Annotation

Когда Уэс и его лучший друг Кори оказываются в джазовом лагере, они быстро разочаровываются – музыканты скучные и играют только по указке. В один из дней друзья случайно устраивают джем-сейшн с Эш, чья виртуозная игра на гитаре поражает Уэса и Кори. Все трое понимают, что они – идеальная команда, которая может стать чем-то большим. Эш решает, что, вместо того чтобы торчать все лето в лагере, они могут отправиться на ее машине в сумасшедшее музыкальное турне по всей Америке…

- Джесси Эндрюс

- Об авторе

- Благодарности

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- Глава 21

- Глава 22

- Глава 23

- Глава 24

- Глава 25

- Глава 26

- Глава 27

- Глава 28

- Глава 29

- Глава 30

- Глава 31

- Глава 32

- Глава 33

- Глава 34

- Глава 35

- Глава 36

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

Джесси Эндрюс

Хейтеры

Посвящается: Кори, Мэтту и Виктору; Сэму, Раину, Леннгу, Джорджу, Янг и снова Виктору; Сэму и Дилану; Джареду; Скэму, Джейку, Алеку, Эрику, Дэнни, Ари, Ларджу, Алексу, Бретту, Бену, Малайке и Спенсеру; еще раз Бену и Мэтту; еще раз Алеку и Бретту; Алану, Мэтту (опять) и Питу; Тому, Джилли и Джиджи; Джоэлу, Джеку и Джону; снова Мэтту, Майку и Дэйву; и опять Мэтту, Мике, Робу, Джо, Джеффу, Хизер и Седжи; снова Мике, Дэйву, Нине и Джошу; и опять Мике и Дэйву. И всем ребятам, с которыми мне довелось играть в группе.

Jesse Andrews

THE HATERS

Печатается с разрешения автора и литературных агентств William Morris Endeavor Entertainment, LLC и Andrew Nurnberg.

Перевод с английского Юлии Змеевой

Дизайн обложки Екатерины Климовой

Text copyright © 2016 Jesse Andrews

© Ю. Змеева, перевод на русский язык, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Об авторе

Дебютный роман Джесси Эндрюса «Я, Эрл и умирающая девушка» стал бестселлером The New York Times и USA Today и получил признание критиков и блистательные отзывы. Фильм по книге удостоен главного приза жюри и приза зрительских симпатий на кинофестивале в Санденсе в 2015 году. Джесси Эндрюс – писатель, музыкант и сценарист. Живет в Бостоне, штат Массачусетс. Подробнее об авторе на сайте www.jesseandrews.com.

Благодарности

Во-первых, эти благодарности не способны адекват– но выразить степень признательности тем, кто мне помогал.

Во-вторых, спасибо моему блестящему и преданному редактору Мэгги, благодаря которой я начал писать юношескую литературу. А еще, если бы не Мэгги, то Эш, Кори и Уэс сбежали бы из джазового лагеря не раньше, ну не знаю, 250-й страницы.

В-третьих, моему не менее блестящему, преданному и терпеливому агенту Клодии из агентства WME, мастеру своего дела, принцессе-воину, лучшему читателю и другу, с которой так приятно пропустить стаканчик. А также Лоре, Анне и Саре.

В-четвертых, Сьюзан, Лейли, Майклу, Чэду, Джеффу и остальным героически помогавшим мне членам команды Abrams, благодаря которым эту книгу вообще можно читать, а также приятно держать в руках и разглядывать. Спасибо за то, что терпели меня в офисе, пока я стучал по клавиатуре, сняв носки и ботинки.

В-пятых, Анджеле Абадилья, Келвину Стэмли и несравненному Дуэйну Долфину, музыкантам и учителям, которые сформировали меня как музыканта, но главное – как человека, что хорошо, ведь музыканта из меня в итоге так и не получилось.

В-шестых, маме, папе, Лене, Ив и бабушке – семье, из-за которой я и пишу о семьях.

И наконец, Тамаре, моему первому читателю и последней любви.

Глава 1

Мы не думали, что в джазовом лагере будет столько чуваков

В джазовом лагере было полно чуваков. Вообще говоря, их там оказалось чересчур много.

Мы с Кори стояли в актовом зале Шиппенсбергского университета, куда нас созвали на ознакомительное собрание. Тут толпилась целая куча чуваков. Они пыжились изо всех сил, пытаясь казаться крутыми и невозмутимыми. Везде, куда ни глянь, стоял чувак и усиленно делал дружелюбное и располагающее лицо. И каждые десять секунд мы слышали, как в разных углах зала какие-то чуваки шутили, потому что другие чуваки в тех углах каждые десять секунд вдруг взрывались громким ненатуральным хохотом.

Они очень старались смеяться естественно, но выходил безумный, натянутый, маниакальный смех, как у людей, намеренно пытающихся перехохотать друг друга.

Мы с Кори отыскали места в сторонке и сели, очень надеясь, что никто из этих чуваков не подсядет к нам и нас не поглотит ни одна компания. Увы, случилось неизбежное: к нам подошел какой-то чувак. Он был белым. В джазовом лагере вообще преобладали белые парни. Чувак прижимал в груди футляр для тенор-саксофона с золотой гравировкой, а на голову нахлобучил фетровую шляпу с двумя орлиными перьями разных цветов.

Кори барабанил партию и совершенно ушел в себя, так что чувак обратился ко мне.

– Чуваки, не возражаете, если мы сыграем трио? – спросил он, и я не слишком удивился, услышав, что парень с такой наружностью замурлыкал вкрадчивым голосом джазмена.

Он пытался спокойно и радушно улыбаться, но в глазах было отчаяние утопающего, и я понял, что нам придется принять его в свою компанию. Хотя бы ненадолго.

– Конечно, чувак, – ответил я. – Я – Уэс.

– Адам, – представился чувак и попытался пожать мне руку каким-то хитрым многоступенчатым рукопожатием. Слишком долгим, на мой взгляд. – Прости… как ты сказал, тебя зовут?

Парень оказался не готов к тому, что меня зовут Уэс, и это тоже совсем не удивило, учитывая, как внимательно он оглядел мое лицо и цвет кожи.

– Уэс, – повторил я. – Как Уэс Монтгомери[1].

– Уэсс, – проговорил он, произнеся мое имя на мексиканский манер. – Очень круто, очень. И из каких ты краев, Уэс?

– Мы с Кори оба из Питтсбурга, – ответил я, надеясь, что, услышав свое имя, Кори встрепенется и придет на подмогу.

Кори уставился на парня, не переставая барабанить партию. Такого понятия, как «умение вежливо вести беседу», для Кори просто не существовало, и, по идее, это должно было усложнять ему жизнь. Но нет. На деле выходило наоборот.

– Питтсбург, – наконец произнес Адам. – Первоклассный джазовый городишко. А я вот простой трубач из Джерси. Мое орудие – тенор.

– Круто, – сказал я. – У меня бас. А Кори у нас, как видишь, фаготист мирового класса.

И тут уже наш угол взорвался неестественным хохотом на весь зал. Адам откинул голову и зашелся:

– АХАХАХАХАХАХ! ФАГОТИСТ? Ох, чувак. Уэс, да ты приколист, – на нас стали оглядываться. Я попытался сделать приличную мину, означающую «кажется, я только что удачно пошутил», но при этом не выглядеть так, чтобы окружающим захотелось тут же заехать мне в рожу. Оказалось, сделать такую мину невозможно.

– Не, серьезно, давайте как-нибудь вместе поджемим, – разошелся Адам, но, к счастью, в этот момент на сцену вышел Билл Гарабедян с группой, и все заликовали, причем каждый пытался ликовать оригинальнее других, выделяясь из общей массы.

Билл Гарабедян – знаменитый джазовый гитарист, и, собственно, сейчас мы находились в его лагере. Это был тощий белый чувак с бритой головой и хитро подстриженной бородкой – в виде пятачка под нижней губой и эспаньолки. Мы сразу поняли, что приветственную речь он заранее не подготовил. Он, как и Адам, говорил вкрадчивым тоном джазмена, только более низким, и вот как выглядели основные положения его речи:

– Меня зовут Билл.

– Спасибо, спасибо.

– Ха-ха!

– Не, ребят, успокойтесь, серьезно…

– Спасибо, ага.

– Добро пожаловать в наш ежегодный джазовый лагерь. Уже пятый год.

– Ха, ха, серьезно? А я думал, пятый…

– Что вообще говорят в таких случаях? Чуваки, никто не хочет подняться сюда и выступить вместо меня?

– Я серьезно.

– Ха-ха. Ну да ладно.

– Блин, я слишком стар для всего этого…

– А вы, ребята, с каждым годом все моложе и моложе, ага.

– Ха-ха, да не, серьезно, точно говорю…

– Вот стою здесь, на сцене, и смотрю на ваши молодые лица…

– … и вспоминаю, каким был в вашем возрасте. Тогда меня только одно интересовало: я хотел знать, что будет с джазом.

– Каково будущее джаза, сечете, о чем я? Будущее… джаза.

– А в семнадцать меня уже номинировали на «Грэмми»…

– И тогда я понял: вот оно, будущее джаза! Оно наступило.

– Потому что вы сами не заметите, как будущее наступит…

– Подумайте об этом. Будущее подкрадывается незаметно!

– И вы сами не заметите, как постареете…

– … вы состаритесь, покроетесь морщинами и перестанете нравиться девчонкам! Ахахаха!

– А ты чего смеешься, Дон?

– Ты и сейчас им не особо нравишься, чувак.

– Короче, на чем я остановился?

– Серьезно, чуваки…

– Расс, подскажи, что я там говорил? Не помнишь?

– А разве я этого уже не сказал?

– Хм. Может, это был не ты вообще.

– Короче, ладно…

– Ага, вспомнил. Короче. Слушайте. Эти две недели мы посвятим исследованию вашей индивидуальности как музыкантов.

– Мы реально хотим, чуваки, чтобы вы собрали свои группы, но поджемили и с другими и вышли за пределы своих возможностей, сечете, о чем я?

– И поэтому мы сделали вот что…

– В этом году мы взяли в два раза больше ребят из ритм-секции…

– В два раза больше барабанщиков, басистов, пианистов, гитаристов…

– Поэтому у вас, духовиков, будет вдвое больше шансов поджемить!

– А-ха-ха-ха, не говори…

– Всегда пожалуйста, духовики…

– И ритм-секция, не волнуйтесь, вы тоже сможете поджемить сколько угодно.

– Через минуту устроим пробы и поделим вас по уровням…

– Но сначала нам с другими учителями надо немного размяться…

– Поприветствуйте нашу команду!

С этими словами Билл и учителя сыграли ударный хард-боп с нереальным рваным ритмом.

Целью этого выступления было продемонстрировать, что все они – джазовые гении, которые кого угодно закатают в бетон, и им это удалось. Вся песня, по сути, представляла собой последовательность нот, которые не складывались ни в какую мелодию. Сыграть такую песню невероятно сложно, и если у тебя это получилось, значит, ты перешел на высший уровень и имеешь право называться реальным джазменом.

Наш новый приятель Адам вдохновился так, что чуть не испытал оргазм. Примерно каждые пятнадцать секунд – без шуток – он выдавал что-то вроде: «Блин! Да эти ребята умеют играть!» или «Во Билл отжег!» Еще он пытался восторженно материться, но ему самому при этом, видимо, становилось неловко. Только это и умеряло его пыл.

А вот мы с Кори не особо вдохновились. То есть, конечно, мы тоже оценили офигенную игру этих крутейших джазменов. Но в душу закрались сомнения: а что мы, собственно, будем делать в этом лагере? Видите ли, мы нормально играли на наших инструментах. Нормально, но не круто. А летние интенсивы Билла Гарабедяна, «Джазовые гиганты будущего», славились тем, что в них участвовали только первоклассные молодые джазмены. Если честно, зимой, подавая заявку, мы не надеялись, что нас возьмут. Мы вообще записались, потому что заставил учитель музыки. А когда узнали, что приняты, это вызвало скорее растерянность, чем восторг.

Однако теперь все встало на свои места. Оказывается, мы с Кори попали в число тех барабанщиков и басистов, которые понадобились им для увеличения ритм-секции. Мы были джазовой шелухой. Худшими из лучших. И я достаточно хорошо знал тактику преподавателей музыки, чтобы понять: обещание Билла «у вас будет куча шансов поджемить» также означает «у вас будет еще больше шансов торчать на репетициях и раздраженно слушать игру примерно таких же посредственных музыкантов, как вы сами».

Итак, мы с Кори пытались осмыслить всю серьезность ситуации, в которой оказались. Мы на две недели застряли в крошечном городке в трех часах езды к востоку от Питтсбурга, считай, на необитаемом острове, вместе с толпой выпендривающихся чуваков, и при этом примерно в половине случаев играть нам не дадут. Нас это не вдохновляло.

А еще нас не вдохновила песня, которую Билл Гарабедян с командой исполнили на бис. Это была очень медленная фьюжн-композиция «Мгновение». По сути, она могла бы стать саундтреком к сексуальной сцене с участием директора школы.

Глава 2

Пробы прошли хреново

На пробах было еще девять басистов. Учителем басистов оказался здоровяк азиатской наружности с усталым лицом. Его звали Рассел, и он нам все объяснил:

1. По итогам проб нас разделят на пять больших групп: Дюка Эллингтона, Каунта Бейси, Тэда Джонса и Мела Льюиса, Вуди Германа, Джина Крупы.

2. В каждую попадут два басиста и будут играть по очереди.

3. Все группы по-своему крутые, понимаете?

4. Поэтому не загоняйтесь, что попали не туда, куда хотели.

5. Если, конечно, это не группа Джина Крупы.

6. Если вы попали в группу Джина Крупы, вам стоит призадуматься, не провести ли следующие недели не в этом лагере, а, к примеру, ночуя под мостом с бомжами.

Ну, допустим, последние два пункта Расселл вслух озвучивать не стал. Но я отчетливо услышал, как он об этом думает.

Стоит ли говорить, что я попал в группу Джина Крупы – сборище наиболее отстойных игроков. Вообще-то, пробы прошли не так уж плохо. Но мне стало как-то не по себе оттого, что я единственный играл на бас-гитаре, а не на контрабасе. Мне кажется, из-за этого я выглядел ненастоящим джазменом. Еще мне стало не по себе оттого, что почти все другие басисты играли нереально круто.

Кори тоже определили в отстойник Джина Крупы. Мы были в отчаянии и за обедом высказали друг другу свои соболезнования.

КОРИ: Значит ли это, что я должен играть, как Джин Крупа?

УЭС: Если тебе вообще дадут играть, что маловероятно.

КОРИ: Джин Крупа играет, как отмороженный.

УЭС: Неправда.

КОРИ: Как король всех отмороженных.

УЭС: Джин Крупа вообще не играет, потому что он, типа, давно умер.

КОРИ: Это да, но когда-то он играл, как самый большой баклан во всей Америке.

«Баклан» – общее наименование для всех, кто делает что-либо хреново. Кори, наверное, последний человек на земле, который использует это словечко. Думаю, оно нравится ему, потому что так любил говорить Херб Элперт, великий джазовый трубач, который внушает нам одновременно ужас и восторг.

КОРИ: У меня новая любимая песня.

УЭС: Че, серьезно, какая?

КОРИ: Она называется… «Мгновение».

УЭС: Ооооо, дааааа…

КОРИ: Мне так повезло, недавно я слышал ее в живом исполнении…

УЭС: Ага, я тоже там был.

КОРИ: … и это было так нереально круто и офигенно, что мне пришлось заняться членовредительством.

Членовредительство часто всплывает в наших разговорах с Кори. Это, можно сказать, наша любимая тема.

УЭС: О да, чувак, ты прав.

КОРИ: Конкретно, мне пришлось пойти на ресепшн, взять целую упаковку скрепок и прикрепить их к своему члену.

УЭС: Прямо к крайней плоти. Классический гамбит.

КОРИ: Да, воткнуть прямо в крайнюю плоть.

Суть в том, что столкнувшись с чем-то реально крутым, мы якобы приходим в такой восторг, что совершенно теряем голову и в порыве безумного счастья вынуждены заняться членовредительством. Причинение вреда своему члену для нас – мера офигенности той или иной вещи.

УЭС: Вообще-то я не хотел признаваться, но прослушивание этой прекрасной и загадочной композиции заставило и меня причинить непоправимый вред своему члену.

КОРИ: Хотелось бы узнать об этом во всех подробностях, пожалуйста.

УЭС: Я пошел на стоянку и бродил там несколько часов, а может, дней, и наконец набрел на незапертую машину. Тогда я вызвал эрекцию, чтобы как следует защемить член дверцей машины.

КОРИ: О, какая прелесть.

Важно отметить, что членовредительство также имеет место быть, когда мы сталкиваемся с чем-то отвратительным. Правда, в этом случае нам не столько хочется причинить вред своему члену, сколько унестись вместе с ним подальше любой ценой. Как понимаете, за долгие годы мы проиграли тысячи различных сценариев членовредительства.

КОРИ: А это саксофонное соло… сопрано такой чистоты и глубины, что я просто был вынужден оторвать свой член и скормить его кошкам. Чпок! Сорвал, как спелый помидорчик с ветки.

Тут мы увидели, что к нам направляется Адам, и это заставило нас прекратить разговор. Адам совсем освоился и шагал такой развязной походкой, что расплескивал жидкости, стоявшие на его подносе.

– Пробы просто чума, – сообщил он нам. – Какие же талантливые чуваки тут собрались, блин!

– Точняк, – ответил я.

– Рбрбур, – пробурчал Кори. У него никак не получалось притвориться, что Адам ему интересен, но он, видимо, решил, что надо издать какой-то звук, чтобы не показаться совсем странным.

– Меня просто убивает, что вокруг столько талантов, – распинался Адам, так и не присев. – Я слушал, как играют другие духовики, и думал: да что я вообще здесь делаю?

– Ага, – кивнул я.

– Но я нормально сыграл.

– Мм… хорошо.

– Лучше, чем ожидал, реально.

– Очень хорошо.

– Но что, если мне это не по зубам?

– Хмм? Да нет, чувак, вряд ли.

– Не знаю, друг. Ха-ха, просто не знаю.

Это могло продолжаться вечно, но тут я спросил, в какую группу его определили.

– А в какую группу ты попал, если не секрет?

– Каунт Бейси. Первый солист.

– А, круто.

– Ну так а вы, ребят? Увижу вас за барабанами и басом? Или вас, крутышей, взяли к Дюку Эллингтону?

– Вообще-то, мы в группе Джина Крупы, – ответил я.

– О, – проговорил он.

Адам продолжал улыбаться, но его глаз почти незаметно задергался. А потом парень начал очень медленно пятиться, отодвигаясь назад.

Серьезно. Как будто решил, что заразится от нас и тоже начнет играть фигово.

– Очень круто, очень круто, – повторял он, стараясь не смотреть нам в глаза. – Ну, мне пора… в смысле, пора обедать.

– Как-нибудь поджемим! – крикнул я вслед, надеясь вызвать у него угрызения совести.

– Обязательно, чувак, – ответил Адам, но его голова уже повернулась совсем в другую сторону, так что в итоге он сказал это кому-то другому.

КОРИ: На фига тебе джемить с чуваком, который носит шляпу частного сыщика с орлиными перьями?

УЭС: Не парься, узнав, что мы в группе Джина Крупы, он не только не станет джемить с нами, но и никогда больше не захочет с нами разговаривать.

Кори (заглатывая еду так быстро, что это мешает дыханию): Крбрр.

УЭС: Теперь нам придется выбирать партнеров для джема среди гораздо более отстойных чуваков, чем он.

КОРИ: Я хотел сказать, что мне придется отхлестать тебя по щекам, если ты и дальше будешь пытаться затусить с непонятными отморозками.

УЭС: Спасибо за предупреждение.

КОРИ: Спорим, есть стопроцентная вероятность следующего сценария…

УЭС:?

КОРИ: … что у этого парня на члене вторая такая же идиотская шляпа с перьями, только маленькая.

Глава 3

Наконец появляется девчонка

С обедом мы быстро управились. Кори позвонила мама, и ему пришлось с ней разговаривать. Поэтому я заявился в репетиционную группы Джина Крупы за двадцать минут до начала репетиции. Там уже сидели несколько ребят.

И один из них оказался девчонкой. В этом не могло быть сомнений.

Теперь послушайте. Я не то чтобы без ума от девчонок, нет. Я не из тех чуваков, что готовы выставить себя полными идиотами перед другими чуваками, лишь бы улучшить свои шансы затусить с девчонкой. Меня бесит, когда парни так делают.

Еще я не из тех, кто готов придумать себе особый имидж, лишь бы девчонки на него запали. Знаете, как парни, которые сидят на ступеньках школы с акустической гитарой и косят под Джейсона Мраза. Или те, кто ведет себя с девчонками как полное чмо, думая, что если они будут так делать, девчонки безнадежно влюбятся в них. Они отращивают супердлинные волосы, старательно моют голову несколько раз в день. Потом волосы лезут в глаза, и приходится постоянно встряхивать головой, оглядываться, чтобы, не дай бог, никто не заметил, как сложно им ходить с такими нереально красивыми волосами. А потом они закатывают глаза или тихонько ругаются про себя.

Думаю, все согласны, что на свете нет ничего ужаснее таких парней. Поэтому я и не пытаюсь вести себя как-то по-особенному, чтобы понравиться девчонкам. Но это не значит, что я не думаю о них все время. Нет, в моей голове постоянно звучит: «Девчонки-девчонки-девчонки-девчонки. Красивые девчонки, симпатичные девчонки. Сексуальные девчонки, остроумные девчонки, толковые девчонки. Девчонки. Как круто, если я вдруг понравлюсь девчонке. Это будет такое счастье, что я, наверное, не смогу пошевелиться. Поэтому даже к лучшему, что этого не происходит и, наверное, не произойдет никогда. Короче… девчонки».

Так что вот. Беру свои слова обратно: я без ума от девчонок. Но это не нарочно. Если ты помешан на девчонках, то рано или поздно выставишь себя идиотом, но с этим я ничего поделать не могу.

Например, единственная причина, по которой я играю на басу, – девчонка. Выражаясь словами нашего учителя истории, это безапелляционный факт. В средней школе я влюбился в девчонку, которой нравилась песня Ники Минаж Super Bass. Ее звали Лара Вашингтон, и я много месяцев не мог проронить при ней ни слова, испытывая парализующий страх при ее появлении. А потом нас посадили вместе на лабораторной, и она все время напевала себе под нос: «О, этот парень, бум-ба-дум-бум-бум, ба-дум-бум, у него супер-бас». А я, такой, спрашиваю: а что значит супербас? А она говорит: супербас – это когда парень нереально секси. Супербас – это вообще все, о чем можно мечтать, когда дело касается парней.

Сразу после этого я начал играть на басу. И почему-то у меня получилось, и это было круто. Мне нравилось, что у меня хоть что-то хорошо получается. Но даже если бы выходило плохо, круто, что у меня наконец появилась фишка. Всегда завидовал ребятам, у которых есть фишка. Тем, кто ходил на тренировки по футболу или в балетную школу и не просто убивал там время. Это была их фишка. Даже у Керела Гарфилда, который навязчиво складывал оригами из всех своих тетрадок, потому что не мог себя контролировать, имелась фишка. Я его за это уважал.

Итак, моей фишкой стала музыка. Это было здорово. И до сих пор здорово. У меня хорошо получается, я отлично разбираюсь в музыке и никогда никому не рассказываю про самый главный подвох, который заключается в том, что вообще-то я не люблю музыку.

Ну ладно, не так. Признаюсь. Соврал. Музыку я люблю. Но и ненавижу тоже.

Точнее, не так. «Ненавижу» не совсем подходящее слово. На самом деле просто во всем вижу недостатки. Короче, я как та ложка дегтя в бочке меда.

Такие, как я, не ненавидят. Просто всегда найдут повод придраться. И это не значит, что они не любят то, к чему придираются. Я, например, не понимаю, как можно не любить музыку.

Как-то все это запутанно. Давайте в отдельной главе разберемся, что к чему, и тогда, возможно, станет понятнее.

Глава 4

Нет, по-прежнему ничего не понятно

Короче. Я знаю, всем не терпится узнать о той девчонке из репетиционной. Но для меня важно вам кое-что объяснить. Как бы мне ни нравился исполнитель, в итоге я всегда и во всем начинаю видеть недостатки.

Мне даже неудобно рассказывать, с чего все началось. Но иначе вы ничего не поймете. Итак, все началось с группы Kool & The Gang. Когда-то давно я был реальным фанатом Kool & The Gang. Заразился от отца – он тоже суперфанат этой группы, а главное, Кула[2]. Я рос впечатлительным ребенком, а поскольку мой папа любил Kool & The Gang больше жизни и был абсолютно уверен, что их четвертый студийный альбом Wild and Peaceful (De-Lite[3], 1973) – величайший из когда-либо записанных на планете, я тоже в это поверил. Нам казалось, что басисту Kool & The Gang нет равных, духовики вообще суперкруты, а задорные гитарные переборы Клэя Смита вызывали у меня желание упасть на ковер и восторженно кататься на спине, как делают собаки.

Но круче всего казалось то, что эти ребята действительно умели веселиться. Им было так весело, будто у них вот-вот случится неуправляемая истерика. Хотите убедиться? Найдите трек Funky Stuff с альбома Wild and Peaceful, поставьте его и продолжайте читать. Поставили? Окей. Слышите, как им весело? Слышите, как эти ребята кричат от безумного счастья и просто ничего не могут с собой поделать? А один чувачок прямо пошел вразнос и дудит в свистковую флейту типа той, какие бывают у клоунов? Вы уже подпрыгиваете на стуле, улыбаясь во весь рот? Конечно, да! Ведь это самая веселая мелодия на свете!

Когда дослушаете ее до конца, поставьте трек More Funky Stuff. Еще больше веселья, ага. Слышите? Другой трек с этого альбома. Но мелодия та же самая, на сто процентов. А что такого, хороший ведь мотив? Они взяли ту же мелодию и совершенно беспардонно использовали ее еще раз. И пока мне не исполнилось тринадцать, я не видел в этом ничего плохого. Прослушал сотни песен Kool & The Gang на одну и ту же мелодию. В прямом смысле – сотни. А может, тысячи.

Мне казалось, что Kool & The Gang – саундтрек абсолютного счастья, ни больше ни меньше. А потом в один прекрасный день я поставил любимого Кула своему новому приятелю Кори Уолу, барабанщику из школьного джаз-бэнда. Тот недавно продемонстрировал дружеское расположение ко мне, наорав на парня, который сбил меня с ног на тренировке по футболу. И вот я решил отблагодарить его совместным прослушиванием Kool & The Gang.

Но Кори почему-то не вдохновился.

– Не знаю, чувак, – сказал он примерно через двадцать тактов после начала песни. – По-моему, клюква какая-то.

Я не знал, что на это ответить.

– Ха-ха! – рассмеялся я, подумав, что это у него такой странный юмор. – Не, серьезно. Крутая песня же.

Кори в ответ только кивнул, но так, будто его кивок означал совсем не то, что обычно означают кивки. И мы продолжили слушать песню, только уже молча.

Тогда впервые в мое сердце закрались сомнения, что, может быть, Kool & The Gang – это не так уж и круто.

Помню, как я сам себе врал, убеждал себя, что не начал вдруг видеть все недостатки Kool & The Gang. Помню, как с нарастающей паникой думал: да нет же, это суперская и крутая музыка! Она мне очень нравится. А вот опять чувак со свистком… Ну круто же свистит, а?

– Это они поют Celebration, да? – спросил Кори.

– Ага, точно, – ответил я.

– Так давай ее послушаем, – предложил он.

– У них есть еще одна крутая песня, More Funky Stuff, – неуверенно возразил я, но Кори уже поставил Celebration.

В общем, если вам нравится Kool & The Gang, то понравится и Celebration. Не самая крутая их песня, конечно, но когда прокручиваешь подряд все лучшие хиты и слышишь эту песню, она вроде как кажется кайфовой. Веселая такая песенка, сыграна – не придерешься. И автоматически настраивает на оптимистичный лад: мол, что бы ты ни делал – это праздник. Даже если это домашка по химии. Чтобы продраться через пять страниц домашки по химии, именно такая песня и нужна.

Но когда мы сидели и слушали ее в тот день, глядя на напряженное, скептическое выражение лица Кори, я впервые в жизни понял, что ненавижу эту песню.

– Какая-то она попсовая, – сказал Кори.

– Ага, но… – возразил было я, но не смог придумать, чем закончить фразу.

– Но что?

Kool пропел о том, что настанут лучшие времена, и мы будем смеяться.

– Ну, я о том, что… не знаю. Конечно, да, но… хм.

– …?

– Ммммм… Ну… попсовая, конечно, но все– таки… хм.

Мы слушали, как Клэй Смит задорно наигрывает шестнадцатые на своей гитаре. Это была настоящая пытка, с каждой шестнадцатой нотой становившаяся все более невыносимой.

– Что все-таки?

– Ну, я понимаю, о чем ты, и, наверное, да…

– Это ж как реклама мебельного магазина, – завершил Кори.

Мы продолжили слушать Kool & The Gang, но в тот момент я понял, что никогда больше не смогу любить эту группу. Ведь Кори был прав: Celebration действительно похожа на рекламу мебельного магазина. Funky Stuff, если задуматься, попса. И, раз на то пошло, в существовании такой песни, как More Funky Stuff, нет ничего прикольного. Это дурацкая песня, и мне стыдно, что она существует. Ну серьезно, нельзя, что ли, было написать песню с другой мелодией? Неужели они правда подумали: а что такого, давайте запишем вторую песню абсолютно на тот же мотив? Реально подумали?! Да как так можно вообще?

Каждая последующая песня забивала новый гвоздь в гроб Kool & The Gang. Jungle Boogie – звучит как-то неестественно. Ladies Night – совсем неестественно. Get Down On It – песня, которую можно услышать, когда звонишь в ад, а тебя переключают в режим ожидания и заставляют слушать одну и ту же музыку много-много раз. Cherish – эту песню слышишь, когда наконец дозвонился в ад.

Вы, наверное, решили, что я возненавидел Кори за то, что тот так меня унизил. Но я не чувствовал себя униженным, наоборот – был ему благодарен. Ведь он спас меня от отстойной попсы, которую в противном случае я мог бы слушать всю жизнь.

Вскоре мы стали близкими друзьями. И в основном занимались тем, что слушали музыку. Сидели у Кори в подвале, подъедали запасы ярко-оранжевого сыра, который так любили его предки, и часами слушали интернет-радио и ютьюб в поисках Чистейшего Источника. Источника, воду в котором невозможно отравить. То есть музыки, которую будешь любить вечно всем сердцем, потому что в ней просто не к чему будет придраться.

Естественно, к моменту нашего приезда в джазовый лагерь мы все еще не нашли такую музыку. То, что мы слушали, нам по-своему нравилось, но во всем мы находили какой-то изъян. Это касалось абсолютно всех групп, исполнителей и альбомов.

The Beatles: фанатея от The Beatles, всегда чувствуешь себя немного историком или специалистом по древним ископаемым.

Джеймс Браун: все его творчество, по сути, саундтрек к социальной рекламе о вреде кокаина.

LCD Soundsystem: все их творчество, по сути, саундтрек к социальной рекламе о вреде разноцветных таблеток, которые протягивает тебе на вспотевшей ладони богатенький парнишка в толстовке.

Фаррелл[4]: у него задорные песенки, только вот если задуматься, не такие уж они задорные, потому что Фаррелл слишком крут, чтобы демонстрировать настоящую неприкрытую радость или любые другие истинные эмоции. Мы с Кори вообще подозреваем, что он робот.

Канье[5]: творчество Канье похоже на продукцию корпорации, выпускающей единственный товар – забавные рекламные ролики самой себя.

Can: слишком много птичьих криков.

Bon Iver: чересчур высокий эмоциональный накал для ежедневного прослушивания; как будто ты каждую минуту своей жизни умираешь в больнице и прощаешься с миром навсегда, прямо как в драматическом сериале.

Vampire Weekend: слова любой их песни понятны лишь тому, кто выучил наизусть роман «Улисс» или всю Библию от начала до конца.

My Bloody Valentine: творчество этой группы можно оценить по достоинству, лишь лежа в отключке на грязном матрасе в заброшенной квартире.

Джанго Рейнхардт: а его творчество можно оценить по достоинству, лишь разъезжая по Альпам на мини-купере с пуделем и багетом под мышкой.

Odd Future: слушать чуваков, читающих ироничный рэп о том, как они убивают и насилуют, можно лишь до тех пор, пока не поймешь, что, несмотря на иронию и несерьезность их текстов, по сути, ты занимаешься тем, что сидишь в подвале и слушаешь каких-то чуваков, которые рассказывают тебе, как они убивают и насилуют.

Ну хватит, пожалуй. Я люблю всех этих ребят. Но этот факт лишь заставляет меня сильнее к ним придираться.

Вот такие мы с Кори. Найти соринку в чужом глазу? В этом мы профи. А вот чтобы самим сыграть музыку, к которой было бы невозможно придраться… даже не надейтесь.

Нет, конечно, у Кори в подвале стояла барабанная установка и усилок, но мы почти никогда не играли. Все, что нам удалось сочинить, было худшей версией уже написанного кем-то другим, причем в этой уже написанной музыке, конечно же, имелся какой-либо неисправимый изъян. Иногда мы пытались сыграть какой-нибудь афробит, шугейз[6] или фьюжн с рваным ритмом, но через шестнадцать тактов я понимал, что такую музыку нельзя выпускать в мир. Кори тоже это понимал. Так что наши подвальные репетиции всегда заканчивались, едва начавшись.

Еще мы играли джаз в школе, но это не считалось. Мы могли без опаски признаться в том, что джаз нам нравится, потому что не было никакого шанса полюбить эту музыку, а потом, заметив в ней изъян, почувствовать себя так, будто тебя предали. Эта музыка казалась безопасной. Как игра на телефоне, которую иногда открываешь, чтобы побить собственный рекорд: весело – да, интересно – ну да, но показывать это другим – какой смысл?

К тому же, меня нельзя было назвать первоклассным джазменом: в джазе я не достиг особых высот. По правде говоря, я ни в чем не достиг особых высот.

Ну, вы понимаете. В обозримом будущем никто не собирался посвящать мне статью в Википедии.

Уэсли Намасте Дулиттл

Материал из Википедии, свободной энциклопедии

Уэсли Намасте Дулиттл (род. 15 сентября 1999) – парень из Америки.

Раннее детство и юность [редактировать]

В этом разделе биографии ныне живущего человека отсутствуют ссылки и источники. Пожалуйста, добавьте в статью надежный источник.

Дулиттл – приемный ребенок [необходима цитата]. Его биологические родители из Венесуэлы. Смеем надеяться, что данный период его жизни (ранняя юность) все еще продолжается [?].

Карьера [редактировать]

В этом разделе биографии ныне живущего человека отсутствуют ссылки и источники. Пожалуйста… а, ладно, проехали. Короче. Мы знаем, что про жизнь этого парня нигде ничего не написано. А все потому, что он ничего из себя не представляет. Не волнуйтесь. Редактор Википедии скоро уничтожит эту страницу. А пока приносим извинения за сам факт ее существования. Готовы предложить компенсацию ваших средств, потраченных на пользование Википедией в размере 0 долларов. Ага. Википедия бесплатна, поэтому никакой компенсации не будет. Просто расслабьтесь и забудьте вообще о том, что прочитали.

Дулиттл ничем не отличился. А когда ему наконец придется выбрать жизненное занятие, он, скорее всего, не будет иметь понятия, что делать. Вероятно [кто это решил?], он выберет какую-нибудь ужасную профессию – например, станет корпоративным юристом или будет рекламировать терки в «Магазине на диване».

Ссылки [редактировать]

Вам незачем читать этот раздел. Давайте наконец вернемся к той девчонке из репетиционной.

Глава 5

Да, давайте наконец вернемся к девчонке из репетиционной!

Итак. В репетиционной сидела девчонка, полностью поглощенная исполнением сложного гитарного соло. Но я не слышал, хорошо она играет или плохо. Потому что гитара была выключена из розетки. Девчонка играла на новенькой Les Paul, и я, естественно, сразу обзавидовался.

Была ли девчонка красивой? Наверное, да. По крайней мере, мне она показалась прекрасной. Правда, у меня очень заниженные требования к женской красоте. Внешностью эта девчонка однозначно обладала странной.

Наверное, лучше всего описать ее словосочетанием «притягивающая взгляд».

На нее можно было смотреть очень долго. То есть, конечно, нельзя, потому что ее это бы взбесило. Но если бы можно было смотреть на нее бесконечно, например в сказочном сне, где она сидит и молча разрешает пялиться на себя сколько угодно, и ей не скучно (например, она говорит по телефону), это могло бы продолжаться вечно.

Вот как она выглядела: волосы обычной длины, но покрашены в молочно-белый цвет – словно бумага. Кожа при этом довольно темная, со множеством родинок. Маленькие черные глаза с очень пронзительным взглядом и четкие, прямые, как две кометы, брови придавали ее лицу перманентно обеспокоенное и скептическое выражение. У нее был симпатичный изящный нос, но почему-то при взгляде на него возникали ассоциации с лабрадором-ретривером. Я понимаю, что мое описание никуда не годится, но что поделать. Пухлые, плотно сжатые губы, круглые щеки – «щечки-яблочки» – и подбородок в форме гамака, в котором лежит большой мяч для боулинга. Ну, может, не для боулинга, а какой-нибудь менее тяжелый мяч. Большой футбольный мяч, например. Короче, обычный подбородок, как у всех.

Так. Пожалуй, с описанием внешности пора заканчивать. Смысл в том, что это была очень симпатичная девчонка, она играла на гитаре и, естественно, я тут же на нее запал, потому что так всегда происходит. Ну вот, отлично.

Нашел место рядом и стал устраиваться со своей гитарой, а она прекратила играть и посмотрела на меня. Я начал усиленно думать, что бы такого сделать, чтобы очаровать ее. Но в итоге почему-то нахмурился, сдвинул брови и кивнул. Получилось довольно отталкивающее зрелище, после чего я выпалил:

– Запилы – огонь.

– Что? – спросила девчонка. Голос у нее был тихий, как будто она предпочитала молчать.

– Запилы – огонь, – повторил я. – Круто пилишь, говорю.

– А?

– На гитаре.

– Аа.

– Круто ты пилила, говорю. Вот я и сказал: «запилы – огонь». Ну вот… кажется, разобрались.

– Что?

– Разобрались в том, что было до этого.

– Ага.

– Хорошо, – сказал я, зачем-то снова нахмурился и кивнул во второй раз, а потом демонстративно отвернулся к своей бас-гитаре и стал ее настраивать, а девчонка опять начала пилить на своей. Последующие пять минут я пытался совладать с желанием выбежать из зала и броситься под первую попавшуюся машину.

Глава 6

Посредственный джаз-бэнд имени Джина Крупы играет блюз фа мажор

Постепенно подошли другие ребята из ритм-секции. Они выглядели вполне нормальными и спокойными. За исключением второго гитариста. Его звали Тим, и он был придурком.

