть что-то подобное, а она легко с этим справляется.

Она падает. Навзничь/ничком/чуть ли не на голову, и однажды утром он бросается к ней, испугавшись сотрясения мозга. Но она мгновенно высвобождается из его объятий и протягивает руки, чтобы тренер еще раз ее подсадил. К ее распухшему ахиллову сухожилию примотан скотчем поролон – девочка столько раз задевала ногой нижнюю жердь брусьев. В коленях у нее скапливается жидкость – реакция на частые ушибы, на коленях мозоли. Надо следить за тем, чтобы содранные волдыри на ее ладонях не воспалялись, чтобы туда не попадали пыль и магнезия. Соотношение мышечной ткани и жира у Нади настолько безупречное, что, когда она разбегается, перед тем как крутить «солнце», кажется, будто она не касается ногами земли. Надя все время опережает музыку в первой диагонали, жалуется Дан. Значит, успевай за ней, отвечают ему. Не отставай от нее. С приближением Игр в зал вообще перестают пускать посторонних, двери запирают на ключ. Для неслыханных фигур придумывают кодовые названия, «супер-Е» окрестили «сальто Команечи» и отметили рождение нового элемента вечером, устроив праздник у Белы. Он подарил Наде новую куклу для коллекции.

– Надя, я не слишком поздно вам звоню?

– Нет, все нормально. Извините, я не успела прочитать последние страницы.

– Ничего страшного. Дело вот в чем: вчера я посмотрела один документальный фильм. Комментатор там сказал буквально следующее: во время Олимпийских игр в Мехико Вера Чаславска была очень красивой женщиной, что правда, то правда, но ни у кого не создавалось впечатления, что она может что-то себе повредить, если упадет. А вот глядя на Ольгу в Мюнхене в семьдесят втором, он дрожал, потому что она была такая юная и такая прелестная, и впервые в гимнастическом зале зрителям стало страшно. Страшно за нее, за ее жизнь. Когда я слышу, как опытные репортеры с жаром говорят об опасности, меня это… Самый смак в том, что девочки все время рядом с опасностью?! В этом есть нечто… порнографическое. И… Алло, вы меня слушаете? Вам кажется, я преувеличиваю?

– Нет. Вернемся к этому позже. К разговору о риске. Как только вы покончите с моим детством. Спокойной ночи, приятных вам снов.

ТРЕНЕРЫ С ВОСТОКА (НАСТУПЛЕНИЕ КРАСНЫХ БАНТИКОВ)

А что, они, эти тренеры, всегда рассуждают именно так? Всегда считают, что создаваемую ими историю необходимо украшать деталями вроде прически, которую носила Вера Чаславска? Волосы этой принцессы рок-н-ролла начесаны и собраны в высокий пышный пучок, перехваченный черной, как и подводка ее глаз, лентой, – прическа у нее ночная, американская… Вера, неотразимая, недостижимая Вера выполняет элементы, доступные только мужчинам. На фоне ее черного купальника выделяется белоснежный воротничок, острые грудки и не дрогнут, когда она наклоняется вперед; кажется, она могла бы выполнять упражнения с полным до краев бокалом шампанского в руке. Улыбаясь, она собирает грозди золотых и серебряных медалей.

Вера – колдунья в скромном воротничке. Она восхитительно опасна. Когда во время Пражской весны Вера высказалась против советского вторжения и подписала манифест из двух тысяч слов[17], голос спортсменки прозвучал громко и внятно. Вера – фея со стальными мускулами. Скрываясь от преследований новой власти в своем лесном моравском убежище, Вера тренировалась в одиночестве, используя вместо бревна ствол поваленного дерева. Но Олимпийские игры приближаются, без Веры не обойтись, и ее просят выйти из леса – все прощено…

В Мехико, во время церемонии открытия Игр, чехословацкая сборная шла по стадиону под крики взволнованной толпы – зрители скандировали: «Сво-бо-да, Че-хо-сло-ва-кия, Ве-ра». Вера переходит от одного снаряда к другому, выполняет один элемент за другим – да она их просто как орешки щелкает! И с какой жадностью на них набрасывается – ну и разыгрался же у нее аппетит! Она радостно, солнечно ненасытна, ее акробатика сочинена и разработана на природе, Вера взлетает над снарядами, волосы выбились из ее высокой прически – и это прелестно! Вот она уже приветствует судей. Зрители вскакивают с мест, что за счастье – видеть ошеломляющее выступление Веры, присутствовать при ее несомненной победе, журналисты уже комментируют золотую медаль, которую она вот-вот получит, а тех троих в серых костюмах, что сидели недалеко от судейского стола, никто и не замечает. Между тем они направляются к советской гимнастке Ларисе Петрик и поздравляют ее, а вовсе не чехов. В последнюю минуту чешские аппаратчики проявили лояльность к советским: двум гимнасткам, Чаславской и Петрик, придется разделить чемпионский титул и золотую медаль. Тренер обнимает Веру, утешает ее.

А Вера вскидывается – и снова идет против правил, против этикета. Должно быть, среди миллионов телезрителей очень мало найдется таких, кто сумеет расшифровать суровое послание Веры чехословацким властям, – при первых звуках советского гимна она демонстративно опускает глаза. Ромашка в ее светлых волосах легонько подрагивает в такт дыханию. Перед камерами всего мира Вера отворачивается от медленно поднимающегося красного знамени. Прощай, Вера.

На Западе всех очень, очень сильно шокировало то, что у Чаславской отобрали золотую медаль, эти олимпийские подтасовки непростительны! И как прекрасно держалась Вера, как мужественно противостояла угнетателям, такое не забывается…

Олимпийскому комитету предложили не допускать на следующие Игры советскую сборную, но это нанесло бы ущерб спорту: в конце концов, у них много удивительных гимнасток! До Мюнхена остается совсем немного, и ходят разговоры о каком-то феноменальном сюрпризе советских. Некоторые уверяют, будто видели на фотографии совсем юную девушку, стоящую на верхней жерди брусьев – на той, за которую другие только хватаются руками. Рассказывают, будто советские уже с 1970 года втайне готовятся проделать то, на что не осмеливалась ни одна женщина в мире, – сальто назад на бревне. Эта «ни-одна-другая-женщина-в-мире» – Ольга К., тощенький забавный хорек с косо поставленными зубками. Тренер собирает ее прямые шелковистые волосы в хвостики, завязывает на них банты. Когда она тесно составляет крошечные ступни, ее лягушачьи ляжки не смыкаются, остается просвет. Кожа у нее – золотистый шелк, под которым проступают позвонки, даже косточки у этой девчонки обаятельны…

О.Л.Ь.ГА. Она делает на разновысоких брусьях ошибку за ошибкой и рыдает перед объективами. Она сидит, съежившись, в ожидании отметок, переживает свою неудачу, вытирает нос рукой, лицо несчастное, ее окружают крепкие молодые женщины, которые на нее и не смотрят. Советская гимнастка плачет! Значит, не все они роботы! Не в меру чувствительная коммунистка, проиграв, плачет в цвете и в прямом эфире, доставляя этим огромное наслаждение американским журналам. В эту совсем не воинственную русскую все просто влюбляются. Но уже назавтра спортсменка возьмет себя в руки и покажет обещанное. И зрители, обмирая от страха, не успеют опомниться, а она уже с риском сломать хрупкую шейку блестяще выполнит элемент, который сначала назовут ее именем, а восемь лет спустя запретят: Федерация сочтет его слишком опасным. Но сейчас мы в семьдесят втором, пока неизвестно, победила ли она (впрочем, это и неважно!), а над ней уже умиленно воркуют, покоренные этой свежестью: девочка – просто ветерок, сплошное очарование, «можно подумать, ей не больше семи!».

Монреаль, 1976 год. Ольге двадцать один, каким-то чудом эта малышка так и осталась малышкой. Она совершенно измучена, советское государство четыре года таскает ее с одного праздника на другой, с одного парадного обеда на другой, кожа у нее поблекла от недосыпания, ее длинные волосы перехватывают красными бантиками, чтобы обмануть время, чтобы снова услышать с трибун восторженные стоны публики. Красные атласные ленточки, красные, как занавеси в той комнате, где ее в последний раз покажут публике, красные, словно длящий возбуждение аксессуар, красный цвет гарантирует покупателю свежесть облика, красный атлас этой имитации подвязок… да, они необходимы, эти красные бантики, они действительно помогут выиграть еще немного времени, а без этого никак, потому что Другой, новенькой румынке, только-только исполнилось четырнадцать, и она очаровательна.

ЦИФРЫ

– Послушайте, до чего забавно, – говорит она мне, сильно оживившись, – в Монреале у меня было семь высших оценок и три золотые медали. Семь умножить на три – двадцать один! И та Олимпиада была двадцать первой, а если сложить цифры в моем тогдашнем номере, 73, семь и три, получится десять… опять высшая оценка!

– И еще одно число, Надя. Двадцать тысяч. Двадцать тысяч попыток, двадцать тысяч раз вы повторили сальто на разновысоких брусьях, перед тем как выполнить его в Монреале, это сальто Команечи…

На другом конце провода – пауза, и мне кажется, что Надя снова погасла, пожала плечами:

– Разумеется! А по-вашему, можно меньше?

– Вы приехали в Монреаль почти за две недели до начала соревнований, чтобы получше подготовиться. При вас неотлучно находились переводчики, которые на свой лад пересказывали ваши слова. Какие отношения были у вас с другими гимнастками, с гимнастками из Западной Европы? Что вы думали о явных различиях между собой и ими, об их свободе?

– Знаете, они были… никудышные. Они меня не интересовали. Русских я знала хорошо, особенно Нелли, мы уже три года встречались на соревнованиях. А в остальном… Вы считаете, только румынское руководство следило за спортсменами во время международных соревнований? В гимнастике каждая страна пытается узнать, что будут делать другие, это как шахматная партия. Вам же не придет в голову выдавать соперникам свои секреты? Вот и нам велели, например, говорить прессе, что мы тренируемся по три часа в день, хотя на самом деле тренировались по шесть, – так мы сохраняли за собой преимущество!

– Монреаль «торговал» образом невинной девочки, которая внезапно появилась ниоткуда, хотя на самом деле у вас за два года было уже немало побед. А вы способствовали созданию этого образа. Власти использовали вас для продвижения системы. Полный и безоговорочный успех коммунистического режима, апофеоз селекции: новое Дитя – сверходаренное, красивое, послушное, в общем, совершенство во всем.

(Раздраженный смешок.)

– Ну конечно! Румыны торговали коммунизмом. Зато французские или американские спортсмены сегодня никакую систему, никакую марку не представляют, так, да?..

СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Монреаль, 1976

«На столе: баночки с коричневой замазкой, миски с зернистым творогом и большие лепешки, покрытые томатным соусом, ветчиной и расплавленным сыром». Дорина старательно записывает в дневник каждую – ошеломляющую – подробность своего пребывания в Олимпийской деревне. Она впервые увидела peanut butter[18], cottage cheese[19], пиццу. Девочки хихикают, когда на завтрак дают кукурузные хлопья. «Что это? Чем здесь люди питаются? Им задают корм, как скоту! И они все время жуют, как коровы, вы тоже заметили?» – говорят они наставнику, изумленно глядя на западные челюсти, постоянно находящиеся в движении: жвачка, сандвичи, конфеты, легкие закуски.

Но Бела знает, что надо торопиться, нельзя позволять им долго изумляться и восхищаться, нельзя, чтобы эти зрелища так влияли на них. И незачем привлекать внимание девочек к вертолетам, которыми спортсменов доставляют к месту соревнований из соображений безопасности, к проверкам, к постоянным обыскам у рамок.

Каждый раз, когда ему приходится вместе со своими воспитанницами отправляться на Запад, Бела старается устроить все так, чтобы они перемещались только между гостиницей и залом. Девочки едва успевают запастись крохотными баночками с джемом и пакетиками шампуня – и вот они уже в самолете, летят в Бухарест. Только от всего не убережешь. Здесь со всех сторон подсовывают шоколадки в серебряных бумажках, и на всем восклицательные знаки «удовольствие гарантировано!», и везде реклама, реклама, реклама, сплошные искушения в этой Олимпийской деревне, ты словно в центре всемирной ярмарки – совершенно невозможно полностью сосредоточиться… Девочки, беззащитные в затягивающей их круговерти соблазнов, робко тянутся к выставленным в холле новым моделям кроссовок. Ни Бела, ни Марта не могут держать оборону против шестисот двадцати восьми спонсоров, которые толкутся в деревне.

Клоуны в желтом навязывают спортсменам бутылочки с чем-то пузырящимся – оранжевым, коричневым, зеленым, в сиреневых пластиковых мисках высятся горы жвачки и конфет, в огромных коробках навалом майки, бейсболки, значки, на всем – олимпийская символика… а вот мягкие игрушки любых размеров, ой, товарищ учитель, можно я возьму для брата? – и они уходят с тремя медвежатами под мышкой… брелоки, мячи, блестящие ленты, почтовая бумага… Они растерянно читают в лавках этикетки: «Специальные предложения!!!» Три вещи по цене двух. Если возьмете упаковку – доллар скидки! «Здесь людям платят, чтобы они покупали», – заявляет Луминица. В уютных салонах с приглушенным светом последние хиты («Абба»! Элтон Джон и Кики Ди![20]) заглушают звук постоянно включенного телевизора. Услышав предваряющую блок рекламы мелодию, девочки останавливаются, хватают Марту за руки, смотрите, смотрите, эти мини-фильмы по-тря-са-ю-щи-е, они такие смешные… Низкие столики завалены журналами. Девочки устраиваются на диванах, листают Elle, Life, OK/, лица все незнакомые, кроме одного, «Ален Делон!» – радостно кричат они. Каждый раз, как раздается пронзительное кряканье – «утка!» – рамок безопасности, через которые их заставляют проходить много раз в день, девочки заливаются смехом.

Здесь все такое современное, повторяет Дорина, здесь везде «хай-тек» – новое слово она только сегодня утром выудила из журнала. Хай-тек – эта постоянная забота, этот комфорт. За завтраком они едва успевают допить фруктовый сок, как за плечом раздается сладкий как мед голос: им предлагают налить еще. Хай-тек – эти сотни молодых регистраторш, администраторш, всяких дежурных по деревне, свежих и чистеньких, они попадаются на каждом шагу, такие предупредительные, что тебе кажется, будто вы точно где-то уже встречались, а как иначе объяснить их ласковое и свойское обращение, хотя бы то, как они машут тебе рукой – bye-bye! До чего же они красивые, до чего красивые, в который раз говорит Наде Дорина, и до чего современные! Они пахнут мятой и лаком, и гибкие, как спортсменки, только никогда не потеют.

Бела бессилен перед этим изобилием предложений, атакующих со всех сторон. Весь этот фоновый шум, все эти избыточные картинки грозят прибавкой в весе. Кто-то, может, сказал бы, что в их родном Онешти нечего делать: обойдешь весь город – и останется только обойти его снова в обратном направлении, но там-то, в Онешти, пустота – не пустота. Это спокойствие дороги с немногими машинами, это пространство, это воздух, в котором можно двигаться. Тишина, стоящая между деревьями, прилавки с разложенными на них фруктами и кривыми, покрытыми землей овощами. Несколько кукол в единственной лавке игрушек и дворики, где играют до темноты, а как стемнеет – идут домой и перед сном слушают музыку по радио или долго читают… А тут перевернутое небо стиснуто оградой, тут безграничные возможности сжимают пространство, и этот западный вальс кружит голову так, что начинает тошнить.

– Это западное изобилие было впечатляющим? Для вас?

– Еще бы! А когда моя мама впервые оказалась на Западе – дело было в пригороде Нью-Джерси, – она расплакалась в проходе небольшого супермаркета.

Я стараюсь понять, почему заплакала Стефания: от радости, от волнения при виде огромного выбора товаров, от того, что вообще есть из чего выбирать? – но Надя почти грубо перебивает меня. Нет, просто маме противно было смотреть на это бессмысленное нагромождение, объясняет она. И ей стало грустно из-за того, что сразу же захотелось всех этих пустяков. «У нас желать было нечего, а у вас все время вынуждают желать».

Мы долго говорим по телефону о «махинациях» Белы (именно так я это называю), о том, как он, порой отчаянно, старался вывести на первый план ту; что уже была чемпионкой Европы, но совершенно не интересовала западную прессу. Я посылаю Наде текст, она никак его не комментирует, но несколько недель спустя пишет мне: «Слово “махинации” несет в себе чересчур негативный смысл. И миф о гениальной гимнастке, которую внезапно открывает весь мир, – ложь от начала до конца. Для того чтобы внимательно смотреть на гимнастку и правильно выставлять оценки, судьи должны знать о ней раньше. Разумеется, Беле это было известно. Нас, когда мы приехали в Монреаль, никто не знал, все только и говорили, что о русских. А Бела был не просто тренером – скорее тренером-агентом-адвокатом… Пожалуйста, напишите не “махинации”, а “план”».

МАХИНАЦИИ, ИЛИ ПЛАН, БЕЛЫ

Он орал, стучал кулаками, стонал, раздавал пачки «Кента» и обещания медалей всем ответственным работникам Федерации и Центрального комитета. Он лупил по щекам сопливых слабачек, выбрасывал найденные под кроватями пирожные и оставлял провинившихся без ужина, он выгнал семь врачей, он – сам того не желая – начисто забыл имена гимнасток, выбывших из-за слишком серьезных травм, он построил бюджет из расчета пятьдесят шесть лей (три франка) в день на ребенка, дескать, зубами вы роете себе могилы, дорогие мои. Он оторвал кусочки кожи от собственных ладоней, чтобы прилепить их к Надиным содранным волдырям, – кожа залечит кожу! Но все без толку: до Румынии никому не было дела, и с тех пор, как они появились в Олимпийской деревне, ни один журналист не попросил об интервью. Бела скупал все газеты, не выключал телевизор, пока не посмотрит все новости на английском и на французском… нет, ничего нет, кроме коротенькой информации в спортивном выпуске новостей.

Почему же, несмотря на то что Надя вот уже два года теснит нынешних чемпионок, почему к ним не обратился ни один корреспондент ни одного издания, почему так мало фотографий, почему Нади все еще словно бы и не существует? Как будто перед ними невидимая граница, как будто русские заслоняют от них Запад, и в результате его белочка-клоун остается на заднем плане – обидно!

17 июля огромный стадион заполнен только наполовину. Вызывают команду Румынии, зрители рассеянно аплодируют, девочки, встав гуськом, собираются выйти на поле, но Бела хватает стоящую первой Надю за руку и удерживает ее. Снова из динамика звучит: «Команда Румынии!» – но Бела жестом велит им не двигаться с места, а тому, кто явился их поторопить, объясняет, что одна из его девочек пошла в туалет, sorry. Тон диктора меняется на вопросительный: «Команда Румынии?» – и Надя, подумав, видимо, что Бела внезапно отключился, напоминает ему: «Это нас зовут, товарищ учитель». Тренер наклоняется к ней, шепчет ей что-то на ухо, она в свою очередь шепчет что-то Дорине, та – Мариане, и так это доходит до Луминицы, которая восторженно хлопает в ладоши.

И когда они наконец появляются на «поле битвы», вышагивая на равном расстоянии одна от другой, все поворачиваются к ним. А это еще кто? Развлечение, что ли, такое придумали? Или произошла ошибка? Зачем тут эти маленькие девочки – сколько им может быть? на вид лет двенадцать от силы… И одеты они все одинаково, прямо как солдаты… Вот у советских, даже если сидишь далеко, никак не спутаешь Людмилу в розовом купальнике с Нелли в ярко-синем, а у этих по бокам белого купальника, от бедер до подмышек, сине-желто-красные полосы, спереди, словно мишень, герб – тесно растущие елки, горы, освещенные простодушно желтым солнцем, и все это в венке из пшеничных колосьев с красной звездой посередине… и даже слабый намек на грудь ни у одной не деформирует рисунок.

Девушки из разных команд вежливо обмениваются приветствиями и начинают разминаться. Гимнастки не выполняют сложных элементов, чтобы избежать травмы в последнюю минуту. Кроме этих! Эти бандитки, согласно разработанному Белой плану нападения, перебегают от снаряда к снаряду и – везде! – бесстрашно выполняют программу полностью, как будто соревнования уже начались.

Диктор объявляет, что разминка окончена, и спортсменки возвращаются на отведенную участникам соревнований трибуну – в нейтральное пространство, где соперницы оказываются рядом, но, повинуясь неписаному закону, никогда между собой не разговаривают. Только румынским малявкам опять закон не писан: они развлекаются, захватив это пространство отдыха и ожидания целиком, весело хамя остальным и попирая все олимпийские правила. Дорина, этот наэлектризованный комок нервов, эта молния во влажной атмосфере, взлетает в двойном сальто и приземляется почти что на ноги ошеломленной Людмиле, после чего, напевая и даже не взглянув на советскую гимнастку, беспечно поправляет резинки на хвостиках. А Надя крутит в сторону Ольги одно за другим два сальто назад и задевает ногой руку перепуганной советской спортсменки. Русские, собравшись вокруг недоумевающих тренеров, жмутся друг к дружке. Да как Бела им такое позволяет, разве можно так рисковать, они же могут все себе переломать, споткнувшись о брошенные на пол сумки и куртки! Тренеры уже собираются на него пожаловаться, но тут Бела свистит и хлопает в ладоши – и румынские девочки послушно бегут к нему.

Телевизионщики из США мигом разворачивают камеры – так, чтобы показать очень крупным планом лица русских, Людмилы, Ольги и Нелли, явно пришибленных «посланием» воинственных румынок, этим взрывом элементов, названия которых никому в зале неизвестны.

* * *

Сейчас рассказывают, что Надино монреальское выступление проходило в полной тишине. На самом деле в это время звучала музыка вольных упражнений одной советской спортсменки, а другую, бегущую к коню, подбадривали зрители. Еще рассказывают, что Бела нагрубил сидевшей рядом с ним женщине, велел ей заткнуться, когда Надя плясала на бревне, а та вслух молила Бога, чтобы все это скорее закончилось. Он видел все: каждую деталь, каждый прыжок, каждый поворот – как бег с препятствиями, которые девочка преодолевала одно за другим, он глаз не сводил с ее перевязанной щиколотки (на прошлой неделе растянула связки, только бы она выдержала, только бы выдержала!). А Дорина запомнила миг, когда у нее появилась уверенность: теперь Надя уже не может упасть, она как будто разучилась это делать. Во время прямой трансляции комментатор пробормотал начало молитвы – обратился к Наде, как к Пресвятой Деве…

Впоследствии Надя множество раз пыталась ответить, что же тогда происходило с ней, но случившееся так навсегда и осталось для нее неразрешимой загадкой.

Я спрашиваю: «Сознаете ли вы, какое воздействие на всех оказали в 1976-м?» – и Надя, сомнамбулически возвращаясь в свое супердетство, отвечает: «Нет, не осознаю, я до сих пор над этим думаю… А что я сделала?»

Вы расчистили будущее и ничего не оставили от узкой тропинки, приготовленной для девочек, – вот что мне хотелось сказать Наде К. Благодаря вам девочки летом 1976 года мечтали устремиться в пустоту – с ничем не защищенной кожей, с тугими мышцами.

ВОТ ЭТО ПРИКЛЮЧЕНИЕ!

После Олимпиады Надя вкушает западные почести. Рядом с ней Дорина, вместе они – чудесно подобранная пара, королева и фрейлина, девочка попроще. В павильон для телесъемки их сопровождает затянутая в синий костюм переводчица, она же инструктор от румынской Федерации гимнастики, она же надзирательница, которой поручено следить за тем, что где будет говориться.

Когда – в прямом эфире – телеведущая поинтересовалась, хочется ли девочкам после месяца, проведенного в Монреале, вернуться домой, в Румынию, «инструктор-переводчица» заметно напряглась. А когда гимнастки ответили, что рады покинуть Запад, с не менее заметным облегчением выдохнула. Но вот уже интервью – неспешная реклама счастливого коммунистического детства – близится к финалу.

«Ну а что ты будешь делать, когда все это закончится?» – спрашивает, расплывшись в улыбке, ведущая. Девочка, которая сидит развалившись и слегка раздвинув ноги в большом кожаном кресле и развлекается тем, что крутится в нем вправо-влево, отвечает так, будто и слышать ни о чем подобном не желает: «Я об этом не думаю!» – «Да, конечно, душечка, но… но скажи, когда все это закончится, ты выйдешь замуж?» А Надя, едва успевает прозвучать слово «замуж», прыскает, принимается ерзать в крутящемся кресле, забираясь в него поглубже, поправляет резинку на левом хвостике, ее желтая синтетическая водолазка собирается складками над впалым животом.

И вот – напоследок – вопрос очень трудный, но неизбежный. Ведущая понижает голос и наклоняется к «переводчице», затянутой в синий костюм. Та с понимающим видом кивает: да, в самом деле, этого вопроса избежать невозможно.

– Как бы это сказать получше… Видишь ли, дорогая моя, вот Ольга сейчас… выросла. Что ты станешь делать, когда начнешь проигрывать?

Девочка долго смотрит в упор на обеих женщин, потом, бегло и дерзко улыбнувшись, одним прыжком выбирается из пропасти: «А я не собираюсь проигрывать! Это только начало». И тогда они, растрогавшись, оставляют малышку в покое. Ее просят только в завершение передачи спеть что-нибудь по-румынски – может быть, какую-нибудь народную песню? Девочка морщит носик, поворачивается к своей фрейлине, они сближают головы, шушукаются, потом Надя выпрямляется в кресле и, глядя прямо в камеру, подставив под свет прожекторов бледные ненакрашенные щеки, сворачивает на тропинку, где нет никаких красных бантов, затягивает, словно декларацию независимости, французскую детскую песенку: «Je suis un ре-tit gar-çon de bon-ne fi-gu-re je suis un pe-tit gar-çon la bel-le a-ven-tu-re ô gué la bel-le a-ven-tu-re…»[21]

* * *

Тем летом 1976 года вокруг Нади продолжают собираться цифры: меньше чем за три месяца в канадскую Федерацию гимнастики поступило пять тысяч звонков, а в Соединенных Штатах на шестьдесят процентов увеличилось количество обращений в «скорую помощь»: девочки, которым захотелось «поиграть в Надю», ломают запястья и щиколотки.

Похоже, они теперь ничего не боятся, настоящие сорванцы, беспокоятся родители маленьких западных девочек, – те только и знают, что виснут на самых верхних ветках, а ужинать садятся в купальниках, потные и растрепанные. Ничего, это временное. Это у них, конечно, пройдет.

МОМЕНТАЛЬНЫЕ СНИМКИ

26–27 июля 1976 года

На первой странице американской ежедневной газеты фотография с подписью: «BYE-BYE, NADIA!» На фотографии она обнимает свесившую темноволосую головку куклу, стоя лицом к микрофону, который протягивает мужская рука – самого человека в кадре нет…

В аэропорту Монреаля сотни людей, узнавших новую чемпионку, хотят потрогать ее хвостики. Надю прижимают к стойке регистрации «Эйр Канада», но девочку удается вызволить и отвести в безопасное место, в офис. Стюардесса наклоняется к ней, треплет по щечке – лапуля! – протягивает стакан воды, а пилот тем временем общается с журналистами. Да, он помнит, год или два назад – он тогда работал на рейсе Бухарест – Лондон – Надя летела в Англию со своей командой, ее пустили в кабину, и она задала ему кучу вопросов про полет. А потом он однажды случайно увидел ее по телевизору, и судьи поставили ей десять баллов! «Как же я гордился ею… моя малышка…»

В аэропорту Бухареста знаменитую соотечественницу встречают семь тысяч человек, они выбегают на летное поле, и самолет приходится остановить далеко от положенного места. Когда приезжают главы иностранных государств, людей сгоняют на улицы, заставляют выстроиться вдоль тротуара, размахивать флагами и улыбаться. Сейчас – ничего подобного. Сейчас мужчины, вооружившись фотоаппаратами и стараясь забраться повыше, заранее облепили на столичных улицах все фонари, а здесь, в зоне прилета, партийные работники в военной форме едва сдерживают толпу. Кажется, сюда собрался весь город, и все машут руками, бросают цветы, держат разноцветные таблички с приветствиями…

Надя в светло-голубом костюме с юбкой до колен (светло-голубой – официальный цвет команды) ступает на трап, в руке у нее несколько подаренных стюардессой красных гвоздик. Внезапно она замирает на месте и бросается обратно в салон, она цепляется за рукав Белы: я не могу, учитель, не могу, я хочу остаться тут! Тренер сердится – он обещал Центральному комитету фотографии, генерал Младеску специально приехал ради этой девчонки, а она ведет себя так, будто посреди ночи обнаружила под кроватью чудовище. Дверь осталась открытой, снаружи доносится радостное и нетерпеливое «НА-ДЯ! НА-ДЯ!», Дорина молча поправляет растрепавшийся хвостик подруги и мягко подталкивает ту к выходу. Бела пытается пробиться сквозь толпу, но она слишком плотная. Откуда-то высовывается микрофон и дергается прямо перед Надиными губами. «Я привезла три золотые медали и посвящаю их Партии, Родине и румынскому народу», – говорит она, но слышно ее плохо, потому что детский хор тем временем орет что есть мочи: «БРАВО, НА-А-А-АДЯ!» Один из журналистов грубо хватает Надю за руку и требует повторить сказанное, Бела его отталкивает, Надя трет руку, Бела гладит ее мокрый лоб, сжимает маленькую потную ладошку, шепчет на ухо: «Еще раз, солнышко. Ну, давай».

Назавтра Scînteia помещает телеграмму, посланную из Монреаля и адресованную Николае и Елене Чаушеску. Девочки благодарят за то, что им позволено было одержать эту великую победу. Подписи расположены в иерархическом порядке: Надя, Дорина, Мариана, Анка, Габриэла, Луминица, Юлиана.

В Онешти получено больше шестидесяти тысяч писем со всей планеты, на некоторых конвертах только и было указано:

Наде Команечи

Гимнастке

Румыния

Румынским почтовым ведомством было напечатано двести тысяч открыток, на которых Надя застыла в финальной позе вольных упражнений. Чемпионка Олимпиады, разумеется, в белом купальнике, носок правой ноги вытянут, на лице улыбка – теперь, чтобы критики умолкли, она постоянно должна доказывать, что умеет улыбаться.

У всех у них только одно желание, всем им хочется только одного – увидеть эту девочку. Король Иордании Хусейн Бен Талал, Джимми Картер, Жискар д’Эстен – все они мечтают во время своего официального визита в Бухарест посмотреть, как тренируется малышка. Чем их порадовать? Покажешь монреальскую композицию, особенно заключительную позу, понятно?

Важные гости сидят на верхних трибунах прекрасного гимнастического зала, она смеется, едва устояв на ногах после сложной акробатической диагонали. Вечером она допоздна засиживается с ними в роскошном ресторане, который могут посещать только влиятельные лица, дипломаты и сотрудники госбезопасности, в «Капше»[22] не увидишь ни одного ребенка, официанты с накрахмаленной салфеткой на руке церемонно наклоняются к ней, здесь очень много еды, и разное мясо, и соусы, и ей разрешают выпить немного вина.

Она позирует у себя дома, в гостиной, сидя на старом ярко-синем диване, накрытом золотисто-желтой тканью, отец – он по такому случаю в костюме – смотрит на нее, а она, разложив на коленях альбом, делает вид, будто перебирает марки. Фотограф попросил ее надеть – в дополнение к красной куртке и синим спортивным штанам – желтые носки.

Она позирует в школьной форме: под синим сарафаном застегнутая до самого верха голубая блузка, волосы перехвачены белой лентой, взгляд серьезный. Она позирует в окружении одноклассников, неразличимая масса рук восторженно тянется к медалям, висящим у нее на шее.

Она позирует с Белой в парке спортивной школы, ее хвостики украшены огромными бантами. Кажется, учитель и ученица обсуждают какие-то рабочие дела, она – его сотрудница, здание мировой славы они построили вместе.

Она позирует в своей комнате, окруженная заботливо рассаженными матерью на кровати куклами «с пяти континентов».

Она позирует в румынской вышитой блузке.

Она позирует на пляже – в лимонном бикини, с красным мячом в руках. Надя вполне заслужила каникулы! Она позирует, окруженная детьми в купальниках, раздает им автографы.

Она позирует с девочками из команды – у моря, но в спортивных костюмах. (Во время предоставленного им Партией недельного отпуска они тренируются с семи до девяти утра, до обеда занимаются на песке, после обеда непременный дневной сон, и час плавания, и бег вдоль кромки воды для укрепления щиколоток, и «мягкая» тренировка перед ужином.)

Она позирует на снегу, девочки из команды выстроились гуськом позади нее, Надя на лыжах, но после того как ее сфотографируют, лыжи придется снять – Бела не позволяет ей рисковать, вдруг упадет!

Она позирует между двумя генералами в окружении других взрослых, все они в военных мундирах, а толстый генерал слишком долго держит ее за руку, и рука у него широкая и вялая, и он громко сопит.

Она позирует перед огромным собственным портретом на фасаде здания – девочка с жестким и дерзким лицом.

Альбом посвященных ей фотографий завершается церемонией во Дворце съездов, когда она стала Героем Социалистического Труда. Таких молодых Героев еще не было. Она – новое дитя прогресса, еще более современное, чем быстро развивающаяся румынская нефтяная промышленность.

Повернувшись в профиль, она улыбается Чаушеску. На ней все тот же небесно-голубой костюм сборной страны, она подходит к микрофону и звонким голосом произносит затверженную наизусть речь: «Я очень взволнована. Из рук самого любимого в Румынии человека! Я никогда не забуду этот августовский день. Не забуду того, как поверили в мои силы вы и многоуважаемая Товарищ Елена. Мы все, девочки из сборной, чувствовали тепло вашей родительской любви и от всей души благодарим вас за нее!» «Вождь вождей» жестом останавливает аплодисменты: «Перед вами девушка, рожденная в социалистической стране и увенчанная высочайшими наградами мирового спорта!» Слова Вождя тонут в «несмолкающих», как указывается в официальном сообщении, аплодисментах.

Она позирует перед объективом вместе с Белой, великан наклонился, чтобы оказаться на одном уровне с ней. Сам он получил орден Труда первой степени – за особые заслуги в деле воспитания молодежи. Каждое утро он встречает ту, кого удостоили награды более высокой, чем у него самого, одинаково: «А вот и наша священная корова-медалистка!»

FROM RUMANIA WITH LOVE, NADIA

1977

– Должно быть, прибытие в Онешти группы CBS – это было нечто особенное…

– О да! Люди столпились вокруг фургона с техникой и вокруг Флипа, ведь до того в Онешти никогда не видели чернокожих…

– И как воспринял это сам Флип Уилсон?[23]

Надя смеется:

– Сам? Сам он с утра со всеми подряд пил цуйку[24] и, чтобы начать съемку, приходилось ждать, пока он протрезвеет!

– Это же Флип представил Белу американским зрителям и сделал его персонажем сказки, созданной вокруг вас средствами массовой информации…

– Американцы сразу полюбили Белу. У него было все, чтобы им понравиться…

– Например?

– Ну, знаете, его высказывания, он выучил это наизусть перед началом съемок – Winning is everything или Winning isn't everything, it’s the only thing[25]. В таком роде.

– Вам ничего не напоминают невероятные начальные титры?

– Нет… какой-то фильм?

– «Человек на шесть миллионов», с вами в роли Стива Остина![26]

«Я совершил это путешествие ради одной маленькой девочки. Я влюбился в нее тогда же, когда и вы, миллионы телезрителей». Этими словами Флип Уилсон, телезвезда, начал американскую развлекательную передачу, которая была поставлена в прайм-тайм и называлась From Rumania with Love, Nadia. Стремительность монтажа титров подчеркивалась энергичным звуковым рядом. На разноцветном полиэкране появлялись улыбающиеся лица, сначала второстепенных персонажей – Дорины, Луминицы, Марианы, Марты, затем на несколько секунд возникал Бела, и наконец, – под барабанную дробь и торжествующие фанфары – крупный план смеющейся Нади.

Начальный эпизод: Флип Уилсон, пыхтя, неуклюже бежит за далеко опередившей его Надей, отчаянно машет рукой оператору И он, и Надя в форме румынской сборной. Наплывом – они вдвоем в гимнастическом зале, Флип стоит на бревне, Надя держит его за руку, он хнычет: «Мама, я боюсь!» Потом – Флип Уилсон, окруженный загорелыми детьми, одетыми в грубые белые рубахи, расшитые красными, голубыми и зелеными цветами. Дети дружно аплодируют телеведущему, после чего берутся за руки и начинают кружиться в традиционном хороводе, им аккомпанируют старые музыканты с выразительными лицами – их нарочно привезли из Бухареста, это профессионалы; молодые музыканты из Онешти знать ничего не хотят, кроме Rolling Stones, они не могут сыграть ни одной народной мелодии из тех, которые американцам хотелось бы услышать.

Флип Уилсон, снятый в контражуре на фоне заходящего солнца, протягивает к объективу гроздь золотистого винограда. «Этот виноград, – он кладет в рот виноградину, закрывает глаза, – мммм… навсегда остается в памяти, а этот хлеб (женщина в цветастой косынке подает ему толстый ломоть хлеба) – вааау! Этот хлеб заставил меня забыть о том, что называют хлебом у нас, фу!» – И он бросает через плечо кусок блеклого мякиша в пластиковой упаковке. Заключительный общий план: дети, собравшись на лугу, хором поют нечто ностальгическое, Флип прижимает к себе Надю и одновременно с этим за кадром проникновенным тоном обещает: «Я буду там, в Москве, на трибунах, и стану посылать оттуда воздушные поцелуи моей Наде!»

Передача Флипа Уилсона рекламировала не столько Надю, сколько Румынию. Веселую и радостную Румынию. Ловко упрятав слово «коммунистическая». Этого слова на экране не произносили вслух, тем не менее все шестьдесят минут передачи восхвалялся именно коммунизм, наивный весенний коммунизм с пышущими здоровьем пионерами. Просто ошеломляющая реклама! Сотрудничество Румынии с Соединенными Штатами было бессловесным – в передаче не было ни одного интервью с Надей, а их разговоры с Белой не переводились.

После этого западные девочки, завороженные белым купальником хрупкой коммунистки, презрев всякие холодные войны, откликнулись на призыв, маленькие Симоны Вейль[27] стройными рядами двинулись в Румынию заниматься спортивной гимнастикой. Они жаждали испытаний и безжалостных вердиктов, гимнов и строгости, им тоже хотелось вставать на рассвете и дышать не кондиционированным воздухом, они страстно желали ко всему этому приобщиться, целиком всему этому отдаться и не доверяли удобному и лицемерному миру, который ожидал их по возвращении.

ТОВАРИЩ

Такой он человек. Такой политический руководитель. Такой уж он президент – Чаушеску, не жаждущий почестей, для него важно лишь одно: возможность, подобно Моисею, вести свой народ к процветанию и независимости.

М.-П. Амле, корреспондент «Фигаро», 1971

Как его назвать… Он – это впечатляющие цифры, это показательные графики, это постоянно растущее производство зерна и овощей, это поразительные успехи страны. Он – это мощь. Он – руководитель, вождь, маяк. Он не делает выбора между Китаем и СССР, он участвует в подготовке Хельсинкских соглашений, он договаривается как с Западной Германией, так и с ГДР, а после шестидневной войны[28], не разрывая отношений с Израилем, принимает у себя Арафата. 15 августа 1968 года он отправляется в Прагу чтобы поддержать Дубчека, а чуть позже, в Бухаресте, заявляет перед огромной толпой, что «Румыния осуждает вторжение советских танков в Чехословакию». Румыния осуждает. Этим словам, которые до тех пор никогда не стояли рядом, аплодировали везде, вплоть до Соединенных Штатов. Президент Франции генерал де Голль, радуясь «подувшему с востока свежему ветру», наградил его большим крестом Почетного легиона, а кандидат в американские президенты Никсон, в восторге от того, как его принимали в Бухаресте, подчеркивает явные аналогии между Соединенными Штатами и Румынией.