На его придурочность указывало то, что он словно не замечал присутствия в зале никого из нас, кроме девчонки, которую, кстати, звали Эш.

Сначала он встал прямо напротив нее. Потом принял развязную позу.

– Ого, кто это тут у нас, – проговорил он. – Меня зовут Тим.

– Привет, – рассеянно бросила она, не прекращая играть. Тогда Тим присел так, что его башка оказалась как раз на уровне ее гитары. Так он сидел некоторое время, слушая с закрытыми глазами и дебильным выражением на лице, которое, видимо, должно было означать: «мне нравится, как ты играешь».

– Ну ничего себе, – наконец произнес он. – У нас тут Роберт Джонсон в женском обличье, не иначе.

К моему сожалению, услышав это, она взглянула на него так, будто подумала: а может, он и не козел вовсе?

– Тебе нравится Роберт Джонсон? – спросила она.

– Я бы так не сказал.

– Почему?

– Потому что мне не нравится Роберт Джонсон. Я люблю Роберта Джонсона. Я его просто обожаю.

– О. Ясно. Окей.

– Говорят, он продал душу дьяволу за свой талант. Не зря продал, по-моему.

– Меня зовут Эш.

– Эш. Ну ничего себе. Шикарное имя.

– Да ладно. Дурацкое имя. Просто «Эшли» еще более дурацкое.

– Эш, для меня честь сидеть рядом с тобой в этом скромном бэнде, – произнес он вкрадчивым тоном трижды разведенного сорокалетнего сердцееда.

Я сидел, молча подслушивал и злился, что на мою территорию забрел другой самец, как лось в период гона или не знаю еще кто. Тем временем духовая секция затрубила что есть мочи. Духовики в джаз-бэнде всегда разыгрываются, надрывая легкие.

Но какофония прекратилась, когда в зал вошел барабанщик Билла Гарабедяна Дон и начал орать. У Дона были короткие черные волосы, шея шире головы и нижняя челюсть, слегка выдвинутая вперед. На белой футболке в области подмышек расплывались темные пятна, что делало фигуру Дона определенно устрашающей. Этими пятнами он словно хотел сказать: «У вас, слабаки, никогда не будет таких потных подмышек! Потому что вам никогда не стать настоящими мужиками!»

– Тише! – заорал он. – Эй! Примерно на девяносто процентов тише. Поняли? Я даже в коридоре свой голос не слышу. Окей. Настроились? Надо еще раз настроиться? Настраивайтесь, если нужно. Только тихо. Окей, давайте начнем. Добро пожаловать в команду Джина Крупы. Меня зовут Дон. Иногда занятия буду вести я, иногда – другие учителя. У вас есть расписание? Там все должно быть написано. Всем раздали расписание? Возьмите у других, если надо. Ладно. У меня не слишком большой опыт преподавания… я сам только учусь, как и вы. Так что не доставайте меня особо, ладно? Вы не будете меня доставать? Отлично. И не забудьте о главном – мы здесь, чтобы хорошенько повеселиться.

Он на секунду умолк и окинул нас взглядом, в котором читались одновременно уныние и абсолютный ужас. Потом продолжил:

– Итак, разминка – блюз фа мажор. Начнем с ритм-секции – давайте… ээ… Кори, Уэс, Джереми и… Тим. Каждый сыграет по двенадцать тактов. Не больше, потому что вас много. Джереми, вперед. Пять, шесть, семь, пошел.

Так началась наша блюзовая пятнадцатиминутка, в ходе которой каждый на языке джаза надеялся сообщить другим, что он крут и ему есть что сказать.

Увы, наши надежды не оправдались.

Это была жесть. Блюз фа мажор оказался сложной и коварной мелодией. Она разом выявила все недостатки музыкантов нашей группы, которым не терпелось показать друг другу, кто чего стоит. Трубы то ворчливо тявкали, то пытались взять самые высокие и громкие ноты. Тромбоны неумело выводили пассажи типа «Полета шмеля», но выходило это у них по-дурацки, и в итоге они капитулировали с атональным пуканьем, похожим на крик неуверенного в себе слона. А сольные партии саксофонистов звучали, как спотыкающийся разговор, какой обычно ведешь с мамой приятеля, пока та тебя стрижет.

Что до меня, я ненавижу играть соло. По-моему, бас-гитара вообще не предназначена для соло. По крайней мере, все мои соло на басу обычно напоминают саунтдрек к мультику про толстого медведя, который пытается танцевать в женском платье.

Кори тоже не удалось блеснуть. Отыграв примерно восемь приятных и незапоминающихся тактов на малом барабане, он вдруг застыл и молча просидел все оставшееся время. Дон нахмурился и задумчиво кивнул. У него было такое лицо, как будто очень маленький ребенок только что сообщил ему, что бога нет.

После Кори мы услышали первое достойное соло за день – минималистичное джазовое хокку от Тима, пронизывающее до самых костей. Этот парень умел играть так, что не казалось, будто в мелодии слишком много нот. Так играют ребята, которые в совершенстве владеют своим инструментом, но при этом глубоко чувствуют музыку. И это, конечно, был отстой. Выходило, что самый тонкий и блестящий музыкальный ум в этом зале принадлежал полному придурку. Впрочем, меня это не слишком удивило. В музыкальном мире это обычное дело.

Мы сыграли половину этого длинного и монотонного блюза, и тут Дэн передал партию второй ритм-секции. После чего бэнд воспрял духом, потому что те играли гораздо лучше нас.

С одной стороны, меня это расстроило. С другой – их было приятно слушать. По крайней мере, троих-четверых из них. Второй барабанщик – коренастый чувак с бледным лицом – оказался намного круче Кори; контрабасист с хвостом и большими ручищами выдавал гораздо более глубокий, более «джазовый» звук, чем я на своем Fender, а пианист, похожий на капитана команды по плаванию, вполне удачно косил под Билла Эванса, величайшего джазового пианиста всех времен. Вторая ритм-секция вдохновила сольных исполнителей гораздо больше, и даже Дон расслабился и периодически бормотал себе под нос: «ну вот, другое дело» и «угу».

Но с третьей стороны, я расстроился, что слабым звеном второй ритм-секции оказалась Эш.

Первой ее проблемой являлся звук. Она звучала ни разу не джазово. Джазовые гитаристы играют мягко, без резонанса. Но Эш лупила по струнам так, что те аж хрустели; звук у ее гитары был резким, грубым, искаженным и совершенно не вязался с тем, что выдавали другие музыканты из ритм-секции. Еще одна проблема заключалась в том, что она явно не знала джазовых аккордов. Брала мощные аккорды, как гаражный рокер, а в джаз-бэнде такая игра совершенно не катит.

В общем, это было похоже на репетицию балетной труппы, где все степенно выделывают па в пышных пачках и трико, а Эш в сторонке в футбольной форме танцует брейк.

Это продолжалось некоторое время, а когда вступил баритоновый саксофон, Тим попытался вклиниться.

– Эй, Эш, – сказал он. – Детка, мне нравится, как ты играешь. Но давай я тебя поднастрою, чтобы звук был почище.

Эш не ответила и даже не взглянула на него. Но ее щеки залились пунцовым цветом.

Тим начал крутить рычажки на ее гитаре, и в итоге ему действительно удалось настроить инструмент так, что звук получился почище и стал более похожим на джазовый, но… Эш продолжала лупить по струнам, а с джазовым звуком такие агрессивные аккорды звучат, как жалкий комариный писк. Теперь она, как и все, надела балетную пачку и трико, но по-прежнему танцевала брейк.

Я должен был что-то сказать. Но промолчал. Вместо меня вступился Кори.

– Эй, – заявил он. – Не трогай ее рычаги.

Тим не обратил на него ни малейшего внимания.

Тогда Кори уставился на него так, как иногда смотрят на прохожих большие собаки с крыльца.

– Эй, ты, – повторил Кори, – она не хочет, чтобы ты крутил ее рычаги.

В отличие от Кори я до жути боюсь конфликтных ситуаций. Но все же вмешался. Чтобы поддержать Кори и Эш тоже, но главным образом потому, что этот Тим меня бесил.

– Да, – сказал я. – Да, чувак.

Тим, видно, почуял, что из нас двоих я слабее, и обратился ко мне.

– Думаю, она просто забыла переключиться, – сказал он.

– Угу, – я бессмысленно пожал плечами. И добавил: – Ну… не знаю.

Кори взбесило, что я такой бесконфликтный слабак, и он заорал:

– Да нет же, чувак! Она хочет, чтобы все осталось так, как было! А ты сделал так, что звук теперь отстойный.

– Не болтать, – прокричал Дон. – Люди, имейте уважение.

И мы заткнулись. Во время этой перепалки Эш неподвижно смотрела перед собой и делала вид, будто ничего не происходит. Но после начала играть тише и меньше бить по струнам. Наверное, это помогло, потому что ритм-секция наконец зазвучала отлично. Правда, все напряглись и занервничали, потому что на одного из нас наорал учитель.

Но вот настал черед Эш играть соло… Во-первых, она заиграла в ми мажоре. Для тех, кто ничего не смыслит в музыке, поясню: если бэнд играет в фа мажоре, а ты вступаешь в ми, получается очень странное и даже зловещее звучание. Как саундтрек к фильму ужасов с участием комиков.

Басист и пианист растерялись. Пианист стал ударять по клавишам наугад; перепуганный басист по-прежнему играл в фа мажоре.

Увидев, что катастрофы не избежать, Дон попытался вмешаться.

– Фа, – выкрикнул он, – Эшли, играем блюз фа мажор!

Но она лишь зажмурилась и продолжила свое соло. Впрочем, это было не джазовое соло. И даже не соло вообще – просто набор резонирующих блюзовых аккордов. В идеале ей бы под бок посадить какого-нибудь седого старикана, чтоб затянул унылую песнь о том, как от него ушла жена и теперь жизнь кончена, он живет на речке и у него нет даже ботинок.

Дон, видимо, решил, что его обязанность – продолжать помогать Эш.

– Теперь ты играешь в си-бемоле, – сказал он. – Дорогая, это си-бемоль. На четыре ноты выше фа.

Но она полностью его проигнорировала, только тихо пробурчала себе под нос что-то неразборчивое, продолжая наяривать дельта-блюз[7] с закрытыми глазами.

– Вернись в фа мажор, – приказал он и взглянул на нас, пожимая плечами и качая головой, как будто извинялся за то, что она делала. А мне захотелось влепить ему пощечину или – еще лучше – чтобы откуда ни возьмись появился гигантский ястреб и склевал бы его.

В конце следующего отрывка Дон не выдержал.

– Ладно, – заявил он, – бэнд! Стоп. Хватит, друзья. Эшли? Эй, Эшли. Детка, прекрати, пожалуйста.

Бэнд закончил играть. Эш сыграла еще пару тактов, а потом тоже остановилась. Она сидела молча, опустив голову, и на Дона не смотрела.

– Эй, – тихо и как будто желая ее успокоить, проговорил он. – Что это было? Что только что произошло?

Невыносимая тишина в ответ.

– Ты же знала, что мы играем в фа. Я слышал, как ты играла в фа. Так почему начала соло в ми?

И снова мучительная тишина.

– Дорогая, вопрос не риторический. Не хочу тебя смущать, но мне просто интересно, зачем ты вступила в ми?

– Потому что ей захотелось сыграть свое соло в ми! – почти срываясь на крик, выпалил Кори.

– Ага, – поддакнул я.

– Я не с тобой разговариваю, – обратился Дон к Кори.

– А почему оркестр не перестроился? – спросил Кори. – Разве бэнд не подстраивается под солиста?

– Нет. С тобой я поговорю через минуту. А сейчас хочу услышать Эшли.

– Мне пора, – вдруг выпалила Эш, встала и начала собираться.

У меня возникло впечатление, что она сделала это не из-за чувства стыда. Просто закончила то, зачем пришла (сыграла две трети своего странного соло не в той тональности), выполнила задуманное и теперь решила: можно идти.

Кое-кто из духовиков начал шушукаться.

Дон сделал вид, что пытается остановить ее.

– О, – бросил он, – нет, погоди. Не уходи. Эй, Эшли.

– Бэнд должен был перестроиться под нее, – не унимался Кори.

– Ага, – еще раз поддакнул я.

– Нет, – возразил Дон. – Дорогая, ты уверена, что хочешь уйти?

Она посмотрела на него безо всякого выражения. Точнее, скептически, потому что из-за приподнятых бровей у нее всегда было немного скептическое лицо. Кивнула и открыла дверь плечом.

– Ну ладно, – проговорил Дон. – Иди в другую репетиционную. Повтори основы. И не…

Но дверь закрылась, не успел он произнести свое вдохновляющее напутствие.

– Бэнд должен был перестроиться, – упрямо повторил Кори.

– Ты тоже хочешь уйти? – психанул Дон.

Кори взглянул на Дона, потом на меня, а потом снова на Дона.

– Ага, – ответил он. – Мы оба хотим.

Упс, подумал я.

– У нас дела, к сожалению, – пояснил я.

– Нет, – возразил Кори. – Нет у нас никаких дел. Мы уходим, потому что происходящее здесь – полный отстой.

Я ничего не мог добавить, но попытался как-то исправить ситуацию и сказал:

– Ладно, ладно, ребята.

– Я тебя за дверью подожду, – буркнул Кори и ушел.

Круто, если бы и я мог уйти так же быстро и эффектно. Но мне сперва надо было убрать инструмент. И вот я стал собираться, притворяясь, что делаю резкие движения от злости, хотя со стороны, наверное, казалось, что я просто испугался и спешу поскорее убраться отсюда. Духовики шушукались, а Дон смотрел на меня, главным образом, с жалостью.

– Парень, необязательно уходить, потому что твой друг так велел, – сказал он.

Мне бы ответить на это какой-нибудь колкостью, но я знал, что ситуация неподходящая. Ведь в глубине души я понимал, что мы переигрываем и ведем себя по-идиотски, и на самом деле уходим просто потому, что не хотим во всем этом участвовать.

И еще, само собой, потому, что в деле замешана девчонка.

Глава 7

Мы трое становимся друзьями благодаря шуткам о членовредительстве и играем настоящую музыку

Мы нагнали Эш за пределами здания. Она шла через двор в репетиционную, располагавшуюся в другом крыле. Вид у нее по-прежнему был невозмутимый, лицо кирпичом.

– Парни, вы зачем ушли? – спросила она. – Вы вроде оба нормально играли.

– Затем, что этот чувак вел себя, как дерьмо собачье, – ответил Кори.

– И вообще, не понравилось нам там, – добавил я.

Эш неуверенно кивнула.

– Да весь этот лагерь вызывает у меня только одно желание. Заняться членовредительством, – заявил Кори.

Вообще говоря, посвящать посторонних в наш любимый прикол о членовредительстве небезопасно. Не все его понимают, а кое-кого он даже пугает. Но Эш сразу просекла, в чем юмор.

– Серьезно? – спросила она. – И у меня этот лагерь вызывает желание оттяпать кому-нибудь член.

– Стопудово, – согласился Кори.

– Только учти, – вмешался я, – чтобы вышло эффектно, надо оттяпать штук двадцать сморчков, не меньше. Потому что их в этом лагере слишком много.

Она хрипло, скрипуче рассмеялась, и от звуков ее смеха мое сердце запылало.

– А вы, ребята, реально фанатеете от джаза? – спросила она.

– Ну типа да, – ответил я.

– Не от всего джаза, – добавил Кори.

– От джаза и другой музыки, – сказал я.

Мы оба поняли, что не произведем на нее впечатления, распинаясь о том, как сильно фанатеем от джаза.

– А со мной так, – объяснила она. – Иногда я могу послушать джаз. Но тот джаз, который мне нравится… думаю, люди, которые его играют, никогда не ездили в джазовый лагерь.

– Стопудово, – снова согласился Кори.

– А кто тебе нравится? – спросил я.

– Майлз Дэвис, – ответила Эш.

– Майлз Дэвис суперкрут, – кивнул Кори.

– Майлз Дэвис зверь вообще, – сказал я.

– Если бы Майлза Дэвиса отправили в джазовый лагерь, – рассудил Кори, – в ответ на такое издевательство он стал бы профессиональным террористом.

Она тихонько рассмеялась и над этой шуткой.

– Да он бы просто отсюда сбежал, – добавил я.

– Сбежал и подорвал себя в ближайшем аэропорту, – не унимался Кори.

– Или сыграл где-нибудь концерт, – пытался угомонить его я.

– Сыграл концерт на дымящихся руинах аэропорта, который только что подорвал.

– Ну да. Или сыграл бы в Village Vanguard[8], где дал кучу крутых выступлений.

– Или сыграл бы в ящик.

– Эй, – прервала Эш, видимо, желая, чтобы мы заткнулись, – хотите, вместе что-нибудь забацаем?

– Да не вопрос, – хором ответили мы.

– Но только не джаз, – добавила она, хотя это и так было ясно.

Как я уже говорил, наши предыдущие попытки играть какую-либо музыку, кроме джаза, с треском провалились, поэтому я немного занервничал. И недаром. Потому что мы начали играть, и это было ужасно с первой ноты.

Не знаю, почему, но Кори сел за барабанную установку и тут же задал очень быстрый фьюжн-ритм, в духе Headhunters или Weather Report[9]. Может, занервничал, а может, вообще ударился в панику и стал действовать сам себе во вред. Уследить за его ритмом было невозможно: он изменялся каждые полтакта. Менялся ритм большого барабана и маленького; зацепиться было просто не за что.

Я сразу понял, что такую музыку будет не прикольно ни играть, ни слушать. Но чисто рефлекторно заиграл собственную басовую партию в духе Джако Пасториуса[10], только хуже. И проще. В ней имелся миллион нот, и никто никогда не смог бы даже предположить, какова же тональность или мелодия у этой песни.

И вот мы с Кори стоим и пилим эту сложную, мудреную, бессмысленную песню. Эш время от времени бесцельно перебирает гитарные струны, но в основном просто стоит, глядя на гриф, как будто ждет, пока загрузится видео.

Где-то через минуту (длившуюся невыносимо долго) она подняла кулак. Мы замолкли.

– Нет, – сказала она. – Так не пойдет.

Мы кивнули.

– Вы что-нибудь попроще сыграть можете?

И мы начали по новой. Ту же песню, только попроще. Но дело в том, что если упростить ритм, который мы играли до этого, то не останется, в общем, ничего. Поэтому вышло еще хуже.

На этот раз Эш даже не пыталась взять аккорд. Просто смотрела на нас, вздернув брови и поджав губы.

Через девять тактов она опять нас прервала.

У Кори уже дергалась челюсть, как бывает, когда родители запрещают ему выходить из дома.

– Не ритм попроще, – пояснила она. – Вы сами можете быть попроще, чуваки? Забудьте, что надо играть джаз. Сыграйте что-нибудь простое – совсем простое.

Мы кивнули.

– В ми, – велела она мне. – Не в любой тональности, а в ми, договорились?

Я кивнул.

– Вы просто играйте так, чтобы и мне было где развернуться, окей? – сказала она. – Дайте мне возможность развернуться.

И она принялась наигрывать что-то в очень медленном темпе.

Мы с Кори переглянулись.

Я заиграл самую простую и нехитрую мелодию из всех – по сути, просто дергал одну струну на одной и той же ноте – «ми».

Кори застыл с палочками в руках. Он поднял руки над головой и картинно расслабил кисти – палочки безвольно повисли. Затем приподнял правое колено и начал бить в большой барабан, подыгрывая медленным переборам Эш.

На один счет я дергал струну и играл «ми», на третий заглушал. Вот и вся история. Я просто играл долгую ноту «ми», а Кори отбивал четвертушки на большом барабане. Собственно, все. Куда уж проще.

Но почему-то это не звучало ужасно.

И мы продолжали. И уж не знаю, как так вышло, но вскоре мы начали звучать очень даже неплохо.

На самом деле, мы стали звучать круто.

Простой ритм действовал гипнотически. Он был немного зловещим и пробирал до костей. Эш, казалось, чувствовала себя совершенно в своей стихии и ждала, пока мы втянемся. Она просто стояла без улыбки, слегка кивая, а мы отбивали ритм, как одержимые или загипнотизированные заклинателем змей.

Потом без предупреждения Эш прибавила громкость и сыграла «ми». Нота прозвучала звонко и резко, и она протянула ее целых два такта.

Кто-то вскрикнул:

– О!

И мы начали играть.

Я не стану вдаваться в подробности. Потому что словами невозможно донести всю крутизну случившегося. Скажу лишь, что мы играли три с половиной часа и звучали невероятно.

Не знаю, как бы вы назвали эту музыку – рок, блюз, панк или как-то еще. Наша музыка была гораздо проще, гораздо ближе к земле, чем все перечисленное. В ней было что-то от Майлза Дэвиса в середине карьеры, что-то от Ramones, Джона Ли Хукера и AC/DC. Немного от Джеймса Брауна и Talking Heads. Местами она напоминала Sleater-Kinney, а некоторые моменты смахивали на Cat Power, но все эти сравнения на самом деле не передают нашего звучания должным образом.

Суть была в том, что мы просто сыгрались. Слились в одно целое. Вместе затихали и вместе разгонялись, словно не могли не играть в такт. И я все время точно знал, что делать, будто слышал ноты до того, как они зазвучат; по правде говоря, все это время я ужасно боялся, что этому придет конец и магия вдруг кончится, но нет. Она не кончилась.

Примерно час мы просто играли без плана и мелодии, а потом Эш показала нам основные аккорды песен, которые сама сочинила. Слова у песен были замороченные, в духе психоделических альтернативщиков 90-х типа Ween и King Missile, а некоторые напоминали задушевный разговор не в рифму, вроде песенок Кортни Барнетт. Названия песен у Эш тоже оказались зашибенные, круче, чем у Ween:

У Бога нет мыслей

Окраина бездны

В гостях у Венди только мертвяки и роботы

Деревья сожрали моего отца, часть 1

Любовная чума

Секс с тобой – отстой

Конкурс акул

У оборотней тоже бывает ПМС

Мне сказали – «ты то, что ты ешь», и я съела Роджера Федерера[11]

И мое любимое:

Если ты так любишь своего пса, почему бы тебе не переспать с ним

Эш подключила микрофон к гитарному усилителю и запела. Она звучала так, будто взяла свой старый голос и вставила в него новые батарейки. Он проникал в самую душу. Это был голос девушки, которой все по барабану, голос, способный приручить медведя. С ним был уже неважен смысл, потому что даже без слов становилось ясно, о чем она поет. Бас и гитара глухо и искаженно дребезжали: мы врубили усилители выше пределов допустимой мощности. Кори в основном бил в большой и теноровый барабан, а тарелки использовал только при крайней необходимости. В результате получался глухой мягкий топот – типа такого, какой мог бы издавать самый страшный кролик на свете. Я знаю, что мои описания никуда не годятся. Но мне все равно. Потому что именно так это и звучало. Словно военный марш элитного подразделения кроликов-гигантов с черными наглазными повязками. Кролики ехали на войну верхом на медведях, но потом оказалось, что вместо боя их всех ждала крутая вечеринка.

Эш подвесила свой телефон к потолку на шнурке и записала нашу репетицию. Она длилась три с половиной часа, и между песнями мы с Кори боялись даже открыть рот. Это было невероятно. Потом мы вышли в коридор, сдерживая желание запрыгать до потолка.

Кажется, именно в тот момент я понял, что Эш стала одной из нас.

УЭС (ударив кулаком в стену): Воу!

КОРИ (ударив себя): Воу.

ЭШ: Ну ваще, ребят.

КОРИ: Вооооооуууу!

УЭС: Я сейчас скажу ужасную вещь, но у меня такое чувство, будто мы втроем только что занимались сексом три часа.

КОРИ: Никогда больше не буду играть джаз.

ЭШ: В жопу джаз!

УЭС: Продолжать играть джаз на уровне школьного джаз-бэнда было бы ужасной ошибкой.

КОРИ: При одной мысли о том, что мне еще две недели придется играть джаз с индюками из этого лагеря, головка моего члена втягивается внутрь, как голова черепахи.

(Напряженное молчание. Кори снова ударяет себя в грудь.)

ЭШ: Я еще ни разу не играла свои песни с группой, между прочим.

КОРИ: Не может быть!

УЭС: Да ты что?

ЭШ: Просто не с кем было.

КОРИ: Да иди ты! Не верю!

УЭС: Хочешь сказать, что никогда не слышала «Деревья сожрали моего отца» в групповом исполнении?

ЭШ: Ну да. То есть я пыталась однажды сыграть эту песню с сестрой на пианино, но это не считается.

КОРИ: На пианино наверняка был отстой.

ЭШ: Отстойный отстой, я тебе скажу.

УЭС: Эта песня может неплохо звучать на гитаре и пианино, если у твоей сестры определенная манера игры, но похоже, что нет.

ЭШ: Она играет на пианино, как Билли Джоэл в варежках и с сотрясением мозга.

УЭС: Ооооооо.

КОРИ: Реальный отстой.

(Все молчат и думают о другом.)

(Молчание становится напряженным.)

(Молчание начинает давить на нервы, но тут у Уэса наконец срабатывает рефлекс, и он решает добавить ложку дегтя.)

УЭС: Ну так…

КОРИ:?

ЭШ:?

УЭС: Я вот что хочу сказать…

КОРИ (начинает злиться):?

ЭШ:?

УЭС: Мы что, реально так круто играли, как мне показалось?

КОРИ: О, блин, Уэс.

УЭС: Что?

КОРИ: Да какого хрена ты вообще это сказал?

УЭС (тараторит, как маньяк): Ну… я просто хочу быть морально готовым на тот случай, если прослушаем запись и выяснится, что мы наивные идиоты… то есть… ну, мы реально круто сыграли, но вдруг окажется, что это не так?

КОРИ: Немедленно заткнись.

УЭС: Окей.

КОРИ: Сейчас же заткнись, или я сделаю с тобой что-то ужасное.

УЭС: Окей, но давайте, может, просто послушаем и убедимся…

КОРИ: Нет.

УЭС: А?

КОРИ: Нет. Нельзя слушать запись, когда сомневаешься.

УЭС: Ммм.

КОРИ: Послушаем, когда не будем бояться, что возненавидим это.

Мне было нелегко такое слышать. Потому что в глубине души я уже готовился ненавидеть нашу музыку, отыскав в ней кучу изъянов. Но, видимо, Кори чувствовал то же самое. Ведь он был еще большим придирой, чем я.

Мы так и не пришли к согласию, но, к счастью, вмешалась Эш.

ЭШ: Послушаем после ужина.

УЭС: Да, точно.

КОРИ: А что на ужин, кстати?

Глава 8

Кори в буквальном смысле съедает язык, а Эш узнает, что такое «Гарфанкел»

На ужин в лагере Билла Гарабедяна «Джазовые гиганты будущего» предлагали несколько видов пареного мяса и овощей, которые выглядели так, будто их уже кто-то ел. И вкус у них был такой же. В самом дальнем углу можно было взять макароны. Кори наполнил тарелку соусом и стал пить его, как суп.

Поначалу мы сидели молча, не притрагиваясь к отвратительной кормежке. Глядя на других ребят из джазового лагеря, чьи позы отражали лагерную иерархию (альфа-самцы развалились, широко расставив руки и ноги; бета-самцы наклонились к столу и важно обсуждали Очень Серьезные Вопросы; гамма-самцы понуро слонялись по столовой), наша троица втайне торжествовала.

Мы чувствовали себя несоразмерно круче этих ребят, которым не хватило решимости устроить скандал и уйти с репетиции просто так, без причины.

ЭШ: О боже мой, не еда, а блевотина какая-то.

УЭС: Эти цукини как будто кто-то сначала облизал и только потом выложил на блюдо.

(Эш снова смеется, и минуту Уэс не может даже пошевелиться от счастья.)

КОРИ: А суп нормальный, только помидоров слишком много положили.

УЭС: Кори, это соус для спагетти.

КОРИ: Нет, это суп.

УЭС: Ты его взял там, где стояли макароны.

КОРИ: Макароны и супы. Там были макароны и супы.

УЭС: Хм.

УЭС: М-да.

ЭШ: Ребят, а вы не хотите что-нибудь другое на ужин?

(Тишина, из которой следует, что Кори и Уэс даже не рассматривали такую вероятность.)

КОРИ: Еще как хотим.

УЭС: Может быть, пиццу?

ЭШ: А я думала, суши.

Мы еще раз поужинали в суши-баре, куда нас отвезла Эш. Она же заплатила за суши, и так мы узнали кое-что про нее. Во-первых, у Эш была машина. Громадный черный и, судя по запаху, новый внедорожник, больше похожий на авто из проката, чем на то, которое люди используют ежедневно. По крайней мере, на машину моих родителей она точно не походила. Никаких волос и крошек неизвестного происхождения на сиденьях или залежей грязных бумажек и палок под ногами. Ничего не валяется, все на ощупь прохладное и гладкое, как кожа инопланетной ящерицы.

Еще мы узнали, что у Эш имелась целая стратегия заказа суши:

– Нужно купить пиво суши-мейкеру.

– И сказать ему волшебное слово.

Это было слово омакасэ, что в переводе с японского означает «приготовьте мне что-нибудь». Оказалось, если сказать это повару после того, как купишь ему пиво, он сделает феерические суши. Я понятия не имел, что он в них добавил, но вкус был первоклассный. Эти суши даже трудно назвать едой. Скорее, рыбным искусством. Там был маленький вулканчик из рыбы и пруд из водорослей с опускающимися в него маленькими рыбными ступеньками и расходящимися кругами на воде. А потом нам подали морского ежа.

Морской еж по-японски будет уни, и он очень похож на человеческий язык, только оранжевого цвета и с увеличенными вкусовыми почками. Больной язык, короче. Эш одним махом заглотила свою порцию. Я отправил ежа в рот, стараясь не думать о том, как он выглядит, и у меня даже получилось насладиться вкусом. Тот немного напоминал морскую воду и бургер. А вот Кори уставился на свой язык с нескрываемым ужасом.

Суши-мейкеры заржали.

– Ха-ха-ха! – закричал один из них. – Ешь!

Тут у нас с Кори возникло ощущение, что все это происходит не с нами. Будто это была уже не наша жизнь, а чья-то другая, каких-то более крутых ребят. Но Эш не спешила распространяться о том, как стала такой крутой.

УЭС: Откуда ты знаешь столько про суши?

ЭШ: Да не так уж много я знаю. Пробовала пару раз.

КОРИ: А откуда у тебя такая клевая тачка?

ЭШ: Это мамина.

КОРИ: А почему ты на ней ездишь?

ЭШ: Не знаю, ей она не нужна.

КОРИ: У нее не все дома, что ли? Тачка улет.

УЭС: А ты вообще откуда?

ЭШ: Из Нью-Йорка. А вы, ребята?

УЭС: Э-э-э… из Питтсбурга.

КОРИ: А твои предки? Тоже из Нью-Йорка?

ЭШ (пожав плечами): Из разных мест, а ваши?

Вскоре мы поняли, что ей не очень нравится говорить о себе и она переводит стрелки на нас. Кончилось тем, что мы все про себя выложили.

КОРИ: Мой папа еврей, а мать ирландская католичка.

УЭС: Мы из школы Бенсон. Обычная такая школа, примерно две тысячи учеников.

КОРИ: Бекка, моя старшая сестра, заставила предков завести двух кошек.

УЭС: Школа государственная, в жутком районе, так что с бюджетом у них напряг, сама понимаешь.

КОРИ: Одну кошку зовут Рыба, и у нее кошачий СПИД. Серьезно.

УЭС: Например, кафедре физкультуры так не хватает финансирования, что один из уроков у нас называется «бег по улице», то есть физкультурник реально заставляет нас бегать по улице.

КОРИ: Уэс – приемный ребенок.

УЭС:

ЭШ:

КОРИ: Он не любит об этом распространяться, но его имя и внешность говорят сами за себя.

УЭС: Вообще-то могут быть и другие объяснения, почему я так выгляжу, но ладно.

ЭШ (решив проигнорировать эту информацию): Так вы, ребят, значит, много вместе играете, да?

(Кори и Уэс начинают кивать, но быстро прекращают.)

КОРИ: Только в джаз-бэнде. А так не особо.

УЭС: Мы в основном слушаем музыку, а не играем.

КОРИ: А еще иногда играем в игру. Называется «Гарфанкел».

ЭШ: Не слышала о такой игре.

КОРИ: Неудивительно, ведь мы ее сами придумали.

Короче. За название игры надо, конечно, отвалить Гарфанкелу[12]. Но суть в том, что это самая крутая игра в мире. Простая и незамысловатая. Заключается в том, что ты ставишь песню, а другой человек (или люди) должны угадать, кто это. Не название песни, а имя исполнителя или группы. Вот, собственно, и все. Опытные игроки в «Гарфанкела» выбирают песни с подвохом – вроде бы известных исполнителей, но такие, которые никто никогда не узнает. На самом деле даже у новичков обычно хорошо получается играть в эту игру.

Если угадываешь с первой попытки, получаешь пять очков, со второй или третьей – три очка, а если угадал только к концу песни – одно очко. А если вообще не угадал, очко достается другому. Есть еще один способ набрать очки: поставить вторую песню того же исполнителя или группы, и если твой оппонент угадает, он получает одно очко, а если нет – ты получаешь три. Выигрывает тот, кто набрал пятнадцать очков, или можно играть до посинения, как мы с Кори. На данный момент он набрал 2063 очка, а я – 1849. Прошлым летом мы проверяли друг друга на знание классических композиторов-модернистов. Это была эпическая битва с кучей спорных моментов. Я до сих пор не отошел.

Если выбрать музыканта, о котором другие игроки даже не слышали, очки не засчитываются. Поэтому играть надо честно, ведь если никак не можешь угадать, можно сжульничать и соврать: о, простите, в жизни не слышал какую-то Карли Саймон или Mobb Deep[13], а кто такой Брамс, знать не знаю.

Наверное, главное доказательство нашей с Кори дружбы – то, что нам никогда не приходило в голову обвинить друг друга в нечестной игре.

ЭШ: А вы других в свою игру берете?

УЭС: Ну… пытались.

КОРИ: В эту игру можно играть только с теми, кто так же хорошо разбирается в музыке, иначе неинтересно.

(Эш заглатывает морской гребешок и показывает на телефон Кори.)

ЭШ: А ты испытай меня.

Учтите, у нас за плечами был многолетний опыт игры в «Гарфанкела». К тому же, мы придумали эту игру. Поэтому считались настоящими ее мастерами.

И первые попытки Эш – Run-D.М.C., Jesus and Mary Chain – были, прямо скажем, жалкими. Мы вмиг ее разбили.

Но вскоре стало ясно, что она ничуть не хуже нас.

Сначала подбросила нам пьесу Эрика Сати в аранжировке Гари Ньюмана. Затем трек, похожий на гавайскую народную музыку – а оказалось, The Strokes. И совершенно добила нас балладой Jonas Brothers[14] – кто вообще знал, что у Jonas Brothers есть баллады? Угадывать Эш тоже умела. Например, она распознала сольный номер Стюарта Коупленда[15]. Baha Men угадала с первой попытки. Правда, оказалось, что она никогда не слышала о Хэнке Мобли[16], что довольно странно для человека, приехавшего в джазовый лагерь, но мы не стали допытываться и двинулись дальше.

Два часа мы ставили треки на ее телефоне, жевали арт-суши и выкрикивали названия групп и музыкантов. Помните, я говорил, что когда мы вместе репетировали, это было круто? Так вот, сидя в этом суши-баре и играя в «Гарфанкела» с Кори и Эш, я ощущал себя таким довольным и счастливым, что не совру, сказав, что это был крутейший момент во всей моей жизни.

Просто на эти два часа я стал человеком, который у себя самого не вызывал отвращение, а моя жизнь наконец перестала казаться отстоем, понимаете? Не знаю. Наверное, это звучит глупо.

Что до Кори, тот так распалился после того, как Эш угадала трек Baha Men, что схватил ежа голыми руками и проглотил его, не жуя.

– Морской язык! – торжествующе прокричал он.

– О да, – хором воскликнули оба повара.

Потом Кори вскочил и побежал в туалет блевать, а я запаниковал и бросился за ним – подумал, что у него острая аллергическая реакция и он сейчас откинется. Но оказалось, он реально подумал, что это был чей-то язык.

Глава 9

Возвращение в джазовую тюрьму

Итак, если бы вы сейчас не читали книгу, а смотрели документальный фильм по телеку, то в этой части раздалась бы зловещая музыка и голос за кадром тревожно произнес:

«Вечером в понедельник, 13 июня Эш, Кори и Уэс кайфовали. Они только что сыграли лучшую музыку в своей жизни и пообедали роскошными деликатесными суши. Но они не знали о том… что впереди их ждет… опасный поворот. Дело в том, что их собирались арестовать и бросить в джазовую тюрьму».

Ну ладно. Чисто технически это не так, ведь джазовых тюрем не бывает. Но если бы такая тюрьма существовала, нас отправили бы именно туда.

На парковке общежития на нас накинулся разгневанный Расселл, учитель басистов. Мы как раз выходили из машины.

– Так не пойдет, ребята, – отчитал нас он. – Так не пойдет.

Оказалось, нам нельзя покидать территорию лагеря без взрослых. Но тогда почему мы так легко сумели выбраться отсюда? На этот вопрос у Рассела не было ответа.

– Я не хочу ссориться, – сказал он чуть громче, чем намеревался. – Но должен доложить об этом, понимаете? Мне очень жаль. Не хочу быть похожим на надзирателя… Я ведь музыкант, как и вы. Но у меня просто нет выбора. Надеюсь, вы понимаете.

Я смущенно кивнул. Кори кивнул угрюмо. А Эш смерила Расселла взглядом с головы до ног.

– Нет, – выпалила она, – я не понимаю.

Ее слова зарядили воздух безумным напряжением.

– Ты не понимаешь, – повторил Расселл.

– Не понимаю.

– Не понимаешь, значит.

– Нет.

– Ты не понимаешь, почему мне нельзя отпускать несовершеннолетних за территорию лагеря и за пределы лагерной юрисдикции, чтобы те просто бегали, где им вздумается?

– Я совершеннолетняя. Мне девятнадцать.

– О. Ну ладно. Во-первых, в девятнадцать ты не можешь считаться взрослой. И во‑вторых…

– Могу. По закону я взрослая.

– Да бог с ним, с законом, ты что, серьезно? Взрослая в девятнадцать? Извини. Но это не так. Во-вторых – дай закончить – во‑вторых, ты утверждаешь, что если что-то случится с этими ребятами, ты будешь за это отвечать? Если, например, одного из них собьет машина, а второго… не знаю… ну, допустим, крыша у него поедет и он решит вступить в бродячий цирк, ты будешь за это отвечать?

– А такое уже было? Что, много народу сбежало из лагеря и вступило в бродячий цирк?

– Ты тут не умничай. Я к тому, что мы за вас отвечаем, и ты думаешь, это легко? Легко вас муштровать, легко отвечать за вас… думаешь, нам это так нравится?

– Вряд ли это вам нравится. Мне вообще кажется, вы мечтаете, чтобы все это поскорее закончилось.