Существовали Восточный блок и Западный блок. Он проскальзывает, пробирается, втирается между ними.

Как его называть? Слово «товарищ» кажется слишком фамильярным по отношению к человеку, который, едва став в 1974 году президентом, заказывает для церемонии вступления в должность царский скипетр. Генеральный секретарь Коммунистической партии, председатель Государственного совета, президент Республики и верховный вождь в одном лице. Он – инженер, он создает проект, он – изобретатель будущего, в котором людям предстоит жить. Он протягивает руку каждому: займи место в истории, стань частью того, что я сочиняю, в процессе сочинения. Товарищ говорит без передышки. Он декламирует, он провозглашает, он берет на себя все роли – и публика аплодирует. Он оказал сопротивление советским! Он – вновь обретенная национальная гордость! Собеседник руководителей западных государств! Их современный партнер, восточный Кеннеди, который тем не менее не забывает о традициях, средневековый король в окружении рыцарей в исторической одежде – по случаю национального праздника! Он прославлен, его воспевают поэты и прозаики, они восхваляют его – «первого Мыслителя на Земле», «того, кто вдохнул жизнь в жизнь», «мыслящую Полярную звезду», «Дунай мысли»… В возведении румынского здания участвуют все, любому найдется место, для любого найдется послание, которое он пронесет в руках по стадионам, да здравствует наш возлюбленный Демиург!

Страна – это бесформенная ткань, ей надо срочно придать достойный вид, это шершавая ткань, грубое крестьянское полотно, но и оно, в конце концов подчинившись, принимает форму, которую ему навязывают. Вот только страна слишком быстро эту форму теряет, приходится постоянно ее восстанавливать… Темп ускоряется, необходима уверенность в том, что история остается именно такой, какой ее создал Товарищ, без ошибок; бригады редакторов и корректоров вычитывают статьи, которые печатаются в государственной ежедневной газете Scmteia, и убеждаются, что его имя, которое упоминается больше тридцати раз на каждой странице, написано правильно: CEAUSESCU.

Слов не хватает, их дополняют картинками. На картинках – дети. Одетые в белое дети протягивают руки к нему, лучезарному, и к ней, Товарищу Елене. Она – воплощение торжества воли и прогресса, женщина неприметной внешности и скромного происхождения, ставшая «крупнейшим ученым с мировым именем», получившая множество дипломов за свою диссертацию о полимерах – диссертацию, защита которой прошла тайно, в охраняемом полицейскими университете, куда в этот день не пускали студентов, – объявленная «светилом науки». Елена, не окончившая в родной деревне даже начальной школы, – почетный инженер, обладательница множества ученых степеней, руководитель Национального института химических исследований, глава Академии наук Румынии, «новая Женщина», образцовая мать, а также первый заместитель премьер-министра (собственного мужа Николае Чаушеску). Перед началом посвященных ей бесчисленных репортажей выпускают белых голубок, и они летают вокруг Товарища Елены во время съемок. Здоровая, крепкая, успешная Надя – общее достижение супругов Чаушеску, дитя нового времени, которому они аплодируют, потому что героиня сегодняшнего зрелища – именно она.

– Вы хорошо изучили материал, – после долгой паузы произносит Надя. – Я не говорю, что того, о чем вы пишете, не было, просто у вас анализ постфактум. А я это пережила. И это очень сильно отличалось от описанного вами. Наверное, вас шокирует то, что сейчас услышите, мне ведь знакомы убеждения ваших так называемых либеральных демократов… только в семидесятые годы было еще и много радости… хотя, разумеется, в остальном это ничего не меняет. Я ненавижу фильмы и романы, в которых говорится о Восточной Европе, все эти штампы. Серые улицы. Серые люди. Холод. Даже теперь, когда я говорю людям с Запада, что летом Бухарест задыхается от жары, на женя смотрят, будто я несу полную чушь!

Давайте не будем упрощать, давайте постараемся не делать из моей жизни или из этих лет плохого фильма. Спокойной ночи.

Она так быстро вешает трубку, что я не успеваю рассказать о своей встрече с социологом Михаэлой Ж., которая объяснила, почему гимнастика так быстро сделалась для власти самым главным видом спорта. Гимнастки были выгодны, потому что мало ели; они были слишком молоды, чтобы высказывать мнение о происходящем в стране, они не стали бы, приехав на Запад на какие-нибудь соревнования, просить там политическое убежище…

Благодаря этой девочке из Онешти засверкала вся Румыния, заиграл яркими красками коммунизм, превращенный в изображение на открытке – изображение белого купальника с красной звездой. Запад, тосковавший по светскому ангелу, склонился перед чистой страстью Нади к труду.

Русские заворожили мир своим спутником, их страна, как и Соединенные Штаты, сохранит военное превосходство. Зато у Румынии есть те, кого Бела называет своими «девочками-ракетами», она использует их в самом прелестном и завораживающем шоу мира, выбрав главной приманкой непобедимое оружие – бомбу по имени Надя К., выполняющую то, о чем американские специалисты говорят как о «чистом безумии» или «биомеханической невозможности». И так будет до тех пор, пока главного постановщика не начнет раздражать эта маленькая, но затмевающая его тень. А тогда, в восемьдесят первом, заканчивает свой рассказ Михаэла, Чаушеску приказал проводить по всей стране конкурсы песни, танца и гимнастики – чтобы в этом шуме и в этой пестроте растворился образ героической девчушки, которую он сам и короновал.

ПАРШИВО ВЫГЛЯДИТ

В первые весенние дни 1977 года ее долго собирают. Мать отгладила голубой костюм. Надя не носила этот костюм с лета, и пришлось переставить пуговицу на поясе: слишком тесен стал, давит. Ее причесывают, раздумывая, как лучше – с одним хвостиком или с двумя, хотя она едет не на соревнования.

Уже перед самым выходом из дома Марта, которая должна ехать с Надей в Бухарест, оглядев свою подопечную, предлагает Стефании подрумянить ей щеки: девочка паршиво выглядит. Мать отказывается – «и так сойдет, хватит уже с ней возиться» – и сразу, спохватившись, прикусывает язык. А вдруг Марта и Бела, приближенные сами-знаете-к-кому, доложат наверху, будто мать чемпионки сказала «хватит с нас этого»? И вдруг тогда сделают вывод, что она и ее муж – враги режима, что они скептически относятся к национальным празднествам, в центре которых – их дочь, сделавшаяся национальным символом? И может быть, даже готовятся уехать за границу? Надо за ними присматривать, я полагаюсь на вас, Марта. Родители такой героини, как наша Надя, должны быть безупречны во всем, и если эти окажутся неподходящими… что ж, подберем ей других родителей…

* * *

Надя уже встречалась с Товарищем: во время церемонии, когда ее награждали, он медленно поднялся со своего места (с трона), чтобы пожать олимпийской чемпионке руку.

«А на этот раз случай совершенно особенный, – объяснили девочке, – ты должна очень гордиться тем, что он примет тебя лично, как министра!»

– Всем министрам приходится мыть руки? – спрашивает она у дамы, которая, едва Надя вошла, повела ее в ванную со стенами до того гладкими и белыми, что они выглядели упреком всему не гладкому и не белому. Она немного поколебалась, перед тем как протянуть руку к крану в виде лебединой шеи. Как с ним обращаться-то? Взяться за клюв? А чтобы закрыть горячую воду – стиснуть лебедю шею?

Но совсем уж вкривь и вкось все пошло, когда она оказалась в кабинете. Там была самая прославленная в мире Мать нации, и она отругала Надю, когда та вошла и сразу села: «А ну встань, ты что – уже переутомилась?» Может, Надя выбрала не тот стул? Как тут поймешь, она же никогда не бывала в комнатах, где такой выбор – столько вышитых, расшитых узорами стульев, одни обиты гранатовым бархатом, другие бледно-зеленым, где диваны и ковры куда мягче, чем маты в спортивном зале…

Он стоит к девочке спиной. Солнце, прокравшись в полутемную комнату, играет на его напомаженных черных с проседью волосах. Никто ничего не говорит, а ей хочется пить. Товарищ стоит очень прямо, и его темно-серый костюм словно повинуется его движениям. Товарищ похож на попа, только попы пахнут старым отсыревшим деревом, а он не пахнет. Нет, он скорее похож на отца, только про него не скажешь «папа», он именно отец, даже больше отец, чем родной.

Потом ее много раз спрашивали, как все прошло, и она немного привирала. Не станешь же рассказывать ни про стул, ни про то, что самая прославленная в мире Мать нации спросила, обращаясь к Вождю вождей, так, будто ее не было в комнате: «Очень уж девчонка разжирела, да?» А потом стала подгонять: «Иди, иди уже», чтобы она побыстрее ушла.

АМЕРИКАНСКАЯ ИНТЕРМЕДИЯ: СУД

Сентябрь 1977 года

Телепередача, ради которой ее специально отправили в Нью-Йорк, разумеется, на самом деле никаким судом не была, или была, но не настоящим. Передачу видели столько людей, и все эти люди, сидя в своих гостиных, вздыхали: послушай, а фея наша растолстела-то как! – до чего же это было оскорбительно и унизительно, будто стащили с нее штаны и заставили вслух признаться: «Да, теперь у меня месячные». Ведь о том и шла речь в передаче, пусть даже слова не произносили, пусть говорили участники печальным и недоверчивым тоном, пусть они твердили: «Надо же, как ты… изменилась», означало это одно: у тебя теперь месячные. А она, щекастая неповоротливая дура, не только не смогла оторваться от стула, встать и уйти, она, наоборот, после каждого вопроса все прочнее прилипала к сиденью.

Ей снится, что она кричит, а может, она и правда кричит во сне, хотя нет, такого не может быть, если бы она кричала, мама, конечно, прибежала бы… А здесь к ней никто не пришел, когда она громко плакала после передачи. Она сидела перед зеркалом в гримерной, с ее лица снимали чересчур темный тон, она опустила глаза, посмотрела на свои ляжки, увидела, что они расползлись еще больше, чем вчера, подумала, что мама не придет, она далеко, да и потом, кому, ну кому под силу сдержать ее плоть, которая разрастается, как прожорливое, наглое и грубое растение, присвоив себе право понемногу ее, Надю, вытеснять, занимать ее место.

Суд над ней покажут по телевизору – сюжет на три минуты тридцать девять секунд в американской развлекательной передаче. Обойдутся без адвоката. Надя К. явится в сопровождении румынки, которую представят как переводчицу обвиняемой, а в ходе «рассмотрения дела» выяснится, что тетка эта вовсе не на ее стороне, «переводчица» выступит скорее как адвокат некоего странного целого, включающего в себя тренера Белу Кароли, румынскую Федерацию гимнастики и весьма многочисленных телезрителей – всех, кто считает, что Надя К. их обобрала, обманула своим новым обликом. (Обвинения построят на полученных после показа чемпионата Европы письмах с жалобами: монреальского эльфа просто не узнать!)

Будут исследованы неоспоримые факты, привлечены научные доказательства, использованы показания ростомера и весов. Обращаясь в ходе разбирательства к девочке в желтой водолазке, они постараются сохранять вежливый тон, а несчастная, съежившаяся девочка – только глубже вожмется в спинку кресла.

Ведущий: «Мы слышали разговоры о том, что после Монреаля ты прибавила несколько килограммов… Ты болела?»

«Переводчица» Наде по-румынски: «По сравнению с Монреалем ты растолстела и намного хуже работаешь». Звукооператор знаком показывает ведущему, что ответ девочки, несмотря на чувствительный микрофон, расслышать невозможно: шепчет в смущении нечто неразборчивое.

Ведущий: «И все же кое-что в тебе не изменилось, Надя, ты говоришь совсем-совсем тихо, ты все такая же застенчивая?»

«Переводчица», раздраженно: «Он спрашивает, не могла бы ты говорить громче?»

Улыбка, шепот, почти извинения.

Ведущий: «Надя, у тебя когда-нибудь будет дочь. Ты хотела бы, чтобы твоя дочь стала чемпионкой, как ты?»

Она лихорадочно перебивает сопровождающую, которая собирается «переводить»: «Нет! Я об этом не думала, у меня еще есть время, я еще успею».

ЗАПАДНЫЕ МЕНЕДЖЕРЫ

Тогда, в 1977 году, благодаря усердию СМИ на Западе царил триумвират девочек. Джоди Фостер сыграла маленькую проститутку в «Таксисте» Мартина Скорсезе. На экране она расхаживает по улицам Нью-Йорка в мини-шортиках и на очень высоких каблуках. «Тебе и в самом деле двенадцать с половиной лет?» – спрашивает ее персонаж, которого играет Роберт Де Ниро. «Эй, Джоди, дружок у тебя имеется? А когда ты собираешься замуж?» – спрашивает у нее журналист, ведущий передачу.

Брук Шилдс – в фильме Луи Маля «Прелестное дитя» – тоже играет ребенка-проститутку, девственницу в платье из кремовых кружев, которую продают с аукциона в борделе начала века. «Я хочу, чтобы ты был моим любовником», – шепчет она Киту Кэррадайну под ностальгическую мелодию Скотта Джоплина. «Ммм, взгляд у тебя такой… завлекающий! Знаешь, что означает это слово?» – ухмыляясь, спрашивает у Брук Шилдс ведущий. Девочка растерянно шепчет: «Нет, вообще-то не знаю». И тогда ведущий, полистав журнал, выставляет его перед объективом. «Тем лучше, тем лучше. Скажи, пожалуйста, как тебе кажется, ты секси на этой фотке?»

На снимке ей десять лет. Ее сфотографировали голой в ванне, все ее хрупкое гладкое тело смазано маслом, лицо очень сильно накрашено. Брук молча потирает нос, поворачивается к сидящему рядом с ней фотографу, и тот восторженно кричит: «Вот это вамп! Видите ли, голая девочка на этом снимке похожа на мальчика, который хочет походить на женщину». Фотограф работает в Sugarand Spice — новом издании группы Playboy Press, посвященном совсем молоденьким девушкам.

Третья девочка – Надя К. Коммунистический ребенок с ненакрашенным лицом предлагает западным девочкам учиться воевать. Лучший способ нападения – с размаху бросить вперед свое напряженное тело.

«Когда я в семьдесят седьмом году приехала на соревнования в Нью-Йорк, по всему Бродвею висели громадные афиши. Совсем молоденькая девушка, думаю, не старше меня самой, рекламировала духи. Я как завороженная глаз от нее не могла отвести. Я не была такой… Я не была девочкой, которая мечтает стать женщиной. Но я не была и мальчиком. Я держалась… в стороне. Вне всего этого».

Каштановые кудри покрыты лаком, серо-голубые глаза смотрят прямо в объектив, ресницы густо накрашены черной тушью, рот приоткрыт, губы лоснятся от помады, юная модель прижимает к себе плюшевого мишку. Девочка в белом платье, которую Надя так хорошо запомнила, стала лицом парфюмерно-косметической серии Love’s Baby Soft в восемь лет. Внизу плаката – образцы «пахнущих детством» товаров: лосьон, пена для ванны, присыпки для тела, наверху – слоган: «Потому что невинность куда сексуальнее, чем вам представляется… «

ПРАГА, 1977

ЧЕМПИОНАТ ЕВРОПЫ

Они толпятся у заграждения, да где же она, она не приехала, но вдруг один из них восклицает: Надя! – тычет в нее пальцем, показывая остальным, и все окружают румынскую команду, все выкрикивают ее имя, да она ли это, в самом деле, у нее новая стрижка! Они прицеливаются объективами, щелкают с вытянутой руки, вслепую, как будто она попала в аварию и им надо ухватить все подробности, ищут лучший ракурс для коммунистического герба на ее купальнике, вздутом широкой эластичной лентой сдавливающего ее грудь бюстгальтера.

Бела, который все просчитал, который придумал супердетство механических девочек, который отвечал «просто ЗНАЮ» журналистам, расспрашивавшим, как это он высматривает их, таких маленьких, – Бела чувствует себя сейчас усталым, почти побежденным. «А ты что воображал, думал, она никогда не вырастет?» – насмехается Геза, а Бела отвечает ему с уверенностью ученого: «Нет, разумеется, я понимаю, что все это вполне естественно, но… мы отвыкли от этих… женских тел».

От «этих женских тел» в гимнастике весь мир теперь отвыкает. И именно они, геометры воздуха Бела и Надя, поставили крест на расплывчатой грации ее предшественниц. Они породили ненасытного младенца. Гимнастические федерации всех стран изменили критерии оценки выступлений, после сальто Команечи хочешь не хочешь начинаешь любить следующие один за другим немыслимые, предельно опасные элементы, всем начинает нравиться, когда только чудо помогает избежать несчастья.

Откуда они только берутся, эти зачатые в один год девчушки, эти безоглядные болиды? Эти, нынешние, меньше ростом, худее и младше прежних, и они лишь краем уха слышали о Людмиле с ее старомодной грацией.

Рост пятнадцатилетней Марии Филатовой метр тридцать три, вес – тридцать килограммов, на ее хвостиках красуются огромные банты – словно для того, чтобы никому не было дела до ее сверхмощных четырехглавых мышц[29]. Когда Маша стоит на бревне, кажется, кто-то внутри ее крохотной фигурки натягивает стальной трос, заставляя надменно вскинуть голову. Другая советская гимнастка, выступающая под номером 8, всего лишь запасная в сборной, но когда Елена Мухина встает во весь рост на верхней жерди, чтобы броситься оттуда в сальто между брусьями, зал ахает: совершенно невероятно! Таких девочек, как эти, сформированные под влиянием Нади, необходимо находить и выпускать на помост как можно больше, потому что там, где раньше удавалось, сделав усилие, выправить неточное движение, теперь из-за скорости, с которой следуют один за другим элементы, ничего не выйдет. Гимнастка или справится, или разобьется.

В одном из отправленных Наде электронной почтой писем я пишу о знаках препинания: статьи, где говорится о ее возвращении в гимнастический зал год спустя после Монреаля, полны восклицательных знаков, соперничающих количеством с многоточиями. «50 кг!!!!!», «Надя теперь… настоящая женщина!» В ответном письме она подтверждает: «Конечно, гимнастику нашего времени уже не следовало бы называть женской гимнастикой: зрители приходят не для того, чтобы смотреть на женщин… А знаете, почему на соревнованиях по-прежнему выступают в купальниках с длинными рукавами? Чтобы спрятать руки девочек. Спрятать наши бицепсы и вены. Потому что и мужеподобными нам выглядеть тоже никак нельзя!»

ПОД ЗАЩИТОЙ

Случившееся во время чемпионата Европы в Праге я начала было описывать в шутливом тоне: президент Чаушеску, отдавший распоряжение прервать международные соревнования, считая, что его команду оценивают несправедливо, выглядел предельно гротескным персонажем. Надя прочла эти несколько страниц, и, казалось, они ее повеселили, но, уже прощаясь, прибавила: «Тогда ведь… мелочь, конечно, но этот тип из госбезопасности подхватил меня тогда, как… как чемодан. Без единого слова». И теперь глава, которую я переписываю заново, становится не историей о диктаторе, а историей о теле-чемодане, которое, якобы защищая, оспаривают и вырывают друг у друга судьи, президент и всевозможные дрессировщики. Новый эпизод этого немого фильма – их неутолимая страсть к девушке, чьим мнением никто никогда не интересуется. Должно быть, то, чем она их уже не первый год одаряет, не требует слов. Или, может быть, ее в слова не перевести.

Теплым воскресным днем, когда гости президента задремали после великолепного обеда, сам Товарищ уселся перед телевизором, чтобы, подобно миллионам румын, смотреть прямую трансляцию чемпионата из Праги. Когда на экране появился Бела Кароли, никто из присутствующих не сказал ни слова про этого мадьяра, представителя «сожительствующей» национальности. (С некоторых пор предписывалось избегать раздражавшего президента понятия «меньшинства»: «Все мы здесь – румыны, потомки даков, никакого разделения в стране быть не должно!») К тому же Бела привозил в страну медали и много иностранной валюты: американцам, японцам и французам выступления румынских гимнасток никогда не надоедали.

Надя только что победила советскую спортсменку с китайскими глазами, Нелли Ким («И имя-то не славянское, и сама желтокожая!»), поправила на попке купальник и направилась к пьедесталу за своей золотой медалью. Минуточку, что происходит? Камера показывает крупным планом советских – они несут Нелли Ким на руках, а она посылает трибунам воздушные поцелуи. «Мы ничего не понимаем… что… мы… советские… советские выиграли эти соревнования? Да нет, этого не может… они выиграли?!» – бормочет, захлебываясь, румынский комментатор. Товарищ слезает с дивана, бессвязно ругается охрипшим от волнения голосом. «Румыния осуждает эту… агрессию!! Судьи на содержании у русских и их полукровки!» Теперь он стоит, ему тошно, все, повернувшись к нему, ждут, чтобы он навел порядок, прямо-таки дети малые, которых надо постоянно хвалить, бранить и наставлять на истинный путь…

Из телевизора доносятся свистки, зрители на трибунах вскочили с мест, они тоже возмущены до предела, камера мечется от советских к Наде и обратно. Румынская гимнастка стоит в профиль, уперев руки в бока, советские по сравнению с ней выглядят миниатюрными.

Вождь вождей должен принять достойное исторического момента решение, разобраться с этой запинкой истории, с русскими, с Чехословакией.

– Немедленно подготовить самолет!

– Самолет, Товарищ?! Вы… летите в Прагу?

– Нет, кретин! Прекратите эти соревнования! Срочно везите спортсменок сюда!

Моментально связались с послом. «Сегодня воскресенье, ни одного из моих советников нет на месте», – повторяет тот, пока до него не доходит, что ему предписывают самому отправиться на место состязаний. Ему поручено положить конец этому унижению. Война объявлена.

* * *

Напрасно Бела хвастался, что советские, мать их так и растак, ничем уже не смогут его удивить, – смогли. Но на этот раз они перешли все границы. Его телочка – конечно, пока еще Надя малость жирновата, но он с помощью тренировок вернет ей человеческий облик… так вот, его телочка только что обошла Нелли в опорном прыжке – и вдруг голос из громкоговорителей объявляет, что баллы подсчитали неправильно и золотую медаль получит Нелли Ким, а Надя Команечи – серебряную!

Бела не может молчать, он обращается к публике: «Вы это видели? Видели, как цифры сплясали под русскую дудку? Видели, как оценки на табло поменялись сами по себе?»

Надя тем временем невозмутимо направляется к следующему снаряду – разновысоким брусьям – и получает десять баллов! Бела ликует – что за девочка, настоящий скорпиончик, подружки из румынской команды, собравшись вокруг своей королевы, грозят обидчикам кулаками, лица гимнасток светятся свирепой радостью. «На-дя, На-дя», – кричат трибуны, а она уже бежит к Беле, великан прижимает ее к себе, ее сердечко резкими толчками ударяется в его грудь, он знает, Надя уже не думает о только что украденной у нее золотой медали, она, как всегда, уже переключилась на следующий снаряд, последний. Да, остался один-единственный – и она может получить чемпионский титул. Через несколько секунд ее очередь. «На-дя, На-дя!» – вопят трибуны, судьи называют ее имя, она идет к бревну, закрывает глаза, и – в тишине, нарушаемой лишь щелчками фотоаппаратов, – делает глубокий вдох…

Посол наконец-то сумел уговорить службу охраны, и его подпустили к Беле. Потрясенный бледными лицами измученных девочек, их запавшими глазами, их тощими ляжками и тем, с какой силой они ударяются телом о жерди, дипломат едва успевает объяснить, кто он и зачем явился: «Товарищ Кароли, я – румынский посол, самолет Товарища ждет вас». И с ужасом слышит, как эта мадьярская скотина предлагает ему отправиться в жопу вместе со своим самолетом, предварительно засунув туда верховного Товарища вместе со всей Румынией. Высказавшись, мадьяр подходит к помосту так близко, как только можно, он тяжело дышит, молитвенно складывает руки, шепчет, повернувшись к Наде: «Так, так, да, моя хорошая, ну, давай, так, не спеши, ты выпрямляешься и о-очень осторожно, да, вот так…» – он словно ведет ученицу над бездной. Десять! Толпа влюбленно ахает, а Бела хрипло орет, обращаясь к утаскивающим его по знаку посла дюжим молодцам: видели? десять, десять, десять!

Перед последним снарядом можно три минуты отдохнуть, Надя падает на стул, пьет воду, спина у нее взмокла от пота. Бела стоит поодаль, кажется, о чем-то спорит с организаторами соревнований. Хотя в зале жарко, девочки из команды стали вдруг натягивать тренировочные штаны… Надя старательно разминает ноги. И тут появляется незнакомый мужчина в сером костюме, подходит прямо к ней, грубо хватает за руку, обдает кислым дыханием. Надя напрягается всем телом, неуверенно зовет Белу, окруженного такими же серыми костюмами, потом кричит громче, пробует вырваться, но не тут-то было. Бела тянется к ней, упирается изо всех сил, но серых костюмов слишком много, они всем скопом на него навалились, детка, я здесь, сейчас мы все уладим, только за ревом и свистом толпы Наде голос тренера не слышен. Фотографы, сбившись в кучку, пытаются напоследок еще раз щелкнуть румынок – те гуськом идут к выходу, не оборачиваясь и не спеша, под эскортом серых костюмов.

В тот воскресный день комментаторы всех стран твердили, не в силах этому поверить: «Такого еще нигде и никогда не видели. Нигде и никогда. Румынские гимнастки покидают чемпионат. К сожалению, в отсутствие Нади ее золотая медаль автоматически переходит к Нелли Ким».

Их загнали в автобус, потом затолкали в частный самолет. Наверное, все так потому, что готовятся к войне, поежившись, говорит Дорина. Кто-то из девочек тихо плачет в своем кресле, другие играют в карты. Стюардессы тут нет, есть только неизменная и очень сейчас возбужденная «переводчица». Бела садится рядом с Надей, впереди и позади них серые костюмы. Тренер кладет ладонь на теплую руку ученицы, тихонько сжимает, в горле у него стоит комок, маленькие, но твердые Надины пальчики обхватили его большой палец, но держится Надя спокойно, Надя ему верит. Пилот объявляет: три тысячи, нет, пять тысяч, нет, мне сообщили, что в аэропорту нас ждут десять тысяч человек! Потому что министр спорта объявил по радио в прямом эфире: мы никогда не позволим советским нас унижать! Наш Товарищ велел привезти домой обиженную девочку, покончить с ее мучениями, вступиться за наше национальное дитя, нашу героическую Надю! Самолет останавливается, все бегут к трапу – взбудораженные, оскорбленные, потрясенные: где она, мы ее укроем, убережем, больше никто ее не обидит, мы ее согреем и защитим.

ДЕКРЕТ 770: МЕРТВЫЕ ИЛИ ЖИВЫЕ

«Мы были страной детей», – говорит Мадалина Л., румынка, университетская преподавательница, с которой я познакомилась в Париже. А потом объясняет, что имеет в виду вовсе не коммунистических пионеров в парадной форме и белых перчатках, этих мини-солдат, которых обязывали проявлять энтузиазм, нет, она вспоминает о том, как без всякого стеснения в автобусе целовали чужих детей.

«Их брали к себе на колени, осыпали подарками, даже если сами были последними бедняками. Детишек так поддерживали, так во всем поощряли, что некоторые из них непременно должны были хоть в чем-то отличиться, как, например, Раду Постэвару, пятилетний дирижер, гастролировавший по всему миру[30]. Оказаться ничем не особенным было драмой. А не рожать детей – преступлением, но это, я думаю, вам известно.

Декрет 770… Это было… им была развязана война против женщин… В 1966 году Чаушеску запретил аборты и контрацепцию: Вождю вождей необходимы были новые поколения, воспитанные на его идеологии. Несколько лет это работало, в 1969-м родился двадцатимиллионный гражданин Румынии, многочисленных детей, родившихся в те годы, прозвали “декрецеями” (decreteii). Но к 1973 году рождаемость перестала расти, потому что женщины изворачивались как могли, хотя получить заграничный паспорт в то время стало почти невозможно. А потом Чаушеску взбрело в голову выплатить все внешние долги страны, и вы знаете, к чему это привело – к продуктовым нормам. Попробуйте-ка прокормить детей в таких условиях… нет, никак было невозможно. Мы… мы боялись, что они начнут умирать с голоду, понимаете? И тогда… Некоторым везло, они знакомились с приезжавшими в отпуск болгарками или польками, те знали, что у нас делается, и тайком передавали нам противозачаточные таблетки. Мы принимали эти таблетки как попало, мы не могли прочитать инструкцию, мы… Я не могу… об этом рассказывать, простите. Если случалось забеременеть, это было… Доходило до того, что они вытаскивали… его… плод… руками… Столько умерших женщин… Которые истекли кровью у себя дома на кухне, я…»[31]

Мадалина надолго замолкает. Я предлагаю продолжить разговор в другой раз. «От этого ничего не изменится», – шепчет она и после паузы снова начинает говорить:

«Как вам объяснить, ну как? Я говорю “война” потому что… Они ведь были мужчинами, эти доктора, которым платили, чтобы надзирать за женской утробой. И награждали, если в цеху оказывалось много беременных работниц, опять же начальников-мужчин. Для того чтобы выявить всех женщин с несколькими неделями беременности и помешать им сделать аборт, милиционерам было приказано читать в больницах медицинские карты…

Знаете, чего я не могу простить вам, людям с Запада? В 1974 году ООН предложила Румынии, которая, видите ли, “сумела справиться с демографическим кризисом”, председательствовать на Всемирной конференции по народонаселению! Ну и Надя, хоть и не имела ко всему этому никакого отношения, стала частью постоянной рекламы образцового Ребенка. Только ведь, понимаете, ирония судьбы в том, что и сама она, повзрослев, не избежала контроля со стороны государства: ее, как и всех нас, проверяла “менструальная полиция” – врачи, которые каждый месяц осматривали женщин прямо на рабочем месте и требовали, чтобы они рожали еще, еще и еще.

В 1984 или 1985 году, сейчас уже не помню, в каком именно из наших городов это случилось, женщина умерла от последствий аборта. И Секуритате[32] заставила семью устроить панихиду перед заводом, выставив труп этой женщины напоказ – для примера. Для примера!.. Они и живых выставляли напоказ, как ту же Надю: везде были открытки с ее изображением, с “отчетом” о ее победах. Из нас, что из мертвых, что из живых, извлекали пользу».

ПЕРЕДЕЛАТЬ ЗАНОВО

Четвертого марта 1977 года, в 21 час 22 минуты, город содрогнулся[33]. Вот только после вы нигде бы не нашли снимков развалин: СМИ совсем или почти совсем не будут показывать развороченный Бухарест, ни один журналист не станет расспрашивать уцелевших, какой им запомнилась ледяная ночь с «красным, будто кровь, небом», ночь, когда землетрясение превратило столицу Румынии в место массового уничтожения людей. Катастрофу старательно обходили молчанием, и населению страны, столкнувшемуся с этим беспредельным молчанием, оставалось лишь догадываться, лишь представлять себе, насколько тяжкая случилась беда. В десятках репортажей показывали Чаушеску, склонившегося над благодарными за внимание к себе ранеными. Но на самом деле, посещая больницы, Товарищ ни одному из выживших в катастрофе не подал руки и требовал, чтобы все и всех вокруг него продезинфицировали.

Разрушение города стало отправной точкой для его перекройки. Воспользовавшись случаем, Гений Карпат начал сносить целые кварталы, потому что «эта вонючая мерзость» – крестьянская Румыния – была ему противна. Тогда уничтожали не только деревни, но и любые следы деревенской жизни в Бухаресте. Вся страна должна была стать городом, где просматривается каждый угол.

После трагедии прошло всего несколько дней, еще слышались стоны погребенных под завалами, а Чаушеску уже приказал начать работы…

Мы с Надей вспоминаем серию фотографий, появившуюся в румынской прессе того времени: они с Дориной, улыбаясь, позируют перед объективом в темно-синих рабочих комбинезонах, с лопатами в руках.

– Вы помогали разбирать завалы?

– Нет. Меня тогда не было в Румынии, я уезжала на соревнования за границу и вернулась несколько дней спустя.

– Значит, эти фотографии – сплошная подделка! «Образцовая девочка помогает восстанавливать страну»…

Она перебивает меня:

– И что? Теперь делают то же самое, и называется это «пиар», разве не так? Я, как только вернулась, стала навещать раненых! Знаете, мы никогда не сдвинемся с места, если вы не поймете двух-трех вещей. Все спортсмены, которые побеждают на соревнованиях, становятся политическими символами и рекламируют систему. Тогда – коммунизм, сегодня – капитализм. А у вас… (На том конце провода смешок, как мне кажется – ехидный.) Даже в те времена фирмы, которые спонсировали ваших спортсменок, записывали в контракте, что девочки обязаны краситься, появляться на публике в платьях, а не в спортивных костюмах и так далее. По-вашему, так лучше, это более… современно?

ВСЕ – САМА

Когда девятилетняя Надя стала чемпионкой Румынии среди юниоров, Стефания почувствовала огромную гордость за дочь: замечательный титул, что-то в нем такое здоровое, правильное. Но потом Стефания предоставила заниматься всем товарищу преподавателю, самой ей было не до кульбитов, как бы искусно дочка их ни проделывала, потому что голова у нее была забита другим. Только бы завтра не проспать, в четыре утра надо занять очередь за растительным маслом, завезенным нынче в бакалейную лавку, оказаться в числе первых… Каждый вечер она возвращалась домой измученная, простояв несколько часов на солнцепеке за мясом, которое приносила завернутым в тряпку, – это чтобы доктору заплатить. А к утру надо еще дошить три пары штанов…

А теперь – Европа. Потом – мировое первенство. Журналы, американские телепередачи, кукла Надя в белом купальнике с трехцветной полосой, Дворец съездов в Бухаресте, заполненный партийными начальниками, которые стоя аплодируют маленькой девочке. И эти черные машины, которые все чаще останавливаются около их дома, – они увозят Надю в Бухарест и привозят обратно. Эти черные машины тревожат, беспокоят, теперь они, семья Команечи, у всех на виду Соседи стали относиться к Стефании с недоверием, и она их понимает. Иногда – в те субботние вечера, когда Надя ужинает дома, – ей кажется, что в лице дочери проступает какая-то новая властность, что какая бы то ни было откровенность, какие бы то ни было сомнения уже не к месту. Важная гостья, при которой не все решишься сказать, девочка, которая открывает дверь людям в форме, девочка, за которой приезжают правительственные машины, девочка, смотрящая на нее пристально и без улыбки…

«Ты теперь и родной дочери не доверяешь!» – закричал Георге, когда Стефания за ужином знаком велела ему остановиться: он рассказывал услышанный в гараже анекдот про Товарища.

Все-таки дочери не доверять – последнее дело.

«Какой была Надя Команечи в раннем детстве?» – спросил у Стефании на прошлой неделе этот журналист. Он произнес по слогам: Ко-ма-не-чи – будто она фамилию собственной дочери не знает! И ей вспоминается: «Вот я сейчас тебя съем!», вспоминается: «А чья это ножка? А чей это глазик? А животик? А головка, головку-то мы кому отдадим, а?» Бывало, мы играли в саду, я прижимала ее к себе, запыхавшуюся, уставшую от беготни… она же все время бегала и хотела все делать сама – singurică singură[34], – хотела сама причесываться, сама одеваться, отталкивала ложку с рисом, которую я подносила ей ко рту А Георге все твердил соседям – да уж, эта девочка знает, чего хочет… Конечно, ему-то легко было ею любоваться, мне тоже этого хотелось, но когда трехлетняя девочка постоянно старается уйти от тебя подальше, словно пытаясь доказать, что ты ей вовсе и не нужна, так и хочется иногда сказать: я ее не знаю, она не моя.

Она была не с нами, едва не ответила тогда Стефания этому журналисту, она всегда была сама по себе.

БОЛЕЗНЬ

Чья это ляжка? А этот живот? Стоя у себя в комнате перед зеркалом, Надя с опаской приподнимает футболку. Прямо хоть плачь. Она садится на ковер, делает глубокий вдох – может, пройдет? Ей до того тоскливо, что даже подташнивает. Ничего не хочется. Ничего ей больше не хочется. Ей так плохо. Ее жизнь, которая до сих пор неудержимо, как паровозик с дистанционным управлением, стремилась вперед, заело, заклинило. Повиновение – всего лишь один из кусочков, из которых так хорошо складывался пазл ее прежней жизни, а теперь одни кусочки повреждены, а другие потерялись… Тело перестало ее слушаться. Постоянный голод мешает спать (снится еда, а на рассвете просыпаешься в ужасе от того, что чуть не наелась до отвала), руки покрыты волдырями и мелкими, никогда не заживающими порезами, ляжки в синяках, въевшихся в вены, мышцы с растянутыми волокнами, порванные сухожилия держатся на волоске, и никак не обойтись без кодеина и кортизона.

Вот бы куда-нибудь провалиться и не слышать, как тренер определяет ее Болезнь в сантиметрах и килограммах. Лучше всего было бы подцепить какую-нибудь настоящую болезнь, чтобы не разрешали вставать с постели, чтобы спать, укрывшись одеялом с головой, наглухо отгородившись от внешнего мира. Сон теперь – единственное пространство, где она может хоть на несколько часов забыть о своем горе, об этом предательстве, с которым нельзя смириться, об этом с ухмылкой нанесенном апперкоте. Если бы отрезать эти штуки – слова «груди» она не произносит… нет, никуда их не деть, а с ними она опускается до уровня других, до уровня девочек из лицея, на которых Дорине сейчас хочется быть похожей. А ведь раньше они всегда думали одинаково: эти девчонки дряблые, дряблые, дряблые, мягкие – прямо какой-то рахат-лукум! В них можно зарываться, как в подушки, до того они уютные. Ужас! Теперь и она такой стала, ее просто тошнит от себя самой – уютной, уродливой, бесформенной. Надя скучает по себе прежней, как же ей себя недостает! И еще того короткого ритуала, который до нынешнего лета она проделывала в постели: перед тем как заснуть, проводила ладонью по животу, натянутому на опоры выступающих бедренных косточек, и это ее успокаивало.

Дело заходит все дальше. Зло окутывает ее, потихоньку высасывает прошлую жизнь. В очередной раз Болезнь проявилась в пятницу, когда Надя бежала к коню. Все вроде было нормально, и вдруг она – на бегу – почувствовала, как что-то болтается, вдруг появилось дурацкое, тряское движение дополнительной плоти, которая не была ее частью, но она ощущала мелкую дрожь этого довеска и отдельно – каждой его омерзительной жировой клетки. Надя тогда замерла на месте, потом тяжело рухнула на пол и, не вставая, разрыдалась, пришибленная новой атакой. Другие девочки, невольные свидетельницы диковинного срыва – здесь, в зале, где никто и никогда не позволял себе возражать или жаловаться, – побледнели.

А сколько времени уходит теперь на попытки скрыть свою Болезнь! Запачкав, она прячет эти оттягивающие трусы толстые самодельные прокладки из ткани и ваты в своей комнате между стеной и полками, где разместились ее куклы, ее кубки и медали. Она не решается с «этим» в руке пройти через кухню, мимо родителей (сочувствующих и обманутых в своих надеждах: им уже недостает их феи), и выбросить «это» в мусорное ведро, как будто «оно» – нормальная часть ее жизни, наподобие вчерашней газеты или картофельных очистков. Она выжидает весь день, а вечером, спрятав завернутую в эту самую газету неприятную улику под пуловер, несет к мусорному баку в дальнем конце улицы. Она сделалась преступницей с окровавленными пальцами, преступницей в уродливых нескладных трусах.

И все они, похоже, надеются, что проказа, захватывающая ее у них на глазах, – лишь временная неприятность. Они – Бела и отец – держатся на расстоянии. В конце дня Бела, если доволен девочками, сажает их себе на шею и бегает по залу, а они, раскрасневшись от удовольствия, подскакивают и хохочут. Мне-то больше никогда в жизни не прокатиться верхом у него на плечах, думает, глядя на них, «прокаженная», может, он боится, вдруг у меня протечет сквозь колготки… И сама она тоже боится, как бы из нее что-нибудь не потекло, ведь она не сможет этому помешать, она треснула, расползлась. Еще пот у нее тоже как будто отяжелел, вечерами она нюхает свои подмышки и с изумлением чувствует тот же стойкий и едкий запах, что у маминого халата. Она больна. Она вся растерзанная изнутри. Бела, когда хочет подбодрить, неловко похлопывает ее по лопаткам – наверное, ищет на ней какое-нибудь незараженное место. Не плачь, это пройдет, пообещала Марта, застав ее как-то плачущей в раздевалке, сегодняшняя медицина может все, дорогая.

Какое там! Она была непобедимой, и медали тут ни при чем. Всего лишь какой-то год назад они – непобедимые, резкие и быстрые – с топотом мчались вперед, валялись в пыли, катались по траве, прыгали в реку в одних трусиках, прижимались к отцу, облизывали пальцы – молдавское лето позволяет вместо ужина есть мороженое, – они возвышались над временем, они были неуязвимы для чего угодно.

А теперь поток времени ослабевает, и Надя вместе с ним. Мысли у нее покоробились и стали как у пошлой мелочной домохозяйки, у которой куцые мысли натыкаются на сужающиеся стенки. Ей надо принимать столько мер предосторожности, чтобы не застали врасплох. Стоит встретить на улице девушку в светлых брюках, и первая мысль – о том, что на ткани может появиться пятно, ее тело превратилось в разболтанную машину, и она опасается, как бы механизм не разладился совсем. Ей всего-то навсего хотелось идти своей дорогой, но и дорогу ее Болезнь изменила, утыкала новыми проблемами и опасностями. Она сутулится, чтобы не привлекать внимания ровесников отца, которые пялятся на ее рот, когда она лижет рожок с мороженым, у уборщика в спортзале жадно загораются глаза, когда она, прогнувшись, вскидывает руки для приветствия, а когда она бросается отцу на шею, тот слегка пятится, чтобы не соприкоснуться с дочкой бедрами, целует ее в лоб и ласково отстраняет.

В прошлое воскресенье, когда она в ночной рубашке растянулась на полу перед телевизором, бабушка на нее прикрикнула: «Веди себя прилично, бесстыдница!» – и злобно посмотрела на сидевшего тут же в кресле деда.

Она так устала, что сегодня после обеда пропустила тренировку и позавчера тоже не пошла. Куда подевалась моя чемпионка, вздохнула мать, не можешь же ты всю жизнь проплакать в ванной, соберись-ка, девочка, и давай сюда форму, я простирну, ужас как ты потеешь, и не подцепила ли какую заразу в этом самом месте, знаешь, теперь тебе обязательно надо защищать купальник.

* * *

Они на всякий случай повязывают свитер вокруг пояса, они встают со стула осторожно, незаметно поглядывая на сиденье – не осталось ли следов? Бывшие девочки, внезапно изгнанные из своего королевства, колеблются между Востоком и Западом и отступают, вместо них отправляют дезодорированные объяснительные записки, за них извиняются. К сожалению, они больше не смогут участвовать.

КОНЕЦ

Двое мужчин, приехавших на черной машине с бухарестскими номерами, сидят в гостиной у Команечи. Цель визита: забрать Надю у мадьяра – по ее собственной просьбе, она больше не может терпеть его методов, – увезти из этой вонючей отсталой деревни в Бухарест и передать в руки современного тренера с румынской фамилией. Весь мир по-прежнему хочет видеть эту девочку – и теперь Надя, конечно, охотнее станет откликаться на приглашения. А этому тупоумному мужлану, который после Монреаля вообразил себя незаменимым и, не опасаясь последствий, орет, что если они чем-то недовольны, то могут сами «тренировать этих соплячек», они наконец заткнут глотку. Они превозносят столицу, расхваливают новый ультрасовременный спортивный зал и прекрасный лицей. Надя будет жить в только что построенном интернате, а во время каникул, разумеется, сможет приезжать домой…

Мать вытирает руки тщательно отглаженным посудным полотенцем, извиняется за только что натертый ею скользкий паркет, она так устала, от Нади столько шума, столько беспокойства, да, возможно, это выход – надо попробовать отдалить ее от преподавателя. Всего лишь попытаться мирно разойтись, никто ни с кем не ссорится, детка. Отец провожает представителей Федерации до дверей, гордясь проведенными им переговорами на высшем уровне, – все это ради дочки и ее будущего. Сегодня уже слишком поздно звонить Беле. Надя уедет на следующее же утро, оставив матери записку для Дорины: «Я буду жить в Бухаресте!! И ты меня навестишь!!!! Твоя Надя».

Утро. В зал, звенящий пронзительными голосами, врывается солнце, девочки по очереди здороваются с Белой, готовясь к разминке, окунают руки в магнезию. Все кончено. Ее имя – НАДЯ КОМАНЕЧИ – исчезло со шкафчика. Ее имя – КОМАНЕЧИ НАДЯ – исчезло из журнала. Сегодня на рассвете его малышку, так мучительно повзрослевшую, отняли у него без всякого предупреждения.

Команда готовится к чемпионату мира. Пианист идет к инструменту. Новенькая девочка разминается. У нее впалые щеки и тело до того сухое, что неспособно потеть. Теза садится рядом с ним, они молча смотрят на новенькую. «Ты ведь уже знаешь?» – тихо спрашивает Геза. Бела кивает. Тренер и хореограф в задумчивости молчат, между ними проплывает прелестная мелодия, Yes, Sir! That's Му Baby… Несколько ноток чарльстона середины двадцатых, неуловимый аромат.

Когда я перечитываю свои записи, этот эпизод не вызывает у меня никаких сомнений: Надя упрямилась, ей опротивела дисциплина, насаждаемая Белой, они постоянно ссорились; с другой стороны, Чаушеску только и ждал случая ослабить власть мадьяра, который, несмотря на надзор и прослушку, не боялся уже ничего, даже Секуритате. Решение принято: она будет тренироваться в Бухаресте. Оскорбленный Бела покинул Онешти и перебрался в город Дева, где собирался открыть новую «фабрику медалей».

У меня-то сомнений не было, но, когда я послала Наде этот вариант, они ответила: нет, это неточно! На самом деле у нее не было желания расставаться с учителем, режим принял это решение, даже не подумав с ней посоветоваться, они там все Белу ненавидели.

Несколько дней спустя после нашего разговора в одном румынском журнале появилась статья, которая опровергала и ее версию, и мою. В документе, обнаруженном среди материалов архива госбезопасности времен Чаушеску, говорилось о письмах, которыми олимпийская чемпионка засыпала власти, умоляя перевести ее в Бухарест, потому что «доведена до предела». А когда Партия воспротивилась расставанию гимнастки с тренером, опасаясь, что без него Надя начнет проигрывать, та, по заверениям публикаторов, стала угрожать самоубийством, если ее не заберут из Онешти.

На другом конце провода молчание. Потом она сухо спрашивает:

– И что вы собираетесь читать дальше? Скандальные газетенки? Вы когда-нибудь начнете мне доверять? Вы в самом деле считаете секретные досье госбезопасности надежными источниками?

– Сейчас ведь можно самому заглянуть в рассекреченные документы. Вы это сделали, прочитали те, что касаются вас?

– Нет.

– А когда-нибудь с ними познакомитесь?

– Никогда. Никогда. Я не хочу знакомиться с тем, чего не хочу знать. Тем более что многих, кто пошел туда, это чтение просто убило.

– Да? Но что же такое им открылось?

– Вот что. Оказывается, люди, все или почти все, надеясь, что тогда их самих не тронут, доносили в Секуритате на соседей, рассказывали все, что знали о них. Впрочем, какой у них был выбор… И мало того, некоторым недавно стало известно, что за ними тогда шпионили близкие – муж или дети… Разве можно такому верить? Эти их досье – сплошное вранье. Румыны старались выкрутиться с наименьшими потерями для себя…

Я кладу трубку с ощущением, что, заканчивая на этом наш разговор, Надя постаралась заставить меня усомниться во всех версиях, какие мне попадаются, за исключением ее собственной.

БУХАРЕСТ

Товарищ тренер, как называют его девочки из «Динамо», постоянно жует резинку – английского производства, не местную, местная через несколько секунд рассыпается на крошки. Он печатает свои отчеты для Секуритате на машинке, и его доносы выглядят безупречно. «Мы развиваем интеллект, главное – интеллект», – улыбаясь, объяснил он своим подопечным в первый же день. Он отдает должное Беле, его достижениям и «если судить по старинке, то надежным» методам мадьяра, – так он похвалил бы вола, который тащит разболтанный плуг.

В спортивной школе все новенькое, душ сверкает чистотой, в распоряжение девочек предоставлена массажистка. Надя подружилась с дочкой большого партийного начальника, ее зовут Ливия, и за ней всегда таскается подпевала, которая вовремя смеется шуткам подруги и аплодирует, когда та работает на бревне. Это как у тебя с Дориной, замечает Ливия.

Дорина пишет два раза в неделю. По понедельникам и четвергам Надя получает надушенные письма (в туалетной воде, которой Дорина свои послания спрыскивает, содержится спирт, бумага от этого обесцвечивается, а чернила расплываются, и некоторые слова очень старательно прописаны заново). Дорина обожает большие буквы: ТЫ ДУМАЕШЬ О НАС? Дорина тоже столкнулась с последствиями Болезни, она записывает в дневник все, что съедает (если бы ты знала, какая я чудовищно ГОЛОДНАЯ), ежедневно в шесть утра отправляется с Мартой бегать в лес, и еще она решила не пробовать перед чемпионатом никаких новых элементов (хоть бы мне удалось втиснуть свою ТОЛСТУЮ задницу в купальник и не опозорить страну…).

А Надина Болезнь уже не так ее терзает. Надя почти не вспоминает о ней. Некогда. Вечерами Ливия водит ее танцевать в клубы, где мало румын, туда ходят в основном французы и американцы. Надя просит поставить In the Summertime — самую известную песню рок-группы Mungo Jerry – и из нелепой верности Беле ограничивается всего одним коктейлем.

Тебя зовут Надя, как гимнастку? – в вопросе обычно звучит недоверие. Она теперь «как гимнастка». На прошлой неделе один парень (мужчина!) прижал ее к себе во время танца, всунул колено между ее ног, жарко дыша ей в волосы, она понятия не имела, что делать, «давай не прикидывайся младенцем», сказал он, «не ломайся, надо же, какая у тебя попка, слушай, а ты трахалась с американцем в Монреале? А чего это ты, бля, вся в синяках, тебя твой хахаль отлупил или что?» Она смутилась, поспешно прикрыла ляжки.

Они в машине. Чья это нога? А голова чья? Чья это голова, на которую он надавливает, приказывая ей что-то сделать, что? Но вот она уже снова сидит, ее слегка подташнивает, щеки горят, он протягивает ей платок, чтобы вытерлась. Меняя позу, она сосредоточивается, старается не видеть в этом ничего неуклюжего, такого, что можно было бы исправить, доработать. Ляжки у нее раздвинуты, как у цыпленка, которого сейчас нафаршируют. До чего же некрасиво – оставаться неподвижной в таком положении, он придерживает ее колени, дает указания, да, детка, вот так, она старается как можно лучше все выполнять. Это похоже на операцию, там, наверное, тоже советуют расслабиться, перед тем как сделают надрез. От того, что она, не желая привлекать внимания, позволила своему телу покрыться тонким слоем жирка, толку чуть, он хватает ее за предплечье и хохочет: «Черт, с тобой надо поосторожнее, если бы мы мерились, чья рука сильнее, ты бы меня победила».

Иногда Ливия приносит номер французского журнала Elle, ее мать получает заграничные журналы через жену одного дипломата. Девочки пытаются со словарем разобраться, что там написано. «Да все эти статьи только о проблемах с наркотиками! – утверждает Ливия. – Потому что у них на Западе употребляют много наркотиков, и еще прямо всей семьей смотрят порнофильмы, и еще они все безработные, и еще вся еда у них отравлена всякой капиталистической гадостью, особенно молоко их коров, и за одну и ту же работу женщины получают меньше мужчин, а спортсменки, чтобы заработать на жизнь, должны показываться голышом по телевизору…»

В кино на бульваре Магеру с них не берут денег – достаточно, чтобы Надя расписалась на подсунутых ей билетах. Родители подписывают бумаги о разводе, беспечно объясняет она Ливии, а я – что угодно, в том числе и чеки всех видов, какие только найдутся в городе.

Недавно у Нади появилось новое выражение: «Есть из-за чего шум поднимать!» Когда Надя, рассказывая в письме Дорине о бухарестских развлечениях, упомянула, что ее мать и отец разводятся, она использовала именно это выражение. О разводе ей написала мать. Надя чувствует себя опустошенной, ей страшно недостает того, чего она лишилась, того, что уже закончилось. Тут везде продаются эти открытки – «Надя в Монреале!». Совершенство. Не бывает лучшего, чем самое лучшее… Надю часто приходится отвлекать от ее печали, подсовывая ей что-нибудь непривычное: творожные слойки с изюмом, оладьи с горячим шоколадом, шампанское. Непривычны и чересчур короткие ночи, после которых она на двое суток проваливается в сон. Она шатается, спотыкается, слезает с бревна, ее тело перестало быть оружием, ее тело превратилось в тюрьму.

Но ответственные работники Федерации пообещали, что, расставшись с Белой, она станет свободнее, и обещание свое выполнили: Надя постоянно пренебрегает тренировками, а товарищ тренер не отмечает прогулов, он не следит ни за тем, что Надя ест, ни за тем, в котором часу ложится, не интересуется новыми друзьями своей подопечной. А зачем ему трудиться? В коридоре перед дверью комнаты, в которой живет спортсменка, день и ночь сменяются «привратники».

КАК ЕСЛИ БЫ ОНИ БЫЛИ ВНУТРИ

Четыре надзирающих за ней агента Секуритате, соседи по площадке, продавец в магазине, где она обычно делает покупки, – все они в один голос утверждают, что да, действительно, Надя во вторник после обеда купила бутылку жавелевой воды, сказав, что собирается стирать, хотя стирала накануне.

Бутылка жавелевой воды. Жалкий способ, никакого блеска. Но она же не Мэрилин, разве добудешь в Бухаресте такие снотворные! Здесь берешь то, что есть под рукой. Что имеется в продаже.

А Бела рассказывает о событии в своих мемуарах с вполне прагматической позиции, вот что, по его словам, произошло на самом деле: доведенная до отчаяния постоянным надзором Секуритате девочка и впрямь поднесла ко рту бутылку с жавелевой водой, но, несомненно, бравируя, а не пытаясь совершить самоубийство. Неслучайно девчонка, причем с воплем, сразу выплюнула все в раковину, дав возможность услышавшим крик агентам сию же минуту взломать дверь ее комнаты и отвезти неудавшуюся самоубийцу в больницу. И не из-за чего тут особенно беспокоиться.

Ливия, которую немедленно вызвали на самый верх, со слезами призналась: да, она предложила Наде сказать властям, что отравится, если домой не отпустят.

Группа Секуритате под номером Д12 отметила посещение поликлиники, где Надя консультировалась с врачом по поводу «жжения в желудке». Она записалась под вымышленным именем, доктор ее не узнал и, когда его допрашивали, заявил: «Кто, эта толстуха? Конечно нет, никакая это была не Надя Команечи, ничего общего!»

– Хорошо. Но мне все-таки надо, чтобы вы меня немного просветили, никак с этим не разберусь… Вы недавно утверждали, что история с самоубийством от начала до конца вымышлена, что в тот день вы по ошибке выпили шампунь и все, в том числе и вы сами, перепугались. Простите, но… разве можно выпить шампунь по ошибке?

Она смеется. Я тоже. Больше мы об этом не говорим.

– А каким образом у Белы, которого не было с вами в Бухаресте, появилась своя версия событий?

(Мне кажется, что она улыбается в трубку.)

– Бела всегда говорил, что знает меня так, «будто сам сделал». Будто он был внутри меня…

Мы долго обсуждаем шесть месяцев, проведенных Надей в Бухаресте. В течение полугода она стремилась «пожить как нормальный подросток», одновременно пытаясь уйти от своего мощного тела. Я жду, что она сама вспомнит о своем исчезновении, о странном побеге, длившемся двое суток, – двое суток, в течение которых Бухарест был на осадном положении: все ее искали. Я все время кручусь возле этой темы, но Надя об этом так и не заговаривает. Я не настаиваю. Я описываю этот эпизод и посылаю ей текст. Она никак его не комментирует.

А было ли это вообще? Или это всего лишь слух – очередной слух, их столько расплодилось с тех пор, как людям стало известно, что фея живет в столице.

Президент Мексики пожелал, чтобы к нему на день рождения привезли «малышку». Фрагменты монреальского выступления? – да, это будет в самый раз. Обо всем договорились, назначили время отлета, но Надя накануне не явилась на последнюю тренировку. Знаете, она вообще не слишком усердно тренируется, объяснил офицерам госбезопасности товарищ тренер.

Кто-нибудь ее видел? Обшарили спортивную школу – на случай, если гимнастка самостоятельно тренируется где-нибудь в уголке. Допросили одного за другим ассистентов. Девушек из команды. Агенты, дежурящие у двери Надиной комнаты, тоже два дня ее не видели. «Может, она заболела? Не встает с постели, не может подойти к телефону?» Постучали в дверь. Ответа не дождались. Взломали дверь. Комната оказалась пустой. Вызвали полицию. «Так и не нашли? – удивился министр по делам молодежи и спорта. – А она вообще-то жива? Только не говорите, что эта соплячка, которую все знают как облупленную, может исчезнуть!» Предупредили Министерство внутренних дел. Закрыли границы страны. Тайно установили чрезвычайное положение. Армия прочесала весь город. Безрезультатно. Но как признаться Глубокоуважаемому Товарищу, что Надя пропала? Нет, это невозможно. Придумаем какую-нибудь болезнь, вынуждающую ее остаться дома, лететь в Мексику придется без нее.

Гимнастка появилась в аэропорту за несколько часов до вылета. Мексиканский президент отпразднует свой день рождения так, как ему хотелось. В самолете она засыпает с открытым ртом, просыпается, чтобы сходить в туалет, там ее рвет, она возвращается на место, плачет, потом снова засыпает, съежившись и прижав к себе смятую куртку от тренировочного костюма. Говорят, Секуритате обнаружила ее в постели модного певца лет пятидесяти. Если только это не был приближенный к власти поэт. Если только ее не подобрали в парке, где она провела ночь в полном одиночестве.

Я решила не показывать Наде ни своих заметок, ни выписок из другого хранившегося в секретном архиве документа. А там подробно рассказывалось о том, как Бела, оставшись без своей «белочки», совсем спятил, закрыл школу в Онешти, отправился в Трансильванию и сделался там посмешищем для молодых тренеров. Наверное, он просто случайно оказался на Надином пути, этот неповоротливый тип, неспособный сделать колесо и не соглашающийся признать, что не он родил Команечи… да, просто оказался на ее пути, вот и все дела.

Он бьет девочек, если упадут во время тренировки, он теоретизирует: конфликты порождают чемпионок; он бесится: пусть эти замухрышки с ним сражаются! Он устанавливает новые законы: отныне девочки не будут покидать спортшколу, учителей он им приведет сюда, давно следовало прекратить эти ненужные перемещения, девочки все время должны быть у него на глазах – с утра до вечера. Он нанимает помощницу, вменив ей в обязанность каждое утро обыскивать карманы и сумки преподавателей: как иначе убедиться, что они тайком не подкармливают гимнасток? И так далее и тому подобное – до тех пор, пока к нему не обратится, попав в затруднительное положение, Федерация гимнастики: Надя умоляет своего бывшего тренера приехать за ней в Бухарест и снова взять ее к себе. Он в тот же день выезжает.

МОНСТР

«Где же он, этот крутой товарищ тренер? Я хочу лично выразить ему свое восхищение и поздравить его самым со-вре-мен-ным и основанным на пси-хо-ло-ги-и образом!» Бела мог бы торжествовать, если бы не впал в такую ярость из-за всего, что они тут наворотили. Надя вот уже восемь месяцев почти не тренируется, это катастрофа! Стоящий перед ним тип из Министерства, один из тех, кто забрал у него Надю, часто моргает – видимо, ему неприятна необходимость назначить Белу вместо молодого тренера руководителем сборной, которая выступит на следующем чемпионате мира.

«Только одно уточнение: наш Глубокоуважаемый Товарищ хочет видеть в команде тех же девочек, что выступили в Монреале. Надю, Дорину – нашу золотую сборную! Ваших новеньких никто не знает. Сделайте все необходимое, учитель, страна полагается на вас…»

Тех же самых? Да их больше нет, тех же самых, они умерли! «Какие там девочки? Вялые тетки со слипшимися от спермы письками! Они же несколько месяцев бездельничали! Чертовы зна-ме-ни-то-сти!»

«И от них теперь никогда не избавиться, их мне навязали навечно – небось до тех пор, пока у них не начнется климакс!» – вопит он, вернувшись домой, к Марте.

До чемпионата мира остается шесть недель.

МОНСТРЫ

– Хочешь вернуться, Надя? Вместе со мной?

Она не отвечает, она тихонько плачет. Он аккуратно убирает с кровати юбку и колготки, садится рядом, берет ее за руку, рассказывает про их общую жизнь – почти девять лет вместе, – не задерживаясь на десяти баллах, который уже месяц не дающих ей покоя. «Детка! А ты знаешь, что с самого начала ухитрилась исчезнуть? Представляешь, ты ведь сразу сбежала от меня, только успел заметить на школьном дворе – девочки и след простыл… но я всегда тебя нахожу!»

Он-то хотел облегчить им встречу, а она плачет совсем уж безутешно. Хочешь вернуться, Надя? Он снова задает ей этот вопрос, она молчит, на всем слой пепла, жира и безнадежности, настроение похоронное, что с ней сделала эта Болезнь… Он встает – можно подумать, сейчас произнесет надгробную речь.

Это будет пытка, ломка, вторжение в твой организм, но мы разработаем план и будем убирать лишнее сантиметр за сантиметром, а когда все уберем, посмотрим, что под этим осталось… если там что-нибудь осталось. Надя, ты хочешь вернуться?

Под вечер он выходит из комнаты, кивает четырем курящим в коридоре надзирателям и на вопрос одного из них: «Ну что? Как она вам?» – отвечает: «Я тебе так скажу, парень: на прошлой неделе был показ, мне сказали, что она среди зрителей, но я ее там не увидел. А сегодня, только она открыла мне дверь, сразу сообразил, что видеть-то я ее видел, только не узнал, потому что… это же монстр, парень, это какой-то огромный монстр!»

Он снова кивает и спускается по лестнице, награжденный за свою реплику взрывом хохота.

Она присылает мне фотокопию страницы из своего дневника 1978 года. Некоторые слова написаны более крупно и подчеркнуты синим: «С завтрашнего же дня я ДОЛЖНА снова поверить в Белу. Мне СТЫДНО, мне ужасно стыдно, что я превратилась в такого монстра». А дальше – уже ровные строчки, в которых много раз повторяются одни и те же фразы.

«Я не повернусь спиной к тому, что меня пугает. Я встречусь с этим лицом к лицу, потому что единственный способ избавиться от страха – растоптать его.

Я не повернусь спиной к тому, что меня пугает. Я встречусь с этим лицом к лицу, потому что единственный способ избавиться от страха – растоптать его.

Я не повернусь спиной к тому, что меня пугает. Я встречусь с этим лицом к лицу, потому что единственный способ избавиться от страха – растоптать его».

ПЕРЕХВАТЫВАЕТ ДЫХАНИЕ

Каждый день на рассвете он приходит и забирает Надю из дома на холме, где она поселилась с матерью и младшим братом, – переехав сюда, его воспитанница отказалась жить в интернате вместе со всеми.

Часовая пробежка, потом три часа легкой тренировки, потом снова бег – в специальном «потогонном» комбинезоне, затем ей полагается массаж, после этого – силовые упражнения, полчаса сауны и, наконец, последняя пробежка. Она пробует выполнить несколько комбинаций на разновысоких брусьях, но ни один элемент ей не удается.

«Ты хотела нормальной жизни – что ж, вот и результат: ты стала нормальной толстой коровищей, и твои жировые клетки протестуют – не хотят, чтобы ты была этаким танком». Бела улыбается и шлепает ее по заднице: давай-давай, работай дальше.

К вечеру она уже не может ходить, а ночью лежит в постели без сна, потому что все у нее болит. Вытянувшись на спине, она проводит рукой по ребрам, ей не терпится снова почувствовать, как они отчетливо проступают под кожей. Она просыпается от голода в четыре утра и ждет шести, чтобы заварить себе чай, по вечерам у нее разыгрывается мигрень, но от этого становится легче: голод хотя бы на несколько часов притупляется. В остальном все стало как раньше. Первые несколько дней программы она прожила у Белы и Марты, которые «снова поставили ее на рельсы». Она ест только салат и фрукты, запивая их ледяной водой, которую пьет маленькими глоточками, и вода скользит по пищеводу в пустой желудок.

Если будешь делать все, как я говорю, все у нас получится. Бела знает. Ему точно известно, что у нее «там, внутри» – он прикладывает руку к ее животу. Жизнь, которую она попробовала вести в Бухаресте в эти последние несколько месяцев, теперь как будто в тумане, она черт знает чем занималась по ночам и питалась сплошными углеводами, но с этим покончено. Беле все известно наперед, он угадывает даже результаты чемпионата мира в Страсбурге, до которого осталась неделя. Она не получит ничего. Разве что бронзу за брусья, а за вольные – точно нет. Потому что невозможно быть очаровашкой со всем, что у тебя тут болтается, с этими сиськами. У нее перехватывает дыхание, когда он упирает палец ей в грудь, прикрытую курткой от спортивного костюма.

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ОБЛИК

Прождав два месяца, команда американских телевизионщиков получила разрешение взять интервью у Марты. Молодой длинноволосый журналист из Эй-би-си хотел бы назвать свой документальный фильм продолжительностью около часа «Фабрика медалей».

– Сейчас Надин рост – метр пятьдесят шесть, – с гордостью говорит Марта, протягивая заезжему гостю несколько монреальских фотографий. – Скоро вы снова ее увидите.

– Когда? – не отстает американец.

– Когда к ней вернется человеческий облик, – отвечает Марте Бела, которому она задает тот же вопрос.

Репортаж, показанный перед самым началом чемпионата, продолжается пятнадцать минут. Четверть часа восхищения чудесной парой румынских тренеров и стайкой их прелестных, хоть и перетренированных воробышков. Малышки улыбаются в объектив, раздвигают пальцы буквой У обещая победу. После показа Федерация гимнастики США поздравляет канал с удачей и благодарит за то, что учтены были замечания: теперь смонтировано лучше, чем раньше, в первом варианте кусок с чересчур грубыми высказываниями о методе господина Кароли был совершенно лишним.

Мы можем отправить человека на Луну, но мы неспособны заставить маленькую девочку выполнить упражнение на бревне! Нашей стране пора научиться создавать гимнасток, которые демонстрировали бы силу, неотделимую от нашего национального чувства. Необходимо понять, какие заимствования из румынского метода могут нам пригодиться, – с учетом того, что у нас нет финансируемых государством национальных обучающих центров высокого уровня.

«Лос-Анджелес таймс», передовая статья, 1979.

– Совершенно невероятная статья, да, Надя? Как по-вашему? Американцы злились из-за того, что не живут при коммунистическом режиме!

Она молчит, и я слышу, как она звенит ложечкой о чашку. Продолжаю:

– Ну да… В восемьдесят первом Соединенные Штаты приняли бежавшего из Румынии Белу. Три года спустя американская сборная выиграла у румынок золото. Как по-вашему, Бела применял в Соединенных Штатах те же методы, что в Румынии?

– Конечно. И добился того, что они стали чемпионками. Никакого чуда.

– И никаких страданий у американцев…

Надя замолкает и, похоже, улыбается.

СТРАСБУРГ

Они говорят: она уже не та школьница, которой ставили десять баллов в тетрадку по гимнастике и которая на виду у всей планеты играла с куклой. Они отмечают: она отстригла хвостики и не завязывает банты, а под тугим купальником теперь ясно видны округлости. Они проявляют снисходительность: «Легко понять, что на время взросления требуется передышка», в конце концов, ей стукнуло шестнадцать. Они подсчитывают: победа на бревне, но потом, хоть она и потеряла за три летних месяца пять кило, падение с брусьев и потеря скорости в опорном прыжке… Они восторгаются: видели эту португалочку, которая весит всего двадцать девять килограммов?

Собравшись в зале для прессы, они – такие суровые на вид – пригласят девушку и предложат ей «отчитаться», они будут ждать от нее слез и оправданий, а она, чтобы их смягчить, улыбнется: «Хорошо, что я изменилась, в Монреале мне было четырнадцать, а сейчас я совершенно… нормальная для своего возраста». Потом ведущая, обеспокоенная тем, что журналисты явно затосковали, вежливо поинтересуется: «Может быть, господа, у кого-то из вас есть еще вопросы?» И тогда они заметят Надины высветленные пряди и, спеша на другое интервью, быстро напишут в последний раз в своих блокнотах под именем Нади К. это слово, заключив его в кавычки: «феи» больше нет. А она будет кротко оправдываться: «Но не могла же я навсегда остаться ростом метр сорок семь… разве вы не согласны?»

Под конец пресс-конференции она назначит им свидание через восемь месяцев, в мае 1979-го, в Копенгагене, – и, несмотря на свое в ней разочарование, они отправятся на чемпионат Европы по спортивной гимнастике… и там снова в нее влюбятся. Потому что благодаря ей состязания между Румынией и СССР снова выиграют румынки. Потому что она станет прежней. Ее каштановые волосы опять разделены пробором и завязаны в хвостики – точно такие же, как в Монреале, с красными бантами, это символ. Они почти простят девочку: им снова захочется называть ее девочкой, несмотря на рост – метр шестьдесят один. Они будут поражены и растроганы – подумать только, какие огромные усилия ей пришлось приложить ради этого возвращения на помост! Сорок пять килограммов, на четыре меньше, чем в Страсбурге. Вот что значит «сумела взять себя в руки»! В последний день она, шепотом перед ними покаявшись, расскажет, что нет, к сладкому она и не притрагивается, что да, она добавила в программу неслыханно трудные элементы, и да, к Москве появятся новые. Ее похвалят – умница, поняла, что, «если она и дальше станет так безудержно распускаться, ей не пройти никакого отбора». Став в датском Bwndby Hallen в третий раз чемпионкой Европы, она уличит во лжи тех, кто утверждал, будто гимнастика – это «набор сложных элементов, с которыми способны справиться только не знающие страха маленькие девочки».

Некоторые попытаются испортить праздник, упомянув об измученном лице советской гимнастки Елены Мухиной, и услышат в ответ, что «у русских неисчерпаемые запасы и потому бесконечные возможности». А Надина худоба, ее тощие ляжки, ее смертельно бледное лицо с запавшими щеками? Во время пресс-конференции об этом спросят у ее тренера, и он сумеет дать объяснение: «Надя действительно утратила свои детские щечки, но дело прежде всего в том, что черты ее лица твердеют, когда она сосредоточивается».

В интервью, которое она даст Би-би-си, на вопрос: «В 1978 году, когда вы снова вышли на передний план, вы были уже не девочкой, а… женщиной?» – она смущенно, как завязавшая алкоголичка, ответит: «Да… это было для меня… серьезной проблемой». А потом расскажет, как девять дней обходилась без еды, только пила воду и при этом постоянно тренировалась, чтобы сбросить лишние десять килограммов. Ее горячо одобрят: какая у вас сильная воля! Ей поаплодируют и подарят куклу для коллекции.

MEXICO, FORTWORTH, TEXAS

Дорогая, сегодня утром я получила твои последние три письма и читала историю ваших мексиканских злоключений, как очень грустную книгу.

Может быть, к тому времени, как мое письмо до тебя дойдет, ты уже выздоровеешь!

Вчера я виделась с Дориной, мы говорили о тебе. Она пообещала, что посмотрит на тебя по телевизору, как видишь, она не злится и даже не расстроена тем, что ее не взяли. По-моему, у нее кто-то появился! Но тут я должна остановиться, мне надо к завтрашнему дню дошить штаны. Яблони уже в цвету, и раньше в это время года мы (дальше несколько строк очень старательно зачеркнуты, ни одного слова прочесть нельзя). У нас все хорошо. Тысячу раз целую мою большую девочку.

Мама

Я скучаю по дому Я скучаю по тебе. Тут отвратительно, у меня все чешется и болит живот. Я устала. Сплю еще меньше, чем дома.

Ну вот, теперь этот робот, госпожа полярная принцесса, как называет ее мать, исписывает страницу за страницей жалобами; из-за вируса, который набросился на команду в первый же день по приезде в Мехико, ее все время тошнит, и она боится совсем разболеться. Было предусмотрено, что они проведут здесь четыре недели, чтобы подготовиться к техасской жаре и влажности, приспособиться к оборудованию американских залов, здесь настил для вольных упражнений из другого материала, помогающего увеличить скорость.

Похоже, несколько блаженных месяцев только прервали на время ход унылых дней, и вдруг все вернулось, все навалилось снова. Три месяца, когда Бела, подчеркивая особое положение Нади в команде, позволяет ей самой выбирать музыку для вольных и упражнения для пресса – те, что она сочтет наиболее полезными. Он больше не взвешивает ее по понедельникам вместе с другими, выстроившимися в спортивном зале, с теми, у кого пересыхает во рту при одной только мысли о гипотетических граммах, набранных за выходные. Он даже предлагает ей тренировать только что приехавшую десятилетнюю девочку! А если его начинают поддразнивать, что он дает Наде очень уж много воли, он на это отвечает: я годами столько в нее впихивал, что теперь только и остается позволить ей выплеснуть это все. И тактика срабатывает. Три месяца никаких страданий, никаких горестей – сплошные победы. Даже голод и усталость почти не чувствуются, раньше она редко бывала так хорошо подготовлена, она переходит с одного пьедестала на другой. И власти снова разрешают ей беспрепятственно выезжать за границу.

Но вот о чем Надя не пишет матери – это о заговоре, который вроде бы против нее плетется. Как-то утром ей показалось, что одна соплячка отрабатывает «ее» соскок, а стоило Наде приблизиться к брусьям, на которых занималась худышка, та перестала тренироваться и с беспечным видом удалилась. Ну и плюс ко всему чертов вирус. Почти всех лихорадит и, стоит им попытаться хоть что-то проглотить, выворачивает наизнанку. До начала соревнований осталось совсем немного, и в самолете перевозбужденные девчонки выкрикивают свои результаты: минус четыре, минус пять, а у меня-то, у меня – минус пять пятьсот! Килограммы, потерянные в Мехико.

На следующий день после первой тренировки на публике в Форт-Уэрте[35] Бела, развернув газеты, ошалел. «Команда Кароли утратила свое очарование! Кучка истощенных паучков, карпатских мини-вампирчиков, бледных, изголодавшихся детей! Где прелестные гибкие куколки, которых мы знали прежде?» Ни один журналист не удосужился прибавить то, о чем Бела им рассказал: худоба его воспитанниц – результат вирусной инфекции. И ему еще придется отчитываться перед румынской Федерацией гимнастики и Центральным комитетом.

ЭНДОГЕННАЯ

Это инфекция. Сначала она почти никак не проявлялась, но с каждым днем развивается и наглеет. Надя сама виновата: работала как ни в чем не бывало, словно ничего такого и не происходит. Надя умеет не обращать внимания.

Не обращала внимания, ничего не слышала, когда – ей едва исполнилось восемь – она упала с брусьев и раздраженный Бела, показав на неуклюже пробиравшегося между матами таракана, прошептал: «Прямо как ты!»

И когда он после возвращения Нади из Бухареста называл ее мерзкой беременной коровой или танком. И когда презрительно говорил об Эмилии, у которой щеки ввалились из-за того, что она каждый вечер вызывала у себя рвоту: «Эмилия – лентяйка! Поблевать куда легче, чем набраться мужества и соблюдать диету. Пусть пеняет на себя!» Ничего не замечать, ничего – даже вспухших лодыжек у новеньких, которые каждый день выпрашивали в медкабинете новокаин. Мало того – она, подражая тренерским интонациям, отругала одну из девочек, когда та захотела отказаться от участия в соревнованиях: рентген показал небольшую трещину в позвонке. «Стисни зубы – и вперед. Подумаешь, велика важность, девяносто секунд!»

Надя работает на него, несет дальше его слово. Она – живое доказательство того, что Бела проповедует, посмотрите – чудо возможно. Но теперь она не справляется со своей миссией. Заставив Болезнь отступить, скрыв доказательства и сумев положить конец ее мерзким кровавым симптомам (мать ошибалась, говоря, что они неизбежны!), Надя столкнулась с новой проблемой: у нее на запястье выросла красная шишка. Она сильно, так, что слезы выступают, нажимает на шишку, чтобы выдавить яд. Запястье глухо отзывается. Надя поранила руку железной пряжкой от защитной накладки, и всякий раз, как она задевает жердь, рана снова открывается. Соединенные усилия брусьев, магнезии и пота – и на второй день соревнований руку уже не согнуть. Бела слегка надавливает, и Надя стонет, раньше она никогда не стонала… Делай как сможешь, дорогая. Он не приказывает, он предлагает, невозмутимо объясняет тренер журналисту, который накануне восторгался Надиным выступлением.

Разминка начинается. Надя идет к брусьям, берется за жердь, пытается выйти в стойку – и падает: рука не выдержала. В перерыве Бела собирает воспитанниц в гостиной, предоставленной в распоряжение румынской команды. Девочки, наша любимая Надя не сможет нам помочь. Бела поворачивается к ней. Надя сидит с рукой на перевязи, лицо землистое, щеки горят – у нее аллергия на уколы кортизона, которые делают три раза в день, иначе не остановить воспалительный процесс. Крики, слезы – у них забрали дополнительные колесики от велосипеда, их лишили тотема: как это – Нади с нами не будет? И сколько бы он, надеясь передать девочкам свое могущество, ни рокотал басом: «Вы можете победить, мои скорпиончики! Что? Вы боитесь этих русских засранок?» – они, опустив головы, рыдают. «Если подсчитать, мы вполне можем обойтись без Нади, по очкам мы опережаем. А если Надя вдруг все-таки решит выступить, – прибавляет он, – так вчера у нее был настолько великолепный результат (да, да, великолепный, Надя, великолепный, хором повторяют они), что она может упасть… даже не один раз, и, несмотря ни на что, выиграть!» Бела и сам проникается этими словами: мы победим… она выиграет. Если… или когда… будет участвовать.

Она мотает головой. Нет, на этот раз – нет, Бела, нет. Она показывает свою раздутую твердую руку: болит, как воспаленный зуб, просто нестерпимо. Она хотела бы, чтобы нашелся арбитр, а не судья, всегда только эти судьи… Пусть бы нашелся кто-нибудь, кто дал бы ее боли справедливую оценку, а ей – право не участвовать в соревнованиях. И не мучиться при этом сомнениями.

«Ты уверена, милая? В самом деле? Хорошо. Я понимаю», – отвечает он, уже повернувшись к ней спиной и спеша к судьям. Они возводят глаза к небу. Опять этот мадьяр! С его неизменным шоу, с его крайностями, с его кулаками, которыми он начинает размахивать, едва сочтет себя обманутым. С его ругательствами. С его демонстративной нежностью к девочкам, стоит поблизости оказаться камере. Бела отдает судьям список гимнасток. Надя записана на все снаряды. «Так она что – будет участвовать в соревнованиях?» – удивляется главный судья. Бела молитвенно складывает руки, со слезами на глазах призывает Бога в свидетели, его принцесса такая храбрая, «она думает, что во второй половине дня ей станет лучше, я-то знаю, что нет, но ничего не поделаешь, я записал ее из принципа и из уважения к ней, она так много сделала для команды».