Расселл молча вытаращился на нее. А потом улыбнулся – устало, словно не хотел больше спорить.

– Ну ладно. Думаю, пора отвести тебя к Биллу, чтобы он с тобой поговорил.

– Как скажете.

– Если тебе не нравятся занятия, это к нему.

– Как скажете.

– Пошли, – бросил он и повернулся.

– Мы тоже пойдем, – услышал я собственный голос.

Расселл обернулся и взглянул на меня: мол, а тебе-то это зачем? Я тоже уставился на него.

И попытался придать лицу непокорное выражение, ведь именно этого требовали обстоятельства. Но еще мне хотелось донести до Расселла, что я понимаю: работа у него не сахар, и мне вовсе не хочется быть по отношению к нему козлом. То есть одновременно я пытался сделать извиняющееся лицо.

Расселл пристально взглядывался в мои черты, но понять, что они выражали, становилось все труднее и труднее с каждой секундой.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

– За меня не переживайте, – отмахнулся я, все еще пытаясь сделать два совершенно несовместимых выражения лица одновременно.

– У тебя что-то с лицом, – заметил он.

– Да нет же.

– Что-то в глаз попало?

– Оставайтесь здесь, ребят, – сказала Эш. – Не надо со мной идти.

– Уверена? – спросил я.

– Ага, – ответила она и улыбнулась краешком губ.

– Окей, – сомневаясь, сказал Кори.

– Пойдемте, поговорим с Биллом, – обратилась она к Расселлу.

И они ушли. А мы с Кори направились в корпус вдвоем.

В общей комнате было полным-полно ребят. Но никто не хотел разговаривать с нами, кроме Тима – того самого придурка-гитариста.

– Да вы, ребята, такую бучу устроили, – Тим пытался понизить голос минимум на октаву, чтобы тот звучал солиднее, чем на самом деле. – Особенно дамочка.

Кори просто ускорил шаг и вышел из комнаты.

– Покурим? – обратился Тим ко мне, крутя между пальцев сигаретную пачку на манер фокусника. Он ее чуть не уронил.

И не успел я опомниться, как очутился у пожарного выхода из общежития, где в течение пятнадцати минут смотрел, как Тим курит одну сигарету за другой, и слушал его разглагольствования о том, как все устроено. Бархатистым голосом черного джазмена он рассказывал про Эш в частности и женщин в целом, и о том, как вечно западает на чокнутых, на девчонок с огоньком, и бывает, что пламя разгорается медленно, а бывает – вспыхивает мгновенно. И что таким девчонкам очень нравится тобой понукать, но еще больше нравится, когда ты показываешь характер и начинаешь сам понукать ими.

– Такие без ума от настоящей мужественности, майн фронд, – подытожил он, – и это единственное, что может заставить их перестать командовать.

С этими словами он глубоко затянулся, усмехнулся и посмотрел мне в глаза. Наверное, пытался каким-то образом вызвать лукавый блеск в своих собственных. Но вышел прищуренный, напряженный взгляд, как у человека, который хочет пукнуть или сидит на горшке.

До этого момента я вежливо поддакивал его болтовне. Но услышав «майн фронд», понял, что больше не могу молчать.

– Майн фронд? – повторил я, даже не зная, как сформулировать свои претензии к этому выражению. Все, что мог – это повторять его снова и снова. – Фронд? Фронд… фронд.

– Фронд. То есть друг, – пояснил Тим.

– Ага. Но… но Тим. Кто вообще так говорит?

– Народ, известный под названием германцы, майн фронд.

– Хм. Ладно, допустим. Только не германцы, а немцы. Это во‑первых. Во-вторых, если я правильно помню из уроков немецкого, все-таки фройнд, а не фронд.

– Ф-Р-О-Й-Н-Д? Так пишется. А произносится фронд.

– Нет. Произносится тоже фройнд.

– Все зависит от диалекталь… ности.

– От диалекта. Но нет. Ни в одном диалекте нет слова фронд.

– Позволь не согласиться.

– Тим. Друг по-немецки будет фройнд. Всегда и везде. А еще насчет женщин ты неправ. Женщины терпеть не могут, когда ими понукают. В этом основная причина существования такой штуки, как феминизм. И вообще, чувак, не советую тебе так разговаривать.

Тим по-прежнему улыбался, но после этих слов у него глаз задергался. Хотя может, он просто моргнул.

– Как так? – спросил он.

– Ну так, неестественно, как будто каждым словом хочешь напомнить окружающим, что играешь джаз, и доказать, что ты не просто обычный белый паренек из семьи ортодонтов, живущий в пригороде.

Вот теперь он перестал улыбаться, его лицо вытянулось и помрачнело. Но меня уже было не остановить.

– Не пытайся разговаривать, как черный. Ведь, если по чесноку, именно это ты и делаешь. Косишь под негра. Лучше прекрати. К тому же, ты делаешь все неправильно. Что за «майн фронд», чувак?

Я смотрел на него. А он на меня.

Потом произнес:

– Ну, знаешь ли, так разговариваем я и мои братья из Южной Филадельфии. И у них никогда не было ко мне претензий. Но если у тебя какие-то претензии ко мне, чувак… – он медленно закивал, – тогда я должен тебя поблагодарить. За то, что высказал, что у тебя на уме.

– О, – опешил я и тут же почувствовал себя усталым и измученным.

– Когда человек с другим цветом кожи высказывает мне, что у него на уме, это помогает мне расти.

– А… ладно.

– Помогает понять, как я должен себя вести среди вас.

– Ага, – кивнул я. Необходимо было закончить этот разговор как можно скорее, чего бы это ни стоило.

– Ну сам посуди, брат. Если задуматься, язык – такой мощный инструмент.

– Это так. Он действительно мощный. Послушай… мне пора. Но… в общем, круто поговорили.

– Да брось, чувак. Постой со мной еще минут пять. Мне так нравится с тобой перетирать. Язык. Подумать только.

– Да, но… мне срочно нужно позвонить. Хорошо поговорили, короче.

– Ладно, но потом обязательно найди меня, окей?

– Не вопрос. Найду.

– Ведь это, чувак, и есть настоящее.

Разговор с Тимом изначально ничего хорошего не предвещал. Но лучше бы он на меня разозлился и сказал – да пошел ты! Не указывай мне, как разговаривать. Ведь именно так все и должно было быть. Я вел себя с ним, как полный козел. Но он – белый, а я, само собой, нет, и в итоге все обернулось, как обычно в разговорах между мной и белыми людьми. В таких ситуациях просто не знаю, что делать.

Я был в таком раздрае, что вернулся в общую комнату и просто стоял там, пока другой чувак втирал мне что-то десять минут. Чуваком оказался Стив, хвостатый басист из другой ритм-секции, и на этот раз беседа прошла чуть более нормально. Стив подробно рассказал мне о своих плюсах и минусах в пинг-понге.

– Все мои слабости только в голове, – заявил он. – То есть, если я буду играть сам с собой, мне вообще не выиграть.

Где-то в полночь нам с Кори пришло сообщение.

Встречаемся на парковке в 2. Не шумите. Возьмите тряпки.

Мы поняли, от кого оно. Но не поняли, что Эш имела в виду под тряпками. А когда попросили разъяснить, она не ответила.

Я решил, что «тряпки», наверное, означает сменную одежду. Кори подумал, что речь о тряпках для уборки. Поэтому мы захватили и то и другое.

Увидев нас, она улыбнулась. Такой улыбки у нее я еще не видел.

КОРИ: Ну, что случилось-то?

УЭС: Ага, что сказал Билл?

(Эш поводит плечами.)

УЭС: Тебя вытурили?

(Что-то невнятное мелькает в ее взгляде, но тут же гаснет.)

ЭШ: Угу.

УЭС: Черт.

КОРИ: Вот козел!

ЭШ: Тихо, заткнитесь. Не шумите.

КОРИ: Я просто зол, как черт!

УЭС: Кори, заткнись!

ЭШ: Да не парьтесь вы. Я не оставила ему выбора. Если бы он меня не выгнал, то выглядел бы полным слабаком. Но слушайте…

(Она подзывает нас ближе и говорит шепотом.)

ЭШ: Короче, ребята, домой я не поеду. Я еду в турне.

КОРИ:?

УЭС:?

ЭШ: Выдвинусь на юг и буду искать места, где можно играть. И думаю, ребята, вам стоит поехать со мной.

Она произнесла эти слова, и тут я понял: ни фига она не одна из нас. Эш вообще другая.

– Мне кажется, из нас выйдет крутая группа, – прошептала она. – Но если вы останетесь, ничего не получится. Летний лагерь – не то место, где группы становятся крутыми.

Под «другой» я имел в виду, что она действительно была взрослой, что бы там ни говорил Расселл. А мы – нет. Вот в чем заключалась основная разница между нами.

– Дорога – вот где появляются крутые группы. Только в пути можно понять, кто ты такой. Будем играть для разных людей, набивать синяки, набираться опыта. Мне кажется, если мы это сделаем, у нас есть шанс стать великой командой.

Взрослым становишься, поняв, что тебе не нужно чужое разрешение, чтобы что-то сделать. Эш вела себя именно так. Мы – нет.

– Вот только выдвигаться надо прямо сейчас. Надо пролезть в репетиционную, загрузить инструменты в машину и срываться как можно скорее.

Ну сами посудите: мы с Кори не смогли даже самостоятельно отказаться играть в джаз-бэнде. Нужно было встретить Эш, чтобы это произошло. В моей голове мелькали миллионы мыслей в минуту, рот наполнился слюной, а сердце пылало и трепетало.

– Ну что, ребята, хотите поехать со мной? – спросила Эш.

Кори кивал. Да что с ним такое, подумал я? А потом вдруг понял, что тоже киваю.

В репетиционной никого не оказалось. Мы быстро погрузили инструменты. Кори и я находились в таком возбуждении, что постоянно врезались в стены и дверные рамы своими барабанами и усилителями и громким шепотом чертыхались. Но никто нас не слышал, а если и слышал, им было все равно.

На месте барабанной установки Кори в репетиционной «Г» мы оставили записку:

УЕХАЛИ В ТУРНЕ

ВЕРНЕМСЯ К КОНЦУ СМЕНЫ

Э., К., У.

А потом Эш положила рядом с запиской свой телефон.

– Кидайте сюда свои телефоны, – велела она.

– Что? – не понял Кори.

– Я все обдумала, – ответила она, – мне кажется, телефоны брать не надо.

Я вдумчиво нахмурился и сделал вид, что обмозговываю эту безумную и ужасную идею.

– Что? – наконец произнес я.

– По телефону нас могут отследить, – объяснила она. – Через пару дней, если нас действительно захотят найти, по телефону это легко можно будет сделать, и за нами приедут, не сомневайтесь. И все, конец турне.

Кори согласно закивал.

– А еще, если мы оставим телефоны, это будет как в прежние времена. Будем колесить по стране, как настоящая олдскульная команда. Мне кажется, так правильно.

– Согласен, – отозвался Кори и положил свой телефон рядом с ее.

Эш взглянула на меня.

– Ух, – выпалил я.

Она ждала, пока я скажу что-нибудь еще.

– Ну да, конечно, но не кажется ли вам, что нужно взять хотя бы один телефон…

– Нет, – ответила Эш.

– … чтобы смотреть на нем карты или типа того… без телефонов мы сразу заблудимся. Я думаю…

– Никаких телефонов, – отрезала Эш.

– … ну ладно, если ты так уверена, но… Мы даже не сможем никому позвонить или связаться с клубами, чтобы договориться о выступлениях… да мы ничего не сможем! Слушать музыку. Играть в «Гарфанкела»! И еще кучу всего, мало ли что понадобится.

– А я что-то не слишком беспокоюсь по этому поводу, – бросила Эш.

– Ладно, вот только без телефонов нам будет гораздо сложнее… намного сложнее, понимаете?

Как только я это произнес, до меня дошло, что в этом как раз смысл всей затеи. Чтобы было сложнее.

– Так в этом весь смысл, – ответила Эш.

Нас никто не остановил. Кажется, в лагере не было ни одного бодрствующего человека. Все прошло так легко, что мне даже стало страшно.

– А зачем вы тряпки притащили? – спросила Эш, выезжая с парковки.

Глава 10

Воздушный конь

К трем часам мы добрались до границы Пенсильвании и Мэриленда. Я все еще пытался свыкнуться с тем, что теперь у нас нет телефонов.

– Так какой у нас план, еще раз? – спросил я. – Мы просто едем на юг и все?

Не глядя на меня, Эш кивнула.

– И заявляемся во все клубы без звонка?

– Куда-нибудь пустят, – пожала она плечами.

Некоторое время мы молча обдумывали ее слова.

– У предков Кори приступ паники случится, когда они узнают, что он слинял и не взял с собой телефон, – заметил я.

– Ничего с ними не случится, – проорал Кори с заднего сиденья. Кажется, он разозлился. Я пожалел, что приплел его предков, но это была правда: приступ паники им обеспечен, не исключено, что со смертельным исходом.

– Ну не знаю насчет «ничего»… – ответил я.

– Им надо научиться относиться ко всему поспокойнее, – сказал Кори.

– А что не так с его предками? – пробормотала Эш, не отводя взгляда от дороги.

Она ехала со скоростью от 115 до 140 километров в час и совершенно не парилась, обгоняя справа.

– Ну… они слишком приставучие, – наконец ответил Кори.

– Не хотят признать, что теперь ты сам можешь за себя отвечать, да? – предположила Эш.

– Точно. То есть… да.

– Отлично. Тогда тебе просто нужно поставить их перед фактом.

– Ну… то есть да. Я знаю.

– Именно это ты сейчас и делаешь. Берешь на себя ответственность за свою жизнь. Судя по всему, впервые.

– Да, да, я знаю. Поэтому и сижу в этой машине без телефона.

– Они никогда не разрешат тебе сделать это просто так. Они управляли твоей жизнью с самого начала, и это заставляет их ощущать свою важность.

– Да, да, да, – пробормотал Кори, пытаясь прекратить этот разговор. – Все так.

– А твои родители тоже такие, Эш? – спросил я.

– Моим уже давно плевать, чем я занимаюсь, – ответила она.

– Круто, – сказал я.

Повисла тишина.

– Они умерли? – спросил Кори.

– Нет, – ответила Эш.

Тут я инстинктивно потянулся за телефоном, которого не было. В последующие дни мне предстояло повторить этот жест еще несколько тысяч раз.

Эш заметила и, кажется, улыбнулась.

К четырем утра мы въехали в Виргинию и принялись обсуждать название нашей группы.

Эш хотела, чтобы мы назывались «Эш Рамос 3».

– Какое-то скучное название, – заметил я.

– Ничего не скучное, – возразила Эш, – а классическое.

– Угу, – кивнул я, – классическое, да, но проблема в том, что оно незапоминающееся. Это просто твое имя и количество участников группы. Название группы должно быть таинственным, чтобы люди задумались – ого, а это что вообще значит?

– Согласен, – выкрикнул Кори с заднего сиденья.

– Можно просто «Эш Рамос», – предложила Эш.

– Нет, нет и еще раз нет. Нужно нормальное название. Причем такое, чтобы человек, который никогда не слышал о группе, услышал название и сразу подумал – оооо, ничего себе, надо срочно пойти выяснить, кто это такие!

– Ну так придумайте.

Я знал, что нам когда-нибудь предстоит придумать название группы, и был к этому готов, но притворился неготовым, потому что так выглядело эффектнее.

– О боже. Хм… ну и задачку ты задала. Что бы придумать… ну вот, например… ага! Как вам «Воздушный конь»?

– Нет.

Я немного оторопел, как быстро она отмела моего «Воздушного коня».

– Погоди, – попытался я урезонить ее, – серьезно? Ты просто подумай. «Воздушный конь». Звучит, а?

– «Воздушный конь» не годится.

– Кори, а тебе как «Воздушный конь»? Нравится?

Но Кори, видимо, заразился ее мгновенной неприязнью к «Воздушному коню».

– «Воздушный» еще ничего, – с сомнением протянул он, – но «конь»… не знаю. Не люблю песни про лошадей.

– Ладно, – смирился я. – Ты прав, песни про лошадей никто не любит.

– Помнишь группу Band of Horses?[17] Слышишь название, и сразу кажется, что все участники группы – лошади, а вокалист ржет как конь, вместо того чтобы петь. Ужас. Даже думать противно. Полный отстой.

– Ладно. Идиотизм, согласен. Но Эш, неужели тебе не захочется сходить на концерт группы «Воздушный конь»?

– Не-а, – отрезала Эш. – Послушай. Вот как я себе представляю группу с таким названием. Два бледных бородатых чувака в обтягивающих джинсах. Оба играют на доисторических синтезаторах и поют фальцетом. А в их репертуаре баллады в стиле 1980-х о том, что никто им не дает, потому что они слишком ранимые.

С этого момента я уже не мог иначе представлять себе участников группы «Воздушный конь».

– Не-е-ет, – неуверенно запротестовал я. – Ты что, серьезно?

– Ага, – кивнула Эш. – «Воздушный конь»? Ну правда, закрой глаза. Представил? Вот же они, два чувака из 1980-х. У одного курчавые волосы, как у того парня, который показывает, как быстро рисовать деревья по телевизору[18]. Второй толстый и рыжий. На нем очень короткая розовая футболка с крылатым конем, из-под которой выпирает пузо. Вот тебе и «Воздушный конь». И ты никогда не захочешь пойти на концерт этой группы!

Мы снова замолчали.

– «Воздушный волк», – не унимался я.

– О да! – воскликнул Кори.

– «Воздушный волк» – это та же группа, только в ней есть третий, еще более толстый чувак, который играет на тенор-саксофоне, – сказала Эш.

– Черт, – ответил Кори.

– И это в лучшем случае, – размышляла Эш. – На самом деле «Воздушный волк» – скорее всего, третьесортная хэви-металл-команда. Нашли друг друга по объявлению в Интернете.

– Уверен, уже есть штук восемь групп с таким названием, – заметил Кори. – Давайте посмотрим!

– Кори, забыл? Телефонов нет.

Короткая тишина на заднем сиденье.

– Точно, – ответил Кори, пытаясь изобразить радость. – И между прочим, я очень рад, что их у нас нет!

– Придумайте такое название, чтобы мне реально захотелось пойти на концерт этой группы, – заявила Эш. – Так и назовемся. Вот только мне кажется, ребята, что вам это не по зубам.

Итак, вызов был брошен. И мы стали ломать голову, придумывая название, которое Эш не смогла бы разнести в пух и прах.

Ведь мы имели дело с еще большей любительницей придираться, чем мы сами, и стоит ли говорить, что от страха у нас тряслись поджилки.

– Придумал, – объявил Кори.

– Слушаю, – проговорила Эш.

– «Эш и Жопоголовые».

– Нет.

– Ага. Сам знаю, что название дурацкое. Вот только не пойму почему.

– Потому что ругательства в названии обычно означают, что никто из участников группы не умеет толком играть на своих инструментах. Скорее всего, они познакомились, ну, скажем, в летнем кружке по живописи и решили: а давайте соберем группу! Хотя никогда раньше не играли на музыкальных инструментах. Так и появляются всякие «Эш и Жопоголовые». Теперь они сидят, курят Camel Lights и пытаются убедить друг друга, что звучат не отстойно.

Я слышал, как Кори думает. Наконец он произнес:

– А если «Эш и Безголовые»? Не нравится?

– По-моему, еще хуже.

– М-да. Точно.

– «Эш и… Дурноголовые», – предложил я.

– О господи, – покачала головой Эш, – нет.

– Но это, по крайней мере, лучше, чем «Эш и Жопоголовые».

– Нет. Не лучше. «Эш и Дурноловые» – худшее из всего, что вы пока придумали.

– Не худшее.

– Это даже хуже «Воздушного коня». «Эш и Дурноголовые» – группа, которая играет каверы Earth, Wind and Fire на корпоративах. В лучшем случае.

– Согласен, но почему? – не унимался Кори.

– Да что вы зациклились на «Эш и какие-то там»? – спросила она. – Так вы хорошее название никогда не придумаете. Формула «имя + еще кто-то» давно устарела и уже не вернется в моду. А если еще пытаться скаламбурить с таким названием, совсем фигня выходит. Не, серьезно – «Эш и Дурноголовые»? У группы с таким названием нет никакого самоуважения; они даже не могут сделать вид, что оно у них есть! Это кавер-группа, начинающая все свои концерты с «Celebration» Kool & The Gang.

– Уэс любит эту песню, – заметил Кори.

– Неправда.

– В восьмом классе любил.

– Кори, заткнись, бога ради.

– Да не в песне проблема, – сказала Эш, – а в том, что ее исполняют «Эш и Дурноголовые».

Мы продолжали придумывать названия групп, не рассчитывая, впрочем, что какое-либо ей понравится. Нам просто было очень интересно слушать, как она любое из них разносит. С критиком такого масштаба мы еще не сталкивались. Словно наблюдали за великим атлетом, укладывающим на лопатки одного противника за другим.

«Постскриптум»: «Это прогрессивная рок-группа, в которой слишком много участников. Все поют по очереди и делают это плохо. У барабанщика громадная трехэтажная установка; он похож на хомячка в колесе. В середине первой песни они вдруг начинают играть в 17/4 или другом безумном размере. Люди уходят с танцпола и больше никогда не возвращаются».

«Термолифчик»: «Окей. Название само по себе неплохое, но звучит так, будто его мог придумать только торчок, а вот это уже плохо. «Термолифчик» – это панк-поп-команда одной ступенью ниже тех депрессивных команд, где один из участников знаменит не как музыкант, а как кто-то еще – актер, футболист и так далее. Эта команда, в свою очередь, одной ступенью ниже, скажем, Fall Out Boy, Imagine Dragons и прочей торчковой эмо-жвачки. Таким образом, «Термолифчик» находится пятью ступенями ниже Blink 182».

«Якобинцы»: «Акустические гитары… слишком четкий ритм… вымученные любовные метафоры со словами типа «астрофизика»… и двое вокалистов, женатых друг на друге. Познакомились в Googlе, где по-прежнему работают. Члены группы патологически боятся уйти в отрыв и ездят в студию на электричке строго раз в четыре дня».

«Магический поющий пенис»: «О боже».

«Какого…?»: «Окей, название мне нравится, но мы никогда не сможем его использовать, потому что группа с таким названием просто не может быть хорошей. Обилие пунктуационных знаков в названии может означать лишь одно: группа притворяется экспериментальной, но на самом деле это не так. По сути, это диско-команда, участникам которой стыдно за самих себя. У них есть клавесин, табла и, не знаю… бас-кларнет. Но все это дымовая завеса: на самом деле играют они обычное диско. Или прогрессивное диско. Название хорошее, но с ним ты обречен звучать ужасно до конца своих дней».

«Рамос, Уол и Дулиттл»: «Органное трио обкурков, которых выгнали из Julliard[19]; играют на разогреве у Phish, у них нет ни одной песни со словами или короче десяти минут, а через десять лет они вообще перестанут заниматься музыкой и перепрофилируются в консервную компанию».

«Магический поющий пенис в кубе»: «Окей. Давайте назовемся «Эш Рамос 3» и покончим с этим».

В пять утра занялся рассвет, а Кори уснул. На стоянке мы с Эш оставили его в машине и совершили первую из многих наших безответственных закупок продовольствия. Мы купили двадцать четыре банки колы, двадцать четыре банки другой газировки, по громадной упаковке начос, Skittles и ирисок и четыре пачки каких-то безымянных чипсов, на которых было просто написано: «обычные», «с луком», «с сельдереем» и «с говядиной». Я старался читать упаковки, чтобы не купить ничего с орехами. У Кори смертельная аллергия на определенные виды орехов, а я почти не сомневался, что шприц с адреналином он оставил в Шиппенсберге.

Больше всего мне понравились чипсы с сельдереем. Те, что со вкусом говядины, на самом деле имели вкус раздевалки. Где переодевались собаки.

В машине я навалил пакеты прямо поверх спящего Кори, надеясь, что тот проснется и испугается. Но он лишь открыл глаза, кивнул, выражая нам свое высочайшее одобрение, и снова их закрыл.

Я сказал, что сяду за руль, и Эш согласилась.

– А вы, ребят, голубые? – спросила она через несколько миль.

– Чего? – оторопел я. – Мы голубые? Нет. Ты что? Нет, конечно.

– Да иди ты – «нет, конечно», – фыркнула она. – Еще удивляется, что я спрашиваю. Вы же ведете себя как женатики. И говорите о своих членах, не умолкая.

– Как женатики – это как?

– Ну, пилите друг друга. Как будто один другому уже до смерти надоел, а деваться некуда.

Я не стал говорить, что Кори мне как брат или, скорее, как собака. Точнее, я – его собака, а он – моя. Это прозвучало бы как-то не очень. Не стал и рассказывать, как в девятом классе один парень сбил меня с ног на тренировке по футболу, и я заплакал, а Кори словно голову потерял и набросился на того парня, а все потому, что мы с ним играли в одной ритм-секции в джаз-бэнде. Он сделал такие безумные глаза и начал орать, что сейчас у того парня будет большая, мать его, проблема. Наверное, после этого мы оба должны были почувствовать себя неловко – можно подумать, я дамочка какая-то, на которую напали в переулке, а Кори – Бэтмен. Но почему-то тот случай лишь укрепил нашу братско-собачью дружбу.

– Настоящие голубые никогда не стали бы шутить о членовредительстве, – это было лучшее возражение, которое у меня нашлось.

Эш пожала плечами. Я взглянул на нее. А она на меня. Мы долго смотрели друг на друга. Я не знал, что делать.

– Ты едешь по двум полосам, – заметила она и оказалась права. Я вырулил, надеясь, что произвожу впечатление спокойного водителя, у которого все под контролем. К моей досаде, Кори на заднем сиденье недовольно простонал.

Не знаю, можно ли вообще говорить о том, что девчонка сексуальная, и не выглядеть при этом дураком или извращенцем, но Эш была сексуальной, и вот почему. Она очень уверенно держалась. Конечно, она имела хорошее сложение и все такое, но главное – особую манеру себя держать. Вздернутый подбородок, развернутые плечи – всем своим видом словно показывала: ну да, у меня маленькая и, наверное, офигенно красивая грудь и вообще, я просто отпадная девчонка, а если вы не согласны, идите и убейтесь. Каким-то образом одним только видом ей удавалось донести до человека эту информацию. И это было очень сексуально. Ну ладно. Пожалуй, мне лучше заткнуться.

– А ты? Ты лесбиянка? – спросил я, бесстыдно переводя стрелки.

– Раньше думала, что да, – ответила она. – А теперь думаю, что нет.

– Почему? – спросил я.

– Почему что?

– Почему и то и другое?

– Ну, меня не очень тянуло встречаться с парнями, вот и подумала, может быть, я не по этой части. Но потом поняла, что меня и с девчонками не особо тянет встречаться.

– Хм, – ответил я. С одной стороны, я был разочарован, с другой – мне очень хотелось узнать больше. Но я не собирался показывать свой интерес. Поэтому и ответил «хм», тем самым как бы говоря: «Круто. Спасибо, что поделилась. Кстати, для меня такие разговоры ничего особенного. Девчонки постоянно посвящают меня в проблемы своей пробуждающейся сексуальности».

– А тебе всегда нравились девчонки? – спросила Эш и повернулась ко мне. Боковым зрением я увидел, что она смотрит внимательно и изучающе, и попытался изобразить спокойную незаинтересованность. Но видимо, моя мина больше смахивала на лицо человека в коме.

– Ага, – ответил я.

– И что, много у тебя было девчонок?

– Ну, было несколько.

– Сколько?

– Ну-у-у…

Наверное, я слишком долго притворялся, что пересчитываю в уме своих несуществующих партнерш, потому что она обо всем догадалась.

– Ноль?

– Нет. Погоди. Я считаю.

– Да не парься, если у тебя никого не было, – бросила Эш. – Мы же в одной группе. Значит, должны быть друг с другом откровенными, иначе ничего не выйдет.

– Просто «ноль» отвечать как-то совсем неловко, – выпалил я. Звук моего голоса был мне самому противен. Голос несмышленого мальчишки.

– Да ладно тебе, – сказала Эш. Я посмотрел на нее, но не понял, что выражает ее лицо. – Ноль – не так уж плохо. Ноль – значит, кто-то еще станет твоей первой. А это хорошо. Заново впервые уже не получится. А жаль.

– Вот о чем точно не пожалею, – возразил я.

– Ты опять по двум полосам едешь, – заметила она и снова оказалась права.

– А ты вообще можешь вести машину не по-баклански? – буркнул Кори с заднего сиденья.

В шесть утра солнце поднялось над горизонтом. Виргинский пейзаж ничем не отличался от пенсильванского, разве что деревья были пораскидистее. Раз в пять минут моя рука тянулась к телефону, телефона не оказывалось на месте, и каждый раз это провоцировало у меня небольшой взрыв мозга.

– Ты сказал, что родители Кори будут волноваться, а твои что, нет? – спросила Эш.

– Да у него лучшие в мире предки, – заявил Кори. – Они, наверное, даже не заметят, что он пропал.

– Ага, – кивнул я, притворившись, что этот факт меня жутко радует.

Глава 11

Мои родители и родители Кори

Сейчас объясню разницу между нашими с Кори родителями.

Кори ни разу в жизни не вышел из дома без предварительного двадцатиминутного (в лучшем случае) допроса, устроенного ему одним или обоими предками. Я часто при этом присутствовал. Содержание и тон допросов не сильно различались от раза к разу. Могу воспроизвести начало двух из них по памяти практически дословно:

Теперь понятно, почему Кори нельзя винить в том, что иногда в присутствии старших и тех, кто пытается заставить его что-то сделать, он бычится и ведет себя как придурок? Он, считай, всю свою жизнь провел под перекрестным огнем.

У меня дома все по-другому. Родители Кори не отстают от него ни на секунду и хотят быть с ним круглосуточно, разрываясь между любовью и паническим страхом. Короче, ведут себя как собаки. А вот мои предки – типичные кошки. Когда я рядом, они счастливы, а когда меня рядом нет, им тоже нормально. А еще, как кошки, большую часть времени они загадочно отсутствуют. То есть не загадочно, конечно. Просто они на работе.

Мои мама и папа – учителя государственной начальной школы Меллон в Южном Окленде. Они ведут суперэффективный курс обучения на двух языках у первоклассников и второклассников. Каждый год этот курс получает кучу наград, приносит школе тонну денег в федеральных грантах и, видимо, реально круто влияет на жизнь детей.

Но это значит, что им приходится проводить в школе довольно много времени: с 7 утра до 8–9 вечера в рабочие дни. А в выходные родители совсем без сил. Поэтому дружной сплоченной семьей нас не назовешь. К примеру, о семейных ужинах в нашем доме никто не слышал. Даже по отдельности никто не ест достаточно организованно, чтобы можно было назвать это ужином. Или обедом. Мы не ужинаем и не обедаем, а постоянно рассеянно жуем все, что попадется под руку, и это может происходить в любое время дня. Для этого годится еда, требующая минимальных усилий для приготовления – к примеру, сырые овощи, которые мы обмакиваем в двухгаллонный чан с хумусом. Каждую субботу папа покупает его в магазине, где закупаются рестораторы. Мое домашнее задание предки проверяли в последний раз больше года назад.

Но послушайте. Понимаю, что со стороны это выглядит грустно или как будто я себя жалею, но мне не хочется, чтобы вы так думали. Предков своих я люблю, знаю, что они меня любят, и понимаю, как круто, когда тебе предоставляют столько самостоятельности. Это большая редкость. Поэтому стараюсь не огорчать родителей и горжусь тем, что они делают по-настоящему важную работу.

Но все же, глядя, как предки Кори пытаются задушить его чрезмерной заботой каждый раз, когда тот хочет просто выйти из дома, я иногда думаю, что это не так уж плохо.

Глава 12

Эш дает взятку администратору

У Эш, несомненно, водились деньжата. Она ездила на собственной, новой на вид тачке, играла на дорогущей Les Paul, платила за всех в суши-барах и на заправках покупала любые конфеты, а не только те, что продавались за полцены. Мы делали вид, что ничего не замечаем. Однако это стало невозможным после того, как в отеле она сняла номер за 519 баксов и дала на лапу администратору по имени Уэйн.

Уэйн попросил у нас документы, подтверждающие, что нам уже есть двадцать один год.

– Мои братья не взяли права, – сказала Эш и протянула Уэйну свое удостоверение и две пятидесятидолларовые купюры.

Уэйн взглянул сначала на меня, потом на Кори.

– Нас усыновили, – пояснила Эш. – Этого хватит?

– Вполне, – тонким голосом ответил Уэйн.

– Эш, наверное, стоит обсудить финансы группы, – сказал я, когда мы остались одни в громадном номере с джакузи.

Эш посмотрела на меня безо всякого выражения.

– Ты уже кучу денег потратила. На бензин, гостиницу, еду…

Она моргнула.

– И мы с Кори… ну в общем… у нас нет…

– Мой отец все оплатит, – прервала меня Эш. – Расходы на турне. А если что-то пойдет не так, все уладит. Так что не волнуйтесь.

Кори тем временем осматривал ванную, размеры которой вызывали растерянность. Кажется, он был в шоке.

– А твой отец в курсе, что мы делаем? – спросил я.

– Нет, – ответила она. – Но ему все равно.

– Так тебе девятнадцать или двадцать один? – выкрикнул Кори из ванной.

– А почему ему все равно? – спросил я.

– Если соблюдать определенные правила, когда даешь взятку, тебя не арестуют, – заметил Кори, выходя из ванной и обнюхивая кусок мыла.

Эш вздохнула.

– Ненавижу рассказывать про свои дела, – призналась она. Но в итоге все равно много чего рассказала.

Итак, ее папаша оказался миллиардером. Но их семейка была не из тех, что живет припеваючи, проводит лето в Европе и посылает детей в частные школы. Так делают миллионеры или мультимиллионеры. А Эш была из семьи миллиардера, то есть мы имели дело с богатством такого рода, из-за которого со всеми членами семьи постоянно случается что-то из ряда вон выходящее и, как правило, ужасное.

Ее отец, бразильский миллиардер Жоау Рамос, сколотил состояние на полезных ископаемых и в настоящее время жил в Нью-Йорке. Мать Эш, вторую жену Жоау, звали Клотильда, и она была французской фотомоделью. Как они познакомились? Жоау увидел Клотильду в рекламе нижнего белья Calvin Klein и решил отправить за ней частный самолет и пригласить к себе домой. Потому что так делают все миллиардеры, и ничего.

Судя по всему, он проделывал этот трюк постоянно. Если ему нравилась модель из рекламы, он просто просил доставить ее к себе домой, как пиццу. Конечно, у него была отмазка – друг, модельный агент, которому якобы вдруг приходила в голову мысль устроить свидание для своей клиентки и приятеля, бразильского миллиардера. Но на самом деле Жоау просто заказывал женщин, как пиццу, тыкая в любую фотку в любом журнале, словно в меню.

Жоау и Клотильда сходили на пару свиданий и меньше чем через год поженились. Ему было 43, а ей 19. Через полтора года родилась Эш, но к тому времени ее предки уже оформляли развод, потому что Жоау крутил шашни не только с моделями, демонстрирующими нижнее белье, но и с настоящей принцессой. Если быть точным, с принцессой Монако – страны с самой высокой концентрацией богачей на квадратный метр.

В этой части рассказа Кори попытался заметить, что отец Эш на самом деле крутейший чувак. Но она отвергла его идею.

Короче, после родов мать Эш несколько лет пыталась вернуться в модельный бизнес. Поэтому Эш выросла на севере Нью-Йорка в доме отца, где, кроме нее, жили две ее старшие сводные сестры – Натали и Джессика. Ее воспитывали няни из Вест-Индии, частные репетиторы и Евгений, инструктор по теннису из России. И все в жизни крутилось вокруг тенниса.

У Жоау был пунктик, что его дочери должны стать чемпионками по большому теннису. Каждый год он водил их на открытый чемпионат США, где они часами торчали в президентской ложе с отцом и его очередной подружкой. После игр их торопливо представляли потным и уставшим теннисным суперзвездам, которым больше всего хотелось, чтобы их оставили в покое. С шести лет каждая из дочерей должна была тренироваться с Евгением.

Как у всякой дочки миллиардера, детство Эш прошло совершенно ужасно, и большинство этих ужасов объяснялись присутствием в ее жизни Евгения. Главным образом потому, что этот человек был садистом. Счастье или духовное развитие не имели для него никакой ценности. Евгений ценил лишь одно – победу.

Он смотрел на мир так: победители – это люди, которые хотят победить больше всего на свете. Если хочешь выиграть, нужно развить в себе патологическую одержимость победой. Любое поражение должно вызывать физическое отвращение. Стремление победить и страх проиграть – одно и то же, и они должны стать самым мощным желанием твоей души, затмив все другие желания и страхи. Также нельзя есть сладкое.

– Он готовил нам питательную суспензию без вкуса и запаха, и мы должны были пить ее во время каждого приема пищи в течение года, – рассказала Эш.

– Иисусе, – ахнул я.

– Что такое суспензия? – спросил Кори.

– Полужидкая масса, – ответил я, – по консистенции, как грязь.

– Точняк, – ответила Эш.

– Жесть, – сказал Кори.

Любимой байкой Евгения был рассказ о том, как Иосиф Сталин велел ученым скрестить обезьяну и человека, чтобы получить новую породу суперсолдат, «нечувствительных к боли и равнодушных к вкусу потребляемой пищи». Очевидно, проект Сталина потерпел неудачу, но Евгению все равно казалось, что мир извлек важный урок, поняв, как круто быть равнодушным к вкусу потребляемой пищи.

Узнав о суспензии, Жоау положил этому конец. Но лишь потому, что считал, будто безвкусная серая еда сделает девочек уродками. Красота была вторым пунктиком и важнейшим приоритетом Жоау после теннисных побед. Это выражалось в том, что его дочери имели неограниченный доступ к японской косметике, а время от времени отец настаивал, чтобы Натали сделала пластическую операцию. В конце концов она не выдержала и сделала ринопластику, но через два года мячик из теннисного автомата выстрелил ей в нос, и все оказалось зря.

После случая с суспензией Жоау нанял семейного шеф-повара и по совместительству диетолога. Это был загадочный шотландец по имени Онни, говоривший шепотом. Его возраст не поддавался определению, он учился у Томаса Келлера во French Laundry[20], а еще какое-то время играл на гитаре в группе Slayer.

Тут Кори заметил, что хоть папаша Эш не во всем руководствовался лучшими побуждениями, он, несомненно, крутейший чувак, раз нанял на работу бывшего гитариста Slayer. Но Эш никак не соглашалась признать своего отца крутейшим чуваком и по-прежнему настаивала, что он козел.