В регламенте прописано четко: гимнастку, не явившуюся на соревнования, дисквалифицируют. Зато если она, когда назовут ее имя, встанет и хотя бы рукой дотронется до каждого снаряда, это будет означать, что она в соревнованиях по-прежнему участвует. При каждой смене снаряда Надя (которой Бела в последний момент шепнул, что добавил в список ее имя лишь потому, что «это производит хорошее впечатление»), встает, приветствует судей (от одного того, что приходится поднять руку, начинает тошнить) и на глазах у изумленных зрителей садится на место. На помосте она кладет руки на брусья, часть зала начинает аплодировать, тут же у нее за спиной вырастает Бела и, подбадривая публику, хлопает: «Давай, детка, давай, покажи им!» – и так до тех пор, пока судьи не призовут к порядку и Белу, и публику.

PLEASE WELCOME THE INCREDIBLE NADIA[36]

Что такое инфекция?

«Инфекция есть проникновение в живой организм патогенных микроорганизмов и дальнейшее их в организме размножение. Инфекция может быть общей или локальной, экзогенной, то есть вызванной микробами, попавшими в организм извне, или эндогенной, если источник ее в организме самого пациента. Инфекция развивается преимущественно тогда, когда ослаблена естественная иммунная защита организма. В подобных случаях состязание между возможностями иммунной защиты организма и болезнетворной властью микробов приводит к победе инфекции. Возможности иммунной защиты разные в разное время, и происходят эти изменения по разным причинам: в зависимости, например, от того, насколько человек устал, высыпается ли он, много ли переживает стрессов, хорошо ли питается и т. д. Опасность тем больше, чем большим количеством микробов заражен организм. Подводя итог, можно сказать, что инфекция будет развиваться тем активнее, чем слабее у больного иммунная защита и чем сильнее заражение».

Она заражена. Если только она не вырабатывает яд сама по себе, если только не вырабатывает его уже давно, не обращая на это внимания, и не чахнет в неустанной борьбе с самою собой.

Врач команды сказал несколько дней назад, что болячка пустяковая, видали куда хуже, что усталость и стресс отравляют организм, а сила духа яд уничтожает. С началом Болезни она стала слишком слабой и рыхлой, она вялая, вялая, вялая – и виноват товарищ тренер, который позволил ей разжиреть до того, что она превратилась в монстра, но папа умеет обуздывать монстров, дорогая! Ты, главное, сражайся! Конечно, Бела научил ее сражаться, но отнял при этом всякую способность сражаться против чего-то, кроме того, на что сам покажет пальцем. Он так хорошо изучил ее, так точно оценивал, он все мог рассчитать. Несколько недель назад, глядя на ее сдавленную купальником грудь, он сказал: «Можешь не волноваться, детка, в этом месяце у тебя не будет твоих “проблем”».

Кому приписать произошедшее тогда в Форт-Уэрте? Тому, кто принял решение? Тому, кому было выгодно, чтобы решение было принято? Тому, кто предложил это как выход? Ей самой, настолько привыкшей повиноваться, что утратила способность решать? Бела ее заставил? Бела предложил ей на выбор две возможности, зная, что об одной из них и думать нечего и никакого выбора нет? А что такое выбор? Чье это тело?

Тело, которое она в конце концов предъявляет на этом переполненном техасском стадионе зрителям, устроившим ей овацию после объявления о том, что Надя Команечи внезапно решила выступить на бревне, хотя от остальных снарядов отказывается. Зрители неистово хлопают и тут же замолкают, поняв, что сейчас им покажут нечто невиданное, что им предстоит пережить возбуждение, какого не переживали никогда. Please welcome the incredible Nadia who has just decided to spite of.[37]

Ее перевязанная рука – обещание подвига, вот на что надо будет смотреть.

Надя делает глубокий вдох. Фотовспышки, треща, как насекомые, которых горстями бросают в огонь, на мгновение ее ослепляют. Двойной пируэт на бревне. Не теряй сосредоточенности, иначе не перестроишься на ходу. Твои ноги – как кисточки, дорогая моя. Она по ходу композиции создает новое равновесие, все время рассчитывая заново пространство и вес воздуха.

А публика совсем онемела – двадцать тысяч безмолвий, она слышит только гул собственной больной крови, во рту у нее омерзительный вкус, сорок пять секунд, это половина, горизонт кривится, она делает на бревне серии сальто без помощи рук, ее больная рука – тяжелая и неподвижная, ну вот, она почти закончила, уже готовится соскочить, цифры и углы, все эти подсчеты смешиваются у нее в голове, скорее, скорее перестроиться, придумать, как обойтись без этой руки для прыжка, чтобы сбросить себя на пол, надо опереться обеими ладонями о бревно, но у нее только одна рука, ей трудно будет сохранить равновесие, она слишком сильно накренится вправо, о господи, от гноя пульсируют даже десны, даже пазухи носа, она размахивается, с силой бросает свое изможденное тело в горизонталь, осторожно помогая себе тремя пальцами перевязанной кисти…

…и не падает.

Тренер, окруженный истерически визжащими румынскими гимнастками, ликует. Под гром оваций он поднимает свою девочку на руках в самый свет, такой огромный и жаркий, что она закрывает глаза, запрокидывает голову назад. А когда на табло появляется оценка 9,95, почти максимальная, карета скорой помощи уже мчит Надю в далласскую больницу. Там ее прооперируют под общим наркозом, заражение распространилось по всей руке, опасаются, выдержит ли сердце.

Очнувшись, она просит лист бумаги и ручку, а может, ей снится, что она просит лист бумаги и ручку. Сначала надо отметить, с чего все началось. Родика упала с бревна. Это Надя помнит: несколько слов Белы сразу после того, как упала Родика. Что-то вроде «мы не позволим советским завладеть титулом, ты можешь туда пойти, Надя, скажи, если можешь». Бела… Позже он напишет в своих воспоминаниях: «Я сказал Наде: тебе когда-нибудь приходило в голову, что у тебя есть обязательства перед командой? Так вот, они у тебя есть. Потому что девочки заслужили благодарность! А у нас с Мартой ты хоть раз спросила, должна ли нам что-нибудь? За все эти годы… Если да, то сегодня, Надя, сделай нечто из ряда вон выходящее…»

Но как быть с тем, что Бела сказал судьям, едва закончились соревнования? «Я никогда не просил ее выполнять программу полностью, со всеми сложными элементами! Невероятно! На одной руке… Меня она потрясла, а вас?» Этим судьям было очень не по себе из-за того, что они смотрели, оценивали, да просто из-за того, что допустили выступление явно больной Команечи.

Вокруг Надиной постели много людей – врачи, медсестры, два румынских спортивных руководителя… Ей очень хочется пить, и, похоже, ее беспокоит разговор с хирургом, американцем, от которого пахнет лимоном и который, обращаясь к ней, отчетливо выговаривает слова, стараясь, чтобы она осознала, насколько тяжелое у нее состояние. Она одна несет полную ответственность за свое решение, чувство долга, твердит она ему, «да, оно самое, гос-по-дин то-ва-рищ доктор, быть спортсменкой… для нас, в Ру…мынии, если тебе не больно, значит, ты не… дошла… до конца. Ничего герои…ческого! Просто ре…шение принято с полным доверием. Папа. Па-па? Нееееет… Простите, доктор».

Нет, с трудом продолжает Надя, нет, тренер в тот день не подвергал ее безрассудному риску. А про эти «постоянные повреждения», на которые напирает хирург, Бела вообще ничего не знал, она в этом клянется.

Выходя из палаты, они слышат, как она расслабленным от снотворных голосом продолжает свой монолог: «Повиноваться – это МОЙ выбор, а ТЫ мне всегда внуша…ешь, что я могу сделать все. Или же… выбор… Я уже сама не знаю… не знаю, как… потому что я заряжена… то есть за-ра-же-на, извините». Позже она зовет ночную сиделку: пусть приведут ее переводчицу, пусть подготовят пресс-конференцию, но сиделка не понимает, сиделка приносит ей стакан минеральной воды. Надя смеется, вспоминая треп Белы, его дурацкую болтовню, ля-ля-ля, что ты нам должна, Надя, ля-ля-ля, за все эти годы. Да она и так все готова сделать! Она что угодно сделает без страховки! Если я при этом не разобьюсь, я всегда готова! Папа, для моей комбинации на бревне я придумала другое начало, потому что… Боже мой, никак не закончить рассказ…

Наутро ее записи невозможно разобрать.

– Ну и воображение у вас! Можно подумать, вы были со мной в палате после операции… Знаете, у меня на руке длинный шрам. Читая этот отрывок, я думала вот о чем: когда я была маленькая и людям становилось известно, что я тренируюсь по шесть часов в день, меня называли «бедной девочкой». А если бы я была мальчиком, меня бы никто не жалел, да? Вы ведь знаете старое присловье: спорт сделает тебя мужчиной, мальчик мой! То есть к девочкам оно не относится? Но мне такая постановка вопроса нравилась, сколько раз надо это подтверждать, я сама для себя все выбрала.

Думаю, ваш рассказ не имеет никакого отношения к тому, что произошло тогда в Форт-Уэрте. Ладно, неважно. Забудем об этом.

СВИДЕТЕЛЬСТВО РОДИКИ Д.

– Геза и Бела спали в нашей комнате, а если нам надо было пойти в туалет, мы должны были писать с открытой дверью.

– Почему?

– Они боялись, что мы будем пить слишком много воды и наберем лишний вес. А мы выжидали до тех пор, пока надо будет спускать воду. Мы садились на унитаз со стаканом в руке и пили воду из бачка. И когда мы принимали душ, они тоже следили за нами и не разрешали поднимать голову…

– Что вы ели перед соревнованиями?

– Утром – тонкий ломтик салями, два ореха и стакан молока, вечером то же самое, только без орехов.

– У вас тогда уже были серьезные проблемы со здоровьем?

– Полно! Сломанная нога, сломанное плечо, еще много чего. Помню, когда пришли первые месячные, медсестра сделала мне укол, и потом целый год у меня их не было.

– Да что это за… Что она болтает? С нас пылинки сдували! Единственное, что от нас требовалось, это тренироваться как следует. У нас были теплые чистые комнаты, нас бесплатно кормили. Анорексия?.. Слабительные? Диуретики? Да, гимнастка должна быть легкой! Несчастные случаи? Бывают, но не так уж часто. Взяли бы да подсчитали! Она, значит, «опустошена», эта девчонка? Честно говоря, не понимаю, что она хотела этим сказать. Ранения? Случаются, если не повезло или спортсменка плохо подготовилась. А у меня… единственный раз, когда я… я не прислушалась к сигналам боли… это было в Форт-Уэрте.

Я знаю, вас это удивит, но хуже всего девочкам приходилось в Соединенных Штатах, потому что там дорогие частные школы и гимнасткам сразу же требуются спонсоры и агенты, – словом, все дело в деньгах. Спортсмены должны зарабатывать, чтобы выплатить ссуды, которые получают их родители, и все они там на годы влезают в долги! Родительские вложения плюс настоящее помешательство на результате… Кристи Филлипс[38] считала, что она «в ответе за свой переходный возраст», когда выросла и начала проигрывать. Бетти Окино[39] на соревнованиях сломала руку, потому что тренировалась с трещиной, – нельзя же, чтобы спонсор потерял деньги! Келли Гаррисон[40] выступала со сломанной ногой – та же история. И все они то сбрасывали, то набирали вес, мы-то в Румынии не ходили в соседнюю лавку объедаться булочками, нам и негде было, и не на что! Да, это правда, что некоторые спортсменки каждое утро горстями глотают ибупрофен. А другие в день соревнований систематически принимают обезболивающие. Хорошо ли это? Нет. Делала ли это сама? Да. Меня заставляли? Нет! Я в хороших отношениях с теми, кто считает, что эта среда их разрушила, но нисколько им не сочувствую.

– Я могу это записать, Надя?

– Да, пожалуйста. Было бы просто замечательно, если бы оказалось, что можно выиграть, работая совсем мало, но, к сожалению, это не так. Успеваете записывать? Ах да, у вас же диктофон, а я перескакиваю с одного на другое, извините… Вот еще что: дело ведь не только в химии, Бела предусматривал все… Ну, например, с нами занимался психолог – давал нам складывать пазлы и смотрел, сколько времени пройдет, пока мы начнем уставать, и еще проверял, способны ли мы и долго ли способны делать то, что нам не дается. Иногда Бела приглашал на тренировки прохожих, предлагал им шуметь, кричать: «Надя! Мариана!» – чтобы нас отвлекать. А иной раз мы даже пробовали выполнять программу без разминки – на случай, если когда-нибудь окажемся в таком положении. Мы были готовы ко всему. Монстры! (Она смеется.)

Поскольку Наде известно, что я пишу книгу о ней в хронологическом порядке, она не может не догадываться, что разговор сейчас пойдет об Олимпийских играх в Москве, в июле 1980 года.

– Если вы были готовы ко всему, значит, в вашем падении 23 июля 1980 года не виноваты отряды военных, которых русские разместили на трибунах и которые распевали во время вашего выступления «Надя-падай-падай-падай»?

– Что?.. Распевали? Совершенно этого не помню!

– Хорошо… А что вы подумали, когда там же, в Москве, после того как Мелита Р. упала с бревна, Бела Кароли влепил ей пощечину?

– Кто вам это рассказал? Может, что-то такое и случилось, но мне-то было чем заняться кроме…

– А чему можно приписать этот… этот срыв? Тому обстоятельству, что ваш тренер знал: если он не вернется в Румынию с отличными результатами, его школу закроют?

– С какими такими «отличными результатами»? И вообще – что такое отличный результат? Люди говорят, люди говорят… Знаете… Некоторые и сейчас утверждают, будто в Москве я выступила неудачно… Четыре медали: золото за вольные и за бревно, серебро в абсолютном первенстве и в командном! Ну а люди… Я получила кучу писем, они, сидя дома, в Румынии, обвиняли меня в том, что я их разорила, требовали, чтобы я купила им новый телевизор! Свой они, видите ли, выбросили в окно, потому что слишком переживали и нервничали, ожидая моих оценок. Мало ли что люди скажут…

– Согласна. И в Москве вы действительно выступили потрясающе. Я встречала такое предположение – по-моему, интересное: вроде бы ваша невинность в Монреале, в семьдесят шестом, ведь, в конце концов, вы были тогда совсем ребенком… так вот, якобы ваша невинность в сочетании с техническим совершенством ваших композиций в каком-то смысле передалась судьям, и они словно бы не посмели заниматься махинациями рядом с такой явной чистотой…

– Чистотой? Иными словами, вы приписываете махинации с моими оценками в Москве чему-то «нечистому», появившемуся во мне, поскольку я перестала быть девочкой? Не понимаю… Послушайте, я не уверена, что мы сможем продолжать. Вы все очерняете! У вас все – сплошной мрак! Вы без конца заставляете меня судить. А я отказываюсь быть судьей для кого бы то ни было другого!

На этом она, обозлившись, бросает трубку, и мы с ней три недели не разговариваем. Но потом я получаю от нее открытку, она пишет, что уехала отдыхать, и постскриптум к открытке такой: «Бела заходил со мной очень далеко, но я придумала, как защищаться. Допустим, я знала, что могу проплыть в бассейне пятнадцать дистанций подряд, а Беле говорила, что десять, таким образом, пять у меня оставалось в запасе. Бела не мог меня сломать, потому что никогда не знал моих настоящих пределов, я никогда ему их не открывала».

Почему она, годы спустя, так упорно отрицает то, о чем свидетельствуют другие, почему так хочет от всего и всех отмежеваться, зачем ей эти нагромождения официальных версий, зачем так ожесточенно сражаться, оспаривать малейшую свою слабость, хвастаться своей исключительной силой — «я никогда не плакала», – зачем постоянно перекраивать все, что могло бы сблизить ее с «бедной девочкой»?

Я познакомилась с X, румынским журналистом, не пожелавшим, чтобы я здесь упоминала его имя. Так вот, по словам X, Надя обладала обостренным осознанием себя, своего тела, могла просчитывать в уме свои движения до миллиметра. Разгадка ее технического превосходства именно в этой способности к сверхбыстрым расчетам, позволявшим ей, продолжая движение, уточнить и выправить его. Разумеется, после разговора с X я сама ей позвонила и, разумеется, ни словом не упомянула о недавнем нашем споре, не выказала ни малейшей досады. Я просто рассказала ей о встрече с журналистом. Она радостно подтвердила его слова, довольная, что может приоткрыть крохотную часть своего «рецепта», своего «секрета изготовления»: «Это очень верно! Мне удавалось во время выступления поправить себя: выпрямить плечо, приподнять голову… о, это было совершенно незаметно, никто ничего не видел!»

– Можно сказать, вы незаметно подчищали свои ошибки?

– Да, вот именно. Я переписываю все! Но… потихоньку!

МОСКВА, IN MEMORIAM. ЕЛЕНА M., 1960–2006

Команечи Надя – на спине ее купальника с треугольным вырезом стартовый номер 50 – идет к бревну Она прогоняет в тень фей вместе со старыми сказками, где полным-полно испуганных девочек, которых надо направлять, чтобы не сбились с пути, став жертвами собственного легкомыслия. Она отпускает детство и тонкими руками перекраивает пространство, прошивает его насквозь, словно шелковая нить, она завораживает фотоаппараты и остается недостижимой. В какой-то момент ее выступления на бревне музыка, сопровождавшая чужие вольные упражнения, смолкает, она двигается в тишине. И это такое огромное, такое просторное спокойствие, она чертит вытянутым носочком дугу, взмахивает руками, не глядя запрокидывается назад, сальто, переворот… И вот, когда она уже готовится соскочить, в памяти всплывает то, о чем думать нельзя, нельзя никогда, – чтобы тебя не околдовали, чтобы тебя не похитила эта картинка, как ты падаешь головой вниз, ударяешься затылком об пол. Отсутствие Елены напоминает о себе. Елена, сирота, которую воспитывала бабушка, Елена, которую тренеры считали запасной, тем не менее выиграла в Страсбурге[41], стала абсолютной победительницей. Елена упала, выполняя на тренировке уникальную связку, за несколько дней до открытия Игр. Поговаривали, что ее тогда заставили возобновить тренировки слишком рано, когда она еще не полностью восстановилась после тяжелых травм. Никто ничего толком не знает о несчастном случае, кроме одного: она выполняла сальто Томаса[42], свой коронный номер (перед ним всегда украдкой крестилась за спиной у тренера). Когда-нибудь я сломаю себе шею. Нет, Лена, такие девушки, как ты, не ломают себе шею. Такие девушки, как ты, не оказываются в инвалидном кресле, запертыми в четырех стенах, со сломанной шеей, парализованные после выполнения сверхсложного элемента, и им не приходится ждать год, потом два, потом еще три, потом десять и еще десять, прежде чем умереть за два дня до Рождества от «последствий несчастного случая».

Надя наклоняется, подняв ногу в арабеске, ведет линию кисточкой, потом, вытянув перед собой носочек правой ноги, отворачивается от мертвых и от побежденных, от рыданий переломанных девушек и уверенно продолжает флик-фляк[43] – карты с плохими предсказаниями перевернуты, побиты и на этот раз; она приветствует зрителей, они стоят, влюбленные до безумия, потрясенные тем, что ощутили страшный запах не сработавшего заклятия.

ПРОЦЕСС И БИОЛОГИЧЕСКИЙ ПРИГОВОР

«Дорогая Надя. Ты была – ах, какая! – когда вот так взмахивала рукой, закончив вольные упражнения. Мой механический котенок. Сейчас Наде восемнадцать, ей приходится носить лифчик и брить подмышки» – так заканчивает передовую статью редактор «Гардиан» в июле 1980 года.

Им возмущаются: это уж слишком, еще немного – и он начал бы изучать ее трусики! Нет, в самом деле, дальше ехать некуда. Ведь все поддается разумному объяснению, даже если кто-то и надеялся, что Надя избежит своей биологической судьбы. Просто-напросто «Девочка превратилась в женщину, и магия пропала» – называет свой материал о Наде одна французская газета, а другая ей вторит: «Из большой девочки она превратилась в женщину. Вердикт: чары разрушены».

Что же это за магия, которую так оплакивают? Гормональный процесс – и вынесен приговор, покончивший с навязчивой мечтой, мечтой о теле, которое, когда вы приветствуете судей, оставалось бы совершенно плоским, разве что ребра проступят под тесным купальником. И линька, в которую тычут пальцем, окажется слабостью, которую вы не способны преодолеть, оскорблением, нанесенным тем, кто ласкал взглядом вашу покрытую пушком кожу, чем-то таким, о чем не упоминалось в любовном контракте, заключенном между вами и всей планетой в 1976 году.

МОСКВА, 23 ИЮЛЯ 1980

Мы объявим бойкот этой Олимпиаде, мы в Москву не поедем! На всех каналах западного телевидения только об этом и говорят, и говорят громко, и лица у всех возмущенные. Вытаскивают откровения, которые на самом деле никакие не откровения, так, будто их только что откопали, и настолько грязных еще не бывало.

Всего несколько дней спустя после известия о вторжении советских войск в Афганистан в конце декабря 1979 года и ряда опубликованных на страницах западных газет выступлений Андрея Сахарова против ввода войск, за которые академик был вскоре сослан в Горький, они собрались, чтобы найти решение. Им надо было успокоить мировую общественность и в то же время не нарушить контрактов, заключенных олимпийской индустрией. В конце концов удалось наметить в общих чертах некое подобие кособокой конвенции. Мы поедем, но не будем участвовать в церемонии открытия. Мы поедем, но пойдем под олимпийским флагом, а не под французским, португальским или британским. Так решили все те пятнадцать наций, которые не могли аннулировать свои многочисленные контракты и предпочли в случае победы слушать олимпийский гимн вместо гимнов своих стран: мы не хотим, чтобы наши гимны звучали в СССР.

* * *

«Где моя куколка, кто отнял у меня мою куколку», – хнычут они, собравшись в журналистском лобби стадиона имени Ленина после выступления Нади. Нет, они не позволят себя одурачить, не позволят подсунуть им вот эту вот вместо той, прелестной. Понемногу их разочарование уступает место едкой злости: она расправилась с прошлым, и следа не осталось от легкости лета 1976 года, где теперь это «Ру-мы-ни-я», которое произносили с таким восторгом, наслаждаясь ее акцентом, и тем, как она поправляла резинку на хвостике, и ее почти пустым взглядом перед подходом к снаряду, – безупречная игрушка, у которой все всегда в порядке.

Они приступят к формальностям со всем уважением, с каким подобает относиться к бывшей фее, которую мягко подталкивают к выходу, уже и не зная, как ее называть. Белочка? Вот уж точно нет. Птица – может быть… Фотографии этого рухнувшего наземь лапками вверх альбатроса появились на первых полосах всех газет 23 июля 1980 года – в день, когда Команечи упала. Она лежит на спине, тянется рукой к помощи, которая так и не придет. Нескладное, самим собой стесненное тело.

Вчера рухнула на помост, а уже сегодня утром вернулась как ни в чем не бывало, выступает на разновысоких брусьях, полная презрения игрушка, заставляющая компьютер снова передвинуть запятую: 10,00. Это всего-навсего последний всплеск перед концом, с ученым видом объясняют скептики. Но вот еще одна десятка – на бревне. Ну хороню, она все еще королева, но «прекрасная и печальная», опечаленная близостью ухода (ведь об этом, о том, что она уходит, уже написали и послали текст по факсу в газету). Королева, которую наспех чествуют, чтобы в четверг 24 июля заставить наконец подчиниться приговору.

Приговор вынесен до начала процесса. Это псовая охота, и сигнал к травле дали слишком рано, руки в перчатках – чтобы не оставлять следов – трясут запятыми, а судьи грызутся из-за ее останков, последних лакомых кусочков всем мешающего тела, притворяясь, будто оценивают его. Потому что Надя выпала из сюжета – как и двадцатитрехлетняя Нелли Ким. «Болезнь» и ту не пощадила, и русские очистили команду от заразы так же, как сделал это Бела, – достаточно оставить в сборной одну девочку-переростка в подтверждение того, что вообще-то ты ничего против них не имеешь. Девятнадцать лет новой советской сенсации Давыдовой – грех простительный, потому что у Елены тощенькие бедра, которые колышутся, как под дудку заклинателя змей, она смотрит на тренеров, те подмигивают, подбадривая ее, девяносто секунд детского и лукавого порно.

Когда она позвонила мне на прошлой неделе, у меня было за полночь. Это насчет Москвы, бормочет она.

– Знаю, вы сейчас скажете, что я отказываюсь комментировать важные вещи, но для меня Москва – это… это doamnă[44] Симионеску. Знаете, это были мои последние соревнования, так что я подумала…

Она уговаривает. Девочка ловчит, заставляя меня написать ту историю, которую хочется прочесть ей самой, – ну пожалуйста-пожалуйста, расскажите в вашей книге про мадам Симионеску. Имеется в виду главный судья, румынка, которая была когда-то, еще в Онешти, первой Надиной преподавательницей хореографии.

– Не то чтобы я уклонялась от разговора о бойкоте… Но я-то что об этом знала? Мы готовимся к Играм, нам говорят, что с Запада никто не приедет из-за войны в Афганистане. Но, как бы там ни было, американки не были серьезными соперницами, а в Румынии не требовалось никаких дополнительных событий, чтобы ненавидеть русских. Зачем они там, на Западе, притворялись, будто что-то новое для себя открыли?

– Вы знали, когда ехали туда, что это ваши последние соревнования?

– Нет… Может, догадывалась. Я так устала тогда. Это… это продолжалось, они твердили, что я изменилась. Некоторых журналистов я помнила еще по Монреалю, и мне очень хотелось им сказать, что они тоже изменились!

– Вас тогда видели с Белой в последний раз…

– Знаете что? (Торжествующим тоном.) 24 июля он плакал.

ГОСПОЖА СИМИОНЕСКУ

У госпожи Симионеску нет никаких доказательств того, что разворачивается здесь и сейчас. Да, она – главный судья, но этот жалкий титул на деле никакой власти ей не дает. И что она может сказать? Что когда вошла сегодня утром в комнату, где судьи пьют кофе перед соревнованиями, то некоторые из них выглядели смущенными? Что выступление представителя советской Федерации гимнастики во время завтрака, это его «каждая Олимпиада допускает свои геополитические императивы», нисколько ее не успокоило?

Предполагать сделку было бы неразумно, но почему же тогда они заставили Надю ждать двадцать минут, пока выступит Елена Давыдова? Дали советской гимнастке шанс избежать благодаря этому давления Надиной, вполне вероятно, слишком высокой оценки? Почему оценка советской гимнастки появилась почти сразу после ее финального приветствия? Можно подумать, ей выставили оценку, когда она еще выступала…

А теперь, когда Надя на бревне, госпожа Симионеску видит их головы, склоненные над листками бумаги, видит, как они судорожно что-то пишут. Что? Зачем?

Они препарируют ее композицию. Им надо найти возможность вынести тот приговор, который им продиктовали. Надины длинные руки тысячную долю секунды трепещут в воздухе – нельзя ли сослаться на то, что гимнастка почти потеряла равновесие после сальто назад? А не дрогнуло ли едва приметно ее колено во время пируэта? Отметим: неуверенность.

Мария Симионеску ждет оценок. Бела ждет оценок, он безмятежен, его Надя была бесподобна. Десять минут. Двадцать. Двадцать пять минут они совещаются, толпа кричит: ДА-ВЫ-ДО-ВА, кучка румын – НА-ДЯ. Коротышка в майке с символикой Игр недоволен, слишком много времени теряем, он смотрит на часы – очень убедительно получается: глядя на то, как он жестикулирует, обращаясь к совещающимся восточногерманскому, чешскому, советскому, болгарскому и румынскому судьям, можно поверить, будто и впрямь раздосадован задержкой. Советские представители, второстепенные персонажи, необходимые для достоверности сцены, с озабоченным видом снуют туда-сюда. Теперь весь зал свистит. Бела орет зрителям, чтобы заткнулись, грозит кулаком – последнее шоу буйнопомешанного. Тренеры негромко поздравляют Елену Давыдову, та в ответ замечает, что оценку румынской гимнастки еще не показали.

А госпожа Симионеску, которая давала Наде первые уроки классического танца, в слезах комкает наконец-то отданные ей бумажки – баллы Команечи. Нет, повторяет она тому, кто смотрел тогда на часы, Юрию Т, нет, я на это не пойду, нет, я не нажму на кнопку, которая узаконит, выведет на табло эту позорную цифру, эту ложь. Но если главный судья не утвердит результат, ничего нельзя будет сделать… Их теперь вокруг нее так много, незнакомые люди уговаривают ее вести себя разумно, ну так что же, дорогой товарищ, ну так что же? Сотни камер держат Надю на прицеле, выстроившиеся в ряд фотографы со свисающими до низа живота аппаратами на ремне готовы взяться за работу, она стоит к ним боком, стоит неподвижно – ледяная королева, которая никогда не улыбалась. Прежняя девочка, смертельно бледная, лицом к лицу с толпой, орущей: да судите же, какого черта, судите!

Внезапно коротышка с часами протягивает руку через плечо госпожи Симионеску, нажимает на кнопку – и тут же на трибунах начинают весело кричать: ДА-ВЫ-ДО-ВА, так ей и надо, этой румынке, видел, как ее перекосило? Они показывают пальцем на потного румынского тренера: смотри, смотри, ее тренер сейчас разревется! Бела, совершенно растерянный, бежит к Юрию Т, сгребает обе его руки одной своей, как ты можешь, Юрий, на глазах у всего мира, она же была великолепна, какого черта, Юрий, ты сам в прошлом спортсмен… А советский шепчет ему, путаясь в словах, не переживай, это сложно, но мы всё уладим до награждения, мы поставим твоей девочке 9,90, что-то такое, в общем, достаточно, чтобы поделить первое место… Бела расталкивает оказавшихся у него на пути худышек в купальниках, направляется к судьям, за ним спешат готовые вмешаться охранники. Никто не слышит, что он говорит этой блондинке с высокой прической, судье из Польши, которая уже собирает свои вещи и, не глядя на него, качает головой. Толпа шумно ликует, все уже всё поняли: советский флаг поднят чуть выше румынского. Он ищет ее взглядом – свою белочку, свою Надю, единственную уцелевшую из урожая Вер, с остальными уже покончено, ищет, но не видит, потому что ее окружили, они все у ее ног – буквально, потому что вокруг нее места уже нет. Та, что никогда не улыбалась, плачет перед камерами, голос репортера Эн-би-си[45] за кадром твердит, словно речь идет о метеорологическом феномене, который надо скорее отметить, потому что он никогда уже не повторится: «Она плачет. Она плачет, да, плачет, все слезы выплакала».

9, 85.

Все эти задачи, всё, что она так послушно заглатывала, все их бесконечные требования, которые надо было выполнять, разматываются, как вытащенная из кассеты пленка, вспышки просвечивают прямо насквозь, всемирный рентген. Тебя снимают, дорогая. Орден за заслуги перед нацией, за героизм, все сыплется… yes sir, у меня есть изображение плачущей Команечи! Все они ожесточенно дерутся за ее тело, отнимают ее друг у друга. Все, в том числе и тот, чья тень простерлась над Белой, этот больше-чем-Бела Социалистической Республики Румыния, в конце концов, всего лишь другой Бела, все они хотят ею руководить, управлять каждым ее движением, все манипулируют ею так, чтобы она добивалась лучших результатов, была более гибкой, чтобы к ней проще было подступиться. Yes yes yes, темные круги у нее под глазами еще резче от вспышек, вспышек прямо перед лицом, потому что все они теперь сбились в кучку у ее ног и выкрикивают ее имя так, словно она умирает, Надя, одно словечко, Надя, одно словечко, одно словечко.

БИОМЕХАНИКА КОММУНИСТИЧЕСКОГО ФИНИША

Партия больше не будет оплачивать бензин для его «мерседеса», с этим покончено, как покончено и с возможностью заявить (то ли дело раньше!), что те, кто ходит за ним по пятам, поливаются вонючими духами, и попросить начальство, чтобы их отозвали, – ребята, нельзя ли избавить меня от этих махровых педиков, я сам выберу, кто будет за мной следить? Сегодня утром Бела в московском аэропорту молчит. Поднимается в самолет, который сейчас полетит в Бухарест, ни разу не выругавшись, равнодушный к своим белочкам. Они возвращаются. В конце дня его вызовут в Центральный комитет. Его всегда вызывают туда после возвращения из-за границы, ему всегда приходится объяснять, почему, например, привезли не только золото, почему он без разрешения водил девочек на балет или в музей, дурацкие придирки, мелочи. Чепуха, с которой его старый друг Плие В. расправляется всегда легко и весело. Он открывает свой коричневый портфель: «Валяй, кидай все сюда, завтра утром верну тебе выстиранным и выглаженным!» Илие, член Политисполкома Центрального комитета, первый заместитель премьер-министра в 1978—1979-м и премьер-министр до позавчерашнего дня[46].

* * *

Говорил ли он на канале Эй-би-си о «продажных играх»? Можно ли было получить золото в командном зачете? Не сошел ли Бела с ума? Надя допустила две ошибки на бревне, а он упорствует, выдумывая заговор русских! Вот она, правда: его команда мало что проигрывает, она еще и не умеет проигрывать. А эта американская пресса, ужасающие фотографии истощенных гимнасток в Форт-Уэрте, – это чтобы они там, на Западе, расшумелись: ах-ах, в Румынии есть нечего? А его шутки, записанные 7 февраля 1978 года во время телефонного разговора? Кароли тогда «подчеркнуто и грубо» высмеивал прославление Товарища!..

Они продолжают перечислять свои претензии, а Бела просит стакан воды. Раньше ему никогда не приходилось клянчить воду, ну и жара здесь, тридцать восемь градусов, как в заднице у русской коровы, говорит он, но они не смеются, они переглядываются, будто его слова подтверждают диагноз, и снова берутся за свое, радуясь замешательству «подсудимого». Он уже почти раскаивается, а что еще остается, если он лишился своего «покровителя», Илие В., которого только что освободили от занимаемой должности по приказу Товарища Елены.

Закончилась сказка, закончилось приключение, осталась только дата: 1981 год. В этом году Вождь вождей решил, что пора уже спорту перестать быть занятием для элиты. Что еще за «фея», обожаемая людьми с Запада?! В стране полным-полно молодых скромных тружениц, которые бегают, прыгают, танцуют и катаются на коньках. Давайте перейдем на здоровую основу и сделаем упор на народных состязаниях, на дакиадах[47], в которых «смогут участвовать все, но только лучшие из них». Потому что хватит уже этого: Надя, На-дя, НА-ДЯ! К тому же сразу после торжественной церемонии по случаю возвращения Нади из Москвы Товарищ, приложившийся к ее щеке, передернувшись от отвращения, потребовал спирт для дезинфекции: щека спортсменки была покрыта слоем темной пудры и крема, под которым она пыталась скрыть полный крови и гноя прыщ, свидетельство буйства гормонов.

«Избыток калорий!» – заявила Товарищ Елена, ученый с мировым именем. И плохая гигиена жизни, вот это что! Причем Надя не отличается от прочих: румыны потребляют три тысячи триста шестьдесят восемь калорий в день, тогда как немцы – всего три тысячи триста шестьдесят две! Самое время применить на деле разработанную под руководством Матери нации в подведомственной ей Академии наук «программу рационального питания», созданную ею, Товарищем Еленой, после случая с прыщом. Мы научим этот ленивый народ правильно питаться, потому что, если так будет продолжаться и дальше, мы всех их потеряем, всех наших чудесных маленьких девочек! Вес женщин этой страны, этих рыхлых неудачниц, лишает их способности воспринимать жизнь «с силой и легкостью», как предписано было Товарищем в недавнем выступлении по телевидению.

НАЧИНАЯ С 17 ОКТЯБРЯ ХЛЕБ, МУКУ, РАСТИТЕЛЬНОЕ МАСЛО, МЯСО, САХАР И МОЛОКО МОЖНО БУДЕТ КУПИТЬ, ТОЛЬКО ПРЕДЪЯВИВ УДОСТОВЕРЕНИЕ ЛИЧНОСТИ И СПЕЦИАЛЬНЫЕ ТАЛОНЫ.

НЕДЕЛЬНАЯ НОРМА НА ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА:

МЯСО – 550 ГРАММОВ; МОЛОКО И МОЛОЧНЫЕ ПРОДУКТЫ (ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ СЛИВОЧНОГО МАСЛА) – 1 ЛИТР; ЯЙЦА – 5 ШТУК; ОВОЩИ – 700 ГРАММОВ; ФРУКТЫ – 520 ГРАММОВ; САХАР (В ТОМ ЧИСЛЕ СОДЕРЖАЩИЕ САХАР ПРОДУКТЫ) – 400 ГРАММОВ; КАРТОФЕЛЬ – 800 ГРАММОВ. 30 % ПРОДУКТОВ СЛЕДУЕТ ПОТРЕБЛЯТЬ НА ЗАВТРАК, 50 % – НА ОБЕД И 20 % – НА УЖИН. РАЗУМЕЕТСЯ, ЭТИ ПРОПОРЦИИ БУДУТ МЕНЯТЬСЯ В СООТВЕТСТВИИ С ПОЛОМ, ВОЗРАСТОМ И РОДОМ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ.

Эти сведения, опубликованные тогда в газете Scînteia, я получила от Нади, сопроводившей текст пояснением: «Было очень трудно, приходилось тратить кучу времени на то, чтобы разузнать, что, когда и куда завезут, приходилось ставить будильник на три часа ночи, чтобы опередить всех, раньше оказаться в магазине и схватить что в тот день “выкинут”, большей частью мы даже не знали, за чем стоим в очереди, останавливались там, где уже ждали другие… Обменивались с соседями. Моя мама делала запасы. Вообще, как ни парадоксально, холодильники тогда у всех были набиты до отказа – тем, что удавалось урвать. В последние годы, поскольку Чаушеску отправлял на экспорт абсолютно все, румынские магазины были пусты, и мы, само собой, только о еде и говорили, о том, что именно хотелось бы съесть… Вы будете смеяться, но те же разговоры, то же помешательство на еде я увидела у вас – на Западе! Эти диеты, эти рекомендации министерства здравоохранения, эти глянцевые журналы – они помещают те же таблицы, какие были у нас при коммунизме! Выходит, всякое государство всегда озабочено тем, что мы едим, так ведь?»

ДОСЬЕ

В досье Белы агенты Секуритате под псевдонимами «Нелу» и «Елена» собрали все, включая его ежедневные разговоры с женой и матерью. Множество страниц, заполненных абсурдными подробностями, добытыми у соседей, друзей, коллег, за которыми, возможно, следил кто-то, за кем, как те считали, следили они сами. Нагромождение пустяков, паутина реплик, слова, слова, слова – их так много, что кажется лучше бы в этой стране люди вовсе рта не раскрывали.

* * *

Почему они не посадили его за решетку? Почему, допросив после Москвы, в конце концов оставили в покое и даже снова доверили ему команду? Ради заказанного американцами «Надя-Тура 1981», который принесет румынскому государству около двухсот пятидесяти тысяч долларов? Во время поездки его постоянно окружали «спецкоры». «Надо же, приятель, какой сюрприз, и ты заделался “журналистом”!» – воскликнул Бела, увидев среди них милиционера, который следил за ним еще в Онешти.

Особое наблюдение за Белой – за этим «мегаломаном[48], хвастуном, эгоистом, прагматиком, который рано или поздно сбежит на Запад» – устанавливают в ноябре 1976-го, сразу после Монреаля. Чтобы не упустить добычу, агенты прикидываются спортивными инструкторами. Стоит Беле и Марте уехать – в дом тут же являются незваные гости, везде шарят, бросают одежду кучей на пол и оставляют ящики открытыми. А выходя, здороваются с соседями и просят передать Беле, что на той неделе зайдут, надо будет поменять батарейки в микрофонах. У него отключают электричество и телефон, работников продовольственного магазина уговаривают «забывать» о его заказах, воспитательнице внушают, что надо под любым предлогом не пускать дочку Кароли в детский сад. Однажды утром Бела, не выдержав, врывается в местное отделение Секуритате и пытается забрать дубликаты своих ключей, которыми размахивают у него перед носом.

Бела просыпается по ночам, ему кажется, будто он слышит, как стрекочут установленные в квартире микрофоны. Он измучен. На него поступают анонимные жалобы – и от гимнасток, и от врачей: Кароли обвиняют в том, что он заставляет девочек слишком много тренироваться, плохо кормит и даже бьет. Бела подозревает каждую из девочек, кроме нее, только не она, хотя… почему бы, в конце концов, и не она? Иногда на наспех устроенной вечеринке, куда он в последнюю минуту приглашает всех – коллег-тренеров, журналистов, соседей, – Бела (уже на рассвете, пьяный) влезает на стол и, раскинув руки, орет «больноооооой», обращаясь к потолку И разве поймешь, ругает ли он тех, кто все записывает, или ревет в отчаянии, уже не надеясь, что от него отвяжутся.

РАЗОБРАТЬ ПО КОСТОЧКАМ НЕВОЗМОЖНОЕ

За несколько месяцев до того, как это стало реальностью, до того, как она на самом деле, добежав по гостиничному коридору до его двери, принялась стучать в нее – сначала вежливо, потом со слезами, господин учитель, откройте, откройте мне, пожалуйста, – Надя улавливала знаки, предвестники будущего, но не могла тогда их расшифровать. Бела часто просил кого-нибудь его заменить, его вызывали «по делам» в Бухарест, он получал и, даже не прочитав, в ярости рвал официальные письма, а Марта молча подбирала обрывки.

Как-то вечером они складывали вдвоем маты в пустом спортивном зале, и вдруг Бела обнял Надю, на мгновение прижал к себе и покачал, словно баюкая.

Потом она годами будет рассказывать, описывать, словно эпизод какого-нибудь фильма, как бежала по застеленному темно-синим ковром коридору, как влетела в пустую, пустую, пустую комнату и стала везде его искать, как снова и снова заглядывала за двери, хотя это не имело ни малейшего смысла: Бела был слишком крупным мужчиной, для того чтобы спрятаться за дверью, даже за дверью большого американского отеля. А тогда она очень быстро пришла в себя, тогда она наотрез отказалась комментировать предательство человека, которого в детстве часто называла папой, тут же со смехом прикрывая рот рукой и извиняясь.

Когда в последний день турне, в Нью-Йорке, Бела признался Наде, что не собирается возвращаться в Румынию, она расплакалась. Она умоляла, чтобы он разрешил остаться с ним, но «папа» отказал: Надя слишком молода, он не может гарантировать ей пристойную жизнь в этой стране. Так Бела пишет в своих мемуарах.

Неправда, категорическим тоном отвечает мне Надя. Она была «выдрессирована» (Надя употребляет именно это слово) так, чтобы не реагировать ни на какие заявления Белы, дистанция между ними была необходимой защитой, она не поверила, что Бела сбежит, потому вовсе и не плакала… Она настаивает на этом, будто это самая важная подробность.

Словом, поди разберись, что там произошло на самом деле…

В досье Секуритате каждая фраза об этом событии начинается с «кажется»: кажется, Бела предложил Наде бежать с ним; кажется, американцы, с которыми Бела был связан с 1978 года, помогли ему бежать; кажется, Марта и Бела Кароли много чего накупили в Нью-Йорке с целью усыпить подозрения, и с той же целью Геза звонил жене, просил встретить его завтра в аэропорту, потому что у него слишком много багажа.

В конце концов мне удается выстроить правдоподобную версию. В день отъезда, в половине десятого утра, вся команда во главе с тренерами и хореографом отправилась в торговый центр, который находился в пятистах метрах от гостиницы. Белу и Марту в последний раз видели в ювелирном отделе. В полдень недосчитались троих: Белы, Марты и Гезы. В три часа пополудни, когда пора было ехать в аэропорт, сообщили об их исчезновении румынским властям.

– Знаете, я боюсь, как бы эти подробности… как бы все эти подробности, – смущенно говорит Надя, когда звонит мне, – не увели ваших читателей от главного! Как они поймут, до какой степени Беле трудно было принять решение? Вы-то всегда путешествовали с обратным билетом в кармане! Вам не понять, что такое «остаться на Западе», – а для нас это означало бросить семью и друзей, зная, что отныне за ними будут следить с удвоенной бдительностью. Это решение страшно трудно было принять, мешало чувство вины… Я поняла, что произошло, только тогда, когда все начали искать Белу. Как будто проснулась. Бросилась к портье, что-то наплела, чтобы мне дали ключ от его номера. Там оказалось пусто. Это был… конец. Я-то думала, он… никогда не решится. В самолете девочки плакали, а парни из Секуритате паниковали, они спорили друг с другом, пытаясь разработать версию, которая помогла бы им себя выгородить.

Объяснительная записка одного из агентов заканчивается так: преследованиями со стороны властей, испорченной после Москвы репутацией, а главное – натянутыми отношениями с Надей, которую присвоил Сын Самого Чаушеску, и объясняется, почему он…

Румынская пресса обвиняет Белу в государственной измене, его имущество конфисковано, а его близкие и его воспитанницы взяты под усиленное наблюдение.

Я поняла так, что Надя безоговорочно поддерживает решение Белы, но она выводит меня из заблуждения:

– Он ушел, хлопнув дверью, а я тут же оказалась запертой на ключ. Я стала… узницей – хоть и дома. Изгнанницей – хоть и внутри страны.

– Но… вы ведь должны были догадываться, что он останется в Соединенных Штатах, после того как он собрал вас накануне побега и произнес взволнованную речь, внушая вам, что надо продолжать усердно трудиться, даже без него.

– Что? Нет… Кто это говорил, он? Ну ладно… (Она глубоко вздыхает.) Я вам уже объяснила: да, накануне он шепнул мне в коридоре гостиницы, что останется, но я приняла это за шутку… даже своего рода провокацию.

– Провокацию? Вы думали, он пытается вас подловить, как делали агенты Секуритате, посвящая близких в свои планы бежать, чтобы вызвать тех на откровенность?

Надя не отвечает на вопрос, но, понизив голос, говорит, что «вдруг вспомнила кое-что интересное»: когда она поднялась в свой номер за чемоданом (в это время тренеров везде искали и не могли найти), зазвонил телефон.

– Какая-то женщина… даже сейчас не имею ни малейшего представления о том, кто она… сказала, что звонит по поручению моего тренера и что Бела якобы просил ее узнать, хочу я остаться с ним в Соединенных Штатах или вернуться. Я, разумеется, повесила трубку!

Слушаю, испытывая странное ощущение, что рассказ от меня ускользает, что вся история лжива от начала до конца, что «интересное» (на самом деле – несущественная деталь) потребовалось только для того, чтобы добавить напряжения в дешевый шпионский фильм. Надя режиссирует. Она расставляет декорации и персонажей, шлифует тексты каждого из них. Ее собственный текст остается очень коротким, а может, его и нет совсем, этого текста неискусной феи, только и умеющей, что перемещать запятые. Стоит ей раскрыть рот – зрители, судьи и президенты начинают вопить, слова оказываются всегда не теми, которые другим хотелось бы услышать. Вроде этого «Ну и что?», брошенного в ответ Беле, когда «папа» пытался втолковать ей, что никогда не вернется в Румынию. Реплика усталого подростка, девочки, которая не позволяет себе разволноваться из-за отъезда человека, воспринимавшего самого себя как отца. Она-то, между прочим, сейчас предпочитает называть его «менеджером»…

Версии перепутываются, наши слова сражаются между собой, Надя, стараясь одержать верх, лавирует. После этого я несколько дней не посылаю ей ничего – возможно, хочу защитить свой рассказ от ее непрекращающихся попыток переделать текст по-своему. Мне остается назвать не так много дат, Румыния после 1981 года окончательно закрылась для средств массовой информации, и у меня нет об этом периоде почти никаких сведений. Поэтому в главах об универсиаде 1981 года[49], о Надином уходе из спорта и чествовании ее по этому случаю в 1984-м я буду полностью зависеть от моей героини и того, что она помнит.

– А вам известно, что Самаранч наградил меня олимпийским орденом?

Приходится ее успокаивать: я обязательно запишу все ваши почетные титулы, я непременно расскажу о том, как мир вас чествовал… Все чаще и чаще наши разговоры перестают быть диалогом, обменом репликами. Наверное, в этом есть и моя вина, потому что сейчас, например, я не решаюсь поделиться с Надей своим недоумением. Ну а что бы я могла сказать? Набрала в поиске ваше имя и имя Нику Ч., Сына Самого[50], и в ответ много раз получила одно и то же выражение: принудительная идиллия. Как задать вопрос об этом? Что такое в данном случае «идиллия»? И что такое «принудительная идиллия»?

Говорят, Сын Самого Чаушеску над ней измывался. Отбирал заработанные ею деньги, чтобы «возлюбленная» от него зависела. Хвастался «своей» олимпийской чемпионкой перед друзьями. Требовал, чтобы в любое время являлась, стоит ему только свистнуть. А чтобы ни одно произнесенное ею слово от него не ускользнуло, утыкал всю квартиру, которую сам же ей и подарил, сверхчувствительными микрофонами…

Казалось бы, омерзительные подробности отношений между Надей и тем, кого румыны втихомолку называли Царьком, после 1989 года стали известны всем. Однако недавно возникла новая версия: румынская желтая пресса опубликовала интервью соседей Царька, где те свидетельствуют: Надя на подаренном Нику Чаушеску «фиате» внезапно наезжала на его виллу в Сибиу[51] потому что была одержима мыслью застать любовника с другими женщинами. Она ревновала. И злилась.

В чьем распоряжении были это тело и эта голова в 1981 году? Кого оспаривали друг у друга Бела и Сын Самого, который потребовал, чтобы слежку за Надей усилили: «Я хочу быть уверен в том, что она нигде не шляется и никого не клеит»?

«Нику Ч.?» Я пишу ей по электронной почте, ничего не прибавляя к этому имени, в полной уверенности, что она мне не ответит. Но она звонит в тот же вечер.

– Понимаете, он был таким пошлым, таким заурядным…

– Заурядным? Но я читала кое-какие свидетельства, и…

– Да-да, именно таким. Я хочу сказать, что это был вполне стандартный пример патологически ревнивого ухажера, знаете, такого, который везде за вами таскается, обыскивает вашу квартиру, лезет в вашу записную книжку. Единственное, что его отличало от ему подобных, – он был министром, то есть возможностей у него было больше, чем у обычного парня. В его распоряжении были армия и секретные агенты! Он помешался на мне после Монреаля…

Она рассказывает множество известных мне историй про Нику Ч., я слушаю, но на самом деле она ничего мне не рассказывает – все это уже было в прессе. А я ни о чем и не спрашиваю.

Наступила осень. Частоту наших контактов за то время, которое я занимаюсь этим проектом, можно было бы изобразить в виде нелепого дерганого графика: иногда мы переговариваемся за день по три-четыре раза, иногда – если прочитанное ее не устраивает – она меня наказывает, умолкая недели на три.

Мне надо ей позвонить или написать, а я оттягиваю момент, я теперь слишком остро реагирую на ее тон, ее паузы, ее упреки. Ложась спать, снова и снова переживаю ее выпады, как в тот день, когда спросила о принесенном в жертву детстве юных гимнасток.

– Принесла в жертву свое детство? Ага. Но что же именно я упустила – из такого уж фантастического? Не шаталась по кафешкам? Не начала раньше времени встречаться с мальчиками? Видеоигры? Фейсбук? Что делают другие между шестью и шестнадцатью годами, что я упустила? И если бы я жила нормальной, по-вашему, жизнью, то кем бы я теперь была?

Меня все чаще и чаще ставят на место, отсылая куда положено, как надоедливого ребенка, которому указывают на его комнату, чтобы он там скрылся. Она нервничает, перебивает меня, присланные главы кажутся ей чересчур субъективными, она опасается моего «штампованного представления» о Румынии.

– Не могли бы вы избегать слов вроде «унылая одежда» и «серые улицы»? И потом, прекратите, работая над книгой, сверяться со свидетельствами Гезы, представьте на минуточку: а вдруг он тоже был осведомителем Секуритате?

Я принимаю сказанное к сведению и замолкаю. Вечером смотрю старые видеозаписи – вот она на бревне, безмолвная, точная. Надя К. разбирает по косточкам невозможное, чтобы овладеть им, перед ней никакая сложность не устоит.

Утром получаю по электронной почте короткое сообщение: «Да! К нашему разговору о Нику Ч. – он никогда не был моим любовником. Пожалуйста, если все-таки станете писать обо мне и Нику, никогда не используйте это слово. Спасибо».

МЕХАНИЧЕСКИЙ ВЫМЫСЕЛ

1981–1989

Вся страна превратилась в съемочную площадку, репетируют без передышки, что репетируют – никто уже не знает, но репетируют. Официальный текст вечно один и тот же, люди словно бы с ним родились. Впрочем, так и есть. Этот текст повсюду: чей-то голос читает его по радио, другой произносит с телеэкрана, его помещают на первой полосе единственной ежедневной газеты. На каждом углу, на работе, на улице и даже здесь, на дружеских посиделках, кто-нибудь воображает себя главным суфлером грандиозного спектакля. Если кому-то покажется, что ты вот-вот начнешь импровизировать, тебе готовы напомнить очередную реплику. Ты играешь вместе с другими актерами-пустышками, они смотрят тебе в глаза и не верят, а когда настает их черед говорить, ты им тоже не веришь. Слова проходят сквозь вас, будто плохой сон, который зацепился за обезумевшие часы и теперь крутится и крутится вместе со стрелками.

Все играют перед двумя Верховными Зрителями – ученым с мировым именем Товарищем Еленой и Вождем вождей. Зрителей этих неизменно радует представление, радует созерцание тела, чьим мозгом они себя считают, и они не устают аплодировать стране, которую задумали и осуществили. Декорации расшатаны, реквизит убогий, в магазинах пусто; на прилавках давно нет ни колбасы, ни мяса, ни сыра, но за час до появления президентской четы там разложат пластмассовые продукты… Высокие гости обмениваются с кем-то рукопожатиями – ведь при этих так называемых внезапных посещениях всегда присутствуют фотографы, – и вот уже гремят овации, а они делают вид, будто удивлены продовольственным изобилием.

Только почему сейчас не зрители аплодируют актерам, а наоборот? В какой момент все перевернулось? Когда актеры стали играть роль зрителей? Или румыны всегда были зрителями, вынужденными смотреть бесконечное представление двух старых притворщиков, двух комедиантов, которые выводят на сцену свою публику? Все путается. Это потому, что люди все меньше и меньше спят: в квартирах очень холодно, согласно новому указу температура воздуха в жилых домах не должна превышать четырнадцати градусов, в школьных классах – пятнадцати. Кроме того, из-за недоедания все ослаблены, голова кружится, никто не может найти дорогу в родном городе, люди блуждают, спотыкаясь, по этому городу-декорации, Бухаресту, который постоянно переделывают и перекраивают.

Потерявшись там, где всегда жили, они подходят друг к другу: простите, а где здесь улица Маяковского? – но никто не понимает, о чем речь. Улицы названы по-новому, имя советского поэта запрещено: сочли, что он слишком отрицательно настроен, еще бы, он же употреблял слово «темнота», а у нас десятилетие света! Кто-то говорит: давай по весне пойдем в такой-то сквер; погоди-погоди, ты, собственно, какой сквер имеешь в виду? – да как же, удивляется он, мы ведь осенью там устраивали пикник… Другие показывают ему на потолок: замолчи, нас подслушивают. Сквер разрушили, он был старый, памятник писателю был ужасный, из прошлого века, скоро на этом месте построят современное здание со всеми удобствами. А церковь, куда мы ходили на Пасху? Ее «переместили» по камешку, она уже не вписывалась в наш город, который скоро станет футуристическим, таким же современным, как города Кореи!

* * *

У нее кружится голова. По утрам, собираясь на тренировку (теперь она сама тренирует детей), Надя думает: и дня больше не продержаться. Стоит открыть рот – и страх, не удержавшись, выплеснется наружу. А если ничего не говорить, если все свести к показу? Например, как надо балансировать. Но и жесты тоже начинают изнашиваться – механический язык, утративший смысл…

Как-то вечером она уходит из зала посреди тренировки. До всемирной универсиады осталось три недели, она не хочет, не может соревноваться без Белы.

– Да что ты так нервничаешь, лапочка, что с тобой! Состряпаешь нам сама, как большая, что-нибудь этакое, и неужели, по-твоему, кто-нибудь заметит разницу? – хихикает Царек. – Достаточно в конце оттопырить попку, вот так, и медаль у тебя в кармане, ну не вредничай, не трепыхайся.

НОБЕЛЕВСКАЯ ПРЕМИЯ

1982

– Перед лицом грозящей человечеству серьезной опасности уничтожения я, Надя, и мы все, румынские спортсмены, вдохновленные политикой социалистической Румынии, выработанной неутомимым борцом за мир и взаимопонимание между народами президентом Чаушеску, сделаем все, чтобы помешать новой мировой войне, обеспечим мир в Европе и во всем мире!

Едва договорив, Надя послушно отступает, пропуская товарища Чаушеску, – так ее научили во время репетиций. И вот уже Вождь вождей стоит впереди нее и приветствует толпу А Мать нации, Товарищ Елена, приближается к микрофону и пылко начинает: «Нам надо уничтожить все ядерное оружие в мире, как мы победили фашизм и прогнали русских, и еще… – она делает впечатляющую паузу, – мы восстановим… мир на Ближнем Востоке!»

Эстраду заполняют десятки девочек, они скачут вокруг президентской четы и громко поют. Надя, стоя за кулисами, ждет, пока ей скажут, нуждаются ли еще в ее услугах.

Могла ли она отказаться от участия в церемониях, устраивавшихся с единственной целью: а вдруг это поможет Чаушеску получить Нобелевскую премию мира? Хотя бы от произнесения этой помпезной речи? – спрашиваю я у историка Луки Л. Отказаться – вряд ли, а придумать что-то, чтобы от нее отказались, – конечно, отвечает он. Точно так же, как и мы, простые пионеры. Если ты во время репетиции два-три раза сбивался, если запинался, никто тебя не удерживал. Наде достаточно было ошибиться, но, наверное, она разучилась ошибаться, задумчиво прибавляет мой собеседник.

За несколько месяцев до этого разговора я послала Наде отрывок, посвященный Вере Чаславской, и, сколько бы она ни уверяла меня, что текст ей нравится, ее дыхание на другом конце провода казалось мне неровным и странно учащенным. Я не отставала: «Надя, вы уверены, что тут все в порядке?» – и в конце концов она еле слышно ответила: «Вам так нравится эта личность… Я понимаю… Вера на самом деле была… героиней».

Я всегда записываю наши реплики, чтобы не исказить Надиных слов. Эту последнюю запись я прокрутила на диктофоне несколько раз, снова и снова вслушиваясь в паузы. Она опасалась, что и я тоже начала сомневаться, в самом ли деле она так простодушна, как хочет казаться. Снова и снова слушаю эту фразу: «Можно… быть узницей, оставаясь по видимости свободной… Алло… Вы слушаете?»

ГОЛОДНЫЙ ЦИРК

Много лет назад, в те времена, когда американский президент собирался с визитом в Румынию и желал увидеть «девочку», на Piata Socialismului – площади Социализма – был рынок. Деревенские старухи, повязанные косынками, одетые в широкие, длинные, заляпанные грязью юбки, торговали кислой корявой падалицей. «Центр города не может походить на цыганский табор!» – возмущался Товарищ.

И вот сейчас эта площадь оказалась в середине нового проспекта, который, по требованию Товарища, должен был стать «шире, чем Елисейские Поля», пусть даже всего на каких-нибудь десять сантиметров. Обрамляющие проспект дома с белыми фасадами предназначены для высшего партийного начальства, на тротуарах могут поместиться тысячи громко поющих и размахивающих флагами детей. Архитекторы оставили место для крытого рынка. Мираж, заполненный овощами, фруктами, мясом, колбасами, знаменитыми сырами в еловой коре, – немногочисленные туристы не должны были видеть пустых прилавков. А жители столицы каждое утро с четырех часов выстраиваются в очереди, надеясь оказаться впереди, среди тех, кто успеет купить «излишки», – немногие продукты, все-таки поступавшие в продажу, только с таким расчетом, чтобы на витрине ничего не изменилось. Это место, где люди могут лишь посмотреть на пищу, но в большинстве случаев даже не попробовать ее, в народе прозвали музеем еды или голодным цирком.

– Страна, – объясняет мне журналист Раду П., – превратилась тогда в вымысел, в который уже никто, никто не верил… Тем не менее надо было продолжать притворяться. Восьмидесятые годы стали абсурдом, кошмаром. В восемьдесят третьем всех обладателей пишущих машинок обязали регистрировать их в полиции, при этом всем, кто представлял собой «угрозу для государственной безопасности», и всем, у кого когда-либо была судимость, пишущую машинку иметь запрещалось. А цензура… Специальный отдел Секуритате составил список недозволенных отныне в романах, фильмах и песнях слов. В него, в частности, были внесены связанные с голодом и холодом слова, которые могли восприниматься как прямой намек на указы Чаушеску. То есть нельзя было написать: «Он замерз и надел свитер». Все читалось и перечитывалось, цензуре подвергались даже этикетки консервных банок. Тогда же органы госбезопасности придумали новую категорию людей, за которыми следовало надзирать, – «лица без прошлого»…

Для нас это было особенно тяжело, потому что в начале семидесятых мы пережили период относительной открытости, когда так хотелось верить в новую страну. А потом… Если бы еще нас захватили Советы – но нет, вирус был в нас самих, сражаться приходилось с самим собой.

Признаюсь, – смущенно добавляет Раду, – мне трудно простить вам, Западу, вашу постоянную поддержку Чаушеску. Вообще-то это смешно, или, по крайней мере, интересно, но особенно пылко его поддерживали именно правые, среди прочих – «Фигаро». Наверное, потому, что Эрсан[52] бывал почетным гостем роскошной охоты, которую Чаушеску устраивал в Карпатах. Как, впрочем, и Жорж Марше…[53]

Надя, когда я расспрашиваю ее про эти годы, ищет любую возможность уйти от ответа, иногда попросту меняя тему.

– Знаете, о чем мне напомнило ваше сравнение со съемочной площадкой? О театрах! Они были полны, и я уверена, что видела в то время больше классических пьес, чем вы! Люди в зале мерзли, но дома стоял такой же холод, и потом, всем тогда хотелось смотреть на артистов, слышать прекрасные тексты… Аплодировали мы почти бесшумно, потому что не снимали перчаток. Само собой, в зале всегда дежурили люди из Секуритате. Помните, в «Гамлете»: «Подгнило что-то в Датском королевстве»?[54] Этого я никогда не забуду: актер просто сделал маленькую паузу перед «Датском королевстве» – о, все всё поняли, ему устроили овацию, мы все вскочили, мы были потрясены, он высказал то, о чем нам приходилось молчать. Ну и к следующему представлению эту фразу запретили… Да, и вот что я еще вспомнила: мы с мамой смотрели «Ромео и Джульетту», актеры чуть-чуть изменили финал (она смеется). В румынской версии влюбленные не могли покончить жизнь самоубийством из-за перебоев с ядом в стране!

…Дома мы не снимали пальто, в нем жили, в нем спали и все равно не могли согреться. Любое окно в городе светилось тусклым желтым светом: мы имели право только на одну 15-ваттную лампочку в комнате. Я ужасно боялась, что мама заболеет, больницы ведь тоже насквозь промерзли, и нечем было нормально простерилизовать инструменты.

– Вот видите, сейчас не я рисую портрет, которого вы опасались, – портрет Румынии в трагических тонах!

Она на другом конце провода тихонько смеется, на экране моего компьютера возникает заставка: монреальская фотография маленькой коммунистки, которая никогда не улыбалась. Потом Надя продолжает:

– Я не переношу холода, даже и теперь не переношу. Но все-таки вашему описанию кое-чего недостает… чего сегодня уже нет.

– Например?

– Я бы ни в коем случае не хотела, чтобы кому-то показалось, будто я преуменьшаю трудности, которые выпали на нашу долю, но… как вам объяснить… Мы держались вместе. Воевали с общим врагом. Мы не позволяли нас затоптать. Нам надо было помогать друг другу, надо было как-то устраиваться, вот, например, люди отправляли детей с соседями в магазин, потому что тогда можно было купить больше молока или мяса — «в одни руки» отпускали определенное количество продуктов. И… я знаю, вам это покажется несущественным, но в очередях мы проводили столько времени, что заводили там романы, и, собираясь идти за покупками, девушки душились и красились. Старики там собирались отдельно, они раскладывали походные стульчики, играли в карты… Понятно, это мелочи. Хотя… мелочи – или способ выжить? И еще другое, о чем вам тоже никто не расскажет, потому что это не впечатляет, но… если кому-то удавалось посмотреть иностранный фильм, кстати нередко французский, тот, кому повезло, считал своим нравственным долгом пересказать его во всех подробностях друзьям, и, чтобы поделиться этим счастьем, надо было запоминать удачные реплики, костюмы – словом, все, что было на экране…

– Не могли бы вы записать для меня ваши воспоминания о повседневной жизни в восьмидесятые? – прошу я Надю.

– Вы невозможный человек, – вздыхает она, – мы об этом говорили тысячу раз…

Но поскольку я настаиваю, она едко замечает:

– Хорошими воспоминаниями я с вами делиться не стану – знаю, что они вас не интересуют!

А дней десять спустя я получаю от нее мейлом вот это:

«Извините, я записала все в полном беспорядке! Мы собирали западную подарочную бумагу и упаковки – чем больше они блестели, тем больше ценились. Готовили по ночам, потому что в другое время не было газа. В год, когда канадцы проводили кастинг, выбирая, кто сыграет меня в фильме о моей жизни, мне не разрешили выехать за пределы Румынии, чтобы попасть на съемки. В начале восьмидесятых все везли из Китая, и я помню китайские консервы – мандарины в сиропе. Мы смотрели болгарское телевидение, даже если ничего не понимали, потому что наши патриотические программы смотреть было невыносимо, а их ведущая новостей подмигивала нам и здоровалась по-румынски! Чернобыль… нам сказали: все будет хорошо, достаточно очень тщательно мыть фрукты и овощи… но у вас, я думаю, было то же самое? И еще одна вещь, которая, может быть, не в тему, ну и пусть: я не могу понять современных людей, которым хочется, чтобы с помощью их айфонов всегда можно было определить, где они находятся!»

ПИТОМНИК ДЛЯ УБИЙЦ

1984

Мы больше не говорим о Сыне Самого, который повсюду ее сопровождал, как, например, в то лето, когда ей, против всех ожиданий и после того, как она четыре года не выступала на соревнованиях, разрешили поехать на Игры в Лос-Анджелес. Царек возглавил румынскую делегацию, а она стала «имиджем бренда». Целью Чаушеску было представить сына союзником Запада, в то время как СССР и большая часть блока – в отместку за Олимпийские игры в Москве – бойкотировали событие. Наде позволили издали поздороваться с Белой, но всякое общение с ним запретили.

Я не сказала ей, что румынские журналисты, с которыми я разговаривала, убеждены: сейчас, изображая себя жертвой Царька (это неправда, она не выставляет себя жертвой, она просто об этом молчит), Команечи из кожи вон лезет, делает все, чтобы мир забыл о неудобной близости чемпионки к власти. Я переписываюсь с преподавателем университета, с журналисткой и даже с бывшим попом, которые жили в то время в Бухаресте, и все сходятся на том, что Надя, конечно, по-прежнему остается символом, вот только символом чего? Она оказалась слишком глупой, для того чтобы сбежать тогда, когда следовало! И слишком уж она кривила душой: ни от чего ведь не отказалась, пользовалась любыми преимуществами, которые предоставлял ей режим. И расплачивалась как могла, только подумайте – она ведь произнесла в восемьдесят втором ту самую речь в защиту мира! Чересчур все это мутно. А про Белу К. все в один голос говорят: он-то все сделал как надо, вот уж кто умеет устраиваться, дьявольски пробивной.

Этот пробивной в год своего приезда в Соединенные Штаты работал уборщиком, потом докером. Английский он выучил, глядя «Улицу Сезам», а еще – беседуя со своим боссом, который называл его красным сукиным сыном. Этот пробивной по субботам и воскресеньям обходил все окрестные гимнастические центры с фотографией Нади – этим универсальным пропуском – в кармане. Он присутствовал на тренировках, все замечал, кривился, показывая тем самым изумленным тренерам: по good[55].

А два года спустя у Белы уже несколько автомобилей и собственная школа…

И американские родители готовы на все, они влезают в долги, лишь бы на их девочку посмотрел этот тип, этот «коммунист», знающий свое дело. Они переезжают, бросают работу. «Я ни одного камня не оставляю, не перевернув его и не поглядев, что под ним, – заверяет их Кароли, трепля малышек по волосам. – Я из вашей обезьянки сделаю, – он тяжело подпрыгивает, изображая, будто боксирует с невидимым противником, – антикоммунистическую бомбу, We Will Wiiiiin»![56]

Поначалу он опасался профсоюзов и местных законов: здесь даже чтобы быть сантехником, нужна лицензия, ворчит Бела, все расписано, все под надзором! Не подпадут ли необходимые сорок часов тренировки в неделю под закон о детском труде? А запрет продавать несовершеннолетним алкоголь и сигареты? – спрашивает тренер у крайне возбужденных авантюрой спонсоров. Не подпадает ли под него «помощь», которую он рекомендует, не подумают ли, будто он советует принимать наркотики? Его успокаивают: нет, обезболивающие с кодеином или уколы кортизона могут рассматриваться как медицинские средства. Что же касается слабительного, которое малышки перед публичным взвешиванием пьют целыми пузырьками, – так это даже и не лекарство в привычном смысле, а малышки имеют право стремиться к успеху, у них есть потенциал, они чудесные!

Американское государство в ожидании обещанного чуда вежливо ждет у порога спортивного зала, где Бела тренирует Мери Лу Реттон[57], молоденькую гимнастку, про которую говорит прессе, что она «сильнее Нади, она просто убийца», и которая в 1984-м завоюет олимпийский титул.

КТО ЗНАЕТ?

Да, кто, кто? Кто знает, почему ее имя систематически вычеркивают из списков? Кто знает, почему ее перестали выпускать из страны? На любое приглашение с Запада отвечают, что Надя, к сожалению, очень-очень занята и приехать не сможет. Наверное, они думают, что она воспользуется случаем и сбежит к Беле. Но она ведь могла это сделать и тем не менее вернулась…

И вот она, прямая, негнущаяся, похожая на бесчувственную куклу, вот она, Надя, в белоснежной блузке и таких же белоснежных носочках, бежит по ступенькам наверх и зажигает на вышке над стадионом огонь студенческих игр. Вот она, одетая в белое, как сотни спортсменов, шагающих строем во время церемонии открытия универсиады в Бухаресте, поднимает факел, и в небо взмывает стая белых голубей, и хор – а кажется, что весь стадион – поет Gaudeamus igitur…[58]

«Сколько ей лет? – спрашивает французский судья у коллег, пока Надя выполняет вольные упражнения под попурри из музыки с прошлых состязаний. – Румыны совсем с ума сошли, что это за маскарад, она же чуть не упала после двойного сальто, и что за жалкое зрелище – ее заключительная поза, виданная-перевиданная со времен Монреаля! А кто ее теперь тренирует, чья она теперь, Команечи?»

Мария Филатова, уставшая слушать восторженные крики «Ура, Надя!», поднимает глаза к небу, а сама Надя тем временем освобождает руки от защитных накладок, не глядя на табло, которое старательно показывает один/ноль/запятая/ноль/ноль, – так слабоумный старик награждал бы дочь-переростка старомодным ячменным сахаром. Снова десять баллов! Ей аплодируют – продолжительные аплодисменты, четыре минуты, как указано в официальных инструкциях; правда, в последние несколько месяцев аплодисменты для надежности записывают заранее и все церемонии проходят под фонограмму.

Спортивные журналисты всех стран собрались в большом зале. Надя сделает короткое заявление, но ни на какие вопросы отвечать не станет, Надя очень-очень устала и очень-очень занята, именно по этой причине она в течение некоторого времени не будет участвовать в соревнованиях. «Я стараюсь. Извлечь радость из всех моих титулов. Чтобы они наполнили меня новыми силами. Которые мне необходимы. Для будущих международных соревнований. В которых я буду участвовать. Может быть. Кто знает». Она оборачивается и смотрит на сидящего в сторонке Сына Самого. Нику Чаушеску одет по последней западной моде, джинсы Levi’s, бежевый шетландский[59] свитер с высоким воротом. Курит Lucky Strike.

Она натягивает светлую куртку от спортивного костюма, не прикрывающую слишком коротких шортиков, ее выступление закончено, комнату озаряют бледные вспышки, но вот она, спохватившись, наклоняется к микрофону, все журналисты тянутся к ней со своими диктофонами, она еще не закончила! Кто знает, шепчет Надя, кто, кто.

МЕНСТРУАЛЬНАЯ ПОЛИЦИЯ

Кто знает? Знал ли Бела, что она будет «очень-очень занята», когда «папы» не окажется рядом, чтобы ее защитить? Занята, окружена и захвачена чуть ли не каждый вечер… Сын Самого усаживает ее на колени во время ужинов и коктейлей, подчеркнуто стонет в присутствии смущенно молчащих членов Партии и представителей различных посольств, изображает, прижимаясь к ее неподвижному телу, возвратно-поступательное движение, ммм, до чего она уютная, так и хочется в нее зарыться, добраться до самого сердца королевы, послушайте, господа, тут полный комфорт и мягкая отделка. Выпьем за спортсменку года, от которой куда меньше пахнет по́том, с тех пор как она почти перестала заниматься спортом!

– Нааааадя, – вопит Сын Самого, нелепо извиваясь и пародируя американский акцент, – скажи телезрителям, Надя, если у тебя будет дочка, тебе бы хотелось, чтобы она стала гимнасткой, как ты, а?

В ту ночь Наде снится, что ей насильно подсаживают младенца, и она изо всех сил сжимает ляжки, чтобы этому помешать, а наутро просыпается разбитой, ее тошнит. Она улыбается, не отвечая, у нее мигрень, солнце не помещается в небе, оно давит на воздух и на ее глаза тоже, сколько лет они уже хотят, чтобы у нее была дочка, все они, а у нее так болит голова, хватит пить, надо с этим завязывать, в ноябре ей исполнится двадцать пять и придется платить налог на бездетность.

Каждый месяц врачи из менструальной полиции раздвигают ей колени, засовывают внутрь два одетых в резину пальца, шарят, щиплют. У тебя никого нет? У тебя сексуальные проблемы? Когда были последние месячные? Когда же ты решишься? Ты когда-нибудь думала о том, что должна стране? Ты когда-нибудь думала о своих обязательствах перед нами? Так вот, у тебя они есть, потому что Товарищ позволил тебе все эти годы вести сказочную жизнь. Так сделай же наконец что-нибудь, Надя, для будущего нашей страны.

БОЛЕЗНЬ – ДЕЛО ГОСУДАРСТВЕННОЕ

Как и для любого главы государства, речи для Чаушеску сочиняли писатели. Они не только складывали в его честь оды и дифирамбы, но и придавали литературную форму самым диким, самым безумным его декретам. Когда после 1989 года у этих писателей спросили, как они могли одновременно с собственными произведениями – вероятно, надеясь, что соавторам Вождя вождей будет легче свои книги издать? – на такое пойти, кто-то из них ответил: «У нас все было отчасти так, как на Западе. Возьмем, к примеру, тех, кто работает в глянцевых журналах или в рекламе, – они же расхваливают товары, сами своим текстам не веря, вот и мы так же».

ПРЕАМБУЛА К УКАЗУ:

ХИМИЧЕСКИЕ МЕТОДЫ КОНТРАЦЕПЦИИ ВЫЗЫВАЮТ ТЯЖЕЛЫЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ СО СМЕРТЕЛЬНЫМ ИСХОДОМ. ОНИ ЗАПРЕЩЕНЫ. COITUS INTERRUPTUS[60] ВЛЕЧЕТ ЗА СОБОЙ ИМПОТЕНЦИЮ. ОТКАЗ ОТ ВСТУПЛЕНИЯ В БРАК ПОДОЗРИТЕЛЕН. ПОЛОВЫЕ СНОШЕНИЯ ТРИ-ЧЕТЫРЕ РАЗА В НЕДЕЛЮ – ДОКАЗАТЕЛЬСТВО НОРМАЛЬНОЙ ЖИЗНИ. ОБЯЗАТЕЛЬНОЕ КОЛИЧЕСТВО ДЕТЕЙ У ЖЕНЩИНЫ – ПЯТЬ.

УКАЗ:

ВСЕ ЖЕНЩИНЫ ОТ 18 ДО 40 ЛЕТ ДОЛЖНЫ ПОДВЕРГАТЬСЯ ЕЖЕМЕСЯЧНОМУ ГИНЕКОЛОГИЧЕСКОМУ ОСМОТРУ НА РАБОЧЕМ МЕСТЕ ДЛЯ ВЫЯВЛЕНИЯ ВОЗМОЖНОЙ БЕРЕМЕННОСТИ. ЖЕНЩИНЫ, У КОТОРЫХ ПРИ ОСМОТРЕ ОБНАРУЖАТСЯ ПРИЗНАКИ ТОГО, ЧТО ОНИ ПЫТАЛИСЬ ПРЕРВАТЬ БЕРЕМЕННОСТЬ, БУДУТ НАКАЗАНЫ ТЮРЕМНЫМ ЗАКЛЮЧЕНИЕМ. ЖЕНЩИНЫ, КОТОРЫЕ ОТКАЗЫВАЮТСЯ РОЖАТЬ, ТАКЖЕ ПОДЛЕЖАТ АРЕСТУ И ТЮРЕМНОМУ ЗАКЛЮЧЕНИЮ. ЖЕНЩИНАМ, ЗАБОЛЕВШИМ ВСЛЕДСТВИЕ АБОРТА, НЕ БУДЕТ ПОЗВОЛЕНО ЛЕЧИТЬСЯ В БОЛЬНИЦЕ. ЕСЛИ ВЫ ПОДОЗРЕВАЕТЕ ВАШУ СОСЕДКУ В ТОМ, ЧТО ОНА СДЕЛАЛА АБОРТ ИЛИ ПОМОГЛА ПРЕРВАТЬ БЕРЕМЕННОСТЬ, ВАШ ДОЛГ – СООБЩИТЬ НАМ ОБ ЭТОМ. РОЖАТЬ И РАСТИТЬ ДЕТЕЙ – ВОТ САМЫЙ БЛАГОРОДНЫЙ ПАТРИОТИЧЕСКИЙ ДОЛГ!

ПРОЩАНИЕ

6 мая 1984

Есть съемка церемонии. В репортаже о прощании великой гимнастки со спортом обратный отсчет времени идет в левом углу экрана, все это должно занять не больше десяти минут. Маленькие золотистые кружочки мерцают на табло, образуя буквы: НАДЯ. Девочки станцевали и теперь стоят справа и слева от нее, а она, закончив свое последнее выступление на бревне и надев белую куртку от спортивного костюма, готовится произнести речь.