Итак, три сестры Рамос росли, играя в теннис практически круглосуточно, и постепенно превратились в запрограммированных на победу теннисных роботов без страха и упрека. Естественно, при таком раскладе друзей у них было немного. Старшая, Натали, нос которой так до конца и не выправился, в детстве играла в теннис неважно, но сумела сделать достойную карьеру в профессиональном спорте как универсальный игрок. У нее не было явных недостатков, но и явными достоинствами она тоже не блистала. В двадцать девять лет занимала сорок первую строчку мирового теннисного рейтинга и, видимо, достигла своего предела. Джессика с ее скоростью подачи 150 километров в час вошла в лучшую десятку теннисисток юношеской лиги. В спортивных новостях ее даже называли самой многообещающей молодой теннисисткой, но в семнадцать лет она порвала правую плечевую манжетку. Потом, в восемнадцать, порвала ее еще раз. После этого возможности Джессики уже не были прежними, но все же ей удалось вернуться на корт, где она, к досаде противников, без устали и решительно продолжила играть, теперь уже отбивая подачи. Но потом, в двадцать три, порвала крестообразную связку на левом колене. Сейчас ей было двадцать шесть, она не могла ни подавать, ни бегать, но по-прежнему настойчиво пыталась вернуться на корт. Евгений считал, что это возможно, а вовсе не печально и бессмысленно.

Эш прочили самые лучшие перспективы. Она была на десять лет младше Натали и на семь лет младше Джессики, быстро бегала, хорошо соображала и подавала так же круто, как Джессика, но мягче, без риска для плеча. А главное, Эш больше всех ненавидела проигрывать. Проиграв, она садилась на корточки у края площадки, рвала на себе волосы и издавала душераздирающие вопли продолжительностью не менее десяти секунд. А в случае действительно обидного поражения кромсала свою ракетку карманным ножом, который всегда носила с собой. В юношеской лиге ее считали полной психопаткой. Другими словами, Эш была радостью и гордостью Евгения, светом его очей.

А потом, в пятнадцать лет, ей удалили аппендицит. Она две недели пролежала в кровати. Евгений отправился в турне с Натали, а Эш велел смотреть жуткий 12-часовой минисериал канала «История» о затяжных войнах. Сериал назывался «Истощение». И вот она лежала и смотрела «Истощение», а в комнату зашел Онни с подносом. В тот момент диктор произнес что-то вроде: «Из четырнадцати тысяч человек, ступивших на этот остров, выжили только трое». Он произнес это чересчур напряженно и чересчур мрачно, нарочно нагнетая обстановку, и наверняка порадовался тому, какой серьезный голос у него получился, хотя на самом деле это был всего лишь обычный парень, стоявший в студии звукозаписи в тепле и комфорте, в удобной одежде и вряд ли когда-либо сталкивавшийся с настоящим насилием или опасностью. Поэтому, по идее, он не имел никакого права рассказывать о десятках тысячах реальных людей, погибших ужасной смертью. И почему-то все это и Онни, вошедший в комнату в тот момент, навели Эш на мысль, что ее жизнь до сих пор была бессмысленной.

– Мне кажется, вся моя жизнь до сих пор была бессмысленной, – сказала она Онни.

Он ответил, что это не может быть правдой.

– Можешь поставить что-нибудь другое? – спросила она.

Онни кивнул, порыскал в Интернете и поставил концерт Джона Ли Хукера. Почему? Бог знает. Он не сказал. Они посмотрели концерт от начала до конца. Потом Онни вышел, а Эш посмотрела концерт еще раз. Потом нашла другие записи Джона Ли Хукера. И все следующие две недели пролежала, слушая дельта-блюз: Джона Ли Хукера, Роберта Джонсона, Воющего Волка[21], Чарли Паттона и Ишмона Брэйси.

А встав на ноги, заявила отцу, Евгению и матери, что с теннисом покончено и теперь она будет играть на гитаре.

Евгений отреагировал на новость плохо. Они долго орали друг на друга на корте за домом Жоау. Евгений сказал, что Эш ведет себя безответственно. Та ответила, что ненавидит теннис. Он парировал, что ей только кажется, будто она ненавидит теннис, а на самом деле она очень его любит. Эш сказала, что не понимает, что он имеет в виду, и это ее жизнь. Евгений назвал ее трусихой. Она ответила, что, вообще-то, для того, чтобы уйти из спорта, требуется большое мужество, особенно когда твой тренер при этом ведет себя как козел. Он сказал, что Эш выбрасывает на ветер тысячи часов не только своего, но и его, Евгения, времени. Задумалась она об этом хоть на минутку? Конечно, нет. Эш ответила, что он сам виноват, что выбрал такую дерьмовую работу и вынужден все время думать о том, как накачать чужие мышцы. А еще он внушает невинным детям менталитет нацистских захватчиков, насильников и социопатов. На что Евгений сказал, что миллионы – нет, миллиарды девочек – взорвались бы от счастья, если бы в них вложили столько заботы, опыта, знаний, столько досталось Эш. А теперь она просто выбрасывает все это на помойку, как избалованная девчонка; впрочем, он всегда подозревал, что она такая. Эш ответила, что в музыке ее больше всего радует, что никогда больше не придется притворяться, будто ей интересно слушать тупые «уроки живой природы» о том, как паук лежит в засаде часами, оса никогда не замирает, и о прочих бессмысленных ползучих тварях, и не придется нюхать его вонючее дыхание. На что Евгений ответил, что слишком воспитан, чтобы сказать правду о том, что на самом деле о ней думает, а потом назвал ее сукой.

Жоау воспринял новость еще хуже. Он нахмурился, кивнул, сразу стал каким-то холодным и отстраненным и ответил, что если она этим хочет заниматься, пусть так, и он ничего не может поделать, у нее своя жизнь, он уважает ее выбор. Но лучше ей теперь переехать к матери. И вот Эш переехала к Клотильде в Верхний Вест-Сайд и начала ходить в школу, а с отцом с тех пор почти не виделась. Он платил по кредиткам раз в месяц и пригласил ее на танец на своей очередной свадьбе, но не больше.

Клотильда поддерживала дочь, но мать из нее была никудышная. Все ее мысли крутились вокруг собственной коллекции одежды, по вечерам она где-то пропадала, у нее имелась куча богатых бойфрендов, и она могла вдруг улететь в Рим или Буэнос-Айрес, никому ничего не сказав.

Так что Эш, по сути, оказалась одна. Правда, сначала был Онни: он два года тайком давал ей уроки игры на гитаре, но потом уехал в Новый Орлеан открывать свой ресторан, и у нее не осталось никого.

Вне школы она все время сидела дома и бренчала на гитаре. Писала песни, слушала музыку, иногда ходила на концерты и думала, что хорошо бы организовать свою группу… вот только не с кем.

Еще Эш одно время встречалась с парнем из Animal Collective. С кем именно, признаться отказалась – мол, у него могут быть большие неприятности, ведь она тогда была несовершеннолетней.

Так мы узнали все о ее жизни до недавнего времени.

– Так сколько тебе на самом деле лет? – спросил я.

– Девятнадцать, – ответила она. – А удостоверение личности липовое, достала у технического менеджера New York Knicks[22].

Сначала мне захотелось узнать подробности, но потом я передумал.

– А школу уже закончила?

– Ага. В июне.

– В колледж собираешься?

– Взяла перерыв на год.

– Чтобы заняться музыкой или просто так?

– Я больше не могу про себя рассказывать, тошнит уже, – выпалила она. Мы вышли из отеля и весь вечер бродили по Ноксвиллу в поисках места, куда нас пустили бы играть – шатающиеся от усталости, с красными глазами, как сбежавшие из джазового лагеря зомби.

Глава 13

«Эш Рамос 3» договариваются о выступлении в «Идеальном вкусе»

Через пять часов мы наконец нашли место, где нам разрешили выступить. Им оказался китайский ресторан «съешь, сколько сможешь» в торговом центре на шоссе 70. Там не было ни сцены, ни звуковой системы. Все указывало на то, что это не лучшее начало тура. Кроме того, от недосыпа, передоза колы и леденцов у нас развился временный психоз.

Как мы нашли «Идеальный вкус»? Выслушав миллион отказов от клубов, где действительно играли музыку, и намотав примерно столько же километров по незнакомому городу.

Отказывали нам сразу независимо от формулировки нашего предложения.

1. Здрасьте. Мы – группа «Эш Рамос 3». Можно выступить у вас сегодня? О. Ну ладно. Что ж… ладно. Спасибо. Хотя за что, собственно, вас благодарить?

2. Привет. Мы – группа «Эш Рамос 3». Можно выступить у вас сегодня? О. А можно поговорить с вашим менеджером? О. А в какое время он бывает? Ого. Да он себя не утруждает, я смотрю. Может, он вам вообще не нужен? Почему бы вам самим не прослушать нас? Пригласите нас выступить, и тогда, может, ваш босс даст вам повышение и новую должность. И вы действительно сможете начать подъем по карьерной лестнице! Заниматься чем хочется, а не чем приходится. Нет, столик нам не нужен. Мы похожи на людей, которым нужен столик? Мы здесь, чтобы сыграть концерт, который изменит всю вашу жизнь и катапультирует карьеру до высот, о которых вы даже не мечтали. Что ж, как хотите. До свидания. Но у вас никогда не будет нормальной работы, никогда! Простите, не хотели вас обидеть… просто мы расстроены, потому что Кори съел целую пачку чипсов со вкусом говядины и теперь непрерывно рыгает.

3. Здрасьте. Мы – группа «Эш Рамос 3». Наш менеджер сказал, что у нас сегодня здесь выступление… но оказывается, он соврал, он вообще все время врет, поэтому мы его уволили. Но раз уж мы здесь, можно мы… да, нас только трое. Менеджера мы уволили. Да, нам всем уже есть двадцать один год. Блюз, панк… мы блюзовое фолк-панк-трио, хотя большинство критиков утверждают, что мы не относимся ни к одному известному жанру. Увы, у нас нет демо-записи… менеджер украл все наши диски. Просто из мести. А еще потому, что Эш порезала ему член ножом. Проткнула крайнюю плоть. Да не волнуйтесь, с него не убудет. Все равно мы подозреваем, что он сексуальный маньяк. Так можно нам сегодня у вас выступить? Нет, других планов на вечер нет. Мы могли бы сыграть после того, как выступят другие группы… или в любое время. Ладно. Мы все понимаем. До свидания. Увидите парня с окровавленным членом – сразу поймете, что это наш менеджер. Хотя вы и так небось лучшие друзья.

4. Привет. Мы – группа «Хищный цветок», пришли на саундчек. «Хищный цветок». Группа, которую вы пригласили играть сегодня, так написано на афише у входа. Играем в десять, после «Клыков мутанта». Уф-ф! Послушайте. Поверить не могу, что они по-прежнему это делают! Короче, те ребята, которых вы прослушивали до этого, не «Хищный цветок». «Хищный цветок» – это мы. А эти засранцы просто ходят по клубам, называются «Хищным цветком» и крадут наши шоу! Мы вместе учились в старших классах. Кори увел подружку у одного из этих парней, и с тех пор у нас с ними смертельная вражда. Они все турне нам палки в колеса вставляют! Но настоящий «Хищный цветок» – это мы! Больше их сюда не пускайте. Окей, ладно. Давайте подождем, пока они вернутся. Да, конечно. Просто посидим и подождем здесь. М-м-м… Эй, послушайте. Мы вам соврали. Мы не «Хищный цветок». Но кому нужен этот «Хищный цветок»? Мы в сто раз лучше их. Давайте мы вместо них выступим, а? Эй, эй… Остыньте, ладно? Мы же ничего не сделали.

5. Привет. Если мы заплатим вам тысячу баксов, можно мы сегодня выступим у вас вместо «Драного кота»? Тысячу баксов наликом. Хм-м. Ну ладно. Эй, но спросить-то можно. И какому такому закону это противоречит? О, ясно.

В конце концов мы стали просто бесцельно кататься по городу, почти не разговаривая, а потом, не спрашивая нас, на шоссе 70 Эш зарулила на стоянку торгового центра, в котором и находилась забегаловка «Идеальный вкус».

– Пропади все пропадом, – выпалила она.

Оказалось, что кассирша и хозяйка «Идеального вкуса» – одно лицо. Ее звали Люси, и у нее на голове был настоящий шар из волос, подвергнутых химической завивке. Услышав, что музыкальная группа хочет выступить в ее ресторане, она обрадовалась и удивилась.

– А какую музыку вы играете? – спросила Люси.

– Мы блюзовое фолк-панк-трио, – ответил Кори.

– О! – оторопела Люси. – Как много всего.

– Ага, – согласился Кори.

Последовала пауза. Люси напряженно улыбалась, оглядывая каждого из нас.

– Мне нравится блюз, – наконец произнесла она. У нее была такая улыбка, от которой сразу становилось светло на душе. – Больше всего людей у нас бывает в полшестого или в шесть. Можете выступить в это время. Сыграйте нам блюз.

Часы показывали четыре. Мы устроили собрание группы на парковке.

– Классное место эта забегаловка, – проговорил я, стараясь сохранять позитивный настрой.

– Но мне лучше ничего там не есть, я не взял свой шприц, – заметил Кори.

– Точно, – ответил я.

– Эш, – спросил Кори, – а в таких местах вообще выступают группы?

– Нас только что позвали выступать. Значит, да, – ответила она.

– Но вдруг придется играть для пустого зала, – сказал Кори.

– Она же сказала – прийти, когда обычно больше всего народу, – ответила Эш.

– Боюсь, акустика в этом месте хреновая, – сказал Кори.

– Заткнись и слушай, – Эш внезапно потеряла терпение. – Короче. Я хочу здесь выступить. Хочу сыграть для незнакомых людей в этой китайской тюремной столовке. Потому что только так можно стать хорошей группой. Понимаете? Это я и имела в виду. Мы должны играть во всяких дырах, чтобы научиться играть. Круто выступим здесь – сможем круто выступить где угодно. Поэтому я рада, что мы нашли это богом забытое место.

Кори поморщился, сделав фирменную мину Роберта Де Ниро. Он злился: с одной стороны, не любил, когда ему указывали, что делать, с другой – не хотел, чтобы мы решили, будто ему не хочется научиться круто играть.

– Ладно, ладно, ребята, – вмешался я, пытаясь привести их к согласию. – Не ругайтесь.

– К черту все, давайте сделаем это, – выпалил Кори.

– Мы отыграем крутейший концерт, – заявила Эш.

– Взорвем «Идеальный вкус»!

– Подожжем его!

– Мы так раскачаем эту забегаловку, что после нашего выступления придется ее закрыть. По соображениям безопасности.

– Устроим гитарную оргию и отымеем их по полной! – крикнул я и тут же встретился взглядом с мужиком, который выходил из отделения FedEx с двумя маленькими детьми.

Увы, мы никого не раскачали и не отымели. Как раз наоборот. Мы выступили ужасно.

Во-первых, единственным местом, где находились электрические розетки, оказался маленький прямоугольный закуток рядом со шведским столом. Нам пришлось впихнуть Кори между яичными рулетиками и жареными ребрышками и встать прямо перед ним. Таким образом, мы не видели его, а он не слышал нас. Кроме того, мы стояли на пути у всех, кто хотел положить себе рулетик или ребрышко, а оказалось, что в китайском ресторане все только этого и хотят.

Во-вторых, люди приходили и уходили, но в зале всегда находилось не больше двенадцати человек одновременно. В основном старики или семьи с детьми – не слишком подходящая аудитория для громких воинственных песен Эш о том, как ей хотелось бы съесть Роджера Федерера или заняться сексом с собакой. Хотя из-за ужасной акустики слов в песнях было не различить, ей каким-то образом удавалось донести до публики их смысл. В итоге посетители старались сесть как можно дальше и даже делали вид, будто нас в зале нет: сидели, жевали и пялились исподлобья, как недовольные коровы.

В-третьих, мы играли отвратительно.

Были ужасны во всех смыслах. У Эш расстроилась гитара. Моя бас-гитара звучала, как из-под матраса, но громко, пожалуй, даже слишком. Большой барабан Кори все время уезжал от него[23]. Целые куски песен стерлись из моей памяти. Кори вообще все забыл и то и дело ударялся в панику и начинал играть очень быстрый диско-ритм – сначала в шутку, а потом уже в знак отрицания, как символ абсурдности происходящего. Эш, видимо, надоело петь, и она начала издавать нечто среднее между визгом и кашлем. Закончить песню синхронно нам ни разу не удалось. По правде говоря, мы ничего не могли сделать синхронно. Мы играли, словно животное с тремя ногами, каждая из которых отплясывала свою партию. Наша музыка звучала, как саундтрек к психическому заболеванию.

Наверное, надо было прекратить уже после первой песни. И уж точно после пятнадцатиминутной блюзовой импровизации, в ходе которой двое детей за разными столиками зарыдали. Или после того, как во время исполнения «Любовной чумы» к нам подошел взбешенный старик и стал кричать: «Это не музыка! НЕ МУЗЫКА!!!»

Он продолжал выкрикивать эти слова два припева и один куплет.

Прошедшие сорок пять минут нанесли непоправимую травму, во‑первых, зрителям, а во‑вторых, нам самим. Когда выступление закончилось, никто не захлопал, но многие принялись вслух благодарить Господа.

– Я просто пришел поесть му-шу! – вопил тот самый старикан, оглядываясь вокруг в поисках поддержки со стороны таких же пострадавших. – А этих я не заказывал! Я просто хотел поесть му-шу!

Только Люси показалось, что мы играем неплохо. Хотя, возможно, она просто прикалывалась над нами.

– Да вы, ребята, настоящие таланты! – сказала она, когда мы собирали инструменты. – Сколько эмоций! Ха-ха-ха-ха-ха!

Потом Люси разрешила нам поужинать, взяв три порции по цене двух. Мы остались еще минут на двадцать, уминая лапшу с цыпленком генерала Цо и почти не разговаривая. Эш сидела с каменным лицом, а Кори все время печально вздыхал.

Но по крайней мере, Эш снова казалась одной из нас.

ЭШ: Уэс?

УЭС: Что?

ЭШ: Кончай уже.

КОРИ: Точняк.

УЭС: Что кончай?

ЭШ: Повторять это свое «ладно, ладно, ребята».

КОРИ: Ага, бубнишь одно и то же, как отмороженный.

УЭС: О.

ЭШ: За последние пару минут ты произнес эти слова примерно миллиард раз.

УЭС: Вообще не заметил.

ЭШ: А я заметила, так что прекрати.

КОРИ: Зачем ты постоянно это повторяешь?

УЭС: Не знаю, наверное, рефлекс.

КОРИ: А на фига тебе такой рефлекс?

УЭС: Так говорят, когда хотят примирить стороны или наладить ситуацию.

КОРИ:

ЭШ:

УЭС: Ну, если люди ссорятся.

КОРИ: Убейте меня.

Мы погрузили инструменты в машину и умудрились добраться до отеля, не заблудившись и не попав в страшную аварию.

Другим на нашем месте стало бы ужасно стыдно, войди они после такого провала в роскошный номер с джакузи, дорогущим ковром, королевской кроватью и панорамными видами. Ведь мы ничего не сделали, чтобы заслужить это. Но я почувствовал лишь облегчение и был несказанно рад, что можно взять и зависнуть в этом потрясном номере с джакузи. Долго смотрел на ванну, полную воды.

– К черту все, – пробормотал я и, не спрашивая ничьего разрешения и одобрения, включил механизм, и вода в ванне забурлила и запенилась. Разделся до трусов, убеждая себя, что в этом нет ничего странного. Вскоре вода нагрелась, я залез в джакузи и посидел там немного.

Конечно, отчасти я надеялся, что Эш тоже придет и залезет в ванну. Хотя нет, не отчасти. Если при этом Кори тоже захотел бы присоединиться, наверное, ничего страшного. Пусть и он сидит в джакузи с нами. Ведь сидеть вместе в джакузи не приравнивается к приставанию. Вряд ли совместное принятие ванны закончится тем, что у нас с Эш что-то закрутится. Просто сам факт, что я в одних только трусах сижу в джакузи с девчонкой в нижнем белье – это уже круто.

Но через несколько минут эта возможность стала чисто теоретической, потому что я уснул.

Глава 14

Беспокойное утро в отеле

Проснулся я на полу. Во рту был вкус помойки, а шея затекла так сильно, будто на ней паслись лошади. А еще ширинка трусов разошлась, и из нее торчал полноценный утренний стояк.

Стояк, несомненно, принадлежал мне, поэтому я тут же очнулся и ударился в панику.

К счастью, остальные спали, и некому было испытать отвращение при виде моего сбежавшего из трусов стояка. Кори спал в одежде на одной стороне кровати. С другой стороны под одеялом лежала Эш. Я бросился в ванну и направил свой член вниз так, чтобы пописать в унитаз, а не на потолок или стену. С трудом пописав, обнаружил, что стояк никуда не делся, поэтому быстро и деловито помастурбировал над раковиной, используя кондиционер для волос, сполоснул раковину, принял душ и оделся.

Кори и Эш еще спали. А у меня по-прежнему не было телефона. Я включил телек и стал переключать каналы, пока не нашел тот, по которому показывали «Голубую планету» с Дэвидом Аттенборо, и, наверное, в семьдесят пятый раз в жизни прослушал его рассказ про кольчатых червей.

Первым проснулся Кори и сразу направился в ванную. Но тут же выскочил из нее.

КОРИ: Уэс!

УЭС: Что?

КОРИ: Что это там в раковине?

УЭС: Понятия не имею.

КОРИ:

УЭС: А что?

КОРИ: Вот и я не имею понятия, но похоже на сперму.

УЭС:

ЭШ: Бррфрр…

КОРИ: Уэс, прав я или нет? Это твоя сперма в раковине?

УЭС: Кори, говори потише!

КОРИ: Уэс, ты бы хоть раковину вымыл, что ли, после того как подрочил туда.

УЭС: Я и вымыл! Заткнись!

ЭШ: Может, вы оба заткнетесь и обсудите, кто дрочил в раковину, когда я проснусь?

Оказывается, недостаточно просто сполоснуть раковину после того, как ты в нее подрочил. Я быстро смыл остальное, но все уже знали о моем проступке, и за завтраком в ресторане отеля в воздухе чувствовалась неловкость.

Но я решил, что случай с раковиной – не единственная причина неловкости. Скорее, нам было неудобно из-за того, как мы вчера опозорились в «Идеальном вкусе».

Как это могло произойти? Стечение обстоятельств? Тот факт, что там не было сцены и акустической системы? Неподходящая аудитория?

Я подозревал, что все эти факторы ни при чем. Они служили лишь для того, чтобы скрыть менее очевидную истину. Истина заключалась в том, что мы играли ужасно.

Можно сколько угодно валить на стечение обстоятельств. Но это было наше выступление, это мы стояли там и совершали преступление против музыки, а возможно, и человечества. Какими бы ни были обстоятельства, вчера мы доказали, что способны играть жуткую и чудовищную музыку.

Причем, чудовищную не в свете содержания песни про съедение Роджера Федерера и вовсе не в хорошем смысле слова. Мы просто играли так хреново, что своей игрой ставили под сомнение ценность человеческого существования. Это было убийственно, но не как внезапное извержение крутейшего вулкана, а как пустыня, которая тоже убивает, но своей монотонностью и несносностью. В пустыне так ужасно, что в конце концов просто решаешь лечь и ждать, когда прилетит стервятник. Вот такой мы были группой.

Я решил, что Кори и Эш сидят и думают о том же. Но потом Эш встала и пошла за кофе, и я понял, что хотя бы отчасти ошибался.

КОРИ: М-м-м…

УЭС: Чего?

КОРИ: Ну… короче…

КОРИ:

УЭС: Кори, чего?

КОРИ: Короче, просто чтобы ты знал, мы с Эш вчера вечером того… замутили.

Моей первой реакцией было фирменное лицо Кори а-ля Роберт Де Ниро. Я сидел с таким лицом довольно долго. Меня обуревали чувства. Но это был не гнев. Скорее удивление: как? Своим признанием Кори потряс все мои представления о жизни: как такой девчонке, как Эш, взбрело в голову замутить с таким, как Кори?

КОРИ: Короче, да.

УЭС: Ладно, ладно, ребята.

КОРИ: Ага.

УЭС: Так вы что, замутили, пока я лежал в ванне?

КОРИ: Сначала мы достали тебя из ванны и положили на пол. Боялись, ты утонешь.

УЭС: Хм.

КОРИ: Ты был как в коме, чувак.

УЭС: А потом, значит, вы двое… э-э-э…

КОРИ: Ага.

УЭС: Ну… хм.

КОРИ:

УЭС:

КОРИ: Ты злишься?

Но я не злился, а думал: ну да, я, конечно, не подарок. Бывает, торможу, волосы дурацкие, все время лезут в глаза. Выгляжу на все двенадцать, и наверняка в ближайшие лет двадцать ничего не изменится. Можно долго перечислять мои недостатки… но Кори?

Во-первых, у него башка с таким странным вытянутым затылком, как у динозавра. А запах изо рта, будто там кто-то скончался. Да, раз уж речь зашла о мертвяках, руки и ноги у Кори часто бывают ледяные и фиолетового цвета – это от плохого кровообращения. Нехорошо, наверное, записывать это ему в минусы, но тем не менее. А еще я выгляжу на двенадцать лет, а он, по сути, и есть двенадцатилетний. Имею в виду, по развитию.

Уэс (врет): Нет, не злюсь.

КОРИ: Ну ладно.

УЭС:

КОРИ: Ну… спасибо.

УЭС: За что?

КОРИ: За то, что ничего не имеешь против.

УЭС: Да нет проблем.

КОРИ:

УЭС:

КОРИ: Правда, мне кажется, ты все-таки немного злишься.

А как не злиться, если с нами тусуется девчонка высшего разряда, 99,9 % во всех отношениях: самая умная, сексуальная, интересная из всех, кого нам когда-либо посчастливится узнать. И тут вдруг оказывается, что у нее очень странный и аномальный вкус на парней и она готова снюхаться с тем, кто по уровню гораздо ниже ее, где-то процентов 30–40 в лучшем случае. То есть теоретически у меня тоже был шанс замутить с такой, как Эш. Но поскольку Кори первым подсуетился, теперь у меня вообще ноль шансов, и такая возможность никогда больше не представится. Поэтому я не просто «немного злился», а фактически готов был удавиться от злости.

УЭС: Ну да, немного злюсь.

КОРИ: Ага. Я так и знал.

УЭС: Злюсь, потому что теперь в группе нарушится равновесие… если вы с Эш и дальше будете вместе, получится, что вы вроде как женатая пара, которая отправилась в турне с каким-то левым чуваком, то есть со мной.

КОРИ:

УЭС: Ага, но если вы расстанетесь, равновесие тоже нарушится, потому что тогда вы наверняка начнете ссориться и злиться друг на друга.

КОРИ: О.

УЭС: Короче, теперь нашей группе вроде как конец, что бы вы ни сделали, и это меня немного злит, да.

КОРИ: А я решил, что ты злишься, потому что сам хочешь с ней замутить.

Короче, попытаюсь объяснить. С вами бывало такое – вдруг понимаете, что человек намного старше, которого вы всегда считали умным, потому что он являлся для вас авторитетом, на самом деле не так уж умен? Например, на бейсбольном матче вы с дядей Биллом покупаете чипсы, и тот пытается отсчитать деньги без сдачи, но у него никак не получается. Даже после того, как кассир ему все объяснил. И наконец здоровяк, стоящий за вами в очереди, силой отнимает у дяди Билла мелочь и отсчитывает все сам. А ты стоишь, и тебе стыдно за дядю, но еще больше за себя, и хочется убраться оттуда поскорее.

Так вот. А теперь представьте, что такое же чувство возникло у вас по отношению ко всей Вселенной. Включая Бога и все такое. Вот что я ощутил, узнав, что Эш спелась с моим придурковатым лучшим другом. Поскольку всей этой ситуацией заведовал Бог, значит, Он куда тупее, чем я изначально предполагал.

КОРИ: Я просто хотел сказать…

УЭС: Да хватит уже!

КОРИ: Ладно.

УЭС: Господи!

КОРИ: Я знал, что ты плохо это воспримешь.

УЭС: Это я плохо воспринял?

КОРИ: Ну да, ты лезешь в бутылку.

УЭС: Ты сам завел этот разговор, тампон веснушчатый.

КОРИ: Я просто решил быть с тобой честным.

УЭС: Вот и я тебе честно скажу, что ты ведешь себя, как слипшийся комок использованных лошадиных презервативов, поэтому заткнись, пожалуйста.

КОРИ: Так и знал, что ты рассердишься.

УЭС: Да, черт, я сержусь, потому что ты повел себя своим обычным образом – как эгоистичное несдержанное деструктивное чмо. А все потому, что ты хрен козлиный с динозавровой башкой и иначе просто не можешь, поэтому заткнись, пожалуйста.

Какая-то часть меня смогла отстраниться и не погрязнуть в эгоистичной злобе, которую я испытывал к Кори и Эш, и той части сейчас было очень стыдно, что я говорю другу такие вещи. Эта ссора отличалась от наших обычных незначительных перепалок. Обычно мы просто дурачимся, и никто никого не обижает. Но тут было другое. Не дурачество, как у двух псов, которые грызутся по приколу. А злые и обидные человеческие слова. Но я ничего не мог с собой поделать.

КОРИ: Скажи мне одну вещь, и я заткнусь.

УЭС: Что, придурок?

КОРИ: Ты бы сам с ней замутил?

УЭС: Чего?

КОРИ: Замутил бы ты с ней, если бы она такая подошла к тебе и сказала: Уэс, а давай замутим?

УЭС:

КОРИ: Вот и я о чем.

УЭС: Мой ответ – нет.

КОРИ: Да ты чего? Гонишь.

УЭС: Я же сказал – нет, так что подавись членом йети, придурок.

В этот момент вернулась Эш, мы заткнулись и вернулись к молчаливому неловкому пережевыванию резиновых сосисок.

После завтрака мы попытались зайти в Интернет в бизнес-центре отеля – темном чулане без окон, с флюоресцентными лампами на потолке, заставленном умирающими компами, которые умоляли нас обновить их версию Windows. Но когда мы попытались сделать это, у одного из компов случился приступ паники. Поэтому мы проигнорировали просьбы остальных об обновлении. Это было не так уж просто, ведь просьбы выскакивали на экране каждые тридцать секунд и блокировали все, что ты делал в тот момент, а кроме того, нам было просто жаль этих несчастных ископаемых.

Эш (читая почту): Черт!

УЭС: Что такое?

ЭШ: Нам больше нельзя пользоваться моей машиной.

Уэс (всполошившись): Что?!

КОРИ: Блин, опять эта просьба обновить Windows!

ЭШ: Да не обращай на нее внимания. Мы же не обращаем.

УЭС: А что с машиной, Эш?

ЭШ: Мама пишет, что ей все время названивают из джазового лагеря, и ей это уже надоело. Они сообщили в полицию мой номерной знак, и как только нас найдут, то остановят.

УЭС: Черт!

КОРИ: А как сделать, чтобы это окно убралось?

УЭС: Нажми «Отмена».

КОРИ: Не нажимается.

ЭШ: Убери галочку и нажми «Отмена».

КОРИ: Тут написано «Не убирайте галочку».

УЭС: А ты убери!

КОРИ: Окей.

УЭС: Господи.

КОРИ: Я, между прочим, не знал, что так можно.

УЭС: И что мы будем делать?

ЭШ: Раздобудем другую машину.

УЭС: О.

ЭШ: С другими номерами.

УЭС: А сколько стоит новая машина?

ЭШ: Да не нужна нам новая машина. Купим подержанную с другими номерами.

КОРИ: Опять это окно!

УЭС: Кори, да сколько можно!

ЭШ: Просто выключай его каждый раз, не обновляй Windows и давай побыстрее, потому что нам пора ехать.

УЭС: А сколько у нас наличных?

ЭШ: Сниму сегодня немного. Нормальная тачка стоит не больше пары тысяч.

УЭС: Ого!

КОРИ: Мм… Уэс?

УЭС: Чего?

Кори (набирает что-то на клавиатуре): М-м-м…

УЭС: Кори, чего тебе?

КОРИ: Ты помнишь хоть один из моих паролей?

УЭС: Блин, Кори, нет, конечно!

КОРИ: Я тоже не помню. Помню только, что они суперсложные.

ЭШ: Уэс, а твои предки что-нибудь написали?

Ничего они не написали. Ни в электронной почте, ни на фэйсбуке, ни в чате, ни в голосовой почте – нигде ничего не было. Они даже не попытались со мной связаться.

По правде говоря, мне стало неловко. Могли бы хоть написать, что злятся на меня, или волнуются, или что я их разочаровал, или что-нибудь еще, отчего я почувствовал бы себя ужасно. Но от них не было ни строчки, и мне от этого стало еще хуже. Я сидел и думал: ну вы даете, чуваки. Даже никчемная мамаша Эш пошевелилась, а вы нет.

УЭС: Кажется, они очень расстроены и волнуются.

ЭШ: А что конкретно они пишут?

УЭС:

ЭШ:

УЭС: Я просто предполагаю, что они расстроены и волнуются.

ЭШ: А.

УЭС: Они ничего не написали.

ЭШ: О.

УЭС: Но…

ЭШ: Вот гады. Да пошли они!

УЭС: Да нет, они просто очень заняты. Ничего страшного.

ЭШ: Нет, это безобразие!

УЭС: Ну, наверное, да, но они обычно не…

ЭШ: Твоим предкам надо мозги вправить.

УЭС: Ну…

ЭШ:

УЭС: Ну да, наверное.

КОРИ: Эй, ребят!

ЭШ: Что?

КОРИ: Кажется, я запустил обновление.

УЭС: Тебе кажется, что ты его запустил?

КОРИ: Ну, то есть я попытался его запустить, и…

УЭС: Кори, на кой черт ты это сделал?

ЭШ: Мы же тебе сто раз сказали, что не надо.

КОРИ: Да просто чтобы это чертово окно убралось! А теперь вообще ничего не работает.

УЭС: Как ты еще жив вообще?

ЭШ: Пошли отсюда.

Мы ушли, но мне не очень хотелось уходить, потому что, во‑первых, там был Интернет. А я уже, кажется, начинал сходить с ума без телефона. Рука тянулась к карману каждые тридцать секунд, всякий раз я понимал, что телефона там нет, и это было невыносимо. Я умер для всего мира, не считая двух людей, и мне казалось, что вокруг наверняка происходит что-то ужасное, а я даже не могу об этом узнать.

Фактически жить без телефона было все равно что вести машину в болоте из куриного дерьма.

А еще мне уже не хотелось ни в какое турне со своим лучшим дружком-тупицей и девчонкой, которая предпочла замутить с ним, а не со мной. Мне хотелось сесть на полу бизнес-центра и сидеть там, как будто мне четыре года. Сидеть и ждать, пока кто-нибудь не приедет за мной.

По правде говоря, единственное, что меня останавливало – дурацкое желание играть в группе и выступать. Кажется, в тот момент я начал понимать, что рано или поздно это желание разрушит всю мою жизнь.

КОРИ: Моя система паролей хороша тем, что взломать ее невозможно.

ЭШ: Но без телефона ты сам ее тоже не взломаешь.

КОРИ: Хм…

ЭШ:

КОРИ: Ну да.

Глава 15

Как обменять вашу крутую, но разыскиваемую полицией тачку на гораздо менее крутую и, если задуматься, наверняка тоже разыскиваемую полицией тачку за три простых шага

Шаг 1. Снимите кучу денег в банке.

А конкретнее – пять штук. Если вы уже достигли совершеннолетия, это легко можно сделать. Сотрудники банка, конечно, будут сопротивляться – мол, девочка, зачем тебе такие деньги, а родители в курсе и т. д., и т. п. Но с этим легко справиться, особенно если сказать доброжелательному, но чересчур покровительственно с вами разговаривающему менеджеру, что в ответ на его несправедливую, возрастную и, возможно, даже сексистскую дискриминацию твоя семья может вывести из банка квинтильон баксов прямо завтра. Сразу после этих слов менеджер перестанет быть доброжелательным, но и сюсюкать тоже перестанет, подожмет губы и сделает обиженную мину, а кассир молча положит в конверт пять тысяч долларов. Вы же все это время будете сдерживаться, чтобы торжествующе не выбросить в воздух кулак, ведь степень вашего ликования настолько высока, что при этом плечо, скорее всего, окажется, вывихнутым, и на гитаре придется играть левой рукой.

Примечание: чтобы выполнить шаг 1, на вашем счету должно лежать не менее пяти тысяч, а у вашей семьи должен быть счет на квинтильон долларов.

Шаг 2. Покружите по району, где продается много машин, и купите одну из предложенных у человека по имени Рэльф.

В Ноксвилле несложно отыскать такой район, где буквально напротив каждого дома стоит машина с черно-оранжевым стикером «продается» на боковом стекле. Отправляйтесь туда и колесите по улицам. Так как телефона у вас нет, придется стучаться в двери; это привлечет собак, собьет с толку стариков и вызовет раздражение у дерганых безработных придурков, которые сидят дома. Когда наконец вы найдете человека, который продает машину, то узнаете, что в данный момент машина не работает; или работает, но тратит 4 литра бензина на каждые 10 км, потому что бензобак пробит (ножом, который вам тут же как бы невзначай продемонстрируют). У той машины, которая все же окажется на ходу, не будет тормозов или ветрового стекла. И вот, когда вы наконец утратите всякую надежду, вам встретится подходящий продавец. Им окажется веселый и любезный старикан по имени Рэльф. Если вы произнесете его имя как «Ральф», он поправит вас со смехом, переходящим в кашель. «Нет, – скажет он, – Рэльф». Ну да ладно. Вы проверяете машину Рэльфа, проехавшись по кварталу, и, когда она не ломается, соглашаетесь купить ее за 2300 долларов, не задавая лишних вопросов. Это приземистая «Хонда Аккорд» 1998 года, цвет у нее, как у зубов вашего папаши, в ней пахнет сигаретами с ментолом и барбекю пятилетней давности, а на заднем сиденье целая карта мира из пятен от вина и крови. Настоящий атлас пятен. Тут одному из вас приходит в голову, что «Атлас пятен» – неплохое название для группы, но высказав эту мысль вслух, вы сразу понимаете свою ошибку, потому что другой член группы немедленно разносит вашу идею в пух и прах. «Атлас пятен», говорит она, это потные, чересчур серьезные и сексуально неудовлетворенные христианские рокеры. Вы шепчете «Я знаю, знаю, знаю, знаю», и больше всего вам хочется залезть в багажник и умереть там от стыда, но багажник занят аппаратурой.

Шаг 3. Бросьте крутую тачку на длительной стоянке Ноксвиллского аэропорта.

После того, как вы перенесли все оборудование в «Хонду», у которой уже зажегся индикатор «проверьте двигатель», а мотор, как голодная собака, тихо и жалобно подвывает на скоростях ниже 30 км/ч, вы можете разделиться. Кому-то предстоит отогнать новенький внедорожник на длительную парковку Ноксвиллского аэропорта, бросить его на любом свободном месте на крытой стоянке и уйти, не обернувшись, чувствуя себя реально крутым парнем вроде Вина Дизеля, который уходит от взрывающихся у него за спиной машин и бензоколонок. Вот только за вашей спиной ничего не взрывается; более того, вы все-таки оборачиваетесь, чтобы взглянуть на громадный черный внедорожник, который все еще стоит на парковке – такой большой и безразличный, как чужой пес, который видел вас раз в жизни и уже забыл.

Потом вы подходите к терминалу вылета и ждете своих товарищей по группе, которые должны забрать вас. Вы представляете, как желтоватая машина тормозит у тротуара, и пытаетесь заранее свыкнуться с мыслью, что ваши друзья в машине будут целоваться или исподтишка трогать друг друга, а может, просто держаться за руки (что на самом деле хуже всего). Но когда «Хонда» подъезжает, оказывается, они даже не сидят рядом. Эш, зажатая между барабанами на заднем сиденье, молча бренчит на гитаре, а из-за руля на вас смотрит веснушчатый кривозубый Кори, и его лицо словно говорит: здесь что-то происходит, но я не знаю что.

Глава 16

Мы въезжаем в Алабаму и чуть не прощаемся с жизнью

После отъезда из Ноксвилла ощущения от нашего дорожного путешествия резко изменились.

Потные, мы сидели, как на иголках, и нам было немного страшно. «Хонда» дребезжала и скулила, колеся по шоссе в самый разгар душного полуденного пекла; воздух с ревом врывался в открытые окна, и у нас по-прежнему не было телефонов. Но у меня почему-то поднялось настроение. Вот уж не знаю, чем это объяснялось. Наверное, мне просто нравилось быть в группе, несмотря на то что все остальное летело к чертям.

Нам пришлось опустить окна, иначе после минуты пребывания в машине мы бы просто умерли. Из-за шума ничего невозможно было расслышать, но через час Эш все равно начала орать нам с заднего сиденья.

ЭШ: Предлагаю устроить собрание группы.

УЭС: Идея хорошая, давайте.

КОРИ: Чего?

УЭС: Эш говорит, надо устроить собрание группы.

КОРИ: А.

КОРИ: Мы же и так все время разговариваем.

ЭШ: Чего?

УЭС: Кори говорит, разве мы и так все время не разговариваем?

ЭШ: Что это значит?

КОРИ: Чего?

УЭС: Она спрашивает, что ты имеешь в виду.

КОРИ: Ну, мы все время вместе и все время разговариваем. Получается, у нас постоянно собрание группы, нон-стоп, целый день.

ЭШ: Вообще не слышу, что он говорит.

УЭС: Может, поедем помедленнее или закроем окна? Меня бесит так разговаривать.

Кори не хотел съезжать с шоссе, и мы решили закрыть окна. Потоотделение у всех тут же повысилось примерно на 20 000 процентов.

КОРИ: Я вот что хочу сказать: вся наша жизнь – сплошное собрание группы, поэтому если мы созовем собрание группы, чем оно будет отлича…

ЭШ: Пункт 1: нам нужна философия.

УЭС:

КОРИ:

ЭШ: По-моему, необходимо сделать так, чтобы все наши поступки были продиктованы единой философией.

КОРИ: Типа буддизма, что ли?

ЭШ: Нет.

КОРИ:

ЭШ: Это было бы странно. С какой стати нам вдруг становиться буддистами?

КОРИ: Предки Уэса буддисты, так может, нам то…

УЭС: О блин!

КОРИ: Господи, что такое?

УЭС: Чертово сиденье меня ужалило!

КОРИ: О!

УЭС: Реально, туда в обивку кто-то напихал кучу разъяренных скорпионов.

ЭШ: Нет, я имею в виду философию в смысле нашего отношения к музыке – какой-нибудь слоган или мантру.

КОРИ: Типа «Кто хорошо работает, хорошо отдыхает»?

ЭШ: О нет, только не это.

КОРИ:?

ЭШ: «Кто хорошо работает, хорошо отдыхает» – слоган алкаша с относительно высокой зарплатой.

КОРИ: Да я не предлагал нам выбирать такой слоган. Хотя, наверное, именно это он и значит.

Я начал понимать, что настроение у меня повысилось, потому что Эш не относилась к Кори как к любви всей своей жизни. Она вела себя с ним так, будто он был ее напарником по лабораторной и только что пролил кислоту на ее вещи.

Впереди нас тащился трейлер, весь облепленный стикерами. Их было больше тридцати:

У водителя нет при себе наличных (он женат)

Этот прицеп вызывает глобальное потепление

Сделано ключом, а не палочками

УЭС: А как насчет: «Если что-то звучит хорошо, значит, это хорошо»?

ЭШ: Если что-то звучит хорошо, значит, это хорошо.

КОРИ: Нет, это ужасно.

ЭШ: Вообще-то прикольно. Только что придумал?

УЭС: Эээ… да.

КОРИ: Чего? Да ни фига это не он придумал. Это Дюк Эллингтон сказал.

УЭС: Ммм… Кори, кажется, Дюк Эллингтон ничего такого не говорил.

КОРИ: Да ты чего, это же самая известная цитата Дюка всех времен.

Уэс (фальцетом): М-м-м-м-м-м-м-м-м…

КОРИ:

УЭС: М-м-м-м-м-м-м-м-м… Наверное, ты перепутал с «Если это не свинг, значит, это не музыка».

Эш (хрипло): Ха!

КОРИ: Ладно. Если оставшуюся часть собрания Уэс будет вести себя, как баклан, предлагаю объявить собрание закрытым.

Мы по-прежнему тащились в правом ряду за облепленным стикерами 18-колесным трейлером. В левом ряду ехал джип с тонированными окнами и мешал нам пойти на обгон.

КОРИ: Давай быстрей уже!

ЭШ: Мне нравится «Если что-то звучит хорошо, значит, это хорошо».

УЭС: Да, но это только предложение.

ЭШ: Правда, это вроде как означает, что мы можем писать только ту музыку, которая понравится с первого раза.

УЭС: Хм.

Кори (подает сигналы водителю джипа): Эй! Дай обогнать!

ЭШ: Как будто мы не оставляем шанса сложной для восприятия музыке, которая может и не понравиться сразу. А это неправильно. Эта философия как бы говорит: сделайте блестяшку, которая понравится моментально.

УЭС: Ну да.

ЭШ: Короче, я против. Но рада, что мы об этом задумались.

Кори (ритмично гудит в клаксон): Тупой ублюдок с тонированными окнами.

УЭС: Один мой учитель говорил: «Лучшие художники воруют».

ЭШ: М-м-м-м-м…

УЭС: В том смысле, что ты берешь идеи отовсюду, а потом придумываешь что-то свое, крутое и непредсказуемое с этими идеями и… э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э!

КОРИ: Ай!

УЭС: Это что за чертовщина?

ЭШ: Что это?

КОРИ: Что происходит?

А происходило вот что: в нашей тачке вдруг началось лазерное шоу. Крутое лазерное шоу, которое было повсюду. Зелененькие человечки, как из фильмов про инопланетян, иероглифы и орнаменты стремительно замигали и закружились на руле, приборной доске, наших ногах, груди и вообще везде. Наша «Хонда» превратилась в панель управления кораблем злых пришельцев из Halo[24].

Вскоре мы поняли, что лазерное шоу проецируется из джипа, ехавшего по левой полосе. Та же проекция в миниатюре высвечивалась на его тонированном боковом стекле. Но больше мы ничего не видели. Например, не знали, есть ли у них автоматы. Но могли предположить, что есть.

Зловещие непрозрачные окна плюс тот факт, что джип никак не желал нас пропускать и настырно ехал на одной с нами скорости, не давая обогнать трейлер, вызвали у нас с Кори приступ паники.

КОРИ: О нет. Нет, нет, нет, нет, нет!

УЭС: Кори, без паники.

КОРИ: Это кто из нас еще паникует!

ЭШ: Ребят…

УЭС: Мне можно паниковать, а тебе нет. Они не должны знать, что ты боишься.

КОРИ: Эш, высуни пачку денег в окно! Может, они возьмут их и успокоятся?

Наверняка мы бы не всполошились так сильно, если бы можно было заглянуть внутрь джипа. Но увы. Это была огромная черная безликая махина, которая бесшумно мчалась рядом и, как летающая тарелка, проецировала на нас эти странные фигуры.

ЭШ: Ребят, да они просто прикалываются.

УЭС: Да, но в этом нет ничего хорошего.

КОРИ: Да, да, совсем ничего хорошего.

УЭС: Может, остановимся?

КОРИ: Да, да, да!

И вот Кори нажимает на тормоза, сворачивает к обочине, и «Хонда», грохоча, дребезжа и вздрагивая, останавливается.

Но джип тоже останавливается. Спокойно подъезжает к обочине и встает за нами метрах в тридцати.

И мигает фарами.

Мы сидим в тишине и смотрим.

Джип просто стоит.

К тому моменту мы уже въехали в Алабаму. Первым заговорил Кори.

КОРИ: Ну что?

ЭШ:

УЭС:

КОРИ: Что будем делать?

УЭС: Может, быстро сорвемся и уедем?

КОРИ: Нет.

УЭС: Оторвемся от них, потом свернем на боковую дорогу, а они, может, не заметят?

КОРИ: Как мы от них оторвемся? Эта развалина дай бог сто километров выжмет.

УЭС: А может, резко развернемся?

КОРИ: Ну уж нет.

УЭС: И повернем обратно. Может, они не совсем психи и не поедут за нами.

КОРИ: Эта тачка не сможет резко развернуться. Она набок опрокинется и ляжет, как кит на берегу.

УЭС: К тому же наверняка они психи.

КОРИ: Да они долбаные шизики. Ты только посмотри на них. Засели в засаде.

УЭС: Может, просто подождать, пока они уедут?

КОРИ: Уэс, а что если они попытаются нас протаранить?

УЭС: Блин!

КОРИ: Или начнут стрельбу? Или еще что-нибудь?

УЭС: Блин, блин, блин!

КОРИ: Думаю, лучше всего заехать в лес.

УЭС: Ага, точно.

ЭШ: Ребят.

Стоило ей заговорить, как мы сразу вспомнили: мы – это мы, а она – это она, и между нами пропасть.

– Нет у них никаких автоматов, – сказала она. – Ничего у них нет. Они просто прикалываются.

Потом подождала минутку и добавила:

– Так давайте над ними тоже поприкалываемся.

Эш сказала это таким тоном, каким заказываешь мороженое в кафе, куда ходишь каждый день.

А потом открыла дверь.

– Эш, погоди, – сказал я, но она меня проигнорировала и велела КОРИ:

– Открой багажник.

Тот не отреагировал.

– Открывай, – повторила она, и он открыл. Эш вышла из машины, обогнула ее, и мы услышали, как она роется в багажнике.

Никаких выстрелов со стороны джипа не последовало. Из него никто не вышел. Джип стоял на одном месте, и я даже подумал: а что, если там никого нет?

– Блин, ну где же он? – шептала Эш, шаря среди усилителей.

Да нет. Бред и глупость. Конечно же, там кто-то был. И эти люди явно настроены враждебно. И кажется, они решили, что еще с нами не расправились.

А вдруг они на метамфетаминах? Или на кислоте? А что, если они сектанты? Небось все перечисленное сразу. Стали бы нормальные люди так ужасно себя вести?

Эш довольно хмыкнула, захлопнула багажник, подошла к моему окну и постучалась. Я опустил стекло. Она держала в руках гаечный ключ.

– Уэс, – произнесла она.

Я посмотрел на нее.

– Давай, – велела она.

Я не пошевелился.

– Кори останется, на случай если понадобится быстро сняться с места. Но ты должен пойти со мной.

Я кивнул, но по-прежнему не пошевелился.

– Кори, мотор не выключай, – сказала она и зашагала. А я постарался не думать ни о чем, открыл дверь, выпрыгнул из машины и тоже зашагал.

На обочине было не так жарко, как в «Хонде». Но все равно душно и липко. Джип стоял дальше, чем мне казалось из машины. Под нашими ногами расстилался ковер из фантиков, пакетов, пустых сигаретных пачек, банок из-под газировки и разбитых пивных бутылок.

– Возьми бутылку, – велела Эш.

Я кивнул и наклонился к ближайшей с таким видом, будто только и делаю, что хожу их подбираю. Поднял влажную на ощупь пивную бутылку.

– Нет, – сказала Эш, – разбитую возьми. Вот эту.

Она показала на другую бутылку, у которой не хватало донца. Я взял ее за горлышко и зажал в руке. Мы зашагали к джипу.

Тут до меня дошло, что та часть бутылки, которую я сжимал, тоже была разбита, и острый зазубренный край впился мне в ладонь. Но было уже поздно что-то говорить или делать.

Шли мы долго. Я чувствовал на коже дыхание солнца. Эш крутила гаечный ключ в руке, как теннисную ракетку.

– А зачем бутылка? – спросил я.

– Покрышки им проколоть, – ответила она.

– О, – сказал я.

– И для самозащиты, – бросила она.

У меня не осталось ни одной части тела, которая не взмокла бы от пота. Но по ладони текла совсем другая, более густая жидкость. «Просто кровь, – попытался успокоить меня мой мозг. – Чего волноваться? Просто кровь течет из раны на ладони».

Мы прошли уже полпути. Джип был чистый, без единой вмятины. Ни одного стикера. Номерной знак 5KAK924. С нашего места по-прежнему невозможно было определить, кто сидел внутри.

А потом зажглись стоп-сигналы.

Мы услышали, как завелся мотор, и джип дал задний ход. Я невольно вскрикнул. Мы побежали. Он набрал скорость. Я кричал; мимо проносились грузовики. Какая-то туча грузовиков, словно один и тот же ехал по петле снова и снова. Где-то вдали за нашими спинами клаксонил Кори. Я бежал и орал, что есть мочи. Мы с Эш почти догнали джип; я крепче вцепился в бутылку и почувствовал, как по поднятой руке стекает тонкая струйка крови, а потом перестал что-либо чувствовать, подпрыгнул и швырнул бутылку как можно дальше. Та ненадолго зависла в воздухе, и я понял, что она не долетит до цели. Бутылка с глухим звуком шмякнулась в траву у обочины примерно в трех метрах от джипа. Тот вздрогнул, переключился на другую скорость и выехал на шоссе, а я подумал: «Неважно, надо просто бежать; рано или поздно я их догоню, и тогда им крышка».

Мы вернулись в нашу машину. Рука сильно кровоточила, мы обернули ее тряпкой и решили съехать с главной дороги и поискать городок, где есть аптека. А еще место, куда нас пустили бы выступать.

В тот момент нам казалось, что теперь мы сможем сыграть гораздо круче и мощнее. Мы знали, что это глупо. Но нам было все равно.

УЭС: Ох, блин!

КОРИ: Что там? Кусок стекла в руке остался?

УЭС: Да нет, опять это дурацкое сиденье меня ужалило!

Но у меня в руке действительно остался кусок стекла.

Глава 17

Да, у меня в руке действительно остался кусок стекла

Во многих отношениях Эш походила на девчонку меньше всех девчонок, которых мы встречали. Она знала наизусть все соло Энгуса Янга и нисколько не волновалась, грязные ли у нее волосы. Я не мог представить, как она, скажем, фотографирует себя в ванной и выкладывает фотку в Инстаграм.

Но моя окровавленная ладонь вызвала у Эш реакцию, похожую на поведение обычной девчонки.

– Черт, – сказала она, – это я виновата. – Взяла меня за руку и провела пальцем по ране.

– Да не парься ты, – ответил я. «Готов хоть каждый день резаться валяющимся на дороге грязным стеклом, если потом ты будешь держать меня за руку», – но эту мысль вслух произносить не стал.

– Там у тебя стекло осталось, – сказала она, чуть раздвигая рану.

– Оу-у-у-у-у, – заскулил я.

– Больно?

– Н-нет.

– Прости.

– Нет. Сделай так еще раз. Совсем не больно.

– У-у-у! – залаял Кори, как собака.

Аптеку мы нашли, когда уже смеркалось. В аптеке городка Фарго, штат Алабама, было полно народу. В Фарго, видимо, жили одни черные. По крайней мере, в аптеке находились одни черные. И когда мы вошли, то сразу привлекли к себе внимание. Хотя скорее всего, не цветом кожи, а окровавленной тряпкой, повязанной вокруг моей ладони. На бензоколонке мы промыли рану водой из бутылки, но это не сделало меня меньше похожим на статиста из «Голодных игр».

А еще от нас ужасно воняло. Наверное, этим мы тоже привлекли внимание. Мы воняли, как подмышка Дженнифер Лоуренс из вышеупомянутого фильма.

Мы наугад набрали всяких лекарств и прибамбасов – марлю, спирт, силиконовый пластырь, а также полукилограммовый мешок конфет. Затем встали в очередь, и тут чувак, стоявший перед нами, обернулся и спросил:

– Все для твоей руки?

Это был высокий дядька лет сорока в полосатой рубашке-поло, настроенный вроде бы дружелюбно.

– Угу, – ответил я.

– А тебе это врачу показать не надо? – спросил он уже менее дружелюбно, тоном директора школы, которому в очередной раз приходится отчитывать главного школьного хулигана.

– М-м-м, – промычал я, – руку? Да нет. Не думаю. Но спасибо за беспокойство.

Дядька вскинул брови – типа, ты уверен?

– Ему надо свой член врачу показать, – вмешался Кори.

Последовала тишина. Дядька из очереди взглянул на Кори безо всякого выражения. Кори в ответ принялся изучать различные участки пола, переминаться с ноги на ногу и тихо поблеивать по-козлиному.

Это продолжалось гораздо дольше, чем можно предположить.

– А знаешь, ему бы правда показать руку врачу, – наконец проговорила Эш.

Дядька кивнул, по-прежнему глядя на Кори.

– Шарлиз, – позвал он, – тут пареньку твоя помощь нужна, – потом подошел к кассе, купил сигареты, и больше мы его не видели.

Шарлиз стояла у окошка выдачи лекарств по рецепту. Она была маленького роста, на вид лет шестидесяти, с малиновым цветастым платочком на голове, как у русских бабушек. Подойдя ближе, мы заметили, что ее руки испещрены пятнами, напоминающими старые ожоги. Шарлиз не скрывала, что перспектива общения с нами ее совсем не радует.

– Почему бы просто не обратиться в неотложку? – спросила она, разворачивая мою тряпку.

– Мы торопимся, – ответила Эш.

– А еще все больницы закрыты, – заметил Кори.

– Кори, – предупредила Эш.

Шарлиз лишь нетерпеливо покачала головой.

– Давайте спирт и принесите тканевых тампонов, – велела она Эш, а затем достала из сумочки пинцет и простерилизовала его. Не успел я пикнуть, как бабулька принялась оперировать мне руку прямо посреди аптеки на виду у толпы зрителей, которые с каждой минутой проявляли к нам все больше интереса.

– А вы, ребятки, откуда? – спросила Шарлиз.

– Из Нью-Йорка, – ответила Эш.

– Из Питтсбурга, – одновременно выпалил я.

– Мы местные, – ответил Кори.

– Кори, – снова предупреждающе рявкнула Эш.

Я так старался не зарыдать в голос и не начать разносить все вокруг, что забыл спросить Шарлиз о наличии у нее медицинского образования. А вот Эш спросила.

– Я медсестра, – ответила Шарлиз. – На пенсии.

– А зачем так рано вышли на пенсию? – спросил Кори.

Шарлиз вскинула брови, но на Кори не взглянула.

– А сколько мне лет, по-твоему? – спросила она.

Кори задумался. Когда он это делал, я всегда слышал вращение колесиков в его голове.

– Тридцать… – протянул он, – … четыре.

Шарлиз явно не знала, как реагировать на такую вселенскую тупость. Она лишь покачала головой и презрительно кашлянула.

– То есть три. Тридцать три.

– Не двадцать три? – спросила она без тени улыбки. И достала последний и самый крупный кусок стекла. В ладони словно что-то лопнуло, и примерно пол-литра моей крови плюхнулось на линолеум одной большой каплей. Все в аптеке завопили, ударились в панику, а парочка зевак даже рухнули в обморок. Короче, настал полный хаос.

Вскоре после этого мы вышли на улицу – я с туго замотанной правой рукой. Эш и Кори оглядывались по сторонам, пытаясь решить, нужно ли оставаться в этом городке или нет.

– Кажется, гостиницы и бары должны быть где-то там, – сказала Эш.

– Вряд ли мы что-то найдем, – заметил Кори.

– Но поискать надо, – возразила Эш.

– Мы только час потратим, пока будем тут ездить, и все равно ничего не найдем.

– А если мы просто вернемся на шоссе, чем это будет лучше?

– Ничем, но там хотя бы можно будет остановиться в Motel 6[25].

– Ага. И это будет круто.

За пару домов от нас я заприметил Шарлиз. Та прикуривала и поглядывала в нашу сторону.

– Нет, – отрезала Эш. – Это будет не круто. Это будет полный отстой.

– Motel 6 суперкрут. У него даже нет названия. Только цифра, потому что Motel 6 в рекламе не нуждается.

– Шесть – это и есть название. И судя по названию, там собираются типы, которых выселили из дома, но им надо где-то принять метамфетамин, который они только что сперли у мертвой проститутки.

– Ничего ты не знаешь про Motel 6! Если ни фига не знаешь про эту сеть, то и не позорься.

– Куда это вы, детки, собрались? – выкрикнула Шарлиз.

Никто из нас не знал, что ответить. Шарлиз тем временем подошла ближе.

– А ваши родители тоже с вами путешествуют? – поинтересовалась она.

– Мы играем в группе, – ответил я. – И сейчас у нас вроде как турне.

– Турне, без всяких вроде, – пояснил Кори.

– И учителей с вами нет? – не унималась Шарлиз. – Вообще нет взрослых?

– Мне двадцать один год, – сказала Эш.

Шарлиз очень долго разглядывала ее.

– А им по девятнадцать, – добавила Эш.

Шарлиз медленно закивала.

– И где ваше следующее выступление, если не секрет? – спросила она.

– Вот как раз решаем, – ответил Кори.

– Вообще-то нам негде выступать, – ответил я.

– Ясно, – выдохнула Шарлиз с видом учительницы, которой наконец удалось добиться ответа на вопрос, что такое косинус. – Ясно. Так я и думала. Тогда у меня для вас предложение. Готовы? Слушаете? Предлагаю вам переночевать и поужинать у меня. Но одно условие. Это предложение я сделаю только один раз. Если не согласитесь, не обижусь, но второго раза не будет. Поэтому подумайте хорошенько, если надо, посовещайтесь, и…

– Да, мы согласны, спасибо, – ответил я и, к счастью, ни Эш, ни Кори не стали возражать.

Мы с Кори втиснулись на заднее сиденье, чтобы Шарлиз было лучше видно дорогу, и она могла показать, как доехать до ее дома. Тот находился в паре кварталов.

– А сколько вам лет-то на самом деле? – не унималась она.

– Мне двадцать один. На самом деле, – ответила Эш.

– Если тебе двадцать один, то я Мишель Обама, – заявила Шарлиз.

В машине повисла медитативная тишина.

– А я не Мишель Обама, – пояснила Шарлиз. – Потому что мужчина, за которого я вышла, не президент США. Он скорее президент КН.

Она посмотрела в окно.

– Президент Ковыряния Ног, – сказала Шарлиз вроде как сама себе, и почему-то в тот момент мы поняли, что она нас не ненавидит.

– Мой отец тоже ковыряет ноги, – сказал Кори.

Президент Ковыряния Ног не слишком обрадовался, узнав, что каким-то троим типам с улицы предстоит переночевать у него дома.

– Шарлиз, – заявил он, – этим молодым людям придется уйти.

Мы стояли в гостиной. Он сидел в кресле с чашкой чая и читал книгу «Команда с Маврикия». Судя по обложке, книга была про пиратов. Мужа Шарлиз звали Эд, а его стиль одежды я бы охарактеризовал как «старопердунский хардкор». Сандалии с носками, штаны типа тех, которые надевают в лаборатории поверх своих штанов, и старая рубашка-поло цвета слизи с непонятно как образовавшейся дыркой на пупке. Это был настолько классический «лук», что я даже проникся к Эду уважением.

– Им некуда больше идти. Можешь смириться с этим хотя бы на одну ночь? – выкрикнула Шарлиз со второго этажа, где уже стелила нам постель.

– НЕ-Е-ЕТ, – крикнул Эд, уставившись прямо на меня.

– Да, сэр, – ответила Шарлиз.

– Я не собираюсь нести ответственность за чужих детей.

– Странно, мой хрустальный шар говорит совсем другое.

– Я категорически против этой глупости.

– Мы очень благодарны вам за приют, – сказал Кори, но Эд молча посверлил его глазами десять секунд, а потом повторил:

– Категорически против.

– Ну так подай жалобу в письменном виде, – выкрикнула Шарлиз.

– Я определенно против этой крайне неудачной затеи.

– Эд, кажется, унитаз на втором этаже все еще сломан!

Эд несколько раз выдохнул через нос.

– Шарлиз, – крикнул он ей более спокойным тоном, – а представь, что сюда явится полиция. И обнаружит у нас троих детей – белых детей, чьи опекуны не знают, где они, и не разрешали им останавливаться у нас. Вот честно скажи, что тогда будет?

– Никакая полиция сюда не заявится. И кстати, белый из них только один.

Эд так сильно закатил глаза, что даже удивительно, как у него глазные яблоки не выкатились из орбит.

Далее он принялся пристально разглядывать нас по очереди, видимо, рассчитывая, что кто-то сломается. Стоит ли удивляться, что этим «кем-то» оказался Кори.

– Его родители тоже белые, – заметил Кори и указал на меня.

Эд снова уставился на меня своим взглядом дознавателя ЦРУ.

– Меня усыновили, – я чувствовал себя ужасно глупо. – Я родом из Венесуэлы.

Эд мрачно кивнул, словно эта информация могла ему как-то пригодиться.

– А я выросла в пригороде Нью-Йорка, – непонятно зачем сообщила Эш. Тут Эд прервал нас, раскинул руки и медленно и доходчиво произнес:

– Послушайте. Вы наверняка понимаете, в каком затруднительном положении я оказался. Скажите, не просят ли меня приютить беглецов?

Не совру, сказав, что мы понятия не имели, как на это ответить. Мы просто стояли и задумчиво кивали. Причем пытались кивать так, чтобы эти кивки означали: «мы понимаем, в каком затруднительном положении вы оказались», но никак не «да, мы беглецы, которых вас просят приютить».

– В глазах закона смогут ли меня обвинить в укрывательстве беглых несовершеннолетних? В глазах закона.

Мы продолжили отвечать неопределенными кивками. Кажется, Эд обращался ко мне. «Он думает, я лидер», – понял я и тут же пожалел об этом.

– Скажите, – прогремел он, – не стану ли я соучастником переправы нелегалов по подпольной железной дороге?[26] Новой дороге для белых?

Тут мне пришлось перестать кивать и задуматься, что он имеет в виду. Кори же начал кивать еще усерднее. А Эш покачала головой. Все вместе мы выглядели совершенно по-идиотски. Но почему-то наша реакция удовлетворила Эда. Он улыбнулся и сказал:

– Ха!

А потом вдруг как будто просто забыл обо всем. Откашлялся, глотнул чаю, взял книгу и начал читать, словно нас тут вовсе не было.

Мы поплелись наверх, где нас ждали кровати в трех разных комнатах. Когда я вошел в свою, то обнаружил Шарлиз, которая лежала на полу лицом вниз. Она быстро встала, будто такое поведение было совершенно обычным.

– Просто отдыхаю, – пояснила она, похлопала меня по плечу и вышла.

Шарлиз сказала, что после ужина мы могли бы сыграть небольшой концерт на заднем дворе. Пусть соседи соберутся, выпьют пива и все такое. Я был уверен, что Эд не согласится, но мы все равно порепетировали пару часов после захода солнца, и нам никто не помешал.

Репетиция прошла не очень, потому что никто из нас не помнил почти ни одной песни. А еще мне пришлось привыкать играть с забинтованной ладонью. Но главная загвоздка заключалась в том, что мы еще не до конца разобрались, как играть вместе.

Я, например, только-только начал понимать, что представляет собой Эш как гитаристка. Что ей нравится, и когда она предпочитает это делать. Я только-только разобрался, что она за музыкант. На первый взгляд ее исполнение казалось небрежным и хаотичным, но прислушавшись, можно было понять, что на самом деле у нее все под контролем.

Она не играла в такт. Ей нравилось вступать на долю секунды позже, она всегда играла или больше, или меньше нот, чем нужно. В течение нескольких тактов во вступлении или куплете Эш могла зеркалить басовую партию, но со всякого рода спотыканиями и нотами-призраками. Из-за них партия выглядела уже совсем по-другому. Или, задав классический блюзовый ритм, без предупреждения выдать громкую диссонансную ноту, да так, что мурашки бежали по коже. Все это она делала нарочно.

У нее была своя фишка: выдавать то, чего меньше всего ожидаешь. А от нас с Кори требовалось предоставить ей как можно больше свободы. Мы играли ровный, минималистичный ритм, и те пару часов, когда мы его отбивали, было не совсем понятно, что происходит. Но к концу всем троим начинало казаться: в этом что-то есть.

На ужин пришли четверо сыновей Шарлиз и Эда. Двое из них привели с собой жен и детей. К счастью, нас не посадили за детский стол в гостиной. Мы втиснулись за взрослый, хотя места для всех не хватало.

На ужин была рыба на пару и множество вкусных гарниров. Но добраться до этих гарниров оказалось непросто. Я все время случайно толкал парня, сидевшего рядом со мной, – Эда-младшего или, как его звали, Маленького Эда. В конце концов тот буркнул: «Ты просто скажи, что хочешь, и я тебе возьму, окей?» Сказал это, не поворачиваясь и не глядя на меня.

Больше он ничего не говорил, пока Шарлиз не начала рассказывать, как встретилась с нами.

– У меня сердце упало, когда я увидела Уолтера в аптеке. Ну, вы знаете Уолтера с его чрезмерной заботой об окружающих, даже если у них все в порядке. И вот он видит юношу с рукой, обернутой тряпкой, и как завопит: «Шарлиз! Эй, Шарлиз! Тут нужна твоя помощь!» А я: «Кому нужна?» И в эту самую минуту Уолтер – фьють! – и уносится прочь из аптеки, сбивая с ног людей в очереди и чуть не врезаясь в стену. Но оказалось, тревога не ложная. Этому молодому человеку, Уэсли, действительно нужна была помощь. Уэсли, не хочу тебя смущать, но ты был похож на бомжа, извини, но это так – грязная кровавая тряпка на руке, как будто ты на занятиях бойскаутов перевязки учился делать, и… Квинси, не смеши меня… а в ране грязь, земля, битое стекло – без пяти минут столбняк. В общем, я почистила рану и отправила этих троих восвояси…

– Их присутствие здесь явно указывает, что ты этого все-таки не сделала, – возразил Эд.

– Мам, а что ты делала в аптеке? – спросил, точнее, проскрипел Маленький Эд.

– Эд, я отправила их восвояси, но на улице догнала и услышала, как они обсуждали отели и спорили. Рядом не было ни следа родителей или учителей – это вообще нормально, как вы считаете, ребята? – спросила она нас. – Я вас не осуждаю, мне просто интересно. Это нормально?

– Можно я отвечу? – весело поинтересовался Эд. – Нет. Это ненормально. За нашим столом трое беглецов!

– Пап, – сказал Квинси.

– Надеюсь, вы признались бы мне, если бы это было так, – заметила Шарлиз.

Меня бросило в жар, я зачесался и поежился. Кори с несчастным видом уставился в тарелку, будто там шел выпуск новостей, который его заставляли смотреть против воли. Только Эш сидела без всякого выражения на лице и от этого почему-то выглядела самой виноватой из нас троих.

– От их молчания у меня аж уши заложило, – проговорил Эд, пережевывая кусок рыбы.

– Эд, дай им хоть слово сказать.

– Вот ты, – обратился Эд ко мне, – твои родители разрешили тебе сейчас находиться в этом доме?

К сожалению, у меня был полный рот еды. И я знал, что это поможет выиграть время. Попытался жевать как можно громче. Но мне не удалось использовать паузу, чтобы придумать сколько-нибудь достойный ответ.

Все ждали от меня каких-то слов. Я сдвинул брови и надул щеки, надеясь донести до сидевших за столом, что во рту у меня целая куча еды и я еще нескоро смогу говорить.

К сожалению, когда я надул щеки, немного рыбной начинки вылетело у меня изо рта и упало на колени.

Жена одного из сыновей прыснула. Эш тоже. Но остальные были крайне раздосадованы. Один из сыновей даже схватился за голову и прошептал: «О боже».

Неловкую ситуацию, как ни странно, разрядил Маленький Эд, которого интересовало совсем другое.

– Па, ты не спросишь маму, зачем она ходила в аптеку? – спросил он.

Большой Эд повернулся к Маленькому.

– Зачем? – искренне не понимая, спросил он.

– Ма, а ты ему не скажешь?

Шарлиз выпятила губы и ответила:

– Да так, надо было купить кое-что.

– Скажи, или я скажу.

Тут буквально за полсекунды атмосфера за столом изменилась совершенно.

– Покупала адвил[27], – ответила Шарлиз, – и зубную пасту.

Маленький Эд мрачно уставился в свою тарелку.

– Не делай из мухи слона, – огрызнулась Шарлиз. – У меня голова кружилась. Доктор прописал лекарство. Хватит об этом.

– А мне он сказал, что у тебя был припадок, – буркнул Маленький Эд.

– Хватит, – отчеканила Шарлиз, но тут все за столом разом заговорили. Все, кроме Эда – тот просто смотрел на Шарлиз с окаменевшим от ужаса лицом. Мне не хотелось становиться свидетелем этой сцены, но выбора не было.

В этот момент мы поняли, что, пожалуй, нам здесь больше делать нечего. Но не знали, под каким предлогом выйти из-за стола.

– Мам, у тебя опять припадки?

– Да так, почти незаметные, и…

– О боже, миссис Харрис. О боже…

– Не может быть… послушай, мам, нельзя это от нас скрывать! Если у тебя припадки…

– Да успокойтесь вы, все со мной в порядке!

Мы отчаянно пытались найти вежливый повод смыться, чтобы этот деликатный семейный разговор происходил без присутствия трех смущенных сторонних наблюдателей. Хотя, может, Кори и Эш и не пытались. Но я определенно думал над этим. «Нам нужно в туалет»? Не пойдет. «Мы только что вспомнили, что нас ждет номер в гостинице в другом городе, не спрашивайте название гостиницы и город, ну все, пока»? Тоже не пойдет.

– Миссис Харрис, если у вас опять начались припадки, вам нельзя одной готовить!

– Да, мам, что, если ты поставишь воду кипятиться и…

– Именно поэтому я не хотела вам ничего рассказывать! Знала, что вы всполошитесь и решите не пускать меня на кухню, и… успокойтесь, пожалуйста…

– Шарлиз, – хрипло произнес Эд, и что-то в его голосе заставило меня отреагировать. Я встал и услышал собственный голос:

– Мы тут явно лишние, поэтому прошу прощения, – с этими словами я вышел во двор, прежде чем кто-нибудь успел меня остановить, а Эш и Кори, видимо, тоже сразу вышли, потому что вскоре мы очутились на заднем дворе втроем.

Каждый из нас сделал особое выражение лица, означавшее «вот это было действительно неловко». Для Кори это было его коронное выражение а-ля Де Ниро. Эш стиснула зубы и криво усмехнулась. Я опустил брови и поджал губы, нахмурившись.

Мы слышали обрывки их семейной ссоры через окно. Эд умолял Шарлиз все ему рассказать и ничего не утаивать. Шарлиз накинулась на Маленького Эда и чехвостила его за то, что он поднял такую бучу. Невестки предлагали помочь самыми разнообразными способами. Сыновья (кроме Маленького Эда) тоже набросились на Маленького Эда, но за то, что он рассказал им обо всем только сейчас.

– Одно я точно могу сказать, – заявил Кори.

Мы молча ждали окончания этой фразы.

– Все это дерьмо не обрушилось бы на нас, если бы мы поехали в Motel 6, – завершил он.

– Господи, Кори, – огрызнулась Эш.

– Что?

– «Все это дерьмо»? Какое дерьмо?

– Нам не пришлось бы влезать в чужое дерьмо. Почему нельзя высказать свое мнение?

– Это их дерьмо. Мы тут ни при чем.

– Точно, так я об этом же и говорю! Чего ты споришь? Я вот что хочу сказать: мы своим присутствием только все портим, а я, между прочим, хотя бы пытаюсь общаться с людьми, а не молчу и не веду себя странно.

– Ах да. Общение в твоем понимании – это ляпнуть чужому человеку в очереди, что Уэсу нужно свой член врачу показать? Или сказать Шарлиз, что она выглядит на тридцать три?

– Это называется флирт, а взрослым женщинам всегда нравится, когда с ними флиртует молодежь! Всегда! В миллионе процентов случаев.

– Ага. А ты прям знаешь, что нравится взрослым женщинам.

– Все в этом доме считают тебя долбаной социопаткой, и они недалеки от истины!

– Кончайте цепляться друг к другу! – не выдержал я.

Они уставились на меня.

А я подумал: может, Эд был прав? Может, я действительно лидер в нашей группе?

– Я знаю, что вы вчера вроде как замутили. И теперь оба чувствуете себя неловко. Но давайте не заводиться, а? Мы же группа. И это главное. Нам нужно научиться ладить.

Эш угрюмо кивнула. Кори просто продолжал пялиться. И тут я понял, что ни Эш, ни Кори никогда не станут лидером никакой группы. Их обоих слишком занимало то, что творилось у них в головах.

– Посмотрите, этой семье в данную минуту гораздо труднее, чем вам. Согласны? – спросил я. – Так о чем спор? Давайте просто согласимся, что сейчас не время цепляться друг к другу. Возьмем себя в руки.

Кори поднял брови и опустил голову, чтобы можно было разглядывать землю.

– Эй, чувак, – обратился я к нему, – мы же знаем, на что способны. Знаем, что можем играть классную музыку. Так значит, сегодня мы можем сделать этой семье приятное, как раз тогда, когда им это действительно нужно. Главное – сосредоточиться, забыть о негативе и снова стать командой.

Кори шумно выдохнул через нос. А потом выпалил:

– О-о-о, да.

Но он произнес это с интонацией человека, заходящего в дом, то есть на мотив «Кто-нибудь есть дома?» Примерно так: «О-о-о, да?»

Это было странно, но и здорово. Так здорово и странно, что Эш рассмеялась.

Я немного заревновал. Но это не мешало мне порадоваться.

– Давайте сделаем это, – сказала Эш. – Прямо сейчас.

Глава 18

Как мы чуть не забацали кавер Maroon 5, который даже не репетировали

Мы установили аппаратуру, настроились и стали играть. Первые пару песен исполнили в одиночестве. Но когда началась третья, открылась дверь и во двор вышел Маленький Эд.

Он кивнул нам, закурил и сел на ступени.

Мы как раз играли песню «Если ты так любишь своего пса, почему бы тебе не переспать с ним».

Эд сидел молча. Он просто смотрел на нас и устало курил, делая длинные затяжки.

Вскоре дверь снова открылась, и на крыльцо вышли другие члены семьи, чтобы посмотреть, как мы играем.