Она берет протянутый листок, ей хорошо знаком стиль автора всех ее официальных текстов. Обычно писатель делит текст на короткие абзацы, чтобы она успевала перевести дыхание.

«Начиная с этого дня…» – читает она. Но запятой тут нет, а как же ей дышать? Она бросает взгляд на продолжение. «Начиная с этого дня…» И дальше еще одно «начиная с этого дня», текст – сплошная литания без единого абзаца, да что там – без единой запятой, тесно напечатанное на машинке, на тонкой просвечивающей бумаге стихотворение. Остается пять секунд. Она не собиралась так долго молчать, она просто ищет запятую, вот вроде бы она ее видит, но нет, все эти слова выбраны для нее в последний раз, запятая перескакивает с одного места на другое, запятая ноль ноль, она поднимает голову к ним, бессловесным, они встали, ей кажется, будто она заставила пятнадцать тысяч человек, собравшихся в огромном спортивном зале, затаить дыхание.

Начиная с этого дня я больше не буду соревноваться начиная с этого дня я больше не буду испытывать начиная с этого дня тех совершенно особенных эмоций которые… Она поднимает голову и до нулевой секунды не отрывает от тебя своего такого волнующего взгляда. 00,00. Ее глаза подведены карандашом, воздух тихонько выходит из ее груди – легкий вздох, она молчит, и на этом все заканчивается.

– Единственный способ избежать недоразумений и всяческих истолкований, – говорит она мне, – не произносить ни единого слова, которое можно исказить. И потому я молчала. Часто.

Жила-была девочка… Я пишу ее историю, главы которой, одну за другой, добросовестно отправляю ей самой. Исполнительнице главной роли и зрительнице одновременно. И она оценивает, судит, хвалит или требует переписать отдельные места. Я пишу ее историю, а она ведет мою руку, иногда заставляя меня поверить, что все было не совсем так или совсем не так, как было, хотя сама-то наверняка знает, как именно было, и я пишу под ее диктовку.

Нам становится трудно вести диалог, я опасаюсь ее реакций, я скрываю от нее фрагменты текста вроде этого, в общем-то вполне невинного, свидетельства румынской журналистки: «Тогда, в восемьдесят шестом, она была не у дел и в некоторой опале, Чаушеску был в ярости от того, что не получил Нобелевской премии мира, и больше в Наде не нуждался. Это было давно, и все были этим сыты по горло. А она для нас оставалась частью другой эпохи, золотого времени… Она иногда приходила в редакцию, мы пили кофе, статей о ней было очень мало, всех интересовали Аурелия Добре и Екатерина Сабо[61]. Ее не выпускали из страны, официальная версия всегда была одна и та же – “нервное переутомление”. Она растолстела, ходили слухи, что она пьет».

А наш ночной разговор как-то вечером, когда я только что дочитала последнюю из многих наводящих ужас страниц, посвященных деятельности Секуритате… Неизменно уклончивые ответы Нади меня не устраивали, я не могла поверить, что она ничему не была свидетельницей, настаивала и, наверное, перестаралась – такое случается при общении с упрямым ребенком. В конце концов она бросила трубку. Правда, тут же перезвонила, но на этот раз как ребенок вела себя я. Очень жаль. Простите меня, Надя.

– Ну скажите, откуда, по-вашему, мне… Я ничего об этом не знаю! Вы вот, разве вы сами можете рассказать, как в вашей стране действуют секретные службы? Что, их методы лучше? Чище? А о Румынии вы теперь небось знаете больше меня, вы собрали столько материала… А известно ли вам, кстати, о том, что почти все большие начальники из Секуритате выпустили после революции книги, битком набитые лживыми как бы разоблачениями? Еще бы, им же хотелось и себя обелить, и теплое местечко в новой власти найти! Вот это вы, похоже, и читаете!

Ладно, она так думает… Но почему, почему она бракует некоторые параграфы? Вроде, например, этого:

Они с Дориной договорились встретиться на Piata Universităti — Университетской площади. Встретившись, они всегда разговаривают спокойно, время потихоньку движется вперед. Цель их встреч – создать для себя островок нормальности, вырваться с улиц, откуда прохожие исчезают, когда со скоростью сто километров в час проносятся черные блестящие машины – едут Товарищ и его свита! Они не хотят уподобляться другим, то и дело вспоминающим безвременно ушедшее: скрепки и миндаль, резинки для волос и кофе… а ты помнишь запах сосисок с кориандром и капустных сармале[62], которые готовили перед Пасхой? а огурцы с укропом из больших бочек, их продавали вон там? а пирожные с творогом, посыпанные сахарной пудрой?., перестань, не хочу я думать про сахарную пудру, нет-нет-нет!

Уже сентябрь, тепло золотистое и мягкое, никакого сравнения с агрессивным зноем предыдущих дней. Надя сидит у фонтана, перед входом в метро кучками стоят студенты, о чем-то болтают. Некоторые поглядывают на нее: ребята не уверены, что это та самая гимнастка, но вдруг она. Четверть часа, полчаса… Дорина не идет. Телефонная кабина занята. На скамейке точат лясы три старушки, одна из них разглаживает ладонью пустой пластиковый пакет, складывает его, как салфетку, которую потом уберут в ящик, потому что салфетка эта так никому никогда и не понадобится. Молодая женщина показывает на Надю пальцем девочке в темно-синей школьной форме. Девочка, которую мать ведет за руку, вяло оглядывается на ходу. Из здания университета выходят другие студенты, приближаются к фонтану, группки разных людей на площади множатся. Все о чем-то говорят… и, наверное, изо всех сил стараются не говорить ни о чем.

Ни о чем не говорить в присутствии малознакомых людей. Впрочем, с близкими тоже. Но ничто никогда не бывает в достаточной степени ничем, и в словах, которые кто-нибудь позволяет себе произнести, безусловно есть намек на иронию. Вроде тех беглых улыбок, какими обмениваются, намекая на запрещенный цензурой смешной роман про двух ужасных Старых Товарищей, – отрывки из него, переписанные от руки (за ксероксами в последние несколько месяцев слишком пристально следят), втихаря передают друг другу. Все толпятся вокруг Дана, а тот пересказывает всем, кто не видел, в подробностях американский фильм «Отчаянно ищу Сьюзен»[63], вчера на рассвете его крутили на одной старой перекопанной парковке.

Надя наблюдает за слушателями. Вот девушка наклоняется прикурить от тлеющей сигареты подруги, под блузкой у нее просвечивает лифчик, и кожа у девушки такая свежая и трепещущая… а она ждет Дорину, которая точно уже не придет, а потом вернется в квартиру, которую делит с матерью и братом, сколько пустых горизонтальных дней, в жизни взрослых не случается событий…

И тут Надя замечает его. Он тоже один, кажется, прикидывает, к кому лучше подойти. Может, он знает этих студентов. Несколько мгновений трется поблизости от какой-нибудь группы, старается влиться, вписаться, но от него не глядя отмахиваются, он боязливо идет дальше, но и там к нему поворачиваются спиной. Растерянное осознание своего крохотного одиночества, ни дать ни взять новичок в чужой пока школе, пес не решается признать, что на самом деле ни с кем здесь не знаком, бродит от одних к другим. Надя встает со скамейки и отходит поплакать, как отходят в сторонку, когда тошнит.

Да что ж я столько выдумываю, как будто она не предоставила мне вполне достаточно свободы!

– К тому же все эти ваши выдумки совершенно неинтересны, – раздраженно говорит она. – Я вам сказала всего-навсего, что меня растрогал бродячий пес, а вы меня изобразили вообще каким-то жалким существом…

– Ну что вы, это такая прекрасная история! – Я уговариваю ее согласиться на то, чтобы я оставила в книге миг повседневной жизни, о котором она рассказала за несколько недель до того, – рассказала, как потрясло ее собачье одиночество.

Без толку. Ладно, проехали.

– Я читала, что в восемьдесят седьмом люди потихоньку вешали на шеи бродячим собакам таблички с высказываниями против Чаушеску, а еще – что актера, сыгравшего Чаушеску в музыкальной комедии, на улице иногда оскорбляли и даже плевали в него. Видели вы тогда эти знаки? Понимали, что грядет какое-то событие… что-то произойдет или вполне может произойти?

Еще не договорив, я жалею о своих словах. Надя бежала из Румынии за две недели до падения Товарища, а значит, скорее всего, ни о чем не догадывалась. И неважно, что, как только о ее побеге сообщила западная пресса, один французский журналист безапелляционно заявил 29 ноября 1989-го: «Она была тесно связана с режимом и, несомненно, почувствовала, что ветер вот-вот переменится. Она предвидела пришествие демократии и решила уехать, чтобы ее не обрили наголо». Мало ли кто что напишет…

Не оборвать ли мне свой рассказ там, где Надя решила «сменить обстановку» и целую ночь ползла по грязи через замерзший лес на западе Румынии к венгерской границе? Бегство символа, бегство героини, которая поневоле способствовала прославлению того, кто у нее на родине распоряжался марксизмом на свой лад.

Не оборвать ли мне свой рассказ теперь, когда мы постоянно ссоримся из-за того, что наши версии событий не совпадают? Права ли Надя, не однажды в ходе наших разговоров упрекавшая меня в том, что я «слишком полагаюсь на документы» и плохо знаю Румынию, что не решаюсь пойти против расхожего западного восприятия кошмарной коммунистической эпохи?

– Если вы захотели написать обо мне, значит, восхищаетесь моей биографией. А я – порождение именно этой системы. Я никогда не стала бы чемпионкой в вашей стране, у моих родителей не было бы на это средств, а в Румынии для меня все было бесплатным – от формы до тренировок и лечения! Вы хоть знаете, что в восемьдесят восьмом году румынская олимпийская команда больше чем наполовину состояла из женщин? Во Франции, кстати, было тогда вдвое меньше. Видите ли, в девяностые годы стало хорошим тоном ненавидеть наше прошлое, считать, будто при коммунистическом режиме вообще ничего хорошего не было, будто у нас не было прошлого! А мы жили! И даже смеялись! И любили! Не было муки? Это правда. Все одевались одинаково? Правда! Правда! Но никто не насмехался над детьми, у которых не было «фирменных» свитеров, одежда для нас была всего лишь одеждой, никаким не символом! А сегодня ровесники моих родителей бегут из страны, чтобы у вас там попрошайничать, всем известно, как их принимают, и вы сами мне говорили, что означает у вас «девушка с Востока».

Я первой повесила трубку. И на время отложила работу.

– Если вы как-нибудь сюда заедете, мы поговорим, если нет – можно списаться по электронной почте, – любезно ответила мне по-английски бывшая ее подруга по команде, единственная оставшаяся в Онешти, в городе, где спортивной школе и лицею присвоено имя Пади.

Что она может рассказать, та, которую я нашла, но которая не стала Падей К.? Какова ее версия истории? Я сообщила Юлиане В. и другим людям, с которыми несколько месяцев переписывалась, о своем приезде в Бухарест на неопределенный срок. И уже в Румынии получила от Пади сообщение с единственным вопросом: «Почему Вам захотелось написать эту книгу?»

ИНТЕРМЕДИЯ

Октябрь 1989, Бухарест

Когда автобус остановился, чтобы впустить контролеров, она сидела и мечтала, прижавшись лбом к окну У нее не было билета, но она, уверенная в себе, повторила (наверное, молодой контролер не расслышал?): «Команечи Надя. Я – Надя!» А он, и головы не подняв, продолжал старательно записывать над суммой штрафа фамилию и имя молодой брюнетки, одиноко сидящей в глубине промозглого автобуса, пока подоспевший коллега не выхватил у него из рук и не порвал в клочья серую бумажку Эту историю разные биографы упоминают как случай, который подтолкнул Надю к решению бежать из страны.

Декабрь 1989, Вена, Посольство США

«Это было так странно… Невообразимо… Все знали, что она несколько дней назад сбежала из своей страны, ее объявили пропавшей без вести.

И вот наконец она нашлась. Было так. Я дежурила. Вдруг входит в посольство молодая женщина – в джинсах, коротко стриженная, я даже подумала сначала, что это юноша, узнала, только когда она оказалась вблизи. Никогда этого не забуду, честное слово, у меня и сейчас, когда рассказываю об этом, мурашки по коже, я так ею восхищалась, и моя дочка ее обожала, она после Монреаля все время у нас в саду играла в Надю.

“Я – Надя К., – сказала она. – Я прошу политического убежища”».

24 января 1990, Лос-Анджелес, отель «Беверли-Хиллз»

Крупным планом – ее ноги в черных блестящих колготках, каблуки дешевых лодочек сбиты. Надя играет на пианино первые несколько нот «К Элизе». Ее глаза подведены неровной чертой, ярко-розовая помада на верхней губе размазалась. Как хотелось бы оказаться там, чтобы убить Чаушеску своими руками, внезапно сообщает она, нахмурившись, и грубо изображает пистолет пальцами с перламутровым лаком на ногтях: «Бух! Бах-бах!»

Журналист знаком подзывает ее к себе, предлагает сесть рядом на широкой гостиничной кровати, вставляет в видеомагнитофон кассету. Она вздрагивает. И потом сидит очень прямо, завороженная собой в Монреале, бледной девочкой, которая щебечет, обращаясь к восторженным взрослым: «Я – Надя!»

Часть 2

ONEŞTI – BUKUREŞTI

Уже темнело, я весь день добиралась сюда из Бухареста автобусом, гостиница в Онешти, где я забронировала номер, была пуста, все номера очень просторные. Юлиана назначила мне свидание в холле и повела к себе, она жила совсем рядом с гостиницей. Я представляла ее себе желчной и разочарованной, а она оказалась энергичной, пылкой и деловой: все приготовила, будто у нас каждая минута на счету, разложила на кухонном столе книгу с отретушированными цветными снимками коммунистической эпохи и альбом с фотографиями и вырезками из газет: биография «золотой команды»…

– О чем именно вы пишете книгу, о румынской гимнастике вообще или о Наде? Знаете, мы ведь с ней знакомы с детского сада, – сообщила Юлиана, показывая фотографию двух шестилетних девочек. – И мне она позвонила первой, когда сбежала отсюда.

Альбом оказался собранием иллюстраций к истории, которую я уже год как пытаюсь выстроить – с тех пор как начала ее писать.

Вот молодые, не старше тридцати, Бела и Марта, склонившиеся над группой детей в передниках за школьными партами. Вот Бела с девочками в Париже, на фоне Эйфелевой башни.

– Та история с парижским турниром… как это было, Бела и в самом деле силой прорвался во Дворец спорта?

Юлиана пожимает плечами, потом протягивает мне кусок яблочного пирога на тарелке.

– Команду поделили тогда на две части, я была в Риме и ничего не могу вам рассказать.

Зима. Юлиана, сидя на санках, обнимает хохочущую Надю. Девочки на берегу моря, бледненькие худышки, у каждой в руках надувной мяч.

– Знаете, это вам надо записать… возьмите лучше эту ручку, ваша плохо пишет… Бела научил меня кататься на лыжах, Бела научил меня плавать, за границей, если было на что посмотреть, он нас туда вел, он хотел, чтобы мы развивались. Он проводил для нас экскурсии. Он был куда больше чем просто тренером, он был…

– Наставником?

– Отцом. Как жаль, что его перекупили американцы, теперь у нас нет возможности выращивать чемпионок, частные фонды не хотят вкладывать деньги. У нас не осталось тренеров, нет больше медицинского оборудования, которое позволяло бы, как раньше, выявлять и быстро лечить травмы. И потом… кто в наши дни пойдет на такие жертвы, чтобы в итоге не так уж и много получить? Наша чемпионка Европы 2004 года вынуждена была принять участие в телешоу, чтобы продать свои медали и на вырученные деньги купить себе крохотную квартирку, другие фотографировались для «Плейбоя»… Сегодняшние девчонки мечтают стать топ-моделями, а мы хотели быть непобедимыми. Все изменилось с падением Стены – в том числе и для гимнасток… Сейчас их заставляют выступать на соревнованиях накрашенными, даже в десять лет. Блестки, губная помада, и купальники у них с глубоким вырезом, более… сексуальные. Вы наши-то помните? Правда ведь, совсем другой стиль? Успеваете записывать? Возьмите еще кусок пирога. Вы пока ничего не спросили у меня о Наде, вас интересует что-то конкретное?

– Да, – ответила я, как только мне удалось вставить слово.

И стала задавать скучные, плохо сформулированные вопросы, заготовленные еще в дороге. Она отвечала коротко, и мне показалось, что ответы тоже были составлены заранее. Ничего для себя нового я не узнала и не открыла.

– Спасибо. А скажите… – прибавила я, этот наивный вопрос мучил меня уже несколько месяцев, – скажите, были у Нади одна или несколько очень близких подруг, с которыми ее объединяла бы не только гимнастика? Она никого не называла.

Юлиана улыбнулась, помолчала.

– Разве что когда ей было лет семь, не больше. А потом – ну как, по-вашему…

– Вы хотите сказать, что у нее не было времени? Или что ей слишком сильно завидовали?

Она прервала меня, помахав руками так, будто хотела разогнать мои слова:

– Мы не могли ей завидовать: то, что она делала, было слишком… далеко, далеко за пределами возможного. Мы были Надиным черновиком. Я так много о ней читала, и всякий раз главным в ее портрете оказывались результаты. Но ведь побеждать хочет любая спортсменка! А она… как бы вам объяснить… она любила побеждать… уверенно… Да, все мы – ее черновики, и я тут говорю не о медалях… Может быть, вы потому меня и расспрашиваете? – И, не дожидаясь моего ответа: – Меня, например, изумляло, что ее родители ни разу не пришли в конце триместра поговорить с Белой. Надя все сама с ним решала. Совсем его не боялась. А Бела ее обожал, и иногда казалось – это он подчиняется тому, что она придумывает, а не наоборот! Надя ничего не делала, чтобы нравиться. Когда она была девочкой, ее в этом упрекали, а она в ответ: мне не до того, мне надо сражаться с монстрами, – уж не знаю, что она имела в виду! Но… Я думаю, раз вы с ней самой разговаривали, все это вам уже известно.

В кухне стало совсем темно, разговор увядал. Мы молча переглянулись, и Юлиана улыбнулась.

– Вам надо увидеть нашу спортивную школу и статую, – посоветовала она, когда я встала. – Я хотела бы сама показать вам зал, но, к сожалению, сегодня суббота, а девочки по выходным не занимаются, мы-то работали семь дней из семи!

Мы распрощались, она пообещала прислать мне рецепт пирога.

На следующее утро я пошла той дорогой, которую мне показала Юлиана. Бегущая по камням речка, автобусная остановка… «После тренировки мы были настолько измучены, что даже Надя, которой до дома было идти метров триста, не могла вернуться пешком!» У входа в парк позеленевшая бронзовая статуя – девушка прогнулась, отвела руки назад, и они замерли между травой и небом, а внизу выгравированы имена тех самых семи девочек – памятник детям-солдатикам, ставшим теперь взрослыми.

Здание спортивной школы напоминало большую спящую черепаху, облупившийся голубой фасад прорезали стеклянные ромбы. Я бродила вокруг до тех пор, пока ко мне не подошел садовник и не попросил уйти.

Потом я провела неделю в Бухаресте. Встретилась с тремя спортивными журналистами – двое из них были комментаторами в Монреале. И еще с писателем. Каждый знакомил меня с другими людьми: «Слушайте, а я ведь знаю человека, который…» Я ходила на праздники и в бары, беседовала то с тем, то с этим, ездила на пикники, мы радовались чудесной погоде начала апреля, теплу, мои собеседники уважительно отзывались о моей книге – какая прекрасная тема; от большинства я слышала истории, которые уже знала. Мне не о чем было их спрашивать, потому что я не вела расследования. Мне хотелось написать Наде К., мне недоставало нашего общения, но письма, которые я начинала, слишком напоминали оправдания пристыженной и двуличной возлюбленной: я ничего такого не узнаю, Надя, чего вы не хотели бы, чтобы я знала, я вас не обманываю. Сколько бы она ни намекала, будто я хочу узнать то, о чем она умалчивала в своем рассказе, на самом деле ничего такого не было, я просто хотела услышать ее биографию, никем, в том числе и ею самой, не отредактированную.

Я бродила по Бухаресту, по его проспектам, где круглились трамвайные рельсы, на дома опускался вечер, теплую темноту едва рассеивали редкие фонари, в их оранжевом свете невозможно было разглядеть неровности тротуара. Я шла по бесконечным бульварам, кварталы построенных в семидесятые годы домов с блеклыми фасадами заканчивались у обширной площади, занятой гигантским и почти пустым магазином Н&М, сидящий на земле поп протягивал идущим мимо чашу, украшенную поддельными красными, синими и зелеными камнями, у его ног стояла табличка: «Помогите!» Картина выглядела настолько символической, что показалось, будто эту мизансцену выстроили специально для меня.

Я торопилась все, что вижу, записать, потом, уже на другой стороне бульвара, сворачивала – и сразу все оказывалось не так: тихие переулки и перекрестки уличали во лжи либеральность центра. Здесь было уютно. Дома стояли тесно, непохожие один на другой; за оградами, иногда укрепленными листами железа, угадывались прямоугольные дворики, пахло дымом, жгли прошлогодние листья, мальчик выбивал висящий на веревке для белья ковер, слышался крик петуха… Вывесок я не понимала, но все объясняли витрины: часовщик, швея, ремонт пылесосов или кукол, парикмахерская, галантерея. Днем бродячие собаки спали у дверей магазинов или между клумбами в цветниках, на закате собирались вдоль главных улиц, по которым мчались машины, смотрели направо и налево, потом осторожно перебегали дорогу.

Вы никогда не рассказывали мне о бухарестских деревьях – вот так, конкретно и невинно, могла бы я начать свое письмо к Наде, – а здесь деревья прорастают сквозь крыши брошенных домов и трава пробивается через трещины развороченных тротуаров, здесь деревья раскидываются широко, сплетая листву, затеняя улицы, они устроились основательно, прочно. Вязы, сирень, дубы, ивы, ясени, тополя и клены, липы и грабы забирают пространство, останавливают время.

Вы никогда не говорили мне, что здесь ничего не прячут, у нас, на Западе, кабели закапывают, фасады чистят – надо, чтобы вид был приличный; дороги гладкие, со свежим асфальтом, а здесь, когда проходит трамвай, путаница загадочных проводов подрагивает у самого неба.

Я шла наугад, я отправлялась на назначенные встречи пешком, я усердно все отмечала. Мост через Дымбовицу[64], два метра ограждения обрушились – и никакого знака! О горожанах здесь не беспокоятся: в Бухаресте не мигают табло, предупреждая о том, что завтра будет жарко и надо пить воду, в раскрошившемся асфальте провалы-кратеры, и прохожие огибают их, продолжая говорить по телефону.

Я наблюдала за молодой парой, которая оказалась передо мной у кассы супермаркета. Он – бородатый, в футболке от Пола Смита[65], она – уверенная в своем совершенстве крашеная брюнетка с волосами, забранными в высокий хвост, с безупречным цветом лица, непомерно длинными ресницами и нарисованными карандашом бровями; ее пальцы легко касались экрана смартфона. Они с бородачом были уже у двери, когда кассирша их окликнула: вы сдачу забыли! Беспечные деньги нуворишей в руке кассирши, ошеломленной, огорченной, не понимающей, кому теперь принадлежат эти деньги, раз их не взяли.

Мне назначали встречи в кафе, и чаще всего эти кафе оказывались в хороших домах викторианского стиля, с коваными козырьками над дверью. Сады, украшенные разноцветными лампочками, заполняла молодежь, одетая как везде в Европе. Одно из кафе было оформлено «под старину» (подразумевалось – как при коммунистическом режиме), там крутили только старые пионерские песни, и это было самое модное место в городе.

Из громкоговорителей церкви, зажатой между «Зарой» и «Бершкой», лился хорошо поставленный голос попа, утешая измученную ревом моторов улицу, внутри церкви золото икон, к которым все поочередно прикладывались, мягко мерцало в свете красных лампадок, старуха с тряпкой и бутылкой жидкости для мытья окон в руках протирала застекленное лицо Пресвятой Девы. Женщины в косынках раскладывали на столе приношения – сдобная булка, которую здесь называют козонак[66], крутые яйца и бутылки с маслом в пластиковых пакетах. Сумка с изображением Микки-Мауса была так набита подарками, что ручки порвались и теперь свешивались на лоб Христа.

Мужчины в летах, одетые как на торжественный вечер и до странности чопорные, стояли рядом с разложенным прямо на тротуаре товаром, у кого – томик Верлена на французском, у кого – сохранившиеся с семидесятых напольные весы или несколько батареек. Другие, превратив раскрытый багажник своей машины в прилавок, торговали фруктами, аккуратно уложенными в ящики, предлагали пучки душистого укропа, баклажаны, круглые красные перцы, туалетную бумагу, носки и гвозди.

Я направлялась к зданию, которое раньше было дворцом Чаушеску[67], мне казалось, что до него рукой подать, но чем дольше я шла, тем больше отдалялся дворец. Довольная своим наблюдением, я рассказывала об этом людям, с которыми встречалась, они пожимали плечами, такой опыт проделывали все… Здание непомерно огромное, почему бы его не разрушить, спрашивала я, но на меня смотрели сердито: все всё стараются забыть, вот потому у нас больше нет прошлого, говорили те, кто в детстве видел, как возводили этот дворец, хватит и того, что молодежь слышать не может, когда мы вспоминаем что-то хорошее!

Как-то вечером я заплутала, бродила по улицам без табличек, и мне было неспокойно, деревья тянулись ветками сквозь ограды, дети следили за мной, будто любопытные гномы. Стоило остановиться и развернуть план – ко мне подходили, предлагали помощь, на французском или на английском, часто завязывался долгий разговор с незнакомыми людьми. Я набралась опыта и уже заранее знала, что услышу: «несмотря на все остальное», раньше каждый имел работу и квартиру, безработных не было. В пустых прежде магазинах теперь есть все, но нет денег хоть что-то купить. Так какая система лучше? – задавали они вопрос, словно решали для себя горькое уравнение. Мне показывали на плакат с призывом собраться в память о революции 1989 года.

– Что же, они в восемьдесят девятом отдали жизнь за то, чтобы у нас было больше кока-колы и «Макдоналдсов»? Чтобы мы сделались рабами МВФ? Погибли ради того, чтобы мы бежали куда подальше от этой страны, неспособной предложить нам пристойную жизнь? Ради того, чтобы тысячи стариков спали на улице и замерзали насмерть? Ради того, чтобы православная церковь превратилась в процветающий бизнес, который не платит государству никаких налогов? В восемьдесят девятом они отдали жизнь за нашу свободу. Это был их рождественский подарок. Ну и где этот подарок? Что мы сделали со своей свободой? Зарыли в подвале? Или следим за ней рассеянным взглядом, как смотрят старую телепередачу?

Меня пригласили на чей-то день рождения, и там, во время праздника, я произнесла ваше имя. Они распрямились, словно вы вдруг выросли перед ними в своем белом купальнике, они по-прежнему уважительно относятся к тем незабываемым десяти баллам. Поздно вечером несколько пьяных в стельку тридцатилетних примерно девиц встали и затянули выученную в начальной школе пионерскую песню, явно стесняясь того, что им так нравилось петь песни во славу Товарища… Comunisti — вздыхал, глядя на них, молодой человек с мягкими вьющимися волосами и быстро крестил себе грудь.

Как можно восхищаться той, которая водилась с сыном Чаушеску, сердито говорил он, не глядя на меня, она же настоящая оппортунистка, а как сбежала, все бросив, и не без помощи секретных служб, если откровенно, нет, я не понимаю, зачем надо писать о ней книгу, а какая-то женщина трясла головой и затыкала уши, ну хватит, хватит, замолчите, будьте вы прокляты, все сколько есть, будьте вы прокляты, не смейте прикасаться к нашему чудесному детству, не смейте пачкать своими погаными языками нашу Надю, она подарила нам столько радости!

На рассвете я в очередной раз спросила: «А как здесь жили в те последние годы, в конце восьмидесятых, когда все вы были детьми?» – и они заговорили все одновременно, перебивая друг друга, похоже, каждому очень хотелось изложить свою версию.

Когда я пересказывала содержание собранных мной для книги материалов, в частности ряда чудовищных указов, одна девушка поморщилась: «Да, все верно. Но… мы были совершенно уверены в том, что это навсегда, что ничего и никогда не изменится, и потому изо всех сил старались продержаться, бдительно следили за собой, ни на минуту не забывали о том, что нам не говорят ни слова правды. В общем, всячески оберегали свою жизнь вне государства. Коммунизм? Да никто в него не верил, даже сотрудники Секуритате! Зато теперь… Они в новые басни верят! Они хотят соответствовать! Они готовы на все, чтобы войти в этот ваш Евросоюз, они преклоняют колени перед святым Либералом, они сидят на работе до одиннадцати вечера, и чего ради? Я шесть лет не была в отпуске! А мои родители при Чаушеску ездили на море и в горы, ходили в рестораны, на концерты, в цирк, в кино, в театр! Тогда все зарабатывали примерно одинаково, а цены почти не росли. Да, жили в вечном страхе, что правда, то правда, да, боялись, как бы кто не услышал, что в доме или на улице говорят запрещенные вещи, а сегодня можно говорить что угодно, поздравляю, только ведь никто нас не слышит… Раньше нам не разрешали покидать Румынию, а теперь ни у кого нет денег, чтобы поехать за границу… Да, с политической цензурой покончено, но не беспокойтесь, ее заменила экономическая! А этот псевдолиберальный режим, который нас как бы обхаживает, на деле отравляя? Мы, конечно, все глотаем, потому что на вкус врага не распознать, но в каком состоянии остаемся? Опустошенные! Коммунизм разрушил страну? А сейчас канадские компании выгоняют жителей из деревни и собираются с благословения румынского правительства взорвать наши горы, чтобы эксплуатировать месторождения сланцевого газа, чертовски выгодный контракт! Наши родители говорят, что Чаушеску разрушил город? А сегодня – в четыре часа утра, потому что боятся оппозиционеров, – подрядчики снесли старый рынок, исторический памятник Бухареста… и что построят взамен? Супермаркет или офисы. Вам что больше нравится? Подыхать с голоду на улице или умирать от одиночества в своей квартире? Скука в кредит? Добиться-преуспеть-достигнуть? Чего добиться-то, чего достичь и в чем преуспеть? Мне осточертело, что я вынуждена к вам стремиться, ах, западная мечта или, точнее, – ах, эти несчастные грязные восточные оборванцы, которых вы, с вашей чудесной идеальной демократией, не перестаете поучать, ладно-ладно, мы все поняли!»

«Вот что напишите, пожалуйста: раньше никто не хотел смотреть по телевизору идиотские патриотические передачи, и мы выходили из дома, мы жили вне его, не запирались каждый у себя, мы все вместе выезжали за город, да, можете написать, что у нас было мало продуктов, но пятнадцать сортов кофе – на что они нам? Мы занимались музыкой и танцем и танцевали бесплатно, не забыли записать?» – беспокойно спрашивали они, им хотелось сохранить и память об этом, а не только горькие свидетельства родителей, страшную версию людей, переживших эпоху Чаушеску взрослыми: продовольственные талоны, слежка, холод, страх… Я записывала, записывала, записывала – город, людей, страну, слова, как будто в них что-то было, некие указания, я записывала, а каждый торговец встречал меня просьбой spuneţi (скажите-ка), которую я переводила как «признайтесь», скажите то, что хотите сказать… Я постоянно об этом думала: сказала ли она то, что хотела сказать, услышала ли я ее? Я записывала эту страну, которая создала вас, Надя, и сделала своим знаменем, – страну, которую вы покинули 28 ноября 1989 года.

ВНЕСТИ ЯСНОСТЬ

Если только это случилось не в ночь с 26-го на 27-е.

– А знаете ли вы, что двадцать девятого и тридцатого ноября она просто-напросто неизвестно где пропадала, затерялась между Венгрией и Австрией? – спрашивает меня, радуясь возможности первым познакомить с красивой неофициальной версией истории, человек, некогда близкий к П., к тому, кого мы будем обозначать одной этой буквой, поскольку теперь он «больше не хочет обо всем этом говорить». К этому П., которого везде изображают инициатором побега, его «мозгом», человеком, убедившим Надю покинуть наконец страну, где у нее не оставалось никакого будущего.

Они познакомились за два года до того. Нет, за год. Но сама Надя в многочисленных интервью, которые давала по прибытии в Соединенные Штаты, утверждает, будто познакомилась с ним за несколько месяцев до побега.

Зачем делать персонажем книги этого типа, по происхождению румына, лет десять к тому времени прожившего во Флориде? Как правило, «проводники», которые помогли прославленным беглецам перейти границу, никого не интересуют. А этот… Приехав в Бухарест, он на каком-то празднике встретился с бывшей гимнасткой и дал понять, что может ей помочь. Неужели кто-то всегда должен управлять этим механическим телом, кто-то должен указывать Наде К., куда и каким образом перемещаться, какие действия предпринимать? Неужели и представить себе нельзя, чтобы Надя приняла решение? П. занял пустующее место, стал новым кукловодом бывшей маленькой девочки, внес ясность и так расстарался, что побег Нади К. в средствах массовой информации всего мира в конце концов стал историей, которая связывает – или не связывает – ее с П.

* * *

Юлиана, когда мы встречались с ней в Онешти, рассказала мне о звонке прежней подруги по команде, объявленной к тому времени пропавшей без вести.

– Она не сразу заговорила, сначала только дышала в трубку. Потом прошептала: «Алло… Это я».

– Чего она хотела?

– Ничего… Думаю, ей просто хотелось услышать мой голос, дружеский голос. Я плакала и никак не могла остановиться… В газетах только что написали, что она сбежала. Я страшно боялась, что Секуритате ее поймает, что ее убьют… где ты, Надя, где ты, твердила я, она пообещала «как-нибудь перезвонить» и повесила трубку.

В 1989 году один французский журналист закончил свою статью о побеге Нади такими словами: «Надя, должно быть, звонила бывшей подруге по команде, чтобы та поддержала ее выбор, мы знаем, что сама она меняла мнения как купальники».

СУПЕР СУПЕР-Е

«Только не объясняйте, как это делают все, что я должна была тогда сказать или сделать!» – злится Надя, когда мы говорим о ее побеге, и я, неловко ее перебив, спрашиваю, какую на самом деле роль сыграл во всем этом П.

– В то время я думала, что, если буду выполнять инструкции, если буду во всем полагаться на… руководителя, у меня больше шансов выжить. – Она сделала короткую паузу перед словом «руководителя», а когда я переспросила, имеет ли она в виду тренеров, руководивших командой, объяснила: – Нет, это более общее понятие, я имею в виду человека вообще.

Разговор пошел легче, когда мы переключились на ее видеозапись.

– Это были супер-Е! Крайне опасные. Элементы, выполнить которые никто тогда не мог, во всяком случае, никто не решался даже попробовать.

– Ни одна женщина?

– Ни одна. И ни один мужчина.

ЦВЕТ ГОЛОСА

29 НОЯБРЯ, ДЕНЬ, КОГДА НАДЯ СБЕЖАЛА

Сколько их, по всей стране, совершали ночами этот тайный ритуал? Вымыть и убрать посуду, уложить детей, заварить чай, расставить в кухне стулья для друзей, которые вскоре придут, для друзей, у которых нет радиоприемника, до их прихода найти, прижимаясь ухом к приемнику, нужную частоту – ту, на которой вещает подпольное радио «Свободная Европа». А потом впускать одного за другим, даже здороваясь шепотом. Они будут рассаживаться, молча, одними жестами просить передать сахар, ловить через потрескивание слова…

Иногда из соседней квартиры слышалось то же перемежаемое отрывистыми словами потрескивание, и тогда на следующий день перебрасывались с соседями невинными фразами, стараясь вложить в них побольше сердечности.

Мы ловили голос, мы держались за этот голос, хватались за эту соломинку как за последнее проявление жизни, мы погребены, мы погребены под трагической прямолинейностью государственных речей Товарища, под этими гимнами, этими «единодушными» одами во славу «величайшего в мире вождя».

Нам оставались только ночь и голос, чтобы нас образумить, как горько, что мы даже звук прибавить не смели, не смели выйти за пределы этого параноидального круга молчания. Все были вместе, но не могли объединиться, все мы – безмолвные ночные зрители, нам только и оставалось, что смотреть, как внешний, совершенно запредельный мир вот уже несколько месяцев рассыпается на части и протестует.

Мы следили за ходом Истории из своей кухни, возбужденные и горестные, как будто каждая новость, волнующая соседей, участие «Солидарности» в польском правительстве, первые свободные выборы в СССР и в Венгрии несколько недель назад – как будто все это укрепляло уверенность в том, что здесь никогда ничего не изменится, мы так и останемся зрителями из ледяного первого ряда, свинцового ряда. Мы с уважением будем встречать чужие завоевания, вот, скажем, этот чудесный шум, эти крики, эти слезы радости, когда, за три недели до Надиного побега, рухнет Берлинская стена[68].

Мы у себя на кухне, вытаращив глаза, молча переглядываемся, пытаясь представить себе стену буквально рухнувшей. Нас доводит до отчаяния этот голос, упускающий слишком много подробностей.

Что делали солдаты, побросали ли они оружие? Поставили ли стул или табуретку для господина Ростроповича? Дул ли ветер? Сыпал ли снег? Мы слушаем, опустив голову, уставившись на ледяную плитку кухонного пола, придавленные одиночеством и сокрушенные героизмом этих безымянных людей, мы слушаем, как голос читает письма румынских оппозиционеров, эти письма, всеми правдами и неправдами добравшиеся до редакции, спрятанные в кукле, в вазе, на дне коробки с шоколадными конфетами, эти необходимые нам слова, которые в последнее время множатся и перекликаются.

И чего в сравнении со всем этим, с этой осенью и зимой 1989-го, чего стоит история этого последнего прыжка?

Однако многие в Румынии помнят день 29 ноября 1989 года, потому что голос тогда впервые сбился, не назвал дату, не назвал час, не объявил название передачи – знаменитый голос радио «Свободная Европа» рванулся к ним и, ничего к этому не прибавив, объявил: «A fugit Nadia. Nadia is gone». Надя сбежала.

A fugit Nadia. Те, кто Надю обожал, ее оплакивали. Говорили, что в венгерском лесу нашли изрешеченное пулями тело. Рассказывали, что какой-то крестьянин вытащил из замерзшего озера труп женщины. А Сын Самого, который на рассвете отправился на пограничный пункт близ того места, где она тайно перебралась на ту сторону, оставил на стенах следы крови, и никто понятия не имеет, что стало с охранявшими границу солдатами…

Девочка ушла. Люди перебирают старые фотографии, вырезки из газет, в горле стоит комок, никто не забыл ту мелодию, тот чарльстон, под который она выступала, непобедимая малышка, никто не забыл, как бежали по коже мурашки и глаза наполнялись слезами… Наша девочка.

Она же «Корина» для Секуритате, немедленно начавшей искать ее повсюду, до самой Венгрии, и взявшей под особое наблюдение родных и близких, с которыми она могла связаться. У нее не было никаких оснований уезжать, по-видимому, на нее воздействовали прибывшие из-за границы агенты, на нее, на эту «популярную спортсменку, чьи результаты – следствие условий, созданных нашей страной для развития молодых талантов».

Те, кто считал, будто она продалась властям, были ошеломлены, она возвысилась в их глазах, ее зауважали. Только представьте себе, если уж она покинула страну, она – обладательница таких привилегий… Ну а мы – мы теперь здесь заперты навсегда, мы остались совсем одни. Последний покидающий страну, уходя, гасит свет – шутили в те времена, безрадостно гордясь смехом, который шутка вызывала.