Мы вроде разыгрались и звучали классно.

Но у меня возникли серьезные сомнения по поводу выбора песни.

В припеве были такие слова:

Если ты так любишь своего пса,

Почему бы тебе не переспать с ним?

Спорим, ему понравится,

Или хотя бы отсоси ему.

Очень сложно описать выражение лиц людей, которые слушали эту песню.

Допустим, вы только что узнали ужасную новость о болезни своей матери, но она не хочет, чтобы вы думали, что все так плохо. Вы поспорили с ней, а может, не стали спорить и держите все в себе. Вот. Вы, значит, такие все на эмоциях, с тяжелым сердцем, и вам реально хреново. А теперь представьте, что выходите во двор, и там трое ребят пытаются приободрить вас, сыграв песню. Но песня о том, как переспать с собакой.

Выражение, которое при этом возникнет у вас на лице, и будет выражением, которое мы увидели на лицах собравшихся во дворе тем вечером.

Дети тоже пытались выйти и послушать, но матери буквально силой затолкали их в дом.

– Ну, уж нет! – воскликнули они. – Нет, нет, нет. Это не для детских ушей.

Мы играли и играли, а родственники Шарлиз сидели и слушали. К счастью, слова в куплетах было совершенно невозможно разобрать. Зато припев Эш пропевала очень четко. Не оставалось никаких сомнений, что это рекомендация заняться с собакой сексом – хотя бы оральным.

Наконец мы доиграли. Раздались хлипкие аплодисменты. В основном хлопали соседи, собравшиеся у забора.

– Спасибо, – объявил Кори. – Мы – группа «Какого…?».

Это заявление не заставило зрителей проникнуться к нам симпатией и не развеяло их недоумение. Что неудивительно.

– Это название группы, – пояснил Кори. – «Какого…?».

И снова никто ничего не понял. Эш зажмурилась.

Следующей по программе была песня «Деревья сожрали моего отца, часть 1». Но я остановил Кори, прежде чем тот начал отсчет.

– Не стоит сейчас играть песню о покойном родителе, – заметил я.

– А что сыграть? – спросила Эш.

Тут я понял одну вещь: даже при условии, что мы будем играть очень хорошо, у нашей музыки есть серьезные ограничения, если воспринимать ее как музыку для людей, которые приходят нас послушать. Одно из этих ограничений заключалось в том, что если люди пришли на концерт, чтобы расслабиться и получить приятные эмоции, наши песни не могли им этого дать. С таким же успехом можно было попросить бешеную собаку стать больничной собакой-помощником. Бешеная собака не стала бы покорно сидеть и терпеть, пока больной малыш с бритой головой тихонько почешет ей за ушком. О нет. Она бы залилась адским лаем, опрокинула поднос с больничной едой и в дикой панике вылетела в дверь. Вот такой мы были собакой.

– «Секс с тобой отстой», – предложил Кори.

– «Роджера Федерера», – предложила Эш.

– А может, про то, что Бог – всего лишь робот без стыда и совести? – спросил Кори.

– Бездушный робот.

– Я это и имел в виду.

– Нет. Не это.

– Эй, ребята, – крикнул один из сыновей Эда и Шарлиз – тот, которого звали Квинси.

Мы подняли глаза.

– А вы знаете песню Free Bird? – спросил он.

Стоявший рядом с ним Маленький Эд тряс головой. От смеха.

Вскоре и другие начали смеяться, и напряжение рассеялось.

Тут и остальные стали предлагать свои варианты, и все прикалывались, как могли:

– Party In The USA!

– Moves Like Jagger.

– You Don’t Know You’re Beautiful. Тут среди нас есть фанаты One Direction.

Каждое название песни вызывало еще больший взрыв хохота, чем предыдущее. Эш и Кори смотрели на меня. Видимо, и впрямь считали своим лидером. Я лихорадочно соображал.

Или, по крайней мере, пытался. Потому что в голове у меня крутилось вступление к песне Moves Like Jagger: вот один чувак насвистывает, второй задорно бренчит на гитаре… и это заглушало все остальные мысли.

Я спросил Эш и КОРИ:

– Ребят, а вы вообще хорошо знаете Moves Like Jagger?

В этот момент кто-то из соседей, стоявших за забором, спросил:

– Эд, как думаешь, может, мы сыграем пару песен?

Мы посмотрели на чувака за забором. Потом на Эда.

Глаза у Эда покраснели и воспалились. Но он улыбнулся и ответил:

– Спроси у ребят.

И мы им разрешили. Разве могли мы поступить иначе? Они не были профессионалами – возможно, играли вместе в церкви или где-то еще. Сыграли госпел и блюз, а потом просто начали бренчать, импровизировать и переходить от одной мелодии к другой. Иногда один парень читал рэп, и в целом у них получалось неплохо. Конечно, они не открывали Америку и никому не сносили крышу. Но их музыка расслабляла, под нее можно было танцевать, и вскоре все во дворе Шарлиз и Эда пустились в пляс. А мы с Эш и Кори сидели в сторонке, смотрели и мотали на ус.

Кори за час умудрился выпить четыре разных вида пива. Потом он встал, но тут же сел, снова встал и очень быстро пошел в дом. Больше мы его не видели.

Я не пил. Эш пила потихоньку. Мы не разговаривали. Просто смотрели, как играет самодеятельная группа, пока нас жрали комары.

А потом басиста позвала домой жена.

– Эй, беглец! – окликнул Эд, стоявший рядом с музыкантами. – Где наш басист-беглец?

Я подошел к ним.

– Песню Mustang Sally знаешь? – спросил он и подмигнул. А сам пошел к крыльцу и вытащил Шарлиз во двор.

С местным барабанщиком было весело играть. Он отбивал мощный ритм и смотрел на меня с открытым ртом, как будто через мою голову заглядывал в открытый космос или в лицо Богу. Гитарист тоже был нормальный. Правда, когда пел, малость выпендривался и злоупотреблял тремоляциями. Зато играл чисто, и мы легко сработались.

Приятнее всего было смотреть на Эда и Шарлиз, которые танцевали во дворе. Эд беззвучно выкрикивал слова песни, вертел Шарлиз и откидывал ее назад, а ее лицо полностью преобразилось: на нем появилась напряженная улыбка в форме буквы О, и она вскинула брови, словно хотела сказать: «Кто этот человек, который со мной танцует? В жизни его не видела. Надо, конечно, взять себя в руки, но, по-моему, я влюблена».

Пару раз я бросил взгляд на Эш. Ее лицо было в тени, но, кажется, она тоже улыбалась.

Оказалось, Кори вырубился в туалете на втором этаже, потом проснулся, его вырвало, и он тут же пошел в свою комнату, где вырубился уже на кровати. Там мы его и нашли. Стерли с него остатки блевотины, после чего я отправился к себе, а Эш последовала за мной и села на мою кровать.

Понятия не имел, что должно было произойти дальше.

– Эй, – сказала она.

– Эй, – ответил я.

Место басиста во дворе занял кто-то не слишком умелый, а еще к группе присоединился трубач и сосед с губной гармошкой.

– Ты меня прости, что я с Кори замутила, – выпалила Эш.

– Ты же вроде говорила, что не хочешь встречаться с парнями, – ответил я.

Она пожала плечами и бросила на меня презрительный взгляд.

– Вот Кори и напомнил мне почему, – ответила она.

– Правда?

– Ага. Не скажу, что я была в восторге.

Чувак на губной гармошке играл откровенно хреново. Трубач был ничего, но какой-то сонный.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, весь наш контакт заключался в том, что он лизал меня примерно полчаса.

– О.

– Но это у него не очень хорошо получалось.

– О.

– И когда я наконец попросила его перестать, он так разнервничался, что у него обмяк и уже не встал. Так что мы решили покончить с этим и пошли спать.

– Ясно, – сказал я.

Мне было жаль Кори. Но вместе с тем я обрадовался, что у них ничего не вышло. Получалось, мы с Кори вроде как снова оказались в одной весовой категории. Конечно, я не то чтобы радовался; скорее ощутил облегчение.

Мы сидели в бывшей комнате Квинси. Тут повсюду стояли кубки и висели его фотографии. Была даже картина – автопортрет Квинси, играющего в футбол.

– Каждый парень должен знать: никогда не начинай лизать киску, если тебе на самом деле не нравится. Если ты делаешь это, потому что тебе кажется, что так надо, и не представляешь, как это делается на самом деле, ничего не выйдет.

– Ага. Точно.

– Если ты думаешь: буду долбить языком, пока она не кончит, лучше обожди и изучи матчасть.

Еще Квинси нарисовал групповой портрет своей команды: головы и тела у игроков смотрели совершенно в разные стороны, а глаза были нарисованы как черные кружочки внутри коричневых кружочков внутри больших белых кружочков в форме мяча для регби.

– Но почему ты вообще согласилась с ним замутить? – спросил я.

Эш пожала плечами и посмотрела на меня.

– Иногда мне бывает одиноко, – ответила она.

Эти слова все изменили, и на мгновение я стал другим человеком. Наклонился и поцеловал ее. Потом отстранился, и она взглянула на меня. А вслед за этим и она наклонилась и меня поцеловала. А потом опять я. Так мы продолжали делать уж не знаю как долго.

А другим человеком я стал в том смысле, что мне действительно захотелось как можно сильнее прижаться губами к ее губам, а своим телом – к ее телу, сорваться с катушек и потерять контроль. Мое сердце неуправляемо билось, и все мышцы в теле как будто вот-вот должна была свести судорога, но этого не происходило. Я знал, что все это может закончиться в любой момент, но если я замедлюсь, возможно, у меня получится продлить это чуть дольше.

И вот мы целовались. Ее руки скользнули под мою рубашку и водили по коже. Но мы оба понимали: это не прелюдия к сексу. Просто реакция на «иногда мне бывает одиноко». Впрочем, меня это устраивало. Более того, кажется, своими действиями я пытался сообщить ей ту же самую мысль.

Ее губы были прохладными. Они оказались мягче и тоньше, чем я представлял, и солеными на вкус, как жаркое лето. Мои руки касались ее талии, спины и плеч, и, трогая ее кожу, я словно облизывал мороженое.

– Окей, – произнесла она, имея в виду «стоп». Естественно, это произошло раньше, чем мне хотелось.

Но она не ушла. Мы сели на кровати по-турецки лицом друг к другу. Было самое раннее полночь. На улице какая-то старушенция разоралась, недовольная концертом под своим окном.

– Кончайте! – вопила она. – Люди спать хотят!

– Мне вот кажется, люди самим себе врут, объясняя причины своего поведения, – заметила Эш.

– Например? – спросил я.

– Ну, например, говорят: «я тебя люблю», а на самом деле имеют в виду: «мне одиноко».

– А. Это точно.

– Или «мне одиноко», или «я хочу потрахаться».

– Ага.

– Обычно одно из двух.

– Ага.

– Вот лично у меня всегда закручивается с кем-нибудь из-за одиночества. Но люди этого не понимают.

– Точно.

– А у тебя? – спросила она.

– У меня?

– Ну да.

Во дворе трубач пытался научить чувака, играющего на губной гармошке, своей партии из песни Фрэнка Оушена Sweet Life. Хотя на самом деле это была песня Фаррелла.

– У меня тоже все упирается в одиночество.

– Серьезно?

– А еще в то, что я не могу трахаться.

– Как это?

– А вот так. Мы с моим членом в разводе.

– О.

Мне трудно было понять ее реакцию. Но я решил продолжать.

– Ага. Четыре года назад мы с ним решили оформить развод по собственному желанию. Классический пример неразрешимых противоречий. Между членом и остальным телом.

– Так, значит.

– Ага. Звучит печально, но на самом деле все не так плохо. История всем хорошо знакома: люди взрослеют и понимают, что у них нет ничего общего. В какой-то момент ты и твой член – вы просто чувствуете, что стали слишком разными людьми. И вот мне исполнилось тринадцать, мы поговорили и поняли: оба не хотим, чтобы это дальше продолжалось. Если честно, это стало облегчением для нас обоих.

Эш улыбнулась краешком губ. В ее улыбке угадывалось нетерпение. Но по какой-то причине я уже не мог остановиться.

– Правда, мне все равно было обидно, когда не прошло и года, а я узнал, что мой член забыл обо мне и нашел себе другую. А самое обидное, что этой другой оказалась – приготовься испытать шок – собака!

Эш прыснула, но тут же покачала головой, словно извиняясь за свой смех.

– Ага. Реальный удар для меня. Представь, всего через год увидеть эту громадную бернскую овчарку с человеческим членом…

– Ладно, хватит, – оборвала меня Эш. – А теперь расскажи что-нибудь, что было на самом деле.

Глава 19

Что-нибудь, что было на самом деле

Вы, наверное, думаете – что за проблема у этого Уэса с собаками? Он все время твердит про собак. Похоже, собаки для него пунктик. С чего бы это?

А вот с чего. У меня была собака. Мне тогда исполнилось восемь лет. Пса звали Папа Младший. Папа Младший появился у меня, когда я в одиночестве играл на церковном дворе за углом от нашего дома. Пытался побить собственный рекорд по отбиванию мяча головой от верхней части стенки. В том возрасте я часто страдал такой ерундой и называл это «удар дельфина». Вот в средней школе в какой-то момент тебе становится неловко за подобные дурачества, и ты перестаешь ими заниматься. Но проблема в том, что «удар дельфина» по-прежнему остается одним из самых веселых способов провести время, и потом, в старших классах, ты уже думаешь: ну зачем я перестал?

Короче говоря, мне было восемь лет, я практиковал «удар дельфина» на церковном дворе в одиночку, и тут рядом притормозила машина, и из нее вышел лысый нервный мужик средних лет. Он спросил, хочу ли я собаку, и я ответил «да». Тогда он достал из машины громадного неуклюжего пса со свалявшейся шерстью и сказал, что это отличная собака, со всеми прививками, приученная к туалету и все такое, просто они не могут о ней больше заботиться. Им казалось, что они смогут позаботиться о собаке, но выяснилось, что нет. Поэтому если мне нужна собака, вот, пожалуйста. И дает мне поводок. Не успел я опомниться, как уже сидел, обнимая громадного пса за шею, и смотрел, как машина уезжает с церковного двора и исчезает за углом.

Сердце у меня просто чуть не выпрыгнуло из груди. Со мной еще никогда не случалось ничего столь невероятного.

Я сразу понял, что нашел лучшего верного друга на всю жизнь. На ошейнике не было клички, поэтому по пути домой я решил назвать его Уэс Младший. Но потом поменял на Папа Младший, надеясь, что тем самым пес завоюет расположение отца. Потому что знал: папа определенно не захочет, чтобы Уэс Младший поселился у нас. Впрочем, мама тоже не захочет, но глупо называть пса Мамой Младшей. Ведь это кобель.

На самом деле теперь я понимаю, что лучше всего было бы назвать его «Оба Родителя Младшие». Короче, когда Уэс Младший предстал перед мамой с папой, они восприняли его в штыки. Очевидно, эта ситуация шокировала их до глубины души.

В итоге мне разрешили его оставить. До сих пор не понял почему. Наверное, то был первый раз, когда я действительно попытался выступить в защиту своих интересов, а не идти на поводу у родителей. Я всегда был очень послушным и не прекословил. Ел вегетарианскую еду, которой меня кормили. Ложился спать, когда велели. Не устраивал истерик по поводу того, что в нашей семье не дарили подарки на Рождество. Без возражений ездил в Центр тибетского буддизма Дордже Линга в Питтсбурге раз в две недели, сидел там в странно пахнущей комнате и два часа пел мантры. Я ни разу не сказал: эй, чуваки, на самом деле такое детство мне не очень нравится. Какое-то оно не прикольное, это детство, по сравнению с тем, что у других ребят в школе, и из-за этого мне не так просто с ними подружиться.

(Вот теперь вам, наверное, стало интересно – бог с ними, с собаками, а что за фишка такая с буддизмом? Короче, моя мама три года служила в Корпусе Мира в Непале и там ударилась в буддизм. Кстати, там же, в Непале, они с папой и познакомились. Но он не служил в Корпусе Мира, а просто шлялся по Азии с рюкзаком. Наверное, поэтому он не такой убежденный буддист, как она, и с каждым годом все больше и больше отлынивает. До такой степени, что в прошлом году папа без предупреждения решил снова праздновать Рождество, и у нас была елка, носки для подарков и все прочее. Мама сделала вид, что ей это совсем не нравится, но при этом все выходные старательно наряжала елку, а потом рассердилась на папу, что он выбросил ее на следующий день после Нового года.)

Это к тому, что до появления Папы Младшего я был примерным сыном. Поэтому мне и разрешили его оставить.

Папа Младший был больше меня ростом и отличался крайней тупостью. Он не понимал простейших собачьих команд и считал, что сжирать все, что валялось на земле, – основная цель его существования. Кроме того, глаза у него были всегда совершенно безумные. В ста процентах случаев его морда выражала крайнее удивление, переходящее в панику. Поэтому любая прогулка с этой собакой всегда заканчивалась одинаково: ты сидишь, а он жрет что-то с земли, всем своим видом как бы говоря: «Эй! Минуточку! А это вообще как попало мне в пасть?»

Но я обожал этого пса.

Можно даже сказать, что в последующие два месяца других друзей у меня не было. То есть я и до этого не слыл компанейским парнем, но когда у меня появилась собака, человеческая раса просто перестала для меня существовать. Остался лишь Папа Младший. Он спал в моей кровати и ел у моих ног. Я вставал за несколько часов до начала уроков, чтобы выгулять его и поиграть с ним, а после школы как можно быстрее бежал домой, чтобы снова можно было с ним поиграть. Несся домой стрелой. Нарисовал тысячу его портретов. Мы дрались на заднем дворе и играли в догонялки в парке. Я попытался выучить собачий и общаться с ним лаем и рычанием. Разрешал ему облизывать свое лицо, а потом облизывал его морду. Думаете, преувеличиваю? Ничего подобного. Я облизывал морду собаки каждый день, причем не один раз. Ту же морду, которой он чистил свой зад. Я глазом не моргнув лизал ее.

Папа Младший оказался не способен обучиться трюкам или основным командам и в целом был менее харизматичным в сравнении с другими крупными собаками. Обычно ему хотелось две вещи: есть или спать. Он был в ужасной форме и уставал гораздо быстрее меня. Как будто моим лучшим другом стал пожилой толстый дядька.

Но меня это не волновало. Я так любил Папу Младшего, что не мог спать по ночам.

Примерно через два месяца после того, как у нас появился Папа Младший, родители пригласили меня на особый ужин. Мы пошли в гималайский ресторан на Сквирелл-Хилл. Там повсюду были тибетские флажки и горные пейзажи.

– Уэсси, – сказала мама со слезами на глазах, – у нас потрясающая новость.

Оказалось, мама ждала ребенка. Она забеременела впервые в жизни. Это стало полной неожиданностью, и причину мне так и не объяснили, а возможно, и не могли объяснить. По состоянию здоровья она просто не могла забеременеть. Но это произошло, и мама с папой находились на седьмом небе от счастья.

Впрочем, как и я. Конечно, в глубине души зародилось смутное подозрение, что это будет странно. То есть теперь у них буду я и еще другой ребенок – мамин и папин родной ребенок. Я понимал, что этот родной ребенок в каком-то смысле получит больше прав именоваться их ребенком, чем я. Хотя они настаивали, что это не так. Ты наш родной сын, повторяли они; ни один приемный ребенок не может быть таким родным. Они не понимали, что мне хотелось бы услышать совсем другое: даже родной ребенок не может быть таким родным.

Но несмотря ни на что, я был счастлив, потому что знал, что они счастливы. Даже в таком юном возрасте это уже стало моей основной чертой. Я всегда подстраивался под компанию.

– И еще кое-что, – сказал папа. Он поджал губы так, что их стало не видно в бороде, и повернулся к маме. И тут я понял, что сейчас будет плохая новость.

– Уэсси, в детстве у нас была большая собака, – проговорила мама. – И однажды она просто сошла с ума. Напала на меня и укусила за руку.

– О нет, – кажется, сказал я тогда. Глупо, конечно.

– В таком возрасте, как у твоей мамы, – продолжил папа, – и по другим причинам беременность может протекать сложно. А маленькие дети очень хрупкие. Мы знаем, как ты любишь этого пса, сынок, правда, знаем, – он смотрел на меня, и его борода съежилась, – но вряд ли сможем его оставить, понимаешь?

– Папа Младший никогда никого не укусит! – поклялся я, качая головой и отчаянно пытаясь не заплакать. Учитывая, что мне было восемь, сделать это оказалось нелегко.

– Собаки непредсказуемы, Уэсси, – тихо проговорила мама.

– Но я точно знаю, – воскликнул я. – Знаю! Я уверен. Он никогда на вас не набросится. Обещаю! Он ни на кого не набросится. Я его хорошо знаю. Очень, очень хорошо знаю!

Дальше я держаться не смог. Помню запах еды, странные звуки ситара и красные подушки из искусственной кожи, в которые я уткнулся, рыдая от горя и беспомощности. Папа пытался объяснить, что когда на тебя в детстве нападает собака, ты уже не можешь чувствовать себя рядом с собаками в безопасности, и это плохо отразится на мамином здоровье, а значит, и на здоровье ребенка. Весь этот стресс и тревога. Тем временем я плакал так горько, что в какой-то момент как бы вышел из тела и смог посмотреть на себя со стороны. Помню, подумал: только слабаки так горько рыдают.

Наконец мама сказала:

– А может, он будет жить во дворе?

В глубине души я знал, что Папа Младший не согласится жить на улице. Но какое-то время он там прожил. Мы поставили лежак на заднее крыльцо и вынесли туда все его игрушки. Я проводил там столько времени, сколько мог. Но Папа Младший все равно был подавлен. Ему нравилось жить в доме. С нами, не с нами – неважно. Ему просто казалось, что в доме круче, уютнее и больше спальных мест.

И через несколько дней он убежал.

Однажды утром я встал и вышел во двор, чтобы скорее с ним поиграть, а его там не оказалось. На боковой калитке виднелись отметины когтей; так мы поняли, что он через нее перепрыгнул.

Я выбежал на улицу и стал орать, как ненормальный, звать его. Но он не пришел. Все утро я бегал по району и искал его везде. Искал весь день, вечер и даже часть ночи.

Несколько недель я повсюду развешивал объявления, стучался в двери, обзванивал приюты, часами бродил по улицам и паркам, выкрикивая его имя. Я научился размещать объявления на форумах и зафлудил Интернет своими постами «пропала сабака вазможно украдина». Меня даже забанили за спам. Но ничего не помогло.

Он пропал. Каждую ночь мне снилось, что я нашел его, и просыпаться было худшим в мире кошмаром.

Мама даже не пошевелилась, чтобы помочь его найти. Папа немного помогал. Но видно было, что делал это без особого желания. Он жалел меня, но в конце каждой поисковой вылазки явно испытывал облегчение, что Папа Младший не нашелся. Я это чувствовал и ненавидел его.

Ненавидел их обоих за то, что они выставили Папу Младшего на улицу. Ведь именно поэтому он и убежал. Или, по крайней мере, то была одна из причин. Он никогда бы не убежал, если бы по-прежнему мог спать в моей кровати.

Но больше всего возненавидел их, когда они спросили, не хочу ли я поговорить о малыше – может быть, на самом деле я из-за малыша так расстроен? Они совсем меня не понимали, и это было ужасно.

Вскоре после того как Папа Младший сбежал, у мамы случился выкидыш. Она была на пятом месяце беременности. Все произошло из-за проблем со здоровьем, которые мешали ей забеременеть (именно поэтому родители решили взять приемного ребенка). Я так до сих пор и не знаю, что это за проблемы. Они никогда не рассказывали мне, а я не спрашивал.

После этого мы как семья пережили просто кошмарный период. Мама болела и все время лежала дома, а папа метался между двумя крайностями:

а) подчеркнуто вежливое и любезное обращение со мной, ведь я все-таки его сын;

б) беспричинный гнев и раздражение из-за любой фигни.

Второй вид настроения преобладал в дни непосредственно после выкидыша. Тогда я снова попросил отца повозить меня по району и поискать Папу Младшего. Впервые в жизни в тот день он повысил на меня голос. Но это в итоге обернулось мне на пользу, потому что потом он извинился подчеркнуто вежливо и любезно и пообещал более усердно помогать мне искать Папу Младшего, особенно в Интернете.

И через пару дней мы действительно его нашли.

Оказалось, Папа Младший вернулся в свой прежний дом в пригороде. Он так скучал по своим бывшим хозяевам, что перепрыгнул через забор нашего дома и бежал всю дорогу. Мы съездили к нему в гости, и в этот раз лысый нервный дядька средних лет сказал, что, пожалуй, они оставят свою собаку у себя, и, кстати, ее зовут Генри. Они совершили огромную ошибку, и это никогда не повторится. Жене дядьки все случившееся казалось очень смешным. Двое их сыновей, кажется, понимали, что ничего смешного в этом нет, и на самом деле все хуже некуда.

Глядя, как пес по имени Генри смотрит на старшего мальчика преданными глазами, я понял, что нельзя винить в случившемся маму с папой. Мой пес сбежал не потому, что мы выставили его на улицу. А потому, что он никогда по-настоящему не был моим. Не хотел, чтобы я забирал его и давал ему новое имя. Хотел лишь вернуться в свою семью, потому что там было его место.

Я смотрел на Генри из окна машины, а он смотрел на нас так, как на любой другой проезжающий автомобиль. Думал: вот если бы я не был таким толстым и старым, то погнался бы за этой тачкой. Но он был толстым и старым, и мы оба это понимали.

Конечно, я мог бы попросить другую собаку. Но не попросил. Отчасти потому, что не вынес бы, если бы и второй мой пес не захотел со мной остаться. Но главным образом из-за папы и мамы.

Они грустили так, что казалось, никогда уже не станут счастливыми, и весь дом словно пропитался густым темным дымом, который никак не мог рассеяться.

Я, конечно, тоже грустил, что у меня не будет братика или сестренки. Но это было ничто по сравнению с тем, как переживали папа с мамой. Из-за этого я тоже переживал. Но что-то мешало мне полностью соединиться с ними в их горе: возможно, потому что я не мог представить себя на их месте, а может, потому что был им не родной. И это нельзя было исправить. Я почти понял, что они чувствуют, почти горевал, как они. Но все же не так. Тем не менее я понимал их гораздо лучше, чем могло показаться.

Однако постепенно грусть развеялась. Примерно через месяц всем стало немного лучше, мы пошли на ужин в тот же ресторан, и предки сказали, что любят меня и других детей им не нужно. То, что случилось, было очень грустно и тяжело, зато они поняли, что у них уже есть семья, которая им нужна, и больше они не собираются заводить детей. Потом мы проделали такой ритуал, когда каждый по очереди подходит к остальным двум членам семьи и говорит, как сильно их любит. Папа сказал, что каждую минуту каждого дня я являюсь для него причиной неизмеримой гордости и счастья, а мама – что я маленькое сердечко, бьющееся за пределами ее тела. Сам я не помню, что им сказал, но наверняка что-то менее поэтичное. Тем не менее они прослезились, и мы снова стали родной и счастливой семьей – по крайней мере, тогда нам так казалось.

Больше мама забеременеть не смогла, собак и других животных мы тоже больше не заводили, и именно с тех пор мне стали разрешать делать все, что хочу. С этого момента мне стали доверять безоговорочно и предоставили полную самостоятельность, по сути, возложив на меня полную ответственность за свои поступки. Сейчас это кажется безумием, ведь мне было восемь с половиной. Но тогда я решил, что заслужил это. А они, наверное, поняли, что у них растет ребенок, чьей самой большой мотивацией в жизни является желание заставить свою компанию гордиться.

ЭШ: Странно, что ты говоришь о своей семье как о «компании».

УЭС: Это просто выражение такое.

ЭШ: Да нет, я понимаю.

УЭС: Но ты права, это странно.

(Уже четыре утра, Эш смотрит на Уэса, но тот не понимает, что у нее на уме.)

ЭШ: Можно я здесь посплю?

УЭС: Ну да.

ЭШ: Я просто хочу здесь поспать. Ни секса, ничего такого.

УЭС: Ну да, конечно, никакого секса.

ЭШ: Может, и не совсем никакого, но сегодня точно нет.

УЭС: Договорились.

Она улыбнулась, мгновенно сняла с себя все, кроме нижнего белья, и забралась под простыню. Я разделся до трусов и тоже лег под простыню, со своей стороны кровати, стараясь не шевелиться. Но она подвинулась и прижалась ко мне сбоку. Так мы и пролежали всю ночь.

Эш быстро уснула, но ко мне сон совсем не шел. Помните, я говорил, что тот обед в суши-баре в Шиппенсберге был самым счастливым моментом моей жизни? Забудьте. Эти три или четыре часа, что мы лежали рядом, определенно были самым счастливым моментом из всех.

Глава 20

Как сбежать от семейки, которая, как вам казалось, не против того, что вы свободно путешествуете по стране без родительского согласия, а на самом деле натравила на вас полицию, за пять простых шагов

Шаг 1. Не проспите тот момент, когда женщина, сама же и пригласившая вас к себе домой, позвонит в полицию.

Это случится примерно в семь утра. Вы будете лежать в кровати со своей гитаристкой-вокалисткой и не спать из-за эрекции, которая не спадает уже три часа. К тому времени причиной эрекции будет вовсе не сексуальное возбуждение. Это будет скорее спортивная эрекция, если вы понимаете, о чем я. Ваш член просто решит доказать себе, что способен продержаться так долго. Короче, вот вы лежите в детской кроватке чувака по имени Квинси, а ваша гитаристка-вокалистка тихонько посапывает вам на ухо. И тут вы слышите, как внизу та самая женщина, которой вы доверяли, бессовестно сдает вас копам. «Офицера Уэйли, пожалуйста», – услышите вы. «Джон? Это ты? Послушай, Джон, у меня тут трое ребятишек, которые, кажется, сбежали из дома. – Эти слова будут для вас как удар в самое сердце. – Да, но только не слишком поздно, а то они скоро проснутся. Ладно. Спасибо, Джон. Договорились». Вот дерьмо, подумаете вы. Шарлиз, что же ты натворила? А мы, между прочим, тебе доверяли. Черт. Ну ладно. И что нам теперь делать?

Шаг 2. Разбудите товарищей по группе.

Окей. Оденьтесь, случайно разбейте палец о какой-то угол, постарайтесь не прыгать на одной ноге, воя от боли, затем разбудите гитаристку и скажите, что вам нужно немедленно сматываться. На цыпочках выйдите в коридор и разбудите барабанщика. Вы увидите, что ночью его снова немного вырвало, а может, это просто вчера вы плохо его отчистили. Короче, одного взгляда будет достаточно, чтобы понять: помощи от него не жди. Тем временем гитаристка запрется в ванной и наотрез откажется выходить. Одним словом, вам покажется, что вы попали.

Шаг 3. Возьмите контроль над ситуацией в свои руки.

Главное – собрать инструменты и погрузить их в машину до приезда полицейских. Однако если вы спуститесь вниз и начнете собираться, Шарлиз наверняка опять позвонит в полицию и скажет, чтобы те поторопились. Поэтому задача номер один: сделать так, чтобы она не смогла дозвониться. Снимите телефонную трубку наверху и спрячьте ее под подушку. Затем очень медленно и осторожно, на цыпочках, спуститесь вниз, где, к счастью, никого не окажется. Там, на первом этаже, вы несколько минут будете шастать по дому, точь-в-точь как грабитель из мультика, и наконец увидите Шарлиз на улице через окно. Она будет работать в саду, а ее сотовый – лежать на кухонном столе. Вот и славно. Положите сотовый в холодильник. А потом, чтобы наверняка убедиться, что она не позвонит в полицию, спуститесь в подвал, найдите пробки и вырубите главный автомат, отключив тем самым электричество во всем доме.

Хотя надо заметить, что это будет тактической ошибкой, потому что в тот же момент вы услышите с улицы голос Шарлиз: «Ну что еще теперь?» Она заметила, что ее радио перестало играть, и в доме вдруг вырубился свет. Вот она заходит в дом и кричит: «Эд! Просыпайся и посмотри, что там со светом». Короче, незаметно вам скрыться уже не удастся, и остается воспользоваться последним козырем – скоростью. Выбегайте из подвала и мчитесь мимо Шарлиз, которая, увидев вас, тут же начнет предполагать худшее и закричит: «ЭД! НА ПОМОЩЬ! ЭД!» О боже. Ну ладно. Бегите к распакованной барабанной установке, хватайте первый попавшийся барабан и несите к машине, которая окажется запертой. Далее, выкрикивая имена ваших товарищей по группе, неситесь обратно вверх по лестнице. Вы найдете Кори сидящим на кровати и смотрящим в пустоту. О боже. Кори, тащи свою задницу в машину, надо сматываться, полиция сейчас приедет! Эш, пошли! Открывается дверь туалета, и выходит Эш. В унитазе плавают несмытые какашки. Блин. Ну ладно. Хватайте ключи у Кори и бегите вниз, захватив как можно больше вещей. Откройте машину и запихивайте туда вещи. Усилитель, барабаны, гитары, которые вчерашние ребята услужливо убрали в чехлы. Кабели. Эш помогает, а наконец и Кори решает выйти. Тем временем Шарлиз злобно сверлит вас взглядом, отойдя на безопасное расстояние, и записывает на конверте номер вашей машины. «Мне правда жаль, – говорите вы ей. – Но мы еще не готовы вернуться домой». «ЭД!» – вопит она. «ЭД! ЭЭЭЭЭД!» Соседи взволнованно выбегают из своих домов посмотреть, что происходит. Окей. Вроде собрались. Заднее сиденье забито, но вам все же удается впихнуться туда.

«Шарлиз, ваш телефон в холодильнике, – говорите вы. – Большое спасибо, что приютили и спасли мне жизнь. Пожалуйста, не звоните в полицию». И вы уже садитесь в машину, как на крыльце вдруг появляется Эд в белой рубашке и узких белых трусах. В руках у него дробовик, и он сонно моргает.

Шаг 4. Попытайтесь урезонить человека с дробовиком. Да, блин, с настоящим дробовиком.

Эд, мне очень жаль. Мы просто хотим уехать. Больше ничего. Мы вам очень благодарны, ребят, и простите за унитаз, который мы засорили… Я засорил. Да, я. Но мне кажется, что он не работал еще до того, как мы… Что? Погодите. Что? Нет. Нет, нет, нет, Эд. Мы ничего не украли, клянусь. Мы не воры. Просто хотели сыграть для вас, ребята, и мы это сделали, было здорово, а теперь нам пора. А электричество… ну это я просто запаниковал и сглупил. Просто включите автомат, и все будет в норме. Ну ладно, Эд. Разобрались. Больше мне добавить нечего, знаю, вам это не понравится, но сейчас мы просто сядем в машину и уедем… Я знаю, стрелять вы не станете. Так что мы с ребятами садимся в машину… я сейчас сяду в машину… знаю, вы не станете стрелять, ведь вы хороший парень, Эд, правда? А вы, Шарлиз, хорошая женщина, надеюсь, вам станет лучше. Вы очень хорошие люди. У вас прекрасная семья. Окей. До свидания.

Шаг 5. Уматывайте оттуда как можно скорее.

А потом уезжайте. Эд не будет стрелять. Никто за вами не погонится. Через пять кварталов езды зигзагами вы вдруг окажетесь напротив полицейского участка. Черт, черт, черт, зашепчут все в машине, а потом сделают вид, что ничего не происходит. Полицейские не обратят на вашу машину никакого внимания, а может даже, в участке никого и не будет. Через пятнадцать минут вы выедете на какую-то узкую местную дорогу. Кори скажет, что ему нужно упаковать барабаны и убрать их в чехлы, чтобы они не брякались друг о друга, а то испортятся. К тому же появится место, чтобы сесть сзади. И вы остановитесь на бензоколонке. Выйдете из машины и посмотрите на свое отражение в окне.

ЭШ: Спасибо, что сказал, что это ты засорил унитаз.

УЭС: А зачем еще нужны товарищи по группе?

КОРИ: Да трахнитесь вы уже и покончите с этим!

Глава 21

И вот мы рвем к границе

И снова мы оказались в машине с палеными номерами. Но только теперь ситуация была куда более аховая. Поэтому мы не могли просто остановиться и купить другую подержанную машину. Вместо этого решили, что нужно как можно скорее покинуть пределы штата. На самом деле мы не знали, даст ли это нам преимущество, но это казалось самым очевидным выходом.

Мы никак не могли договориться, куда не стоит ехать. То есть в каком направлении находится океан, а не граница штата. Эш сказала, что океан на востоке, я – на юге, а Кори – на севере (невероятно!). Он считал, что мы находимся в мысовой части Юга, если поехать на север, как раз упремся в океан. Мы с Эш с трудом сдержались, чтобы не начать издеваться над ним за это тупейшее предположение. Но наше смущенное молчание лишь сильнее рассердило его.

Короче, мы поехали на запад. Никто не знал, какой штат в той стороне. Техас? Луизиана? Флорида? Океан, если все мы ошибались? Это было просто невероятно – не знать, куда ты едешь. Так глупо и прекрасно.

Еще мы решили держаться подальше от крупных дорог и ехали по извилистым маленьким сельским тропинкам. За рулем сидела Эш, Кори занял место навигатора, а я приютился на заднем сиденье. Обсуждали мы главным образом план на случай, если объявится полиция и погонится за нами.

Что будем делать, если появится полиция и погонится за нами

Развернутый план

1. Полицейские будут на машине или верхом?

На машине: обогнать мы их точно не сможем.

Верхом: скорее всего, мы тоже не сможем их обогнать. Если, конечно, у полицейских лошадей не будет гореть индикатор «проверьте двигатель» и валить дым из задницы.

2. По какой дороге мы будем ехать? Это будет шоссе или уединенная маленькая проселочная дорога? А может, железнодорожные пути?

По шоссе: как можно скорее съехать с шоссе и найти уединенную проселочную дорогу.

По уединенной маленькой проселочной дороге: отлично! Но еще лучше найти железнодорожные пути.

С какой стати нам ехать по железнодорожным путям: потому что ни один дорожный полицейский за свою зарплату не согласится гнаться за тремя несовершеннолетними психами по железнодорожным путям! Уэс, передай мне конфетку.

3. По железнодорожным путям невозможно проехать на машине. И если появится поезд, он раздавит машину и все наши инструменты.

А еще поезд может сломаться, и за это нас точно посадят в тюрьму: окей. Допустим, вдоль рельсов будет идти дорога, по которой можно проехать.

Но ведь тогда полиция сможет сделать то же самое: хм, да. Что ж, простите, что придумал этот крутейший план.

ОХ, БЛИН. Что?

Да, блин, сиденье опять меня ужалило! Но все уже нормально.

Окей.

4. Короче. Допустим, за нами гонится полиция. Возможно, получится от них оторваться, заехав в лес или спрятавшись в каком-нибудь удачно подвернувшемся заброшенном сарае или самолетном ангаре. Там мы сразу же выключим мотор и будем сидеть в темноте, а они в полной растерянности промчатся мимо.

Нет. Не получится у нас нигде спрятаться. Это еще почему? Уэс, дай тряпку.

Если мы заедем в лес, это наверняка плохо кончится. Это еще почему? Потому что там деревья со страшными корнями и тому подобное?

Там нет асфальта, а он нужен, чтобы ехать на машине, особенно быстро и на дерьмовой машине. Ясно. Окей. Согласен. Но если увидим сарай, надо этим воспользоваться.

Окей, но до сих пор ты много видел заброшенных сараев или самолетных ангаров? Мы хоть один проехали? Знаешь что? Я, пожалуй, больше не буду ничего придумывать. Какой смысл?

Прости, нам просто нужно все хорошенько обдумать. Да ладно, все в порядке. Извини. Все в порядке. Но суть в том, что нам не удастся оторваться от полиции и обогнать их, поэтому придется притормозить.

5. Станут ли копы стрелять, если мы притормозим и сразу выбежим из машины?

Возможно: тогда, видимо, без вариантов.

Вряд ли: тогда разбегаемся в разные стороны, отрываемся от них в лесу (или где-нибудь еще) и через три дня встречаемся в Новом Орлеане. Там у моего бывшего учителя гитары Онни свой ресторан. Называется «Лаймовое дерево».

6. Значит, план такой – все просто разбегаются и бросают машину, инструменты и вещи?

Ага: я все оплачу. Не волнуйтесь. Такой уговор. В этом турне о деньгах не беспокойтесь. У меня все под контролем.

7. И это называется развернутый план?

Понятия не имею: ммм, если подумать, у меня довольно смутное представление о том, как должен выглядеть развернутый план.

На каком-то этапе этого разговора я заснул и проспал довольно долго. А когда проснулся, было уже время обеда, и нам так и не пришлось пока опробовать наш развернутый план в реальности. Мы стояли на парковке «Жареных крылышек Буффало».

УЭС: Граница штата уже была?

КОРИ: Не будь козлом.

УЭС: А с какой стати этот вопрос делает меня козлом?

ЭШ: Кори должен был следить за табличкой «Добро пожаловать в такой-то штат». Но он не следил.

КОРИ: Да это наверняка в меню написано.

Он оказался прав. Мы прибыли в городок Фьюрио, штат Миссисипи. Никто не знал, как это произошло. Но мы были здесь, и почему-то это заставило нас испытать облегчение.

Мы даже не стали интересоваться, можно ли выступить в «Жареных крылышках». Закусочная явно была не тем местом, где выступают группы. Тут смотрели спортивные матчи на большом экране, одновременно проводя эксперимент: на какую мощность можно врубить все кондиционеры, чтобы человеческий организм выдержал. Еще здесь подавали только жареные во фритюре блюда с соусами для обмакивания. Мы порадовались кондиционерам и даже обсудили возможность пообедать. Но потом решили не тратить наличные, снятые с банковского счета Эш, который сейчас, скорее всего, уже был заморожен. К тому же, у нас имелись более срочные дела. И стоял такой холод, что от каждого вдоха мозги покрывались инеем, как будто мы мороженого объелись.

Так что вместо обеда мы совершили еще одну закупку жутко вредной еды на бензоколонке и отправились на великие поиски.

ЭШ: Надо найти такое место, где выступают музыканты и было бы не противно играть.

УЭС: Точняк.

КОРИ: Угу.

ЭШ: В этом и заключалась наша проблема до сих пор.

УЭС: Точняк.

ЭШ: И нам нужно отдавать себе отчет, что найти такое место получится не сразу. Поэтому давайте не спеша поищем суперское место для выступлений. Прочешем какой-нибудь один район.

УЭС: Точняк.

КОРИ: Ты можешь не говорить «точняк» в ответ на каждую фразу, потому что это, блин, невыносимо?!

УЭС: Точняк!

ЭШ: Ха-ха-ха!

КОРИ: Господи.

УЭС: Помнишь Бобби, который выступал вместе с Джеймсом Брауном и поддакивал всему, что тот говорил? Думаю, нашей группе нужен такой Бобби.

КОРИ: Думаю, нашей группе нужно, чтобы я навалял тебе по ушам.

УЭС: Точняк!

Глава 22

Наша группа меняет название на «Кемпиг» и находит самый жуткий бар в радиусе 100 км

Впрочем, нашей первоочередной задачей стал поиск места, где можно было бы переночевать, не вызвав повышенного интереса у местных. Мы остановились на кемпинге, рекламный баннер которого был натянут между двух деревьев у дороги. 70 процентов баннера представляли собой просто белую тряпку; оставшиеся 30 процентов занимали изображения бутылок пива. На белом кто-то нацарапал надпись:

Кемпиг – 12$

Сложно сказать, что заинтриговало нас больше: перспектива заночевать там, где ночлег стоит двенадцать баксов, или слово «кемпиг». Даже Кори ненадолго приободрился.

КОРИ: А что, если назвать группу «Кемпиг»?

(Задумчивая тишина.)

ЭШ: Немного похоже на «Данциг», вот я и думаю – не вызовет ли такое название ассоциации с мрачными волосатыми кабанами, играющими металл?

КОРИ: Да нет, никто так не подумает.

УЭС: А что, если люди подумают, что это как-то связано со свиньей?[28]

КОРИ: Господи, Уэс. Да ты сам себя послушай.

УЭС: Я, между прочим, делаю то же самое, что и ты.

КОРИ: Что?

УЭС: То, что ты сделал, когда услышал мое название «Воздушный конь». «Что, если люди подумают, что мы кони, что за ужасное название»!

КОРИ: «Воздушный конь» – отстойное название, а про коней не помню, чтобы я такое говорил.

УЭС: Ты сказал: «Воздушный конь» – это группа, в которой лошадь поет человеческим голосом. А потом с тобой вообще истерика случилась.

КОРИ: Да, потому что люди-кони – это же жуть жуткая. Но «Кемпиг» – это совсем другое, это не лошадь и не свинья. «Кемпиг» – это «Кемпиг».

УЭС: Понятно.

КОРИ: И даже если бы это была свинья, поющая свинья – это офигенно!

ЭШ: Давайте назовемся «Кемпиг», но только если вы оба пообещаете прекратить этот разговор.

Оказалось, что те, кто платил за кемпинг двенадцать баксов, должны были спать в машине, что, в принципе, не причиняло посетителям никаких неудобств, поскольку большинство приезжали сюда в «домах на колесах». Мы стали спорить, подходит ли нам такой вариант. Но выяснилось, спорить не о чем, так как никто не выступал за то, чтобы провести ночь в нашей отвратительно пахнущей тачке. Поэтому мы заплатили восемьдесят баксов за туристическую хижину. В ней пахло гнилью и грибами, но эти запахи перебивал невероятно сильный лимонный аромат, только не настоящий, а синтетический.

Целый день и почти весь вечер мы колесили по округе в поисках баров и других мест, где можно выступить. При этом старались не забыть, где находится кемпинг, чтобы можно было туда вернуться, а еще врали всем, что ищем своего папу.

Стратегию придумала Эш. Один из нас заходил в магазин или на заправку и спрашивал у кассира: простите, мистер, я ищу своего папу, а в вашем районе плохо ориентируюсь. Не подскажете, где тут ближайший бар, потому что (переходя на шепот), скорее всего, он там.

Да, я знаю, что, наверное, не стоило так делать, но таким методом мы находили бар почти в ста процентах случаев.

Кроме того, это оказалось увлекательнейшим социальным экспериментом, благодаря которому перед нами предстали самые разнообразные миссисипские типажи. Некоторые сразу делали большие глаза, сглатывали комок в горле и предлагали нам бесплатную еду. Другие начинали нервничать и вели себя странно. А двое чуваков вообще рассмеялись мне в лицо. Один сказал: «Молодой человек, у меня для вас плохая новость: врать вы совсем не умеете. И хорошая новость: политическая карьера вам не светит». Второй же просто заорал: «Мой папаша был таким же! Давай откроем клуб!» – а потом вернулся к просмотру местных новостей, не обращая на меня внимания.

Но чаще нас все же отправляли в бар, и это было хорошо. Правда, ни в одном из этих баров мы не были нужны. Видимо, с этой проблемой нам предстояло иметь дело на протяжении всего турне. Если мы приходили в известный музыкальный клуб, программа на сегодня у них уже имелась. Если же это был не клуб, хозяева, естественно, не собирались превращать его в клуб на один вечер, чтобы порадовать нас. Мы были явно несовершеннолетними и не местными. Один наш вид сулил неприятности. Или, по крайней мере, серьезные неудобства. Короче, от нашего присутствия никому не стало бы легче, это точно.

Поэтому нам нужно было найти место с хозяевами, которые оказались бы такими же чудаками, как мы, и так же не парились бы по поводу правил. Но день клонился к закату, а нам так и не повстречалось ничего подходящего. Мы ни на секунду не приблизились к цели. А еще… Не хочется вдаваться в детали, но когда три человека питаются одними чипсами, чупа-чупсами и газировкой, машина пропитывается особой отвратительной вонью, больше всего напоминающей запах в инопланетной колонии строгого режима.

А потом, после заката, мы нашли бар «У Элли».

Это заведение было аналогом нашей «Хонды». Никакого кондиционера, древнее нас троих вместе взятых. Около двадцати посетителей, из которых каждую секунду как минимум четверо одновременно выдували клубы сигаретного дыма. На лицах присутствующих застыло кислое и унылое выражение. Здесь не сидело ни одного черного, кроме двух старперов с сигарами, которые играли в нарды за столиком у двери. Здесь также было всего две женщины, каждая пришла со своей мужской компанией и выглядела на все пятьдесят, хотя на самом деле ей исполнилось тридцать.

Не считая нас, самым молодым тут оказался бармен. Его волосы представляли собой жирный и влажный лоснящийся черный комок, а щетина была пугающе густой и ровной. Кожа лица напоминала дешевую и толстую пробковую доску.

– Кого-то ищете? – спросил он.

Он говорил высоким голосом – выше, чем у кого-либо из нас, и неожиданно красивым – чуть более звучным, чем у Принса, или чуть менее звучным, чем у Планта. Большие глаза были немного печальными и очень светлого коричневого оттенка, от которого становилось не по себе. Линялую футболку украшала целая коллекция пятен.

Эш изучала его с неприязнью (так мне тогда показалось).

– Вообще-то мы ищем, где бы сегодня выступить, – ответил я.

– Мы группа, – вступил Кори. – Группа «Кемпиг».

Бармен моргнул.

– Какая группа? – переспросил он.

– «Кемпиг», – выпятив подбородок, повторила Эш.

– Хенфик?

– «Кем – пиг».

– Кемфиг?

– Пиг. Кемпиг.

– Как «кемпинг», но без «н», – подсказал я.

– А, – бармен почему-то нахмурился. – Понял. Кем – пиг, – он проговорил это тоном человека, который только что узнал, откуда берется телятина.

– Название отстой, – вдруг решил Кори.

Но бармен перестал хмуриться так же неожиданно, как и начал, и произнес:

– Да нет. Мне нравится.

– А можно мы здесь выступим? – выпалила Эш.

Он окинул нас пристальным взглядом.

– Почему бы и нет? – ответил бармен и улыбнулся так, будто знал тайну, известную ему одному.

Мы выгрузили и установили аппаратуру. Никто из посетителей ни о чем нас не спросил. Многие вообще делали вид, будто ничего не происходило. Но это было не так.

Расстановка была не оптимальной, но и не ужасной. В одном углу хватало места, чтобы свободно двигаться, а главное, в этот раз мы никому не загораживали путь к яичным рулетам. Это не могло не радовать. Но мы не имели микрофонов и стоек, так что с вокалом и уровнем звука неизбежно ожидались проблемы. А еще там, где я стоял, был липкий пол.

– Вы что, не поете? – поинтересовался бармен, которого, кстати, звали Куки.

– Поем, – невозмутимо ответила Эш. – Просто у нас микрофонов нет.

Но на парковке Эш нам чуть истерику не закатила.

ЭШ: Какого черта мы делаем? Нам нужны микрофоны и стойки!

КОРИ: Достаточно одного микрофона и одной стойки.

ЭШ: Нет. Вы тоже должны петь!

УЭС:

КОРИ:

ЭШ: Хотя бы сегодня, пока микрофонов нет.

КОРИ: Не буду я петь.

ЭШ: Просто подпевай припев.

КОРИ: Меня никто не услышит.

ЭШ: Если у нас будут микрофоны, услышат.

КОРИ: Нет, я имею в виду, никто не услышит моего голоса из-за шума электрической мясорубки.

ЭШ:?

КОРИ: Электрической мясорубки, которой я скормлю свой член.

ЭШ: Хоть сейчас можешь не вести себя, как полное чмо?

КОРИ: Я просто хочу сказать, что мясорубка очень шумит.

ЭШ: Уэс, а ты будешь мне подпевать?

УЭС: Да, конечно.

КОРИ: Голос Уэса ты тоже не услышишь.

УЭС: Ага? И почему это? Из-за мясорубки?

КОРИ: Да нет, потому что у тебя во рту комок ее лобковых волос.

ЭШ: Эй, Кори?

КОРИ: Чего?

ЭШ: В чем, мать твою, проблема?

Она словно произнесла это всем телом. Как будто хотела ударить его этими словами. Уровень накала на парковке тут же вырос на тысячу процентов. У меня запульсировала рука. Наверное, опять пошла кровь. Но в тот момент я думал: «У меня идет кровь, потому что рука хочет кому-то врезать; скорее всего, этот «кто-то» – Кори, но не уверен».

Я думал: «Ну вот, сейчас мы круто поцапаемся – прямо здесь, на грязной парковке за баром “У Элли”. Но будучи наивным идиотом, также размышлял: «Хотя, может быть, эта драка станет прекрасной возможностью для всех участников переосмыслить свою жизнь». Потому что все наконец поймут, что из себя представляют, и так далее.

Но никакой драки не последовало, потому что Кори начал пятиться. Обычно он был тем ненормальным, кто сдуру лез на рожон и плевал на социальные условности, но сейчас Эш оказалась еще более ненормальной. Глаза у нее потемнели, как тогда, на обочине, когда она крутила в руке гаечный ключ, готовясь разнести к чертям сектантский джип. У Кори отпало всякое желание с ней связываться.

Кори (неразличимо): Прррутрппу.

ЭШ: Чего?

КОРИ: Я сказал, давайте не ссориться. Простите.

ЭШ: Окей.

И мы вернулись в бар, чтобы отыграть концерт. Я решил, что Кори успокоился. По крайней мере, на ближайшее время.

Но оказалось, я ошибся.

Глава 23

Кори выходит на совершенно новый уровень безумства

Где-то на второй минуте первой песни Кори вдруг заиграл соло.

Песня не предусматривала барабанного соло. Но он все равно решил сыграть.

Просто начал лупить по барабанам со всей дури, заглушая нас. Как разбушевавшаяся обезьяна, бил в большие барабаны и звенел тарелками. Мы поняли, что он еще какое-то время не остановится, прекратили играть и дали ему волю.

Хотя я сравнил Кори с разбушевавшейся обезьяной, на самом деле его лицо ничего не выражало. Тело творило полный беспредел, но лицо оставалось абсолютно неподвижным. Это производило зловещее впечатление, как будто мы имели дело с полным психом.

Через некоторое время он остановился и начал отсчет, как будто ничего такого не произошло. И мы заиграли.

Но на второй минуте он снова это сделал. Начал свое безумное соло, и мы с Эш прекратили и стали ждать.

Так повторилось четыре или пять раз, и каждый раз мы с Эш просто молча пережидали. Не знаю, почему. Наверное, чтобы посмотреть, кто крепче. Никто не хотел уступать другой стороне. А Кори явно рассчитывал на реакцию. Поэтому мы с Эш просто терпеливо вступали раз за разом и ждали, пока он прекратит свои барабанные истерики.

Мы играли уже десять минут, но по очевидным причинам казалось, что мы стоим там гораздо дольше. Зрители в большинстве своем мрачно терпели происходящее. Пара человек ушли. Ребята, игравшие в нарды, продолжали играть. Куки разливал напитки.

И вот через десять минут от одной компании отделился чувак, подошел и встал прямо напротив нас.

Сначала он просто стоял, раскачиваясь на пятках и глядя на нас в упор. Его приятели смотрели и хихикали.

Коротышка выглядел реально накачанным. Мышцы бугрились даже между шеей и плечами. Пожалуй, это были самые крупные его мышцы. Еще он имел выбритые виски, а на руках у него красовались расплывшиеся татухи, изображавшие непонятно что.

– Эй, ты, – прокричал он, обращаясь к Кори. – Играй песню или нет! Но только не играй это дерьмо!

Даже не взглянув на него, Кори продолжил лупить по барабанам.

Что-то будет, подумал я.

– Никто не хочет слушать это дерьмо! – заорал чувак.

– Задай ему, Радд, – крикнул один из его дружков.

Кори тем временем доиграл свое соло, но так и не взглянул на Радда. Или на нас. Отыскав случайную точку в пространстве, он уставился в нее, задумчиво нахмурив брови.

– Ты не у себя в подвале, чувак, – проговорил Радд, – не в своей комнате, где можно валять дурака сколько угодно. Сюда люди приходят не для того, чтобы слушать эту фигню. Так что кончай.

Вообще-то Радд произнес все это довольно спокойным голосом. Но сам факт, что он представлял собой один большой бицепс, делал его спокойствие более устрашающим, чем ярость.

Черт, подумал я.

Кори по-прежнему пялился в никуда и тут вдруг начал еще одно соло. Оно длилось примерно десять секунд. Затем он затих и стал внимательно разглядывать свой малый барабан, как будто на нем была инструкция, что делать дальше.

Радд смотрел на него, и уголки его губ опускались.

А потом он медленно и спокойно произнес:

– Мне что, придется надрать тебе задницу?

Ох, блин, подумал я.

Эш спокойно наблюдала за происходящим и, кажется, даже тихонько улыбалась.

Кори пять раз подряд ударил в тарелку, а потом приглушил ее. Пшт, пшт, пшт, пшт, пшт.

Глаза у Радда округлились.

– Второй раз просить не буду, – сказал он.

Кори отбил низкую дробь на большом барабане.

– Ну ладно, – бросил Радд, и в этот момент я решил вступиться и сказал:

– Эй, чувак, погоди.

Я пытался говорить спокойно, но только произнес эти слова, как Радд повернулся и положил мне на грудь свою ладонь. Я тут же заткнулся, и мы переглянулись. Одно веко у Радда было розовое, воспаленное и как будто резиновое. Не знаю, что могло бы случиться дальше, но тут Куки окликнул нас из-за стойки.

– Эй, музыканты! – крикнул он. – «Кемпиг»! Идите сюда, сделайте перерыв, я вам водички налью. А тебя, Радд, ждет холодное пиво. Идите все сюда.

Радд еще пару секунд сверлил меня взглядом, а потом откашлялся или рыгнул – короче, его организм выдал какую-то сложную реакцию на алкоголь. «Хрмр» – и как будто что-то сдохло у него во рту. После чего он пожал плечами, убрал руку и направился к барной стойке.

Я тут же выдернул бас из розетки, убрался подальше от Кори и сел на противоположном конце стойки. Через пару минут подошли Эш и виновник торжества.

Куки поставил перед нами три стакана с водой, потом принес три порции виски и подмигнул. Эш глотнула из своего стакана. Я взял свой, но не смог заставить себя выпить. По правде говоря, мне не хотелось ничего брать в руки, ведь они по-прежнему дрожали. А вот Кори опрокинул свой виски, как будто таблетку водичкой запивал.

Куки улыбнулся и принес ему еще одну порцию. Тот и эту опрокинул. И мы просто остались сидеть.

Интересно, понимал ли я тогда, что причиной разлада между нами после того, как Эш с Кори замутили, – стали мои собственные слова? Когда Кори признался, что у них с Эш что-то было, я сделал вид, что расстроен, потому что теперь равновесие в группе разладится, и если они расстанутся, то возненавидят друг друга. На самом деле невысказанной, но очевидной причиной моего недовольства была обычная ревность. Но потом все разладилось, в точности как я предсказал. Значит, я был прав, сказав то, во что даже не верил?

Не знаю, что на это ответить. Потому что уже забыл, что хотел спросить. Теперь придется перечитать все написанное, чтобы вспомнить. Это и читать тяжело, а когда я это писал, у меня вообще голова шла кругом. Так что сам виноват.

Короче, сидим мы за стойкой и молчим. Никто не знает, что сказать двум другим.

Но говорить ничего и не пришлось, потому что вскоре подошел Куки и решил поболтать.

Только тогда я обратил внимание, что он очень высокий и тоже довольно накачанный. В нем было, наверное, под метр девяносто, и руки просто огромные. Одной такой рукой можно зажать человеку голову и оторвать его от земли.

– Ну, ребят, – с улыбкой проговорил он, – колитесь. Вы откуда?

– Из Пенсильвании, – ответил я.

– А мне, между прочим, понравилось, как вы играли, – сказал он. – Все трое.

В наших взглядах, наверное, отразилось крайнее недоверие.

– Да нет, серьезно, – успокоил нас он. – Это я не просто так, чтобы вам сделать приятно. Вышли туда, не побоялись, и это было очень круто. Вы, ребят, реально крутые. Но для этой аудитории ваша музыка, пожалуй, слишком экспериментальная.

Почему-то никто из нас не стал объяснять, что вообще-то барабанные соло обычно не входят в нашу программу.

– Так значит, вы просто ищете, где бы поиграть? – спросил Куки.

– Ддддддддддд, – произнес Кори.

Мы взглянули на него. Но он не договорил. Вместо этого опустил голову, уставился на свои руки и начал играть флэм на барной стойке, используя вместо палочек большие пальцы. Флэм – это когда ты попеременно ударяешь то тихо, то громко, причем второй удар следует сразу за первым.

– Да, – подхватила Эш.

Кори продолжал играть.

– Тогда можно задать вопрос? – спросил Куки, подлив нам воды. – Хотите сыграть в настоящем блюзовом баре?

На его губах снова заиграла таинственная улыбка – как будто знает секрет или ему кажется, что знает.

– Ага, – ответила Эш.

– А как же, конечно, хотите, – кивнул Куки. – Тогда слушайте. Вот что вам надо сделать. Короче. Езжайте в Кларксдейл и выступите в баре «Перекресток». Серьезно. Такой группе, как ваша, там самое место, говорю. «Перекресток бар и гриль» – легендарный блюзовый бар. В таких местах вам и надо выступать, ребят.

– Ты так считаешь? – спросила Эш.

– О да, – ответил Куки своим странным мелодичным высоким голосом. – Туда приходят все знаменитости, когда хотят сыграть для простого народа. Не для большой толпы или толстосумов, а для обычных ребят, которым нравится настоящая музыка. Вот захотел ты так сыграть – приходишь в «Перекресток» и играешь. И нигде об этом не написано – ни в газетах, ни в Интернете. По радио тоже не объявляют, потому что кому надо, тот сам узнает. Все знаменитости там выступали: Бобби Беллфлауэр, Сонни Уоллис-младший, Крикет Петуэй. Кого хочешь назови.

– А с какой стати тогда нам разрешат там играть? – спросил Кори.

Куки улыбнулся и сказал:

– Что ж. Если вам, ребят, интересно, я мог бы это устроить.

– Что, правда? – спросила Эш.

– Там меня хорошо знают, – объяснил Куки, – и моего старика тоже. Всю нашу семью. Могу договориться, чтобы вы выступили там завтра вечером, если хотите. А вам это нужно, ребят.

Мы обдумывали его слова.

– Так хотите или нет? – спросил он.

Кори ответил первым:

– Хотим.

Куки улыбнулся и скрылся в подсобке.

Больше Кори ничего не сказал. Но он кивнул, нахмурился, протянул руку и похлопал меня по спине. Сделал это неохотно, но, видимо, решив, что так будет правильно.

И вот что интересно. Мы только что отыграли еще один кошмарный концерт, а наш барабанщик дал понять, что в любой момент может превратиться в балбеса с тягой к саморазрушению. Ничто не указывало на то, что следующее шоу будет чем-то отличаться. Но в тот момент меня почему-то грела мысль: «Вот это да. Да это же наш шанс».

Куки вернулся и сказал, что устроил нам часовое выступление завтра в десять вечера. А после концерта мы могли бы переночевать дома у его папаши.

«Это наш шанс, – вертелось у меня в голове. – Вот он, концерт, который все исправит». Все, что нам нужно – настоящая сцена и настоящие зрители. Нам бы попробовать себя в нормальном концертном клубе. Проблема была не в том, что мы плохо играли, а в том, что приходилось играть в совершенно невозможных условиях.

Куки рассказывал о доме своего отца в долине. Там было много комнат, так что мы могли не волноваться.

Я его больше не боялся. Не боялся, что он схватит меня громадной ручищей за лицо и оторвет от земли. Теперь мне хотелось дать ему «пять» миллион раз. Ведь он станет нашим проводником в землю обетованную. Этот неуклюжий здоровяк – наш ангел Господень.

Мне даже показалось, что Бог вдруг обратил на нас внимание и говорит что-то вроде:

РЕБЯТ, ВЫ ПРОСТИТЕ ЗА ТО, ЧТО БЫЛО РАНЬШЕ.

ВОТ УЭС. ПЕРЕД ТОБОЙ ОСОБЕННО НАДО ИЗВИНИТЬСЯ. ЗА ЭТУ ЗАМУТУ С ЭШ И КОРИ. Я ПРОСТО УСНУЛ ЗА РУЛЕМ, КОГДА ЭТО СЛУЧИЛОСЬ. НО ОТНЫНЕ, РЕБЯТ, ВЫ У МЕНЯ НА ПРИМЕТЕ. И ЗАВТРА СОСТОИТСЯ ВЫСТУПЛЕНИЕ ВАШЕЙ МЕЧТЫ.

ВЫ СЫГРАЕТЕ НА НАСТОЯЩЕЙ СЦЕНЕ С НАСТОЯЩЕЙ АКУСТИЧЕСКОЙ СИСТЕМОЙ И УВАЖАЕМЫМ ЗВУКОРЕЖИССЕРОМ, ПОХОЖИМ НА ОДНОГО ИЗ ГЕРОЕВ «ВЛАСТЕЛИНА КОЛЕЦ». ЗРИТЕЛЕЙ БУДЕТ МНОГО, И ОНИ БУДУТ ЗНАТЬ ТОЛК В НАСТОЯЩЕЙ МУЗЫКЕ. ВЫ ПОРАЗИТЕ ИХ СВОЕЙ КРУТОСТЬЮ, А ТАКЖЕ УТОНЧЕННОСТЬЮ И ДИАПАЗОНОМ. НА ПРОТЯЖЕНИИ ВСЕГО ВЫСТУПЛЕНИЯ ОНИ БУДУТ БИТЬСЯ В НЕКОНТРОЛИРУЕМОМ ЭКСТАЗЕ. А ВЫ НА СЦЕНЕ ОЩУТИТЕ БЛИЗОСТЬ ДРУГ К ДРУГУ, КОТОРУЮ Я ПРИБЕРЕГАЮ ТОЛЬКО ДЛЯ САМЫХ КРУТЫХ ГРУПП. ВРЕМЯ ОТ ВРЕМЕНИ ВЫ БУДЕТЕ СМОТРЕТЬ ДРУГ ДРУГУ В ГЛАЗА И ПОНИМАТЬ ОДИН ДРУГОГО БЕЗ СЛОВ. ДОСТАТОЧНО БУДЕТ КИВНУТЬ, УЛЫБНУТЬСЯ, УХМЫЛЬНУТЬСЯ ИЛИ ПРОКРИЧАТЬ ЧТО-ТО НЕЧЛЕНОРАЗДЕЛЬНОЕ, ТИПА «ЙЕЙ!», И ВСЕ БЕЗУМСТВА, СТРЕСС И БОЛЬ ПРЕЖНИХ ДНЕЙ ОКУПЯТСЯ СТОРИЦЕЙ. ДА БУДЕТ ТАК. ПОТОМУ ЧТО Я БОГ.

Вот блин. Бог. Спасибо. Я очень благодарен. Не знаю, как тебя благодарить…

ДАЖЕ НЕ ПАРЬСЯ, ЧУВАК.

А еще извини, что сказал «блин». Вообще-то я все время так говорю. За это тоже прости.

УЭС, ДА ЛАДНО ТЕБЕ. ЭТА ФИГНЯ МЕНЯ ВООБЩЕ МЕНЬШЕ ВСЕГО БЕСПОКОИТ. ТЫ ТОЛЬКО ЗАДУМАЙСЯ, СКОЛЬКО В МИРЕ ДРУГОЙ УЖАСНОЙ ФИГНИ, ОТ КОТОРОЙ НИКУДА НЕ ДЕТЬСЯ. НИЩЕТА, ТЕРРОРИЗМ И ВСЕ ТАКОЕ. КСТАТИ, МНЕ, НАВЕРНОЕ, ПОРА УЖЕ ВОЗВРАЩАТЬСЯ К ДРУГИМ ДЕЛАМ. НИ МИНУТЫ ПОКОЯ.

Ну все равно спасибо.

ДА НЕТ, ЭТО ТЕБЕ СПАСИБО. ВЫ ЧЕТВЕРО, РЕБЯТ, – МОИ ЛЮБИМЧИКИ.

Чего-чего? Минуточку.

Глава 24

Ага, четверо, потому что Куки тем временем каким-то образом стал четвертым членом нашей группы

За пару минут до этого в бар вошла высокая женщина с измученным выражением лица.

– Принесла твои вещи, – полушепотом сказала она Куки и встала за стойку.

– Спасибо, детка, – ответил он, поцеловал ее в губы и тоже ушел.

Она осталась стоять за стойкой, дымя сигаретой и с видом крайнего недовольства оглядывая пьяных посетителей, которые сидели за столиком с таким же недовольным видом. Вскоре вернулся Куки. Он принес гитару, микрофон в чехле и пару микрофонных стоек. И улыбнулся, словно говоря: «Ребята, Рождество в июне настало! А лучший ваш подарочек – это я».

– Ну, чего сидим? – спросил он. – Айда на сцену вместе со мной!

Так мы вдруг стали его группой. Это произошло так быстро, что никто из нас не понял, что случилось. Он стоял впереди, выкрикивал названия песен, и мы подыгрывали ему. Никакого сомнения быть не могло: мы были его группой.

И мне хотелось думать, что мы бы ушли или взбунтовались или еще что-нибудь сделали, если бы он играл ужасно. Но это я так, теоретизирую. Потому что он играл не ужасно.

Он был крут. Реально крут.

Он играл на гитаре, как человек, который практикует уже сотни лет. Ни разу не лажанул и перебирал струны с таким видом, будто нет ничего проще. А когда запел, оказалось, что голос у него еще прекраснее, чем в жизни. Он просто пел – без всяких прибамбасов, тремоляций, колоратур и так далее. Но каждая нота звучала прекрасно. Его голос был ярким, сладким и заставлял сердце биться быстрее. Как если бы кока-кола умела петь. Не диетическая кола, а обычная оригинальная вкусная кола с красной этикеткой – та, в которой куча калорий и которая может вызвать диабет с одного глотка.

Итак, он круто играл на гитаре и круто пел. Но еще он оказался крутейшим групповым музыкантом. Мы играли дельта-блюзовые каверы: Preachin’ Blues, Catfish Blues, Tupelo Blues, Boom! Boom! и Way Down in the Hole, и видели бы вы, с какой легкостью Куки подстраивался под нас! Он играл в тон с Эш, потом мог сыграть целый отрывок вместе со мной, поглядывал на Кори, чтобы не выбиться из ритма, и в целом следил за нами и поддерживал нас, как те собаки, которых выводили тысячелетиями, чтобы сгонять овец. Только теперь у них нет овец, и они то же самое проделывают с людьми.

Конечно, дельта-блюз не имел ничего общего с нашей музыкой. Но я был не против разок его сыграть. Мы все были не против.

Примерно одну треть песни пела Эш, а две трети – Куки. Иногда она даже пыталась петь с ним на два голоса и ни разу не издала свой фирменный агрессивный рык, который мы привыкли от нее слышать. Она пела обычно, ее гитара звучала ровно, и ей легко стало подыгрывать. Эш полностью преобразилась.

Я мог думать лишь о том, как сыграть песню и не облажаться, ведь многие из песен были мне не слишком знакомы. Но у меня хороший слух и чувство такта, и я обычно предугадываю мелодию. Поэтому получалось достаточно неплохо играть, и это меня радовало.

Кори, конечно, нажрался. Но, как ни странно, это утихомирило пыл и сделало его послушным. Видимо, он усиленно пытался играть в такт, чтобы никто не подумал, что он пьян, и больше ни о чем думать не мог. Нахмурившись от сосредоточения, он уставился на свои барабаны и отбивал очень простой ритм. И кажется, зрителям это нравилось.

Первой песней мы сыграли Mother-In-Law-Blues и уже через восемь тактов привлекли всеобщее внимание. Парни, игравшие в нарды, оторвались от игры; группки шатающихся пьяниц забросили свои анекдоты и споры. Все повернулись к нам и закивали в такт.

Реакция была прямо противоположна той, что мы видели до этого, когда все усиленно пытались игнорировать наше выступление. На этот раз все было иначе. Людям определенно нравилось.

Когда Куки придвинулся к микрофону и запел, кое-кто из зрителей стал подпевать. Потом Эш прибавила громкости своей гитаре и заиграла соло, и из зала послышались восторженные возгласы. А когда мы закончили, зрители зааплодировали. Громко. Они свистели, кричали «у-ху!» и все такое. Измученная подружка Куки (или его предполагаемая подружка) слегка взбодрилась. А у Радда, ястребом следившего за Кори, даже мышцы между шеей и плечами расслабились.

Мы сыграли еще одну песню, и всем опять понравилось. У меня возникло то самое чувство, которое я всегда хотел испытать во время выступления, но…

Но все-таки это было не совсем то.

Мне казалось, что мы всех обманываем, играя песни, которые не написали сами, пусть даже они и нравятся залу. И играя их с парнем, который не сбежал вместе с нами из джазового лагеря. Вообще-то это и был самый настоящий обман. Потому что Куки был лучше нас всех, вместе взятых, и мы позволили ему взять ситуацию на себя. Вопрос в том, зачем мы ему понадобились? Кто угодно мог справиться с нашей ролью. Понимать это было не очень приятно.

Но я решил: ну и ладно. Мы явно делали все, как надо, и Бог с ним.

Мы поиграли еще пару часов, примерно до одиннадцати, и народ проникся. Кое-кто даже зашел с улицы. И не скажу, что наконец почувствовал себя тем Уэсом, которым всегда хотел быть, а наша группа наконец стала такой, какой мы всегда хотели ее видеть. Но я стал тем Уэсом, а мы – той группой, какой нас хотели видеть окружающие. Это было и хорошо и плохо. Я подумал: так, наверное, чувствуют себя все взрослые, и это не то, о чем я мечтал, но какая разница, ведь такова реальность, и нужно просто взять себя в руки.

Теперь вам, наверное, кажется, что я был недоволен. Но это неправда. Люди в зале танцевали и хлопали. Мы дали отличный маленький концерт. Кори больше не вел себя, как козел. Я делал свою работу. Эш звучала офигенно, а Куки и вовсе крышесносно. Вне всякого сомнения, получилось самое успешное выступление в нашей жизни, и я был бы полным придурком, если бы решил, что мне этого мало.

После концерта Куки стал вести себя так, будто теперь мы лучшие друзья. Возможно, так и было.

– Теперь я знаю, что ребята из Пенсильвании умеют играть, – расхваливал он нас направо и налево, хлопая по плечу меня или Кори. Они с подругой вместе стояли за стойкой: народу в баре прибыло. По сути, «У Элли» собралось все взрослое население Фьюрио – по крайней мере, та его часть, которая не смотрела матч на большом экране в той забегаловке с кондиционером и жареной во фритюре пищей.

В какой-то момент даже Радд к нам подошел. Главным образом он хотел говорить со мной. Наверное, потому, что из нас троих я показался ему самым вежливым и общительным.

– Вот это, я понимаю, музыка, – сказал он и повторил эти слова еще несколько раз. – Вот это музыка, чувак. Вот это я понимаю. Пообещай, что отныне вы будете играть только такую музыку.

Я узнал о нем довольно много. Раньше он работал инженером в Boeing, а теперь пытался раскрутить собственный бизнес по производству реактивных рюкзаков и катеров на воздушной подушке; он подозревал, что его старший сын – гей, и хотел, чтобы я уяснил: у него нет с этим абсолютно никаких проблем.

Он даже извинился, что нарывался на драку.

– Послушай, – произнес он, – я вовсе не собирался тебя отметелить. Сразу понял: ты парнишка неплохой. Кого я хотел отметелить, так это твоего приятеля. Вот кто вел себя, как придурок. Но с тобой я бы драться точно не стал. Ага. Взял бы в захват, может. Захват делать умеешь?

Тут Радд так раздухарился, что решил показать мне пару захватов из боевых искусств. Было довольно больно, но я постарался не скулить.

– А вот что тебе надо делать, если начнется драка, – поучал меня он. – Ты суслик тщедушный. Это я не со зла, а к тому, что ты маленький и хлипкий. Так вот, твоя первоочередная задача – сделать так, чтобы драка как можно скорее закончилась. Набери в рот воды или любой другой жидкости и плюнь противнику в лицо. Сложи губы трубочкой и выплюни. Пф-ф-ф! Прямо в глаза. Так у тебя сразу появится огромное преимущество, ведь когда человеку брызжет в глаза, он рефлекторно зажмуривается и отворачивает голову. Вот так. Если жидкости под рукой не оказалось, надо ударить его башкой в нос. Вот этой частью головы, глянь. Твоя башка гораздо крепче его носа, поверь. И крепче кулака. К тому же кулак нужно занести, а противник это увидит. Так что нет ничего лучше неожиданного удара головой. Ничего лучше! Бодни его башкой – БАБАХ! – и сломаешь нос в девяти случаях из десяти. Только боднуть нужно сильно. Усек? БАБАХ!

– А еще можно врезать по яйцам, – заметил я.

Радд скривился.

– Пожалуй, – ответил он, – но так поступают только придурки.

Кори хлебал виски, как воду. Я вообще не пил. Эш потихоньку потягивала из своего стакана и качала головой, если кто-то пытался с ней заговорить. А это случалось часто, ведь мы, как-никак, сидели в баре, а она была девчонкой.

– Может, найдем укромное местечко и сыграем в «Гарфанкела»? – прокричал Кори. Но мы так и не нашли, где поиграть.

Наконец я увидел, что Кори почти в коме, и мне пришлось собрать его инструменты, ведь сам он это сделать точно бы не смог. И я собрал все инструменты и аппаратуру, пока Кори и Эш сидели за стойкой, каждый в своей степени опьянения. К тому моменту в баре стало очень многолюдно и оглушительно шумно. Пока я сидел на корточках и раскладывал барабаны по чехлам, несколько человек пролили на меня пиво.

Я вернулся к стойке. Эш и Кори встали.

– Завтра утром едем в Кларксдейл, – заорал Куки, пытаясь перекричать шум. – У вас есть телефоны?