БОЛЬШАЯ ОБЛАВА: ОТЧАЯННО ИЩУ НАДЮ (L’ÉQUIPE)

НО ГДЕ ЖЕ НАДЯ? (LE MONDE)

1 декабря 1989 года

Она не просто сбежала – она бесследно исчезла. Она окружила себя тайной, как в те два странных дня 1978 года, когда ее не могли найти, несмотря на то что в Бухаресте она была под постоянным наблюдением. И теперь тоже никому не удастся ее найти, пока сама не решит объявиться. Подделка времени, подделка чисел, компьютеры сходят с ума, курсоры мечутся. Во всех документах подчеркивается: в рассказе о побеге Нади К. что-то не сходится. Неувязки, неточности, несовпадения. Я показываю одну из версий побега Михаэле Г, которая сбежала из Румынии тем же способом еще в 1985-м. Она возвращает мне текст, подчеркнув отдельные слова и превратив некоторые фразы в вопросы.

Надя покидает Бухарест в ночь с воскресенья, 26 ноября, на понедельник, 27-е, во взятой напрокат машине, вместе с ней еще шесть человек. П. доставляет их к месту перехода границы и назначает встречу в Венгрии, но группа, сбившись с пути, переходит границу в шесть утра 28-го в другом месте. Известие о Надином побеге было получено в среду 29 ноября, в 8 часов 36 минут. По ее словам, она шла шесть часов через промерзший лес; но если она отправилась в путь в воскресенье вечером, то должна была оказаться в Венгрии в понедельник на рассвете. Откуда же пробел в тридцать шесть часов? Как они могли в воскресенье вечером в Бухаресте взять машину напрокат? Как П., бежавший за десять лет до того, смог вернуться на родину и не привлечь при этом ничьего внимания? Как Надя смогла остаться незамеченной, она, знаменитость, за которой постоянно следили? От Бухареста до Тимишоары около четырехсот километров, не может быть, чтобы машину по дороге не останавливали и не проверяли, тем более ночью, тем более – арендованную. Где она взяла деньги, чтобы расплатиться с П., который требовал по пять тысяч долларов с человека, – она, чей заработок не превышал ста пятидесяти долларов в месяц?

29 ноября в Бухаресте подняли тревогу, Секуритате начала поиски.

В полдень по венгерскому телевидению объявили, что Надя К. исчезла из гостиницы, куда полиция поместила беглецов на время, пока будет принято решение о предоставлении политического убежища. Ходят слухи, что ее похитила Секуритате. Однако служащие гостиницы сообщают журналистам, что она уехала накануне на австрийской машине. Неизвестный осведомитель категорически утверждает, что опознал Надю, – он видел, как она вышла из туалета ресторана в Австрии. Английский журналист, представляющийся ее «тайным воздыхателем», убежден, что она была похищена ЦРУ

Бела в это время находится в Монтрё[69] с командой американских гимнасток; разумеется, его подозревают в том, что он организовал этот побег; тренер протестует: то, что он оказался сейчас в Европе, – простое совпадение. А как же быть с тем, что он заявил прессе: «Надя знает, что лучше всего пойти в американское посольство в Берне», разве это не похоже на адресованный ей совет? И почему посол США в Берне молчал двадцать четыре часа и только после этого заверил прессу, что Нади К. здесь нет? Чтобы дать ей время покинуть страну?

Когда она приехала в Нью-Йорк, из одежды у нее было только то, что на ней, и она говорила, что в этой одежде прошла «много километров по снегу». По какому снегу? Сводка погоды за 27 ноября 1989 года сообщает: температура воздуха от минус трех до минус семи, ветер западный, никаких осадков, в том числе и снега.

Как и тогда, когда Надя была моей единственной собеседницей, факты налезают друг на друга и скоро образуют плотную кучу, в которой ничего не разглядеть. Мне рассказывают об офицере, якобы получившем приказ, запрещавший патрулировать границу именно в то время и в том месте, где группа ее перешла. Потом о бывшем солдате, Валериу К., который утверждал, будто 26 ноября 1989 года офицер пообещал ему, что «очень скоро» он увидит во плоти великую гимнастку.

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО В ИСТОРИИ

Ни малейшего сомнения, говорят мне, это дело рук венгерских секретных служб. Они все устроили, опираясь на сведения, полученные от Белы К. Команда агентов провела ее через леса до границы.

Венгры? Разумеется, нет, разумеется, американцы! Вам должно быть известно, что ее побег через несколько дней после запрограммированного и «триумфального» переизбрания Товарища на XIV съезде партии оказался удачной находкой для западных секретных служб, которые только и искали возможности сбросить Чаушеску. Впрочем, то, что американские СМИ рассказывали о побеге Нади во всех подробностях в те же дни, когда проходил саммит на Мальте[70], во время которого Горбачев и Буш заявили, что «холодная война ушла в прошлое», прекрасно показывает, каким образом событие использовалось в политических целях.

Я думаю о ней: должно быть, она развлекается, представляя себе, как я увязла в этой истории. Но как двигаться дальше без ее помощи, как рассказать о той ночи, когда беглянка шла по грязи через промерзший лес? Ее раздражает обилие собранных мной документов, она предпочла бы оставаться моим единственным источником и вот теперь доказывает, что без нее я вообще ничего не могу: где уж мне рассказать о том, как Надя К. покинула свое окружение…

Великолепная подготовка этого безукоризненного соскока, этого удара, этого плевка в лицо Товарищу. Надя оставила за собой последнее слово в этой истории.

Правильное выполнение вольных включает в себя пять пунктов. Во-первых, гимнастка должна обеспечить себе безопасный выход из акробатических диагоналей. Во-вторых, прежде чем выполнить опасный элемент, следует набрать высоту – не только ради хорошей оценки, но, опять-таки, ради безопасности. Третье условие – выносливость: если она выдохнется перед последней пробежкой, то окажется в невыгодном положении. Четвертое – отличная подготовка, позволяющая избежать травм. И наконец, последнее – умение, способность «продать» свой номер судьям и зрителям.

Надя К.

НАВОДКА НА БЕСКОНЕЧНОСТЬ

Пятница 1 декабря, 16 часов 40 минут, аэропорт Кеннеди

Экран телевизора поделен надвое. Справа – закольцованное рукопожатие Горбачева и Буша на Мальте. Слева – борт 29 компании Pan Am[71] замер на полосе прилета, серый воздух колышется, так и чувствуешь, какой там холод. Журналисты напирают на ограду. Где она, где? Да вот же – маленькая фигурка вдали. А вокруг люди в форме… Это она, она! Журналисты выкрикивают ее имя, она в ответ машет рукой. Господи, а какая жара была тогда, летом 1976-го, в ту ночь, когда они в отведенной прессе гостинице нетерпеливо ждали рассвета 18 июля и бумажных доказательств того, что видели своими глазами, проявленных наконец-то и напечатанных фотографий той, которая никогда не улыбалась. Что оно вытворяло, ее маленькое, компактное, старательное тело! Они сидели допоздна, они снова и снова прокручивали запись выступления на бревне, а наутро, после нескольких часов сна, проснулись словно очищенными от прежних спортивных увлечений, обновленными видом ее купальника, под которым, когда она наклонялась, чтобы натереть ладошки магнезией, трогательно выступал копчик.

Теперь они уже поймали ее в видоискатели, но она все еще слишком далеко, ее загораживают полицейские из службы безопасности аэропорта и пограничники. Фотографы дышат с осторожностью, только бы не дрогнула рука, только бы картинка не получилась размытой. Это исторический момент, наводка на бесконечность.

А теперь Надя близко. Вот она. В руке у нее заиндевевшая красная роза. Она улыбается. Немного голубых теней размазалось по темным кругам под глазами. Она, похоже, стала не очень-то фотогеничной, щеки в красных прожилках, а когда смеется, лицо кажется шире. Она поправляет волосы, светлые пряди похожи на пепельные крылышки. Она исчезает, растворяется в толпе людей, вооруженных вспышками и камерами, образуется пробка, со всех сторон указывают: да вон там она, там, левее, повернись! Она опять смеется. Раньше они никогда не слышали ее смеха. На губах у нее светлая перламутровая помада. Один из репортеров сует человеку, который держит ее за локоть (наверное, это полицейский в штатском), какую-то бумажку, тот на ходу бумажку разворачивает и что-то шепчет Наде. Она качает головой и наклоняется к микрофону, зажатому в чьем-то кулаке. Тотчас раздаются возмущенные свистки, крики: пусть она ничего ему не говорит, английский таблоид Sunday Mail только что купил эксклюзивные права на ее будущий рассказ.

Просторный зал терминала, где наспех организуют короткую пресс-конференцию, не может вместить всех. Надя снова и снова повторяет, что не скажет ни слова о своей эпопее. А кто этот стоящий рядом с ней человек? Она манерничает, колеблется: это друг! Потом спохватывается: нет, это… это мой импресарио! Они с «импресарио» одеты в одинаковые толстые линялые джинсовые куртки, в одинаковые штаны, они одинаково открывают в улыбке тусклые зубы, у нее на шее позолоченная цепь с крупными звеньями, которую она все время теребит. Маленькая хулиганка с рок-н-ролльной ухмылкой, грудей под курткой не видно, короткие волосы гладко зачесаны назад… перламутр, флюоресценция, гель, а все равно похожа на мальчика.

Увидится ли она с Белой? Вероятно, отвечает Надя и тут же очень весело прибавляет по-английски: «Я так счастлива, оттого что я здесь, в Америке. Давно хотела сюда приехать, но не было никого, кто в этом помог бы. Мне хотелось спокойной жизни, но вижу, не очень-то получится» – заканчивает она свою короткую речь, превратившись на этот раз в насмешливую обольстительницу. С пресс-конференции она уезжает на полицейской машине, облагороженная новым статусом политической беженки, который предоставлен ей из-за «обоснованных страхов преследования». Бела К., в тот вечер – гость выпуска новостей, говорит: «Я испугался, когда узнал, что видели, как она села в Венгрии в иностранную машину, но я в нее верил, и ей было известно, что надо пойти в американское посольство. Зато теперь я беспокоюсь, очень беспокоюсь! Кто такой этот П.? Честный ли он человек, помогает ли ей обрести свободу или действительно пытается стать ее… ее импресарио?»

А она? Подсчитает ли она, сидя в гостиничном номере, эти упивающиеся своей властью многоточия в завтрашних газетах, эти погребальные оды ее лицу, неумелая «боевая раскраска» которого была особенно хорошо видна на крупных планах. «Метаморфоза… Мы так этой девочкой грезили… Надя… изменилась».

ОТКРЫЛИ ОГОНЬ

5 декабря

– К сожалению, в аэропорту Майами слишком много репортеров! – заявила она, заставив их прождать больше двух часов, а потом: – Моя первая настоящая пресс-конференция проходит в Голливуд-Сити-холле, это знак! Знаете – чего? Того, что про мою жизнь будут снимать фильм! И я в нем буду играть!

Какой-то журналист из задних рядов:

– Это флоридский Голливуд[72], дорогуша, а не калифорнийский, и, если говорить о знаках, это меняет все.

Его слова встречают смехом, аплодисментами и свистом, поднимается шум. Она оборачивается к П., одетому в ту же грязную куртку, что и несколько дней назад, когда они приехали в Нью-Йорк. Их вещи пропахли спешно покинутыми номерами мотелей, беспокойными ночами, тягостными пробуждениями.

– Ну что поделаешь… Так о чем вы хотели спросить?

Она засовывает кулаки в карманы, как перед зеркалом в гостиничном номере, Мадонна на телеэкране презрительно смотрит на ведущих передачи, поджавших губы с явным неодобрением, – SO WHAT[73], мастурбация – не преступление, если хочешь остаться девственницей, и самое то – если хочешь стать проституткой, это твое право – быть ею, ее ярко-розовые губы в высшей степени SO WHAT. Поймать волну! Не упустить шанс! И стать собой! Свободной, динамичной, готовой принять любой вызов нового мира, прагматичной и не зажатой, стряхнуть с себя коммунизм и…

– …Простите, о чем вы спрашивали?

– Надя, вы знаете, что П. женат и у него четверо детей?

Она наклоняет голову, трепещущая, прелестная. Несколько секунд помолчав, облизывает губы, никто не позаботился о том, чтобы поставить на стол минералку и стакан.

– И что тут такого? So what? Ну и что?

Надо сказать им пару слов. Ее молчание в Монреале ошеломило североамериканскую прессу – молчание, которое она противопоставила сотням протянутых к ней микрофонов. Она всем существом своим закрывалась от всего, что ее не устраивало. Позже – да, она будет читать по бумажке, она не откажется произносить речи, состряпанные официальными писателями, Надя никогда не выступала публично без заготовленного для нее текста. И только теперь, решив положить конец заранее подготовленным румынским режимом рассказам, Надя произнесла первые слова, выбранные ею самой, английское выражение, прозвучавшее как взрыв, – so what?

So what – усеченное, в шуме ее не расслышали, она сказала: «So what? He’s not my boyfriend, just my friend»[74]. So what? Английский у нее был на зачаточном уровне, она не поняла вопроса – и все же ответила на него.

Так ли необходимо приводить здесь объяснения, которые будут следовать в ее интервью одно за другим на протяжении двух десятилетий: я знала, что он женат и что у него есть дети, но считала, что меня это не касается, именно это я и пыталась сказать – so what? он всего-навсего помог мне бежать. Или правильнее будет воспроизвести мои заметки, сделанные несколько месяцев назад, в день, когда Надя рассказывала об обстоятельствах своего побега? Я записывала тогда за ней слишком сжато, думая, что мы к этому еще вернемся, раздражаясь, оттого что она нарушала хронологию своей жизни, и теперь предпочитаю оставить все в тексте так, как услышала.

Заметки о Надином побеге

«Вышли в полночь. Шесть часов ходьбы. Карманный фонарик в лесу нельзя. ГЛАВНОЕ не бежать (они стреляют по бегущим + собаки) идем положив руки на плечи идущего впереди чтобы не потеряться. Не думать про пулю в спину. Сосредоточься, нужно остаться живой. Озеро замерзло по колено в ледяной воде холод анестезирует она думает меня убьют птч я иду за типом который совершенно не умеет ориентироваться (!). Пересекает границу сама того не заметив ее останавливают два венгерских пограничника она выучила иск слов но они ее узнают их забирают допрашивают поодиночке ей предлагают политическое убежище она говорит: или мы все или ничего (гимнастика: привычка быть в команде?) Венгерская полиция соглашается. Но Венгрия = Секуритате слишком близко, бежать в Австрию на следующий день ее фотография на первых полосах газет: в Румынии официально объявлена «пропавшей без вести». Делятся на 2 группы 2 машины до границы НО: австрийская полиция останавливает машины наугад. Перейти в другом месте и ночью. Сосредоточься на том, чтобы остаться живой. Шесть или семь часов ходьбы, заграждение из колючей проволоки перешагнуть кровь спрятаться лежать ничком в траве ждать П. разбил фару у машины чтобы ее узнали, потом мотель, спят все в одной комнате на полу счастье!! Американское посольство. “Я – Надя К”. На меня смотрели как на привидение скорее уехать в Америку/самолет через два часа. Я была в списке “специалистов”. Прибытие в Нью-Йорк после десяти часов полета, пресс-конференция. Я только что бросила семью барахталась в ледяной воде темнота заграждения из колючей проволоки, поранилась, не спала пуля в спину в любую минуту. Я молилась чтобы меня не отправили обратно в Венгрию или Австрию в сопровождении плохо знакомого мне человека, зал набит журналистами все разгоряченные выкрикивают мое имя вспышки совсем рядом. Я была в растерянности. Я думала, получу отличную работу, никто меня не забыл, мной будут восхищаться».

НОЛЬ НОЛЬ ЗАПЯТАЯ НОЛЬ НОЛЬ

Как бы проходил наш разговор, если бы я послала Наде К следующую главу? Обвинили бы мы Америку 1989 года в пуританстве? Но что тогда делать с этим портретом, появившимся тогда же во французской газете, с портретом «бабы с одутловатым лицом, впавшей в немилость, как только стала взрослой женщиной»?

Маленькие девочки, так ее любившие, – смотрят ли они популярные телепередачи? Передачи, где, прыская со смеху, говорят: «Чаушеску снес все до основания, все везде голо и гладко, он не тронул только волосы на женских ногах! Надя уехала, потому что ей не давали стать тренером, лично я не вижу к этому никаких препятствий!» (кукла-Миттеран в Bébête Show[75], декабрь 1989 года). Присутствуют ли маленькие девочки при публичной казни Нади К, вот это крутой разворот, теперь у нас легионы маленьких свидетельниц приговора, вынесенного той, что никогда не улыбалась, никогда не благодарила тех, чья ярость теперь выплескивается цифрами и сантиметрами, чья ярость обращена против объекта их вожделения, теперь бывшей фее уже не втиснуться в незапятнанный купальник лета 1976-го. От феи, у которой не было никаких желаний, кроме одного – повесить на свою хрупкую шейку побольше золотых медалей, теперь несет потом, ее поведение шокирует, говорят они. Конечно, «только ее внешность шокирует еще сильнее!» – веско заключает знаменитый издатель американской газеты. Потому что речь идет именно о том, как она выглядит: тряпки едва прикрывают тело, и они слишком дешевые, лак на ногтях плохо наложен, помада слишком яркая, тело неухоженное, – словом, распустеха.

«Грех ее в том, – резюмирует “Нью-Йорк таймс”, – что она стала такой же, как другие».

Вот и судить ее будут теперь так же, как других.

ЛОСКУТНОЕ ОДЕЯЛО

(Los Angeles Times, New York Times, Newsweek, Sentinel, Orlando Times, Le Monde, Libération, L'Équipe, L'Humanité, Le Nouvel Observateur[76])

Она была невинной и резвой шалуньей, от ее пленительного жеста в конце программы у нас мурашки бежали по коже, волосы у нее блестели, как у куклы, в ней не было ничего от чувственных изнеженных девочек-подростков, каких в избытке поставляет Голливуд. Она была железным, морально несгибаемым ангелочком. Маленькая коммунистка, встав на цыпочки, учила весь мир держать равновесие, озаряла нашу жизнь до тех пор, пока мы не заметили, что она нас просто топчет!

Америке, которая была отравлена Надей, пора излечиться. Конечно, глядя на нее, нельзя не испытывать ностальгии: маленькая Надя – уже не маленькая и, как бы это сказать повежливее, перестала быть феноменом, которому ставят 10 из 10. Она – политическая беженка. Говорят, у них там нет ни кофе, ни бифштексов, о’кей, но у наших бедняков ничего этого тоже нет! Мы не можем впускать сюда всех нищих и несчастных (а в данном случае о нищете и речи нет: эта, так сказать, беженка жила в Румынии как рок-звезда, если верить Newsweek, у нее была вилла из восьми комнат и горничные). Она проявила оппортунизм, вступив в Румынскую коммунистическую партию, и нам кажется, она не способна на продуманную политическую позицию. Отправьте эту избалованную и испорченную принцессу обратно на родину, нам и без нее хватает алчных и безнравственных куколок. Девственная олимпийская весталка превратилась в потаскушку, которую изваляла вся желтая пресса, у нее на все случаи жизни единственное объяснение – желание свободы – и полное отсутствие совести, впечатление такое, что видишь Золушку в порнофильме; шлюха – неряха – коровища – ей только на батуте трахаться – красная разлучница – наштукатуренная толстуха – Барби, попавшая в лапы бездарной косметички… Гибкая и быстрая девочка стала зрелой теткой с толстыми ногами, дряблой и накрашенной без меры. За три недели до Рождества ее впору объявить шлюхой года! Спасибо за подарочек! Подсунули вместо десятибалльного совершенства совершеннейшую бочку, вместо эльфа – тупую дебелую бабищу с обесцвеченными волосами, не умеющую себя подать, создать себе имидж в нашей либеральной экономике. Она потасканная, грубая, невоспитанная, от нее не услышишь ни спасибо, ни пожалуйста. Растения в ее номере завяли, а телевизор никогда не выключается, ее кулинарных талантов хватает только на чашку растворимого кофе. Похоже, мозгов у нее нет вообще. Она потребовала, чтобы ей заплатили за интервью, говорят, Life дал ей двадцать тысяч долларов… а может, две тысячи. Кто-то рассказывал, что встречался в Румынии с ее братом-скинхедом, тот поил его омерзительной смесью белого вина с поддельной пепси и показывал видео с Надиного дня рождения, где она танцует с раскормленными мужиками в мундирах и с трупным цветом лица. А здесь она все время напивается и очень много курит. С тех пор как приехала, только и делает, что жрет, пьет и опустошает прилавки. Мы с ума сходили по этой грациозной и гибкой беспризорнице, а теперь перед нами кто? Не такая уж молодая – двадцать восемь лет – тетка с могучим бюстом, и все в ней напоминает о несчастной женской доле – женщины как биологического вида, о том, что наступает момент, когда надо выбирать себе удобную обувь и покупать одежду размера L…

В виде заключения: Надя, американские судьи непреклонны, у тебя очень низкие оценки!

За твой великий побег, с преодолением полосы льда и грязи, высокий уровень трудности, – 8,5. Ты хорошо поползала!

За твою позу «статуя Свободы» – скажем, 6,5.

За твой танец «Я люблю “Макдоналдс” и большие машины, и я хотела бы, Господи, ну пожалуйста, крупный контракт, чтобы все это себе позволить» – 9,5.

За то, что прилетела в Соединенные Штаты, оседлав чужого мужа… ты заступила за белую линию, дорогуша, – ноль.

Что касается костюма, в котором ты выступала… Все знают, что ты с окраины мира, но все же – эта грязная куртка, эта майка с белесыми от дезодоранта подмышками у тебя, у феи, которая никогда не потела…

А вот где ты остаешься безупречной – это, как всегда, в вольных упражнениях… Валяй, дорогуша, раздвинь ляжки еще немного и думай об Америке и о том, сколько сможешь вытянуть у спонсоров (даже если в последние дни они, кажется, убрали подальше свои чековые книжки). Так что – 10.

СОГЛАСНО ДЕЙСТВУЮЩИМ ПРАВИЛАМ

На какое-то время нам почудилось, будто мы потеряли ее, лихую девчонку, которую так любили, ее, всегда умевшую вывернуться, пусть даже в последнюю минуту, ее, бросавшуюся в пустоту, не забыв перед тем помахать нам. В телепередаче, показанной несколько месяцев спустя после ее приезда в Америку, она, спотыкаясь на каждом слове, заклинала: «Я бы хотела иметь возможность все переписать. То, что говорила, что делала, как одевалась… Чтобы никто и не вспомнил про чулки в сетку, макияж с этими синими тенями на веках… Мои мини-юбки… мне-то казалось, это красиво. Я бы так хотела, чтобы кто-нибудь научил меня, как надо одеваться в Соединенных Штатах».

Пусть ее научат. Пусть всё перепишут. Пусть ее признают невиновной. Маленькую коммунистку, изрешеченную баллами, цифрами и словами…

КОДЕКС ОЦЕНОК В ГИМНАСТИКЕ.

СОГЛАСНО ДЕЙСТВУЮЩИМ ПРАВИЛАМ, ВО ВРЕМЯ ВЫПОЛНЕНИЯ КОМПОЗИЦИЙ НА БРЕВНЕ ИЛИ РАЗНОВЫСОКИХ БРУСЬЯХ СУДЬИ МОГУТ УЧИТЫВАТЬ ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ ВОЗМОЖНЫХ ОШИБОК. СУЩЕСТВУЕТ ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ СПОСОБОВ ВЫЧЕСТЬ СОТЫЕ ДОЛИ ИЗ ДЕСЯТИ БАЛЛОВ, ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ ОШИБОК, КОТОРЫХ СПОРТСМЕНУ СЛЕДУЕТ ИЗБЕГАТЬ В ТЕЧЕНИЕ НЕПОЛНЫХ ПОЛУТОРА МИНУТ: ПОТЕРЯ РАВНОВЕСИЯ, СЛИШКОМ ДОЛГАЯ ПАУЗА, НЕУВЕРЕННОСТЬ, НЕДОСТАТОЧНО ВЫТЯНУТЫЙ НОСОК, НЕПРЕДУСМОТРЕННЫЙ ЖЕСТ, СЛИШКОМ СИЛЬНО СОГНУТЫЕ КОЛЕНИ. КРОМЕ ТОГО, НЕЛЬЗЯ НЕ ПОПРИВЕТСТВОВАТЬ СУДЕЙ В НАЧАЛЕ И В КОНЦЕ УПРАЖНЕНИЯ.

БУДЕТ ЛИ ПРОДАВАТЬСЯ

Когда она приехала, мэр флоридского Голливуда хотел подарить ей символические ключи от города, но передумал: «Лопухнулась ты, Надя, с этим so what…»

По мнению Пат Р., отвечающей за телефильмы на Эн-би-си, совпали два неблагоприятных для Нади фактора: совсем молодым телезрителям она неинтересна, поскольку они о ней и не слышали, а рекламодателей отпугнет история с любовным треугольником. Джей О., вице-президент International Management Group, которая кроме всего прочего находит гимнасткам спонсоров, заявил: «Никто больше не хочет с ней связываться. Можно простить то, что в конце концов она оказалась всего-навсего женщиной, мечтающей попользоваться american way of life, но, увы, american way of life суров с разлучницами, которые, украв чужого мужа, нимало не раскаиваются…» Ли С., спортивный агент, полагает, что Надю (учитывая ее романтический побег) еще можно продать, что она продолжает привлекать покупателей, зато Барбара В. из NY Grey Advertising[77] настроена скептически: «С Kellogg’s[78] и Reebok ничего не выгорит». Как и Венджи X. из J. Walter Thompson Agency[79], которая объясняет: «Мне очень жаль, но мы предпочитаем, чтобы наши клиенты были как можно чище». Деннис Б., вице-президент Dave Bell Associates Inc., калифорнийской продюсерской компании, которая хотела снять биографический сериал о Наде, продолжает в нее верить: Надя могла бы получать у них от пятидесяти до ста тысяч долларов за серию. Дон М., чья нью-йоркская компания также подумывает о фильме, считает, что для начала ей неплохо бы сняться в рекламе какого-нибудь сексуально привлекательного товара для всей семьи – может быть, автомобиля. «С Востока на Запад, Форд!»… или, к примеру, дезодоранта: «No Sweet, чтобы быть безупречной в любых ситуациях!» После интервью, в котором Надя рассказывала о попытке самоубийства при помощи жавелевой воды, когда румынские власти разлучили ее с Белой, знаменитая фирма, производящая моющие средства, объявила, что, скорее всего, предложит ей рекламный контракт, но до того она должна публично положить конец слухам об адюльтере. Можно было бы устроить нечто вроде телевизионной исповеди, пригласить из ее страны какого-нибудь религиозного деятеля рангом повыше… Они там, кстати, кто, мусульмане или православные? Кроме того, ей лучше бы избегать сомнительных шуток вроде той – в ответе журналисту из Rolling Stone[80], который спросил, не алкоголичка ли она. «Кто? Я – алкоголичка? Ну… В Румынии теперь слишком мало алкоголя, для того чтобы спиться!»

Несмотря на подпорченный Надин имидж, служба иммиграции и натурализации заверила, что ее статусу политической беженки пока ничто не угрожает.

ТЫ БЫЛ НЕ ПЕРВЫМ

Белу, наставника фей, заведующего лабораторией американских девочек, приглашают на ток-шоу, задают ему вопросы.

– Бела, вы утратили над ней контроль, да?

Бела:

– О, она всегда была честолюбива, ей хотелось пробраться в самые высокие круги страны, в ней всегда была эта… жажда, это стремление.

А что он думает про Надин ответ, дошедший через журналы? «Бела врет. Я бы хотела кое-что прибавить: он был всего лишь вторым моим тренером, а вовсе не первым, как везде рассказывает».

– Что я об этом думаю? Ничего. Зато меня очень беспокоит, что сегодня она своим имиджем порочит гимнастику. Как бы мне хотелось, чтобы она оставалась такой, как раньше… Хрупкой, невинной и чистой. Как мне больно, оттого что теперь ее образ вывалян в дерьме. Господи, у меня от этого просто сердце разрывается!

МЕЖДУНАРОДНАЯ МЫЛЬНАЯ ОПЕРА

Бобби С., когда-то эстрадный комик, впоследствии ставший адвокатом таких звезд, как Майкл Дуглас, Берт Рейнолдс и Дастин Хофман, сразу догадался, как выгодно использовать Марию, обиженную супругу П. Собственно, именно он первым к ней и обратился. А теперь ее хотят все! Ларри Кинг[81], журнал People…

«Я вывел эту женщину на рынок оплаченных интервью, чтобы обеспечить ей заработок. Поймите же: я стараюсь использовать Марию, потому что она может сорвать джек-пот, до Рождества всего ничего, а у нее в запасе отличная история, которой она может поделиться!»

* * *

СТОРОНА А

Камера скользит по маленькой гостиной дома в пригороде флоридского Голливуда. На полу не валяется ни одной игрушки, в сиреневой стеклянной вазе красуются желтые пластиковые цветы, пустая пепельница стоит на вышитой красным и черным салфетке. Интервьюер, мужчина лет тридцати, говорит медленно и отчетливо. Он обращается к Марии П., молодой блондинке с утомленным лицом, сидящей на краешке кресла с блеклой обивкой. У нее на коленях и вокруг нее четверо детей от двух до пяти лет. Время от времени Мария одной рукой приглаживает волосы, другой проверяет пуговицы на блузке. Отвечает не задумываясь, монотонно. Нет, у нее не было никаких новостей от мужа со второго ноября, с того дня, как он уехал в Румынию навестить больную мать.

– Хорошо, Мария. И вот вы снова его увидели, вот вы все узнали… В прямом эфире! Ваш муж был героем ток-шоу! Невероятно! И с ним была… с ним была Надя, знаменитая гимнастка, ваша соотечественница!

– Мой муж помог Наде бежать, поначалу я так этим гордилась, до того как, до того…

Интервьюер наклоняется к Марии, берет ее за руку – видимо, сочувствует.

– Я сразу приготовила гостевую комнату для… нее. Если хотите, могу вам показать… По телевизору он сказал, что он еще и ее… ее импресарио…

Крупным планом – неровные ногти Марии, ее сухие руки, которыми она придерживает уткнувшегося ей в шею ребенка. Внезапно она заливается слезами.

Интервьюер, восклицая: «Ох боже мой, боже мой!» – поворачивается к камере:

– Госпожа И. плачет (слышатся всхлипывания), потому что во время пресс-конференции на Наде были… Соберитесь с силами, Мария, скажите нам об этом, все женщины Америки вас поддерживают!

Мария П. со стоном и сильным румынским акцентом произносит:

– На ней были цепочка и кольцо моего мужа!

Камера наезжает на нее, она ритмично подвывает: Come home come home come home![82] Заключительные титры передачи идут на фоне немого кадра счастливой Нади К.: голова запрокинута, руки приветственно подняты. Выключайте.

СТОРОНА Б

Начало декабря 1989 года, с Марией П. встречается репортер из Los Angeles Times. Его полная сомнений заметка появляется на последней полосе, в рубрике People, в ней всего несколько строк: «Мария П. пылесосит припаркованный перед домом старый “бьюик’’ курит и напевает Personal Jesus[83], ей явно легче стало жить, когда она нашла благодаря этому скандалу отличный источник дохода. По словам соседей, муж запрещал ей курить, никуда не выпускал и постоянно держал беременной».

ЧЕМОДАН

В день, когда мы с Надей вернулись в разговоре к уже законченным главам, я удивилась, что в этой истории нет никакой влюбленности, нет мужчин, которые были бы «полной противоположностью этому П., который воображал себя менеджером»… Ее внезапное озлобление, ее вспышка гнева застали меня врасплох.

– Я не собираюсь снова оправдываться! У П. явно была цель мной руководить, он сам сказал об этом в самолете, когда мы летели в Нью-Йорк. Да, я согласилась. Потому что моя свобода того стоила, понимаете?

Почему в этот день она не предложила мне ту свою версию истории, тот достойный телефильма поворот, что открылся участникам очередной пресс-конференции осенью 1990-го, через год после ее приезда? Там Надя рассказала, что в действительности на американской территории она была пленницей П, что он украл у нее сто пятьдесят тысяч долларов, заработанных ею на интервью, и что к тому моменту, когда он помог ей бежать, она была с ним знакома всего какую-то неделю. «Я говорила, что хорошо его знаю, потому что П. уверял, будто так проще получить визу, а еще он посоветовал мне сказать, что я не собираюсь ни возвращаться в гимнастику, ни встречаться с Белой… Он никогда не оставлял меня одну. Впрочем, мне и не к кому было пойти. Сам он каждый вечер разговаривал с женой по телефону. Скандал принес им много денег… Он угрожал засунуть меня в чемодан и отправить обратно в Румынию, чтобы там сдать Секуритате».

СЛЕЖКА

Декабрь 1989

Пятого декабря их видели в черной машине с откидным верхом.

– Машину они купили в субботу и заплатили за нее наличными двадцать тысяч триста долларов, – рассказывает Кен П., который торгует «шевроле».

Шестого они покинули «Дипломат отель» в Голливуд-Бич, где поселились как мистер и миссис Салдерс. Улизнули, должно быть, через заднюю дверь, потому что им удалось скрыться от репортеров, которые уже два дня за ними охотились.

Двенадцатого декабря сотрудница конторы по найму жилья Beachcomber Lodge and Villas, узнав в посетительнице бывшую гимнастку, сразу же известила прессу, только все равно оказалось поздно: к тому времени, когда примчались папарацци, комната, которую сняли «мистер и миссис Фоннорс», была пуста.

Тринадцатого декабря П. из своего номера в отеле флоридского города Помпано-Бич ведет телефонные переговоры: «Я – ее импресарио, и я помогу ей сниматься в фильмах и рекламе». Они живут на деньги, которые он выторговывает за интервью, все чеки выписаны на его имя.

Кэти К., официантка из дайнера[84], сказала в выпуске теленовостей, что Надя «ведет себя как ребенок в кондитерской. Она ест пять раз в день, заказывает стейк в семь утра и коктейль из креветок в одиннадцать; в общем, развлекается, как никогда не могла развлекаться у себя дома… Тип, который ее сопровождает? Она от него полностью зависит, он за все платит, он со всеми разговаривает. Мы с ней немного поболтали, пока он был в туалете».

Перес Д., бармен из отеля Great Western: «Она заказала клубничный дайкири, глядя по телевизору “Ботмена? Потом в выпуске новостей появилось ее лицо, и она прошептала: “Я не этого ждала, я разочарована, я так разочарована”».

Буфетчицы, официанты, владельцы станций технического обслуживания, зеваки, дежурные в гостиницах, кассирши, прохожие – сколько бесплатных свидетелей, они везде и всюду наготове, они в восторге от того, что участвуют в этой невероятной телевизионной слежке. Любой, заметив ее за столиком в ресторане, тут же принимается записывать, что и в каком порядке она ест. Другие царапают на клочке бумаги номер ее машины. Третьи, четвертые, пятые и так далее уверены, что видели, как она, пьяная, ковыляла через игровой зал, или заметили ее в автобусе, в супермаркете, в сквере, кому-то она показалась толстой и одинокой…

Все происходило под камерами, но после того, как за мной годами следили агенты Секуритате, засечь которых никак не удавалось, приятно было увидеть наконец тех, кто за мной следит.

Надя К.

УСКОРЕННАЯ ПЕРЕМОТКА

ОТЧИТАТЬСЯ

1999

Короткие, зачесанные назад волосы, скромные сережки, черный в тонкую белую полоску костюм деловой женщины, темные тени на веках… Бывшая гимнастка – гостья передачи Stade 2[85]. Разговор идет по-французски.

Журналист:

– Власть вас все же баловала, разве нет?

Она с досадой:

– Если я пользовалась такими уж привилегиями, зачем тогда мне было… уезжать, бросать свои медали, свою семью? Я…

Ее перебивает какой-то румын из публики, он внезапно начинает говорить, без микрофона его никто не слышит, он тычет в нее дрожащим пальцем и, похоже, требует отчета, можно уловить имя Чаушеску. Она что-то мямлит. Журналист приглашает нежданного свидетеля за стол, тот отказывается и садится на место, бледный и явно взволнованный. Передача продолжается.

– В 1989 году, через несколько недель после вашего приезда в Соединенные Штаты, мы попытались заключить сделку. Вернее, мы попросили П. устроить встречу с вами, он потребовал за это десять тысяч долларов, мы отказались. П. отправился в ресторан с другим… клиентом, из японского журнала; тогда я позвонил вам в номер. Почему, если вы действительно были узницей, почему же вы не спустились в тот момент, ведь он оставил вас совсем одну?

На экране появляется и тут же исчезает юмористический рисунок, иллюстрирующий бестактный импровизированный суд над Надей К.: «Но пытать-то ее они все-таки не станут?» И снова в объективе Надя, она очень возбуждена:

– Ты приезжаешь в страну, ничего не зная… П. сказал: «Если ты что-нибудь такое сделаешь, отвезу тебя обратно в Румынию!» Я боялась… боялась смерти! Вот потому и сидела тихо. Я уже говорила, что П. на мне зарабатывал деньги. Он делал все, чтобы меня продать. А я была узницей в… свободной стране! (Шепотом.) Знаешь… Не было никого, кто бы мне помог. Кто бы мне ПОМОГ (Это последнее «помог», произнесенное громче, еще долго отдается эхом на площадке.)

Журналист кивает, улыбается, затем, поудобнее устроившись в кресле, вспоминает их первую встречу в 1983-м, в Бухаресте:

– А помните, Надя?.. Нет? Вы попросили у меня шоколад и американские сигареты. Да? Ну так можете прийти ко мне за ними когда только пожелаете! Здесь есть все, что вам требуется, все!

Все смеются.

MISSING IN ACTION[86]

Декабрь 1989

И тут она снова делает паузу, чтобы отдышаться. 16 декабря 1989 года Надя исчезает.

– Когда опомнишься, подай знак! – иронизирует Бела в телерепортаже.

– Думаю, я скоро увижу Надю на соревнованиях по гимнастике, ну, то есть, если у нее найдутся деньги на входной билет, – добавляет пророческим тоном президент американской Федерации гимнастики.

А директор знаменитого актерского агентства на вопрос, как спортсменку оценивают в последние дни, отвечает:

– После того как она вот так вот исчезла, ее вряд ли удастся продать. Надо же все-таки и самой хоть сколько-то вкладываться!

Бывшая коммунистическая икона где-то скрывается, а процесс идет своим чередом. Если только не правильнее было бы назвать все это заупокойной мессой. Отпевание мира, который именовали блоком и который был отгорожен проржавевшим железным занавесом. Потому что здесь-то, в конце концов, этого злодея из второсортного фильма если и не любили, то уважали. А сам мир за пределами нашего? Неумолимо суровый, но все же по-своему прекрасный мир. Обучение детей за счет государства. Дисциплинированность, красота стремительных мускулов, блеск красно-золотой звезды, безмерность мечты, битва между равными, поединок века между первопроходцами.

Работницы с загорелыми руками, улыбающиеся крестьянки в цветастых платках, сверходаренные женщины-ученые со строгими прическами, преследуемые поэтессы-затворницы, спортсменки… о, что за пластика у их гимнасток, у этих чистых, лукавых и невероятно сильных детей. И все это закончилось: мир стал прозрачным, началась перестройка, их женщины, словно вырвавшись из кошмарного зеркала, стали такими же, как другие, такими же, как мы. Изголодавшиеся шлюхи, нищие и растерянные матери, бесцветные девочки-подростки, подхватившие припев либеральной попсы, топ-аферистки-бизнесвумен-модели, нескладно говорящие в бесконечных телепередачах о том, как жаждут расстаться с рухнувшим, переставшим существовать 19 декабря 1989 года миром, и каждые десять минут их прерывают обещаниями свежего ветра.

КАЗНИТЬ

А вот эту главу мне на самом деле незачем вам показывать. Здесь мы с вами на равных, мы одинаково зависим от того, что читали и слышали, поскольку нас там не было, ни той ни другой.

Слушая, как серьезно вы меня уверяете, что в Румынии думали, будто вы способствовали народному восстанию, которое привело к свержению Чаушеску, будто вы стали его катализатором, а ваш побег – доказательство невозможности для кого бы то ни было терпеть этот режим, я улыбалась.

– Если вкратце, получается, сначала вы сломали систему непогрешимого олимпийского компьютера, затем свергли диктатора? Неплохо! – подвела я итог, и вы на другом конце провода весело, почти с детской гордостью, согласились…

В Бухаресте я встречалась с людьми, которые в декабре восемьдесят девятого были на Piaţa Universităţi – Университетской площади – в момент, когда там раздались первые выстрелы. С людьми, которым пришлось два дня ползать по собственным комнатам: они не могли выпрямиться, потому что пули залетали в окна, прошивали квартиры насквозь, и никто не знал, кто в кого стреляет. Я познакомилась с людьми, чью пятнадцатилетнюю сестру раздавили танки…

Кто-то приходил на встречу со мной, вооружившись множеством версий. Рассказывая о революции, одну выбрать невозможно, говорили они, все равно пришлось бы перебирать весь букет. Иные соглашались на встречу, я потом ее отменяли, отказывались от разговора: они устали комментировать знаменитые кадры и обсуждать, что это было, на самом деле революция или государственный переворот? Что именно привело к падению режима? И, что бы это ни было, какова тут, Надя, ваша роль? Уж очень вы запоздали с отъездом, не означает ли это, что ваш побег готовили приближенные Чаушеску, жаждавшие его сменить? Не они ли помогли бежать «знамени власти»? Что за чушь, возмущались ваши сторонники, только подумайте, что ей пришлось вытерпеть с Царьком, – вы это от нее самой, наверное, уже знаете?

Сидя за столиком бухарестского кафе, я слушаю рассказ молодой женщины об отце, который постоянно, мужественно сопротивлялся указам Вождя вождей. Десятилетний сын Кристины пьет лимонад и скучает до тех пор, пока в нашем с ней разговоре не упоминается съемка казни Чаушеску Оказывается, когда мальчик смотрит «это кино», ему осужденных жалко. Мать смущенно улыбается: «Ну что ты такое говоришь!» Ребенок стоит на своем: «Да, мне их жалко, Чаушеску в фильме старый, прямо дедушка, и Елена тоже старая, они дрожат и держатся перед смертью за руки, как влюбленные…»

«Я здесь, Ленуца», – шептал Товарищ, успокаивая этим ласковым именем жену во время процесса. Волосы у Елены были убраны под платок, как у крестьянок, которых чета Чаушеску пыталась в Румынии истребить. Эти кадры были показаны во всем мире. Ну и что, ничего особенного, нормальное проявление близости между стариками, которых пробудили от длительного сна, и они не вполне понимают, что происходит. Они слишком долго повторяли свою пропаганду и сами в конце концов в нее поверили, жалкие старики, убежденные, что «во всем виноваты иностранные террористы, ливийцы, сирийцы!» и что судьбу страны решило рукопожатие на Мальте… будто именно там два образцовых руководителя предприятия Восток – Запад сговорились убрать отставшего от жизни бездарного мафиозо.

«Стыдно, стыдно вам должно быть, дети мои», – выбранила жена Товарища солдат, которые, перед тем как расстрелять, ее связывали. «Героиня, мать, ученый с мировым именем, лучший пример этики, знаний, опыта и достоинства социалистической женщины, румынской женщины» – именно такие слова выбрал для нее официальный писатель всего-то несколько недель назад. Старуха на экране держит в руках небольшой пластиковый пакет. Ядерные секреты? Списки оппозиционеров, подлежащих истреблению? Нет, рецепт на лекарства, которые Старик принимает от диабета. И их невидимые обвинители, те, что совсем недавно с неподдельным рвением им подчинялись, спешат с этим покончить. Пусть уже их наконец расстреляют, и тогда сдадутся последние защитники режима, все еще стреляющие по мирному населению на улицах Бухареста.

Ну вот. Дело сделано. Их трупы должны отнести в морг крепкие волонтеры: военный, он же чемпион по гребле на каноэ, еще один чемпион – по ребги, и еще два – футболист и хоккеист… Но 25 декабря 1989 года тел нигде нет, напрасно обшаривали стадион, где их вроде бы оставили, – тела исчезли. Только утром 26-го их нашли на другом стадионе. Кто их туда перенес? Зачем? Неточности, несоответствия, странности. Когда был оглашен смертный приговор, журналисты решили, что казнь состоится попозже в тот же вечер или на следующее утро, оператор выключил камеру в ту самую минуту, как во дворе раздались выстрелы, ему потом удастся снять только два лежащих на земле тела. Между приговором и казнью прошло не больше четверти часа.

АЛЛО, КТО ЭТО?

Четвергу 21 декабря 1989

Они знают. И те и другие – те, кто в течение многих лет приказывал, и те, кто повиновался. Эти последние начиная с пятницы 15 декабря каждую ночь затаив дыхание слушают голос радио «Свободная Европа». Нет, они не сдаются, замерзшие люди, сбившиеся в кучку в тимишоарской ночи, они требуют возвращения пастора, которого Чаушеску, заподозрив в произнесении «подрывных» проповедей, отправил под домашний арест.

Их на этой площади больше тысячи, почти все они – дети Декрета 770, рожденные после неудавшихся абортов; у них три, может быть, четыре ружья на всех, но они наступают на целящихся в них солдат. Стреляйте без предупреждения, приказывает Царек, когда ему сообщают о событиях в Тимишоаре, у нас идет война! Какая война? Но люди уже мертвы, убиты в упор. Раз так, мы устроим забастовку, решают уцелевшие[87].

В Бухаресте об этом знают, знают в том числе и рабочие, которых сейчас подгоняют сотрудники госбезопасности: быстрее, быстрее, надо заполнить автобус, который пойдет от завода и повезет их аплодировать речи ненавистного им человека, речи, подготовленной наспех – исключительно затем, чтобы утвердить свою власть перед лицом событий.

И здесь слышно, как люди спотыкаются о тела на улицах Тимишоары, и они, те, кого собрали в автобусе, улавливают эхо. И понимают: надо что-то делать. На пути к центру Бухареста они перешептываются, стараясь, чтобы сопровождающие не заметили. Что делать – спрыгнуть на ходу, убедить водителя остановиться? Невозможно, они окружены грузовиками, заполненными обычными аксессуарами: сине-желто-красными флагами, транспарантами, прославляющими Старика. Что ж, если надо еще раз присутствовать на этом спектакле, они освищут его, они взорвут тишину, созданную силой ужаса, который им заталкивают в глотку год за годом с такой силой, что он доходит до мозга.

Сговорились человек двадцать – станем кричать: Тимишоара, Тимишоара!.. Они ошеломлены собственным решением, страх засел в них уж очень глубоко, они молчат и смотрят через окно на опустевшие улицы столицы. Все рабочие бухарестских заводов уже на Дворцовой площади. В первом ряду пионеры и партийные чины. Трибуну охраняют полицейские. Соседние улицы под наблюдением, в толпе рассеяны сотрудники Секуритате.

С чего они начали? Сделали глубокий вдох или, напротив, затаили дыхание, стараясь победить страх, отогнать ненужные сейчас мысли? Элемент супер-супер-Е: глотнуть воздуха пересохшим горлом, напрячь живот, превратить грудную клетку в резонатор и выпустить на волю почти неслышное среди обязательных «ура, ЧА-У-ШЕС-КУ» свое «Ти-ми-шо-а-ра, Ти-ми-шо-а-ра».

Некоторые из стоящих вокруг них оцепеневших людей судорожно всхлипывают. Дрожь, а потом ничего. Рассказ прерывается. Умолк и поднявшийся на трибуну Товарищ – старик в черном пальто и каракулевой шапке. Он тоже оцепенел. Но вот он ожил, повернулся к жене и к замершим министрам.

Из двадцати рабочих, связавших себя в автобусе клятвой сделать что-нибудь, до сих пор не изменили клятве всего двое. Только двое, держа в руке сине-желто-красные флажки, которыми им приказали размахивать, продолжают идти вперед, куда идут – понятия не имеют, но медленно двигаются вперед между рядами и на ходу повторяют: Ти-ми-шо-а-ра, Ти-ми-шо-а-ра.

Старик прочищает горло, стучит по микрофону, словно по старой, испорченной телефонной трубке. Наверное, какая-то техническая проблема – восстановить связь – о чем он говорил-то, ну да, над страной нависла террористическая угроза – в Тимишоаре сеют смуту иностранные агенты – Румыния осуждает эту агрессию – мы восстановим порядок и – главное не думать о – Стена – Ростропович – болгары, Польша, Германия – рукопожатие, прозрачность… что он там говорит, этот русский, чем-то управляющий…

У него кружится голова. Он облизывает пересохшие губы.

АЛ-ЛО? Он задает вопрос декабрьскому ветру, приносящему откуда-то издалека крики, как много голосов: Ти-ми-шо-а-ра, Ти-ми-шо-а-ра. Ал-ло, ал-ло? Да кто там? Вы кто? Кто это? Как знать… Ему чудится некая рябь на горизонте, хотя небо сияет, ледяное и яростное, это что, новый детский танец, такие чудесные малышки, или что? Товарищ Елена, ученый с мировым именем, хватает его за руку, подсказывает какой-то незнакомый текст, да что она такое говорит, пообещать им прибавку, она повторяет, старая школьная учительница, которой уже не удается сдерживать толпу, АЛ-ЛО, кричит она, но без микрофона голос ее звучит жалко, срывается, тишина, молчите, тишина, ну замолчите, хватит уже, кто там, а его, Старика, заело, он заикается, алло алло алло алло алло алло… So what. Какая разница. Все кончилось. Картинка замирает, трансляция прерывается, на фоне подрагивающей телевизионной тест-таблицы звучит патриотическая песня.

Потом специальный выпуск возобновляют: теперь люди в легкой одежде толпятся перед трибуной на фоне нежно-голубого неба. Искали в спешке, чем продолжить передачу (а продолжить надо было любой ценой), ну и схватили первые попавшиеся кадры. Оказалось – митинг, состоявшийся прошлым летом.

* * *

В какой миг все перевернулось? Какое событие превратило вечных зрителей в актеров? Несколько смельчаков прокричали «Тимишоара», и почти мгновенно – взрыв, почти мгновенно толпа сдвинулась с места, все разбежались с большой площади, рассыпались, все повернулись спиной к Товарищу, неслыханно, никто же их не отпускал! Но что это был за взрыв? Рабочие, решив покончить со всем этим, всего-навсего запустили петарду? Власть предприняла отвлекающие действия, чтобы заглушить выкрики в толпе, настроенной против Чаушеску? Или это не взрыв, это грохочут танки, которые ворвались на соседние бульвары, – надо же как-то сдержать оппозиционеров, ведь первая кучка манифестантов уже пыталась пробиться к дворцу?

А назавтра – кто стреляет по плотной толпе? Люди впервые пришли сюда по собственной воле… Больше тысячи убитых за несколько дней совсем не бархатной революции. Невозможно себе представить, чтобы это рикошетили случайные пули, сказали мне в Бухаресте. Но в таком случае откуда взялись эти залпы? Стреляли мифические банды, состоящие из психопатов-сирот, которых с детства натаскивали на поклонение Чаушеску и защиту Вождя вождей? Его последняя опора? А может, советские агенты? Что-то слишком много туристов прибыло в страну с начала декабря… Допустим. Но кто отдавал приказы снайперам? И главное: кто в кого стрелял? Все стреляли во всех, потому что уже много лет никто не знает, кто здесь кто. Кому можно доверять.

ЦИФРЫ: 13-95-25

Номер 13-95-25 – это автоответчик румынского телевидения. В ходе революции телецентр был при поддержке армии захвачен восставшими, и вот – запись звонков, поступивших после того, как сообщили о казни Чаушеску, но никакой картинки на экране не появилось.

– Алло? Я мать солдата, ему двадцать один год (рыдания). Я ничего о нем не знаю. Есть ли где-нибудь список раненых? И… убитых?

– Алло, алло? Вы хоть назовитесь, вы, там, на телевидении! Вы кто? Мы хотим видеть казнь. Съемки. Подробности.

– Алло? Я хочу узнать насчет Това… то есть бывшего Товарища.

– Алло? Послушайте, мой брат служит в Секуритате, у него нет оружия и никогда не было, что на вас нашло, почему вы говорите о них как об исчадиях ада, это же неправда, неправда!

– Алло? Я хочу увидеть. Всё. Мы хотим увидеть всё.

– Алло, цензуру три дня как отменили, а вы, вы… (Он кричит.) Почему мы должны оставаться спокойными и терпеть, опять и опять? А? (Он рыдает.)

– Алло? Вот что: моя жена пропала два дня назад. Поищите ее, пожалуйста. В больницах, везде! Она, несомненно, сообщница этих террористов, госбезопасности, дайте ее описание всем! Задержите ее!

– Нас что, опять обманывают? (Она в бешенстве орет, но при этом словно декламирует.) Мы в конце концов подложим бомбу, мы, женщины, которые вечно подчиняются другим. С Румынией послушных тел покончено!

– Алло? Алло, вы меня слышите? А-а-а, это автоответчик… От всего сердца, от всей души умоляем вас, мы хотим увидеть преступника, хотим сами его судить, не…

Сообщения, оставленные на том же автоответчике на следующий день. После того как были показаны мертвые тела четы Чаушеску.

– Алло, у меня вопрос: почему у трупа глаза светлые, когда на самом деле глаза у него были черные? А? А?

– (Устало.) Послушайте… У… нас… есть… режиссеры. У… нас… есть… актеры. У… нас… есть… чемпионы… чемпионка… Мы могли бы… снять… фильм об этой эпохе, о нашей… о жизни этого мерзавца, мы могли бы…

* * *

Они беспорядочной толпой бегут к зданию румынской телестудии. Тысячи закоченевших людей в ночи скандируют, без устали требуют до самого рассвета: A DE VĂ RUL A DE VĂ RUL A DE VĂ RUL (правду правду правду правду).

На Западе-то правду знают. О, романтическая версия и в самом деле завораживала, но всего несколько дней – скажем, до 24 декабря 1989 года, до кануна Рождества. Этот восставший народ, это пробитое знамя, эти толпы, поющие «свобода, свобода», падение диктатора, всеобщее ликование – ведь разделались с устаревшими и губительными для свободы принципами, избавились от коммунизма, чтобы двинуться наконец к современной прозрачности! Западные СМИ, в упоении от рейтинга теле– и радиопередач, не утруждали себя расстановкой запятых и множили число погибших в Тимишоаре… Да разве для Истории может быть лучшее завершение эпохи Чаушеску, чем эти трупы марксизма-ленинизма и эти судьбы, способные послужить уроком, судьбы мучеников, судьбы жертв Вождя вождей, которого Франция так некстати наградила несколько лет назад большим крестом Почетного легиона?..

Вот только очень скоро западные арбитры, смущенные тем, что были недостаточно внимательны к подробностям последнего коммунистического перформанса, решили, что никакой это был не суд, пародия, да и только, а казнь – очень уж зверская, нет, правда, румыны, явившись на наш демократический бал, повели себя далеко не лучшим образом. Всю историю испортили своим враньем, этими грубыми подтасовками, этими фальшивками с горами трупов.

Вердикт: «Румынская псевдореволюция – всего лишь сказка. Постановка, тщательно подготовленная русскими секретными службами в сговоре с американцами. Сами румыны почти ничего не сделали. Горбачев за два года до того приезжал в Бухарест и настаивал на либерализации режима, а Чаушеску, разумеется, заупрямился. Немыслимо было оставить Старика на месте, когда рухнула Берлинская стена и пришел конец коммунистическим режимам вокруг. Вопрос был не в том, свалится он или нет, а в том, каким образом».

Записывая одно за другим все эти «бесспорные доказательства», вспоминаю Надину ярость, а порой – огорчение, когда ей казалось, будто я не прислушиваюсь к тому, что она говорит. Мое отношение к ее рассказам она называла «западным высокомерием», обвиняла меня в склонности изображать восточный блок карикатурно серым.

Вспоминаю собственные удивление и растерянность, когда в Бухаресте вместо историй о кошмарах жизни при коммунистах столкнулась с совершенно разными воспоминаниями разных людей. Вспоминаю, как устало вздыхала Надя, когда я не хотела признавать, что Запад в точности перенял возмутившую в свое время весь цивилизованный мир систему дрессировки коммунистических гимнасток, мало того – едва получив доступ к «секретам изготовления» девочек-солдатиков, немедленно наладил их «производство» у себя.

Западные СМИ управляют воссозданием истории румынской революции, и эта история до странности похожа на историю Нади К.: цифры, судьи, прямой эфир…

Той зимой 1989 года румынская революция стала завораживающим всемирным шоу, увлекательное зрелище – падение режима – затмило собой любые композиции никогда не падавших железных девочек.

А она сама? Что думала о финале эпохи коллективного повиновения, участвуя в этом событии как обычный зритель – перед телевизором в очередном номере очередного мотеля (переезжать, спасаясь от преследования журналистов, приходилось ежедневно), – сама Надя К.? В наших с ней разговорах не упоминались ни забастовки 1977 года[88], ни Брашовское восстание 1987-го[89], ни оппозиционеры, студенты, рабочие, которые брали в заложники уполномоченных, посланных Товарищем, ни найденные обгоревшими в канавах огромные портреты Старика. В стране ничего или почти ничего об этом не знали – об этих вспышках, о мелких акциях, неизменно скрытых триумфами Нади… Но что она могла поделать, эта сверхмощная малышка, эта «биомеханическая невозможность»? А что она почувствовала, впервые увидев дыру, зияющую между синим, желтым и красным, дыру на месте золоченого герба с красной звездой, который превращал ее белый купальник в мишень? «Я здесь, подойдите ближе, если посмеете…» Что она думала о декабрьских днях, когда Румыния наконец-то взяла свою порцию свободы?

Я мечтала о свободе, я приехала в Соединенные Штаты и сказала себе: вот это и есть свобода? Я в свободной стране и я не свободна? Но тогда где же я смогу почувствовать себя свободной?

Надя К., 1989

18 июля 2006 года в 12 часов 01 минуту видеозапись вашего безупречного выступления в Монреале была передана в глубокий космос инженерами, которые хотели вступить в контакт с возможными его обитателями. Они утверждали, что эти кадры, показывающие «абсолютную красоту», преодолеют триллионы километров за пределами Солнечной системы, десятки и сотни световых лет.

Тридцатью годами раньше, 18 июля 1976 года, в монреальском зале, где проходила пресс-конференция, на вопрос взрослых, не можете ли вы хоть иногда улыбаться, вы ответили: «Да, улыбаться я могу, но только после того, как моя миссия будет выполнена». Миссия выполнена. Ни слов благодарности, ни извинений, маленькие девочки бросаются в пустоту со скоростью пули, у них чистая кожа, они не накрашены… Вы пришли научить нас пространству, вы были так заразительны, вы подарили нам приключение.

Мадам,

Во время одного из разговоров Вы попросили составить перечень моих воспоминаний. Если не слишком поздно, я хотела бы добавить туда следующее: в 1988 году горстка отважных студентов распространяла листовки сопротивления, заканчивавшиеся такой фразой: не ищите меня, потому что я нигде.

Надя К.

Благодарности

Спасибо Корине Опреа за знакомство с Юлией Попович, в чьем бухарестском доме была написана большая часть этой книги. Спасибо, Юлия!

Спасибо вам: Алина Попеску, Андрей Нуреску, Бертий Детри, Кристина Давид, Флоранс Иллуз, Лидия Букур, Лука Никулеску, Луминица Релеану и ее семья, Марк Семо, Михай Лаурентиу Фуиореа, Мируна Митранеску, Оливия Спэтару, Раду Парасливеску, Сидони Мезез. Спасибо книжному магазину-клубу «Киралина» и участникам и участницам литературных мастерских в апреле 2013 года.

Нью-Йорк, ноябрь 2012: спасибо вам, Лиз Эсдейль и Рои Оттавиано.

Монреаль, ноябрь 2012: спасибо вам, Перрин Леблан и Клод Лапуэнт.

Спасибо Оливье Л. Просто так.

Спасибо вам, Анри Лафон и Жанна Лафон, за то, что вы растили меня в Румынии.

И спасибо

Луису П., первому читателю – само собой.

Жанне Лафон – еще раз.

Изабелле Лафон – всегда.

Золотой команде – Наде Команечи, Мариане Констатен, Георгете Габор, Анке Григорас, Луминице Милеа, Габриэле Труска, Теодоре Унгуряну, она же Дорина.

Маленьким девочкам лета 1976 года.

notes

Примечания

1

Эй-би-си (АВС) – официально признанное сокращенное название American Broadcasting Company (Американская широковещательная компания), коммерческой телесети, являющейся частью Disney-ABC Television Group. Телеканал входит в США в «большую тройку», его программы – неотъемлемая часть поп-культуры страны. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Повтор (англ.).

3

Она совершенство (англ.).

4

Онешти (рум. Oneşti, в 1965–1989 годах назывался Георге-Георгиу-Деж) – город на востоке Румынии.

5

Потрясающе (англ.).

6

«Да, сэр! Это моя детка…» (англ.).

7

Во время Олимпийских игр в Мюнхене (1972) террористической палестинской организацией «Черный сентябрь» был совершен теракт, жертвами которого стали 11 израильтян (четыре тренера, пять участников соревнований и двое судей) и один западногерманский полицейский. Пятеро из восьми террористов были убиты полицейскими в ходе провалившейся попытки освобождения заложников, трое были задержаны, но позднее, после захвата «Черным сентябрем» авиалайнера компании «Люфтганза», освобождены Западной Германией. Израильские спецслужбы ответили на это операциями «Весна молодости» и «Гнев Божий», в ходе которых выследили и уничтожили подозреваемых в подготовке теракта.

8

Берндт Андреас Баадер (Berndt Andreas Baader, 1943–1977) – один из основателей и лидеров Фракции Красной Армии (РАФ, RAF – нем. Rote Armee Fraktion) – немецкой леворадикальной террористической организации, действовавшей в ФРГ и Западном Берлине в 1968–1998 годах и ответственной за совершение 34 убийств, серии банковских налетов, взрывов военных и гражданских учреждений и покушений на высокопоставленных лиц.

9

Карлос (Карлос Шакал, настоящее имя Ильич Рамирес Санчес, Ilich Ramirez Sanchez, р. 1949) – один из самых опасных международных террористов второй половины XX в., осуществлявший террористические операции в интересах «Народного фронта освобождения Палестины» (НФОП), «Красных бригад», «Красной армии Японии», Организации освобождения Палестины (ООП). В настоящее время отбывает пожизненное заключение во французской тюрьме Клерво.

10

Фарра Фосетт (1947–2009) – американская актриса, ставшая секс-символом после съемок в телесериале «Ангелы Чарли» (1-я серия с Фосетт – 1976) и выпуска двенадцатимиллионным тиражом плаката с кадром из фильма, где актрису сняли в красном купальнике.

11

Марта Кароли – жена Белы, вместе с ним тренировавшая маленькую Надю.

12

В идеальном виде это упражнение выглядит так: ноги разведены примерно на 90 градусов и полностью выпрямлены в коленях, колени и носки ног смотрят вверх, спина ровная, грудь и живот лежат на полу. Продвинутый вариант – когда при этом спортсмен может поднять и увести ноги себе за спину, дальше уровня тела (если не он сам, то его напарник). И чем дальше, тем лучше растяжка.

13

Людмила Турищева родилась 7 октября 1952 года. То есть в мае 1972-го она еще старше – ей девятнадцать с половиной.

14

Прыжок Цукахара – сложный элемент, сальто в группировке с поворотом.

15

Scînteia («Искра») – печатный орган Коммунистической партии Румынии, название было позаимствовано у газеты РСДРП. В 1989 году, после того как пал режим Чаушеску и была распущена партия, выпуск газеты прекратили.

16

На разновысоких брусьях Ольга Корбут первой исполнила уникальный элемент, названный в ее честь «петлей Корбут». Встав на высокую часть брусьев, она делала сальто назад, цепляясь руками за верхнюю перекладину. Впервые этот элемент был исполнен на Олимпиаде в Мюнхене (1972). В настоящее время «петля Корбут» на официальных соревнованиях не выполняется: новые правила запрещают гимнасткам вставать ногами на верхнюю жердь.

17

В манифесте «2000 слов» известные личности резко осудили оккупацию Чехословакии войсками Варшавского договора.

18

Арахисовое масло (англ.).

19

Домашний сыр (амер. англ.).

20

Кики Ди (англ. Kiki Dee, настоящее имя Pauline Matthews, р. 1947) – британская певица. Наиболее известна дуэтом с Элтоном Джоном Don’t Go Breaking Му Heart (1976).

21

«Я миленький маленький мальчик, я маленький мальчик, о-ге, вот это приключение».

22

Casa Capsa – знаменитый бухарестский ресторан, существующий с 1868 года. При коммунистическом режиме этот символ буржуазной роскоши был переименован в «Бухарест» и закрыт для обычных посетителей. В 1989 году, после революции, ресторану вернули прежнее название, а здание начали реставрировать, и с 2003 года Casa Capsa снова принимает гостей.

23

Американский актер, сценарист и продюсер Флип Уилсон (1933–1998) стал первым афроамериканцем, который вел на телевидении США собственное шоу (с 1970 г.). Его комедийная программа The Flip Wilson Show два года подряд занимала второе место в национальном рейтинге и принесла автору «Золотой глобус» и две премии «Эмми».

24

Румынская и молдавская фруктовая водка.

25

Победа – это все. Победа – это не все, это – единственное. Афоризмы Винса Ломбарди, американского тренера (англ.).

26

«Человек на шесть миллионов» (The Six Million Dollar Man, 1973) – фильм Ричарда Ирвинга по роману Мартина Кэйдина «Киборг». Летчику Стиву Остину правую руку, обе ноги и левый глаз заменяют бионическими протезами общей стоимостью шесть миллионов долларов. После этого он начинает быстрее бегать, острее видеть и поднимать огромные тяжести.

27

Симона Вейль (Simone Weil, 1909–1943) – французский философ и религиозный мыслитель. Окончила Высшую нормальную школу, где изучала философию и классическую филологию. После окончания преподавала философию и была сторонницей марксизма, троцкизма и анархизма. В 1934–1935 годах, чтобы узнать жизнь пролетариата, была разнорабочей на автомобильных заводах и писала в левой прессе о тяжелых условиях труда.

28

Шестидневная война – война на Ближнем Востоке между Израилем, с одной стороны, и Египтом, Сирией, Иорданией, Ираком и Алжиром – с другой, продолжавшаяся с 5 по 10 июня 1967 года и закончившаяся победой Израиля. Ясир Арафат (1929–2004) был в это время лидером Организации освобождения Палестины. Когда после поражения регулярных арабских армий израильтяне развернули наступление и на палестинских боевиков, он бежал в Иорданию (по некоторым данным, границу он перешел в женском платье).

29

Четырехглавая мышца (квадрицепс) – самая крупная и тяжелая мышца в теле человека, основной разгибатель ноги и колена.

30

Раду, еще воспитанником детского сада, мог дирижировать оркестром не хуже опытного маэстро, к тому же всегда на память. В 1973 году мальчик дирижировал на своем первом конкурсе, что было сенсацией не только для публики, но и для профессиональных музыкантов. Концерты с участием Раду Постэвару записывались на видеокассеты крупнейшими музыкальными фирмами мира, его приглашали сотрудничать многие престижные филармонии, а японцы даже сняли о румынском феномене короткометражный фильм.

31

За время действия Декрета 770 от последствий подпольных абортов погибло не менее десяти тысяч румынских женщин. Мало того, проявляя заботу об увеличении рождаемости, Чаушеску был уверен, что для жизни годятся только здоровые дети. Инвалиды, сироты, дети с врожденными заболеваниями были обречены на смерть: их свозили в специальные приюты, где они умирали, лишенные не только лечения и ухода, но даже пищи.

32

Секуритате (от рум. Securitate – безопасность) – официальное название Департамента государственной безопасности (рум. Departamentul Securităţii Statului) МВД CPP, органа исполнительной власти в Социалистической Республике Румыния, сочетавшего функции спецслужбы и политической полиции.

33

Речь идет о продолжавшемся 55 секунд Бухарестском, или Карпатском, землетрясении, самом мощном и разрушительном в истории Румынии: по официальным данным, обрушилось 33 многоэтажных здания, число жертв достигло 1578 человек, свыше 11 300 человек получили ранения и 35 000 строений – повреждения.

34

Самостоятельная и одинокая (рум.).

35

Форт-Уэрт – город в США, в штате Техас, где с 3 по 9 декабря 1979 года проходил 20-й чемпионат мира по спортивной гимнастике. Надя завоевала там золото в командном первенстве.

36

Пожалуйста, поприветствуйте невероятную Надю! (англ.)

37

Пожалуйста, поприветствуйте невероятную Надю, которая только что решила, несмотря на… (англ.)

38

Кристи Филлипс (р. 1973) – американская гимнастка, тренировавшаяся у Белы Кароли.

39

Бетти (Элизабет) Окино (р. 1975) – американская актриса родом из Уганды, но мать у нее румынка, бывшая гимнастка, тренировалась у Марты и Белы Кароли с 1990 года, завоевала бронзу в многоборье на Олимпиаде 1992 года в Барселоне.

40

Келли Гаррисон-Стиве (р. 1967) – американская гимнастка, включавшая в свои композиции элементы высокой степени риска, член сборной США на Олимпиаде 1988 года в Сеуле.

41

В Страсбурге в октябре 1978 года проходил чемпионат мира по спортивной гимнастике.

42

Сальто Томаса – полуторное сгруппированное сальто назад, переходящее в полуторный кувырок с переворотом. Этот очень сложный и опасный даже по современным стандартам элемент назван в честь американского гимнаста Курта Томаса.

43

Флик-фляк – акробатический элемент, переворот прыжком назад прогнувшись с промежуточной опорой на руки.

44

Госпожа (рум.).

45

NBC (National Broadcasting Company) – Эн-би-си, одна из трех крупнейших телерадиовещательных компаний США.

46

На самом деле Илие Вердец (Ilie Verdet, 1925–2001) был премьер-министром Румынии до 1982 года.

47

Дакиады (от названия исторической области Дакия, территория которой составляет значительную часть современной Румынии) – аналог советских спартакиад, массовые спортивные соревнования, проводившиеся в Румынии в 1977–1989 годах.

48

Мегаломан – человек, страдающий манией величия.

49

XI летняя универсиада проходила в Бухаресте с 19 по 30 июля 1981 года, в соревнованиях по десяти видам спорта участвовало 2912 человек из 86 стран, за одиннадцать дней мультиспортивный комплекс «Лия Манолиу» посетило около 200 000 зрителей, в медальном зачете команда Румынии заняла второе место (на первом были советские спортсмены). Надя Команечи зажигала огонь универсиады.

50

Нику Чаушеску (1949–1996) – румынский политик, сын Николае и Елены Чаушеску Был министром по делам молодежи, в 1982 году избирался в Центральный комитет Коммунистической партии Румынии, к концу 80-х годов стал членом Исполкома ЦК. После революции 1989 года его обвинили в использовании государственных средств в личных целях, посадили вместе с другими детьми румынского диктатора в тюрьму (его приговорили к двадцати годам заключения), но в ноябре 1992 года выпустили – в связи с циррозом печени. От этой болезни он и умер четыре года спустя.

51

Сибиу – город в Трансильвании, один из важнейших культурных и религиозных центров страны. В 2007 году был выбран культурной столицей Европы.

52

Робер Эрсан (Robert Hersant, 1920–1996) – французский газетный магнат и политик, основатель одной из крупнейших во Франции информационно-издательских групп. В 1975 году стал владельцем «Фигаро», ежедневной газеты, основанной в 1826 году и получившей название в честь героя пьес Бомарше, у которого и был позаимствован девиз: «Где нет свободы критики, там никакая похвала не может быть приятна». Считается, что «Фигаро» отражает точку зрения умеренно правых партий.

53

Жорж Марше (Georges Marchais, 1920–1997) – французский политический и государственный деятель-коммунист, генеральный секретарь ФКП с 1972 по 1994 год.

54

У. Шекспир. «Гамлет». Акт I, сцена IV Перевод М. Лозинского.

55

Никуда не годится! (англ.)

56

Мы победим! (англ.)

57

Мери Лу Реттон (р. 1968) – трехкратная чемпионка США. Кароли начал тренировать девочку в 1983 году, а уже в 1984-м она стала первой американской гимнасткой, победившей в абсолютном первенстве на Олимпийских играх. Бела говорил о Мери Лу: «Она солнечный луч в моей тренерской карьере». Спортсменка очень маленького роста – 145 см.

58

Gaudeamus igitur (от лат. gaudeamus – «возрадуемся») – гимн студентов на латинском языке.

59

Остров Фэр-Айл, входящий в Шетландский архипелаг на северо-востоке Шотландии, знаменит своими узорными свитерами, связанными особым способом: их вяжут по кругу, потом цельное полотно кроят и сшивают детали. Вошли в моду после того, как герцог Виндзорский появился на соревнованиях по гольфу в шетландском свитере.

60

Coitus interruptus – прерванный до наступления эякуляции половой акт.

61

Аурелия Добре (р. 1972) – румынская гимнастка, серебряная медалистка Олимпийских игр 1988 года в командном первенстве, трехкратная чемпионка и двукратная бронзовая медалистка чемпионата мира 1987 года, серебряный призер чемпионата мира 1989 года в командных соревнованиях. Екатерина Сабо (р. 1967) – румынская гимнастка, завоевавшая на Олимпийских играх 1984 года в Лос-Анджелесе четыре золотые медали и одну серебряную, неоднократная победительница чемпионатов мира и Европы.

62

Румынское блюдо, напоминающее голубцы или долму.

63

«Отчаянно ищу Сьюзен» (США, 1985) – романтическая комедия с Робертой Гласс и Мадонной в главных ролях.

64

Дымбовица – река, на которой расположены столица и другие города Румынии, ее длина – 237 километров.

65

Пол Смит (Paul Smith, р. 1946) – английский модельер, один из самых успешных модельеров в мире. Получил известность благодаря выпуску мужской одежды.

66

Козонак (cozonac) – здесь: пасхальный кулич.

67

Дворец Парламента в Бухаресте – знаменитый архитектурный памятник, строившийся в 80-х годах прошлого века, считается самым тяжелым в мире административным зданием и крупнейшим зданием парламента. Строительство и отделка дворца и по сей день завершены не полностью.

68

Берлинская стена – инженерно оборудованная и укрепленная государственная граница Германской Демократической Республики с Западным Берлином – просуществовала с 13 августа 1961 года до 9 ноября 1989-го.

69

Монтрё – курортный город в Швейцарии.

70

Мальтийский саммит – встреча президента США Джорджа Буша и генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачева 2–3 декабря 1989 года, спустя несколько недель после падения Берлинской стены.

71

Pan Am (Pan American World Airways) – главный международный авиаперевозчик США с конца 1920-х годов до распада компании, случившегося 4 декабря 1991 года.

72

Голливуд, или Холливуд, – город во Флориде, основанный в 1925 году, названный в честь знаменитого калифорнийского Голливуда и являющийся сейчас десятым по величине городом штата.

73

Ну и что (англ.).

74

Ну и что? Он не мой парень, просто мой друг (англ.).

75

Le Bébête Show – сатирическая телепередача, пародирующая политические новости, в которой всех персонажей изображали куклы. Шла на TF-1 с октября 1982 года по сентябрь 1995-го.

76

Названия газет разных стран.

77

Grey Group – крупное рекламное агентство со штаб-квартирой в Нью-Йорке и 432 офисами в 96 странах.

78

Kellogg Company (часто Kellogg’s) – основанная в 1906 году американская компания, известный производитель сухих завтраков и продуктов питания быстрого приготовления.

79

J. Walter Thompson Worldwide – четвертая по величине рекламная сеть в мире, основанная в 1864 году в Нью-Йорке Джеймсом Уолтером Томпсоном, насчитывает свыше 200 офисов более чем в 90 странах, в которых работает около 10 тысяч человек. Штаб-квартира агентства расположена в Нью-Йорке. В 2015 году сеть заняла десятое место в мире среди самых эффективных рекламных сетей по версии Effie Index.

80

Rolling Stone – американский журнал о музыке и поп-культуре, основанный в 1967 году, ныне – одно из самых авторитетных и уважаемых изданий в мире. Тираж – около полутора миллионов экземпляров. С 2004 года выходит и на русском языке.

81

Ларри Кинг (р. 1933) – известный американский тележурналист, ведущий ток-шоу Larry King Live.

82

Приходи домой (англ.).

83

Personal Jesus – одна из самых известных песен британской группы Depeche Mode.

84

Дайнер – тип ресторана быстрого обслуживания, характерный для Северной Америки, особенно для Среднего Запада, Нью-Йорка и некоторых северо-восточных штатов США.

85

Stade 2 – французская телепередача, посвященная спорту.

86

Пропала без вести (англ.).

87

16 декабря начались волнения в Тимишоаре, вызванные смещением с поста и выселением из дома пастора-диссидента Ласло Тёкеша, венгра по национальности, антикоммуниста и одного из лидеров сепаратистского движения, выступавшего за «полную этническую автономию» районов, где преобладало венгерское население. Прихожане-венгры встали на защиту пастора, и вскоре число митингующих возросло до нескольких тысяч; к этому времени изначальный повод был совсем забыт, и в ход пошли антикоммунистические и антиправительственные лозунги. Подавить выступление было поручено министру обороны генералу Василе Милю, но он отказался ввести в город войска. Это стоило ему жизни. Его место занял генерал Виктор Стэнкулеску. В ночь с 16 на 17 декабря в город все же были введены войска и подразделения Секуритате, по словам восставших, открывшие огонь на поражение. Точное количество жертв осталось неизвестным, однако 18 декабря по распоряжению Елены Чаушеску из городского морга увезли 40 трупов, которые затем кремировали в Бухаресте.

88

Непосредственной причиной забастовки шахтеров в долине Жиу было новое законодательство: в угледобывающей отрасли отменялись пенсии по инвалидности и оплата сверхурочных работ, повышался пенсионный возраст, замораживалась заработная плата, вводились штрафы за невыполнение производственных планов. Вечером 1 августа 1977 года 35 тысяч шахтеров прекратили работу. Несмотря на то что после выступления перед шахтерами Чаушеску 3 августа шахты возобновили работу, начались преследования. После 15 сентября вокруг шахт были развернуты армейские части с бронетехникой, начались аресты. Примерно 150 человек были арестованы или упрятаны в психбольницы, около 300 шахтеров вместе с семьями депортировали, около 3000 уволили. Въезд в долину Жиу был закрыт до 1 января 1978 года. Группе шахтеров удалось переслать письмо с информацией об этих событиях во французскую газету Liberation, что сыграло решающую роль в информировании мировой общественности.

89

Восстание в одном из наиболее развитых промышленных городов, Брашове, стало ответом на очередное ужесточение экономической политики. Утром 15 ноября 1987 года, в день выборов, в Брашове началась акция протеста работников местного завода против планируемых снижения заработной платы и сокращения 15 000 рабочих мест. Около здания мэрии собралось не менее семи тысяч человек; помимо экономических требований, рабочие начали высказывать и политические, протестуя против Чаушеску и коммунизма в целом. Ворвавшись в здание мэрии и обнаружив там продовольственное изобилие (готовился банкет по случаю избрания главы уезда в Великое национальное собрание) в то самое время, когда даже по талонам не всегда можно было купить продукты, протестующие возмутились еще сильнее, разгромили здание, а найденные в нем портреты Чаушеску сожгли на площади. Ближе к ночи восстание было подавлено Секуритате при поддержке военных.

Table of Contents

Лола Лафон Маленькая коммунистка, которая никогда не улыбалась

От автора

Часть 1

Часть 2

Благодарности

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89