Мы покачали головами.

– Тогда встречаемся здесь в одиннадцать, – сказал он, мы кивнули и вышли на улицу.

У входа в бар стоял полицейский. Он курил сигарету и разговаривал с парнем в бейсболке.

Мы замерли на месте как вкопанные. Все трое. Я нес большой барабан, Эш – гитарный усилитель. Кори ничего не нес и был так пьян, что не мог стоять неподвижно. Примерно раз в три секунды он поднимал одну ногу, а потом ставил ее обратно на землю.

Полицейский взглянул на нас и прищурился. Он был лысый, не считая маленькой бородки – такого крошечного кружочка из волос под нижней губой, который на первый взгляд кажется большой волосатой родинкой на подбородке.

Мы смотрели на полицейского, а он на нас. Никто не произнес ни слова.

Потом он улыбнулся и сказал:

– А вы, ребята, хорошо играли.

– Спасибо, – выпалил я.

– Много репетируете? – поинтересовался он.

– Да, сэр, – ответил я.

– Надеюсь, вы его за руль не пустите? – полицейский указал на Кори.

– Нет, сэр. Сегодня я поведу.

Он кивнул и несколько секунд молчал. А потом усмехнулся.

– Ну ладно, загружайтесь, – бросил он, мы так и сделали и поспешили убраться оттуда подальше.

В кемпинге постояльцы развели костры и расселись вокруг них, покуривая. Мы припарковались у нашей хижины. Меня охватил иррациональный страх, что внутри кто-то есть, но, разумеется, там никого не оказалось.

Кори вырубился. Я попытался его разбудить, а Эш наблюдала со стороны.

УЭС: Кори!

КОРИ: Хррррррррмбррррмм.

УЭС: Вставай, чувак!

КОРИ: Фффффф.

УЭС:

КОРИ:

УЭС: Кори?

КОРИ:

УЭС: Хочешь зайти в дом?

КОРИ: ННННЕЕЕЕТТТТ.

УЭС:

ЭШ:

УЭС: Оставим его в машине?

ЭШ: Да хоть навсегда.

Мы оставили его в машине. Кровать все равно была слишком узкая для троих.

Эш сняла только обувь и легла поверх покрывала на кровать, отвернувшись к стенке.

Я тоже снял обувь и лег поверх покрывала.

Через пару минут я начал потихоньку придвигаться к ней. Сантиметр за сантиметром.

Сам не знаю, какой у меня был план. Наверное, такой: потихоньку придвигаться к Эш, пока не случится что-то хорошее. Так я и сделал. Раз в несколько минут преодолевал еще пару сантиметров. И вот минут через двадцать моя рука слегка коснулась ее ягодицы.

Она не отреагировала.

Я очень медленно положил руку ей на ягодицу.

Она издала что-то вроде вздоха.

Я обдумывал, как быть дальше, и тут она сказала:

– Уэс.

– О, привет, – сказал я, изобразив удивление. Надеялся, что она решит, будто я тоже спал и не понимаю, как такое могло случиться. По всей видимости, моя рука во сне наткнулась на твою попу или наоборот – попа наткнулась на руку. Теперь уже не понять.

– Не надо, – сказала она, и я почувствовал себя ужасно и сразу как-то уменьшился, что ли.

– Прости.

– Ничего, – ответила она. – Засыпай.

– Угу.

Я лежал и страдал, мысленно бодая себя башкой в нос миллион раз.

Но через несколько минут она повернулась и спросила:

– А почему ты не пьешь?

Я пожал плечами.

– Да ничего страшного, – сказала Эш, – просто интересно.

– Должен же кто-то вести машину, – ответил я.

– Но необязательно всегда ты, – заметила она. А потом потянулась и взяла мой член.

То есть, конечно, не взяла, ведь он был в штанах и все такое. Просто ухватила меня между ног где-то в том районе и слегка сжала, а потом отпустила. Привычный мир взорвался и разлетелся в клочья.

– Спокойной ночи, – громко произнесла она, отвернулась и быстро заснула. А я вторую ночь подряд… ну, скажем так: я не спал.

Глава 25

Хотя мне удалось немного поспать после того, как я снова помастурбировал в раковину

Но давайте не будем об этом.

Давайте также не будем о том, как мы с Эш открыли машину и обнаружили, что Кори во сне обмочился. Даже тогда никто ничего не сказал, что уж сейчас говорить? Мы просто терпеливо стояли в сторонке, а Кори вывалился из машины и попытался переодеться с закрытыми глазами. Глаза он не мог открыть из-за жуткого похмелья.

– Кори, – спросил я, – тебе что-нибудь нужно? – но в ответ услышал лишь демоническое шипение, которое он издал горлом. Что-то вроде кхххууум. Из чего понял, что, наверное, в помощи он не нуждался.

И раз уж мы решили не говорить о некоторых вещах, давайте не будем о неловкой тишине, стоявшей в машине всю дорогу, пока мы ехали в бар Куки. Эш сидела с безразличным выражением лица и молчала, уж не знаю почему, но, наверное, отчасти из-за своих терок с Кори. Кори притворялся, что он в коме. А я всю дорогу пытался придумать, что бы такого сказать, но ничего не придумывалось. Это было такое молчание, которое с каждой секундой становится все более тяжелым и невыносимым, как чайник, закипающий на плите, и нарушал его лишь демонический звук, доносящийся из горла Кори примерно раз в пять минут.

Не скажу, что после того как Кори помочился в машине, она стала пахнуть хуже. Просто букет ароматов в ней стал еще сложнее, причем отнести некоторые из них к «приятным» или «неприятным» было совершенно невозможно. Они слишком наслаивались один на другой. Наверное, так пахло болото, где жил учитель Йода.

Короче говоря, приехали мы в бар, правда, немного заблудились и опоздали на восемнадцать минут. Но Куки там не оказалось. Мы посидели на парковке и доели лакричные палочки, которые на жаре превратились в нечто вроде резины со вкусом лакрицы. Также мы выпили газировку, которая стала такой горячей, что, сделав пару глотков, приходилось выплевывать часть выпитого.

– Эй, Эш, – вдруг проговорил Кори.

– Ну, – ответила она.

– А вот как думаешь, то, что ты росла в богатой семье, извратило твой взгляд на мир?

Я так устал и измучился, что решил даже не вмешиваться. Ну их на фиг, подумал я. Может, им даже полезно поругаться.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Эш почти скучающим тоном.

Кори стоял, прищурившись, по-прежнему с полузакрытыми глазами.

– Ну, если растешь и денег не считаешь, можешь купить что пожелаешь, это не извращает твое восприятие мира и окружающих?

– Все равно не понимаю.

– Нет, понимаешь.

– Нет, не понимаю.

Я как будто присутствовал на съемках худшего в мире утреннего шоу. «Придурки рано утром с невыспавшимся и измотанным Уэсом Дулиттлом».

– Ну, ты, наверное, считаешь, что деньгами можно откупиться от любых проблем, – пояснил Кори. – И ты презираешь тех, кто не может этого сделать.

Эш печально нахмурилась и тихо кивнула.

– А еще тебе быстро становится скучно в компании людей, потому что ты привыкла, что все тебя обслуживают и приносят все, что хочешь, ходят на цыпочках и хотят подружиться с тобой, потому что у тебя куча денег. Вот ты и считаешь, что даже не нужно пытаться никому понравиться, потому что ты и так всем нравишься, что бы ни делала.

– Тебе так кажется? Что я считаю, будто мне не надо пытаться никому понравиться?

– Да я просто спросил.

– Вот, значит, какого ты обо мне мнения?

– Ну не знаю. Возможно. Скажи сама.

– Нет, ты скажи, Кори.

Когда она выкрикнула его имя, я на секунду подумал, что сейчас в прямом эфире «Придурков рано утром с невыспавшимся и измотанным Уэсом Дулиттлом» разразится драчка: вот один гость студии вскакивает с дивана и второй тоже вскакивает, а вот здоровяки-охранники в наушниках вбегают в кадр. Но к счастью, обошлось.

– Да я просто хочу сказать, – ответил Кори, – что такое воспитание не могло не извратить твой взгляд на мир.

Эш замерла. А потом я стал свидетелем поистине эпической саркастической перепалки, наверное, крутейшей в моей жизни.

– Так, значит? – проговорила она.

– Ага.

– Ага. Ну да, ты прав.

– Ну да, наверное, прав.

– Спасибо за это очень точное замечание.

– Да не за что, никаких проблем.

– Я очень ценю твою честность.

– Спасибо.

– Реально очень круто, когда окружающие честно говорят о твоих недостатках, а не восторгаются тобой, как идиоты, как обычно бывает, потому что у меня куча денег.

– Точно.

– Мне даже кажется, что это первый в моей жизни действительно честный разговор. Нет, правда, спасибо.

– Да пожалуйста.

– Нет, серьезно, раньше со мной никто так честно не разговаривал. Ни разу.

– Ну да, в это можно поверить.

– Я вот думаю – может, это еще и потому, что я девчонка? А девчонкам моего возраста в этом мире принадлежит власть. К ним прислушиваются, уважают их и, конечно, дают им все, чего они захотят. Ну, ты наверняка заметил, что девчонкам все уделяют внимание? Наверное, отчасти в этом причина.

– Да нет. Тебе просто так кажется, потому что все хотят с тобой переспать.

– О да. Но это же самая крутая в мире сила. Она уж точно не способна испортить мне жизнь.

– Зато способна испортить жизнь другим.

– Серьезно? А ну-ка, расскажи.

– Хочешь, чтобы я тебе рассказал?

– Да, Кори, пожалуйста, расскажи мне об этом.

– Ты правда этого хочешь?

– Да.

– Все считают тебя суперсексуальной и хотят с тобой переспать, и это реально извратило твое восприятие мира и людей, ведь, по-твоему, можно просто замутить с кем-нибудь, а потом делать вид, что ничего не произошло, вести себя, как ледышка и полное дерьмо, и даже не задумываться о том, что происходит у этого человека на душе. С какой стати тебе задумываться?

– А я и правда не задумываюсь, – кивнула Эш. Но тон у нее поменялся.

– Вот и я о том же – зачем тебе это? Тебе же плевать, – повторил Кори. – Ты просто…

Мы ждали, когда он договорит.

Он с измученным видом рыгнул.

– Я просто что? – спросила Эш.

– Погоди, – сказал он, встал и медленно и осторожно зашел за угол бара. Некоторое время мы слушали, как его рвет.

Тем временем подъехал Куки на своем фургоне.

– Я поеду с Куки, – выпалила Эш.

– Ладно, – сказал я. – Езжай.

– А то страсти слишком накалились, – пояснила она и подняла руки, как будто я навел на нее пистолет.

Куки, еще более небритый, улыбчивый и сладкоголосый, чем вчера, нацарапал на бумажке, как проехать к его дому на случай, если мы потеряем его на шоссе. Но разобрать эти каракули было невозможно. Вот что он написал:

Шасе 30 2 ктб

Не пропусти 4 у красного дома (мал мим)

Пр л пр пр Макдонадс

– Да ты сразу его найдешь, – сказал Куки, подмигнул, и мы выехали.

Уже за рулем до меня дошло, что он даже не дал мне точного адреса.

Черт, подумал я.

У нас не было адреса и не было телефонов. Стоило мне потерять их из виду, и нашему турне конец. Как, скажите, мы их отыщем?

Одно из двух: или рассеянность Куки граничила с идиотизмом, или он вовсе не хотел, чтобы мы добрались до дома его отца. И хотя мне не хотелось омрачать нашу дружбу неприятными подозрениями, я склонялся ко второму варианту.

Да и Эш, заметьте, не постаралась удостовериться, что мы благополучно отыщем дом Куки. Что, если она захотела избавиться от нас? Что, если мы ей надоели? Она была права, страсти накалились, но это не будоражило, а раздражало. Мы всего лишь мальчишки, а ей место рядом с мужчиной.

Один из нас полчаса занимался с ней неумелым оральным сексом и в данный момент переживал экзистенциальный кризис, который выражался в буйном пьянстве с последующим излиянием телесных жидкостей. Второй был презренным девственником, мастурбирующим в раковины и боящимся пить алкоголь. Так с какой стати девчонке девятнадцати лет, которая тайно встречалась с парнем из Animal Collective, мириться с таким дерьмом?

Я знал, что не стоит предаваться этим ужасным мрачным мыслям, но ничего не мог с собой поделать.

Даже если она все еще хотела быть в нашей группе, мне начало казаться, что ей не стоит с нами связываться. Может, мы не заслуживаем того, чтобы играть вместе с ней. Она из другого мира. А наше место в джазовом лагере. Рядом с Адамами и Тимами. Будь все так, как должно было быть, мы бы сейчас называли друг друга «майн фронд» и «джазмен» и носили приталенные жилетки из кожи аллигатора. А Эш выступала бы в клубах и концертных залах. С настоящей группой, играющей крутую музыку для настоящих людей. Цепляясь за нее, мы тормозим ее и не даем развиваться, а это неправильно.

Это неправильно, думал я, эгоистично и совсем некрасиво. Пару раз на шоссе я даже отпускал педаль газа, и Куки с Эш скрывались за другими машинами. Я мог бы облегчить всем жизнь; пусть их фургон скроется вдали, а мы с Кори развернемся и начнем долгий путь обратно в Пенсильванию. Или сдадимся в полицию. Или еще что-нибудь.

Но каждый раз, когда я делал это, в голове возникала мысль: «Уэс, не надо».

Потому что да, возможно, Эш не нравится, что мы за ней увязались. Но что, если этот Куки окажется психопатом, насильником и убийцей?

Я никак не мог прогнать эту мысль. Думал: «Уэс, видно же, что с этим парнем что-то не так. Что, если он что-нибудь выкинет? И когда это произойдет, вы должны быть рядом и остановить его. Вы с Кори».

Хотя неизвестно, ждать ли помощи от Кори. Только посмотрите на него: почти вырубился на заднем сиденье. Храпит, но при этом не спит. Глаза чуть приоткрыты, то и дело вздрагивает и в панике машет руками.

Интересно, давно он чистил зубы? Помню, однажды он попытался убедить меня, что, если пользуешься зубной нитью, чистить зубы вообще не надо. Вот блин.

Бедный Кори.

Итак, я сидел за рулем и пытался не выпустить фургон из виду, а иногда поглядывал на Кори, чтобы убедиться, что тот не умер и не описался. Но думал я не только про Куки. Я размышлял о том, что, возможно, Эш отнеслась бы к Кори с большим пониманием, если бы знала, что он из бедной семьи.

Конечно, «бедные» бывают разные. Семья Кори была из тех бедных, которые забывают о том, что они бедные, пока что-то им об этом не напомнит: например, однажды они не стали вставлять разбитое стекло, потому что стояло лето и разбилось окно, которое выходит не на улицу, а во двор. Или не смогли больше пользоваться машиной, потому что у них не имелось двух тысяч долларов на новую коробку передач, чтобы индикатор «проверьте двигатель» погас и машина прошла техосмотр. Или один раз они пригласили моих родителей на ужин, и я заметил, как мама ест сыр с тарелки с закусками. Тот самый ярко-оранжевый соленый сыр, который мы с Кори тоннами поглощали в подвале. Я смотрел, как она ковыряет кусок этого сыра, и по глазам видел, что она думает: боже, это же самый дешевый сыр, который только можно купить. Видел жалость к семье Кори, которую она пыталась скрыть, и надеялся, что, кроме меня, ее никто не замечает.

Вот в каком смысле они были бедными. И мама, и папа Кори были музыкантами. Отец – пианистом, стремившимся походить на Элвиса Костелло и Стивена Сондхайма одновременно. Он написал несколько мюзиклов, так и не увидевших сцену, основал пару групп, где солировал на фортепиано, но не добился успеха. При этом ему совсем не нравилось преподавать, и он не мог долго продержаться ни на одной работе, не связанной с музыкой: ему все время казалось, что его боссы тупые или злые. Я обратил на это внимание, так как мы с Кори давно дружим, и я вроде как начал замечать некоторые вещи. Мама Кори – джазовая певица с дипломом бухгалтера. Она получила диплом, когда Кори было десять лет, но с тех пор так и не нашла нормальную работу: может, потому, что слишком поздно решила делать карьеру, а может, просто потому, что ненавидит быть бухгалтером. Она даже мне жаловалась на свою работу, когда подвозила нас после репетиции – мне, малолетнему приятелю ее сына. Так что я знаю, что она ненавидит ее до смерти. А старшая сестра Кори Бекка родилась на семь недель раньше срока и не сразу смогла получить нужное лечение. В результате, а может, просто из-за генетики, у нее развился церебральный паралич. Она очень умная и совершенно нормальная девчонка, но сильно хромает при ходьбе, у нее проблемы с равновесием, а речь смазанная, и ее трудно понять. С детства ей требуется постоянное внимание врачей и физиотерапия.

Одним словом, у родителей Кори нестабильный доход, они часто сидят без работы и, следовательно, остаются без страховки, а медицинских расходов при этом выше крыши. Настоящая бедная семья: вырезают продуктовые купоны из журналов, им постоянно звонят коллекторы, а барабаны у Кори все подержанные, достались от дяди. Они даже в отпуск не ездят, только гостят у бабки и деда Кори с материнской стороны в Делавэре, где спят на раскладушках в гостиной и подвале. Знай Эш об этом, то, возможно, проявила бы чуть больше такта и поняла, с чего это Кори так набросился на нее по поводу воспитания в богатой семье. Надеюсь, что и вы теперь поняли. На самом деле я только с этой целью вам все это рассказываю. Думаете, мне так хочется с вами делиться? Это то же самое, что говорить людям, что меня усыновили. Но теперь, представляя Кори, вы не просто подумаете: «О, Кори», а вспомните о его семье.

Хотя я бы предпочел, чтобы вы думали о родителях Кори исключительно как о чрезмерно пекущихся о своем чаде навязчивых людях, которые так любят своего сына, что даже не хотят отпускать его из дома. А то теперь вы станете думать о них как о неудачливых музыкантах и бездельниках, чьи долги, скорее всего, разрушат Кори жизнь.

И вероятно, окажетесь правы. Но это неважно. По крайней мере, мне так кажется.

Итак, я три долбаных часа не сводил глаз с долбаного фургона Куки, не останавливаясь и ни с кем не разговаривая, потому что все это время Кори прикидывался мертвым. И к счастью, я не упустил фургон из виду. Наконец мы свернули на подъездную дорогу и остановились у небольшой лужайки перед гигантским домом, у таблички со сделанной от руки надписью: «Пайнфилд».

УЭС: Кори?

КОРИ:

УЭС: Мы приехали.

КОРИ:

УЭС: Эй, Кори!

КОРИ: Чуууу?

УЭС: Приехали.

КОРИ: Чууу фуу?

УЭС: Мы на месте.

КОРИ: Блллиин.

Глава 26

Знакомство с Притчардами

Дом оказался огромным и странным. Кажется, задумка была сделать так, чтобы он выглядел внушительным и старым: массивные каменные плиты, рифленая черепица. Но с его формой и пропорциями что-то казалось не так. Окна слишком большие, как в диснеевских замках; некоторые скаты крыш зачем-то наклонены под невероятными углами друг к другу. А еще дом производил впечатление слишком нового. Как будто старинный шотландский замок и особняк, в котором живут герои реалити-шоу, решили пожениться (причем для замка это был уже третий или четвертый брак, а особняк во внуки ему годился), и этот нескладный дом стал их детищем.

Мы вышли из машин, встали посреди лужайки и переглянулись. Из дома доносились приглушенные удары.

– Отлично водишь, чувак, – сказал Куки. Что-то в нем по-прежнему меня напрягало. Теперь даже сильнее, чем раньше. – Мы такие, короче, сидим, говорим о музыке, песнях, о жизни вообще, заболтались, и я совсем забыл, что ты едешь за нами! А потом думаю: блин, я же должен показывать дорогу этим двум чувачкам из Пенсильвании, неужели я их потерял? Но потом смотрю в зеркало, и надо же – вот они! Ха-ха, думаю, молодцы ребята, не отстали. Отлично водят, благослови их Бог.

Я взглянул на Эш. С ней тоже что-то было не так: глаза подернулись поволокой, и рот все время был открыт.

– Спасибо, – сказал я.

– Не парься, чувак, – ответил Куки. – Даже не парься. А тебе, Кори, нужно Gatorade[29] выпить – и будешь как новенький. Пошли в дом, плесну тебе, и… о-о-о-о-о-о нет. Ха-ха. Гляньте-ка.

Мы с Кори обернулись.

Из дома нам навстречу медленно шли какие-то ребята с музыкальными инструментами.

Мы молча стояли и смотрели, как они приближаются.

Позже мы узнали, что это не какая-то организованная группа, а просто жители этого дома, спонтанно решившие поджемить в гостиной. Увидев нас, они вышли на улицу поздороваться, при этом не прерывая свой джем. Судя по всему, среди этих ребят находился и хозяин дома – отец Куки, так что это можно было воспринимать как официальное торжественное приветствие.

И тем не менее это была не группа. То есть про них не писали в Википедии. Хотя как знать. Народ чего только в Википедии не пишет.

Перечень Чуваков, Медленно Выходящих Из Дома Отца Куки Нам Навстречу, Возможно, Членов Какой-то Группы

Материал из Википедии, свободной энциклопедии

Чуваки, Медленно Выходящие Из Дома Отца Куки Нам Навстречу – довольно крутой американский акустический джем-бэнд, образовавшийся спонтанно в 2016 году в доме в пригороде Кларксдейла, штат Миссисипи, и немедленно распавшийся по причине того, что никогда не был настоящей группой. Это просто люди, случайно собравшиеся поджемить, а Уэс по ошибке принял их за группу. Но мы все равно решили написать про них в Википедии, так как Википедия стремится свести воедино все знания человечества, и хоть это невероятно хреновая идея, в большинстве случаев мы принимаем эту хрень за чистую монету. [?]

Действующие участники [редактировать]

Чувак, возможно, приходящийся Куки отцом [редактировать]

Инструменты: соло-гитара, вокал

Чувак, по предположению Уэса, возможно, приходящийся Куки отцом, являлся участником оригинального состава ЧМВИДОКНН. На нем была свободная одежда, фигура напоминала гигантское яйцо идеально круглой формы, а борода – спасательную шлюпку из жесткой стальной проволоки, в которой плыла его голова. Его гитарная игра представляла собой одно непрерывное, технически совершенное соло, дополненное мягким и ровным вокалом, выпевающим мантры на непонятном языке. Именно скромное, но бесспорное обаяние этого человека позволило Уэсу предположить, что перед ним отец Куки, и впоследствии его предположение подтвердилось. Его любимыми мантрами на непонятном языке были «вузза» и «фуу-гии». [1]

Высокий долговязый мужик примерно такого же возраста [редактировать]

Инструменты: ритм-гитара

Вторым гитаристом был высокий долговязый мужик, игравший на гитаре гораздо хуже отца Куки. Он просто лупил по струнам, играя только те аккорды, которые знал (судя по всему, два – ля мажор и ми минор). Ля мажор – ми минор, ля мажор – ми минор, и так до бесконечности. Все равно что смотреть на человека, играющего с самим собой в пинг-понг. [2]

Кудрявый чувак с голым торсом лет двадцати пяти [редактировать]

Инструменты: блок-флейта

Был еще полный кудрявый парень, который играл на блок-флейте. Голый по пояс, он прыгал и скакал туда-сюда по лужайке, как фигура из греческой мифологии с рогами и копытами, Дионис – бог всех бесстыжих дуроплясов. [3]

Перкуссионистки [редактировать]

Инструменты: тамбурин, маракасы, уругвайский барабан кандомбе, гонг

На перкуссии играли четыре женщины разных возрастов и уровней музыкальной подготовки. Младшая, которой было лет пятнадцать, играла на тамбурине. Ее игра отрицала само существование понятия «ритм». Старшей было лет тридцать-сорок, и она тоже не блистала, но по другой причине: после каждого удара в гонг она почему-то покатывалась со смеху, гогоча, как маньячка. А вот девушка лет двадцати, игравшая на кандомбе, справлялась очень неплохо. И еще одна, неопределенного возраста, тихонько встряхивала маракасами, но ее дело было за малым: кружиться, подняв руки над головой и качаясь из стороны в сторону, как дерево на ветру. По данным некоторых источников, количество цветков на душу населения в волосах перкуссионисток равнялось как минимум миллиарду. [4]

Бывшие участники [редактировать]

Абсолютно голый чувак, вырубившийся на диване у входа в дом в обнимку с табла [редактировать]

Инструмент: табла

Этот чувак когда-то входил в оригинальный состав ЧМВИДОКНН. Покинул группу в 2016-м в связи с тем, что вырубился голым на диване в обнимку с парой барабанов-табла. [5]

Ссылки [редактировать]

1, 2, 3, 4, 5 – ваша память, из которой никогда не сотрется увиденное, особенно вид голого чувака, который вырубился в обнимку с барабанами, но никто не поднял тревогу, как будто такое происходит каждый день.

Насколько я мог судить, никто не праздновал день рождения, а по телеку не показывали Суперкубок, и вообще не было никаких очевидных причин для того, чтобы в одном доме вдруг собрались тридцать человек. Но когда Куки устроил нам небольшую экскурсию, мы невольно обратили внимание, что в доме одновременно находились не менее тридцати человек, а скорее, даже около пятидесяти. У меня возникло много вопросов, которые я не задал. Все ли они приходились Куки родственниками? Кто из них жил в доме постоянно? И где все спали? Как правило, ответ на этот вопрос можно получить, посчитав спальни в доме. Но в этом доме такое не представлялось возможным. А все потому, что здесь не было спален и вообще почти не было комнат.

Вы, верно, подумали: Уэс, как такое возможно? В большом доме должно быть полно комнат. Ага. Знаю. Но здесь каждая комната как бы перетекала в другую и отделялась от нее трехметровым открытым проходом. Даже у шкафов не имелось дверей. Это напоминало одну большую надземную кроличью нору.

На самом деле из-за открытой планировки дом чем-то смахивал на Ikea. Правда, здесь было много драпировок, подушек и ароматических палочек и повсюду с мечтательным видом прохлаждались люди. Из-за этого атмосфера немного смахивала на дворец изнеженного турецкого султана. А еще – на магазинчик «Подержанные инструменты Дейва»: повсюду валялись гитары, маракасы, джембе[30], диджериду, гуиро[31], вибраслэп[32] – фактически все акустические музыкальные инструменты, известные человечеству.

В конце одного крыла на первом этаже мы наконец наткнулись на пару комнат с дверями. Это были маленькие студии с полной звукоизоляцией, колонками, барабанными установками, пианино и прочими прибамбасами. К одной из комнат примыкала будка для записи вокала.

На стенах в несколько рядов висели золотые и платиновые пластинки в рамках, и на всех были надписи: «Джарольду Притчарду». Я немного постоял, разглядывая их, и тогда мне стало более-менее ясно, что это за дом.

– Так точно, сэр, – пропел Куки, незаметно подкравшись сзади. – Большой Притч продюсировал все эти пластинки.

Там были записи Бобби Вомака и Уилсона Пикетта, Лу Роулса и Этты Джеймс. На многих стояли автографы. Например, Уилсон Пикетт написал: «СПАСИБО НА ДОБРОМ СЛОВЕ, ПРИТЧ! ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! У. Пикетт».

– Так значит, твой отец продюсер, а не музыкант, – заметил я.

– О, я бы так не сказал, – возразил Куки. – Нельзя так говорить про Большого Притча. Он всем гитаристам гитарист. Но послушай, что я скажу. Хочешь большой дом за городом, хочешь, чтобы твоя семья ни в чем не нуждалась? Так отложи гитару и встань по ту сторону будки. Так уж устроена индустрия звукозаписи. Сейчас я всему тебя научу.

К счастью, в этот момент у него зазвонил телефон, и ему пришлось ответить.

Мы втроем остались в самой большой студии и принялись от нечего делать разглядывать инструменты.

– Круто тут, – сказал я.

Никто мне не ответил.

– Классная репетиционная база, – не унимался я.

Кори сыграл «до» на пианино, которое небось стоило больше дома его предков.

– Ну так… – начал я.

Они посмотрели на меня.

– Хотите порепетировать? – спросил я.

– А то, – ответил Кори.

Но Эш сказала:

– Не сейчас.

Кори сердито кивнул, думая о чем-то своем.

– Если нам сегодня выступать, надо бы порепетировать, – заметил я.

– Не сейчас, – повторила Эш.

– Эш, да что с тобой? – услышал я свой голос.

– Да так, – сказала она, – мы с Куки по пути сюда малость дунули, и я еще под кайфом.

– О.

Она смотрела на меня так, будто я вел себя как полный придурок.

– Ага, – кивнула она, – поэтому я не хочу сейчас играть наш материал. Мне нужно совсем другое.

– А ты точно придешь в себя к началу выступления? – спросил я.

– Ну да, – ответила она, – наверное. Да какая разница? Расслабься ты.

– Прости, – у меня ком в горле застрял.

– Вы, ребят, вообще умеете расслабляться? Будьте попроще, а? Окей?

– Окей, – сказал я. – А мы разве напрягаемся?

– О да, – ответила она, – причем вы оба. Раз сам спросил, значит, так оно и есть.

– Ясно, – ответил я.

– Особенно ты, – заметила она. – Так беспокоишься за всех, аж тошно. Хочешь быть всем нам папочкой, что ли? Тебе же всего шестнадцать. Отдохни уже.

– Окей.

– Не понимаю, почему вы не можете расслабиться и просто порадоваться, а? – теперь она завелась. – Вы уж простите, но рядом с вами находиться – просто жуткий напряг. Вечно пялитесь на всех. Пялитесь постоянно! И все анализируете, и пытаетесь понять, как реагировать на любую фигню. Вы даже не представляете, как меня это напрягает. Вы можете прекратить? Хотя бы на час, блин.

– Окей.

– Вот ты можешь? Можешь расслабиться? Хотя бы на час?

– Д-да.

Она уставилась на меня.

– Блин.

Я не ответил.

– Ты что, плачешь? – спросила она.

– Н-нет.

Она смотрела на меня, а я смотрел в пол. Мой дурацкий подбородок дрожал.

– Блин, – тихо повторила она, но тут вернулся Куки и сказал, что концерт отменяется, потому что сегодня вечер пятницы и кому-то еще срочно понадобилось наше время. Но мы могли бы прийти завтра вечером часиков в семь и сыграть на разогреве у Дибо Харрисона, а пока потусоваться тут. Никаких проблем, просто расслабьтесь и чувствуйте себя как дома. И кстати, Эш, Большой Притч хочет с тобой познакомиться.

Эш ответила: «Супер».

И они ушли.

А мы с Кори остались.

Кори сел за пианино и сыграл песню Exit Music (For a Film) в аранжировке Брэда Мелдау. Это меня немного отвлекло. Потому что когда барабанщик начинает играть на другом инструменте, это всегда своего рода шок. Все равно что собака, которая вдруг заговорила по-английски.

УЭС (наконец успокоившись): Черт.

КОРИ: А ты чего ждал, Уэс.

Он сказал это, и я снова завелся.

– А чего я должен был ждать? – спросил я.

– Что она поведет себя как сучка. Потому что Эш – самая настоящая сучка. Со мной она себя так вела с самого Ноксвилла. А теперь твоя очередь. Ну что ж. Переживешь как-нибудь.

– Кори, ты что хочешь сказать?

– То, что ты лицемер.

– Ты о чем вообще?

– Ты жуткий лицемер, вот о чем. Велел мне идти к черту, потому что мы с Эш замутили, весь такой правильный и добродетельный – мол, да я никогда ничего подобного не сделаю. Заставил меня чувствовать себя полным дерьмом, а теперь сам с ней замутил. Какого черта, чувак?

– Я с ней не замутил.

– Ага. Вы, значит, каждую ночь спите в одной кровати, но между вами ничего не было? Так я и поверил.

– Не каждую ночь, а две ночи. И да, ничего не было.

Кори вытаращился на меня так, будто только что узнал, что все это время я на самом деле занимался членовредительством.

– Ну это просто очень странно, чувак, – наконец проговорил он. – Мне даже тебя жалко.

– Нет, знаешь, кого из нас надо пожалеть? Того, кто так хреново делает куннилингус, что потом у него даже не стоит.

Оглядываясь назад, должен сказать, что Кори принял этот удар с большим достоинством.

– Да пошел ты, – выпалил он с той же вопросительной интонацией «Кто-нибудь дома?». И ушел. А я остался один.

В комнате валялся айпад, и от нечего делать я взял его и проверил сообщения. На этот раз в почте было письмо от моих предков. Точнее, семь или восемь писем.

Оказывается, забросив меня в лагерь, родители отправились на семинар по йоге и медитации, ничего мне не сказав. Это был интенсив, где не допускались контакты с внешним миром. Так что еще до того как мы с Эш и Кори оставили наши телефоны в репетиционной «Г», мои предки оставили свои у администратора йога-ретрита.

Я посмотрел на даты писем и понял, что предки узнали о моем побеге из лагеря, когда мы были уже у Шарлиз и Эда.

«Мы не станем тебя наказывать, – говорилось в первых письмах. – Уэс, мы не сердимся. Просто волнуемся. ПОЖАЛУЙСТА, напиши, где ты и все ли в порядке».

Я прочел три письма, а больше не стал. В принципе, я не удивился, что они поехали на ретрит. Они и раньше бывали на таких семинарах. Но почему-то подумал вот о чем: а что, если бы я умер? Что, если бы Эш оказалась агрессивной психопаткой и направила нашу тачку под колеса трейлера? Мои предки узнали бы об этом только через полтора дня.

Я написал как можно более длинный и подробный ответ.

«Мама и папа, привет!

Со мной все в порядке. Мы где-то в Миссисипи, а может, в Луизиане. Я точно не знаю, потому что у нас нет телефонов. Но с нами все в порядке. У нас куча денег и еды, есть машина, и мы вернемся к концу смены в джазовом лагере. Не надо за меня переживать. Вы всегда учили меня быть самостоятельным и полагаться только на себя, и теперь эти навыки наконец пригодились.

Простите, что причиняю вам беспокойство и заставляю волноваться. Но это очень важно для меня, и я должен это сделать.

Люблю,

Уэс.

P. S. Как прошел ваш семинар?

P.P.S. Передайте родителям Кори, что с ним тоже все в порядке».

Я мог бы сделать еще кучу всего на айпаде. Там были снапчат, инстаграм и фейсбук. Мог бы открыть карту и узнать, где мы находимся и куда ехать дальше. Посмотреть, писали ли о нас в новостях. Или просто поставить любую песню, какую хочется, впервые за три дня.

Но я ничего этого не сделал. Вышел из почтовой программы, сел с айпадом на коленях и уставился в стену. Даже не могу сказать, о чем думал тогда. Над головой у меня завис словесный пузырь с многоточием, словно кто-то написал мою реплику, но забыл нажать «отправить».

В таком состоянии я пребывал, когда в комнату вошли Притчарды.

Некоторых я помнил по процессии, которая вышла нам навстречу, когда мы приехали. Других видел впервые.

– Говорят, вы завтра играете на разогреве у Дибо Харрисона? – спросил один из них.

– Ага, – отвечал я.

– Вы, наверное, очень талантливые, – сказал другой.

– Ну так, более-менее, – ответил я.

– А как называется ваша группа? – спросил третий.

– «Магический поющий член», – ответил я.

– Ха-ха-ха-ха, – проговорил четвертый, не смеясь на самом деле.

– Хочешь с нами поджемить? – спросил пятый.

Я не хотел. Но все равно согласился. Подумал, что если ненадолго отключу мозг и просто поиграю музыку, это поможет.

Мы стали играть. И это помогло. Хотя нет, не помогло, конечно. Но по крайней мере, у меня появилась возможность потренироваться вести себя с людьми более расслабленно.

Это был просто спонтанный джем, и я понял, что в этом доме спонтанные джемы случались постоянно. В них участвовали те Притчарды, которые играли на музыкальных инструментах и в данный момент оказались рядом. У этой игры не было никакой цели. Никто не стремился сочинить песню, записаться в студии или организовать свою группу. Весь смысл эти джемов заключался в том, чтобы поджемить, и это было одновременно хорошо и плохо.

Никто не напрягался. Многие Притчарды достаточно хорошо играли на своих инструментах – настолько хорошо, что, послушав их, не возникало желания сразу же прекратить заниматься музыкой. Среди них было два саксофониста, но ни один из них не пытался везде встрять со своим соло (что вообще несвойственно саксофонистам). Они вполне довольствовались небольшими риффами, контрапунктами и прочими фигурами, поддерживающими ритмический рисунок. А пианист, коротышка с длинными волосами, у которого никак глаза до конца не разлипались, играл любопытную смесь фанка и страйда[33] и удерживал всех в едином ритме. Мы с ним играли басовую партию по очереди, а перкуссионисты старались за нами поспевать.

Что мне нравилось в этом парне, так это то, что стоило мне сыграть новую мелодию на басу или удачно сымпровизировать, как он начинал откровенно радоваться. Он поворачивал голову в мою сторону, весь корчился от восторга и делал особое лицо «счастливого музыканта», которое выглядит так, будто ты только что унюхал что-то ужасное.

Это было здорово, и мы продолжали играть некоторое время, а потом пианист полез в карман кофты и достал громадный пакет с марихуаной, трубку и зажигалку. Он передал это девице с тамбурином, та опустила тамбурин и как ни в чем ни бывало набила трубку. Пианист все это время не сводил с меня глаз. Я попытался сделать умное сосредоточенное лицо.

Пианист кивнул и заулыбался, как маньяк.

Так вот. Я, конечно, курил травку пару раз на вечеринках. Но она никогда на меня не действовала. Меня не пробивало на жрачку, не накрывали безудержный смех или паранойя – в общем, все обычные эффекты от травки никак не проявлялись. Я просто чувствовал себя оторванным от остальных. Как будто все вокруг поражались дешевому киношному трюку – например, когда парень выпрыгивает из окна движущейся машины. А я сидел и притворялся, что тоже офигеваю, но на самом деле думал: ребят, на что мы тратим жизнь? Но главной мыслью было, что если сейчас открою рот, то все поймут, какой я ужасный зануда, поэтому лучше поскорее смыться отсюда, пока никто ничего не понял. Так что да, наверное, без паранойи все-таки не обошлось.

Но то была плохая трава, скорее всего, даже просто мох вперемешку с пылью – другой тромбонистам школьного джаз-бэнда просто не продавали. А вот трава Притчардов – о, это был совсем другой разговор. И я боялся этого всем сердцем.

И основной причиной моего страха было выражение на лице пианиста. Этого парня словно охватил неконтролируемый психоз. Он кивал, подмигивал и маниакально скалил зубы. Скорее всего, таким образом он просто пытался выразить свою любовь к легким наркотикам, но со стороны казалось, будто чувак одержим демонами. Овечьими демонами. Потому что своими нечесаными волосами и неугомонными кивками он больше всего напоминал овцу.

Девица с тамбурином протянула мне трубку.

Я покачал головой и попытался улыбнуться вежливо и невозмутимо. Своим видом я надеялся донести до нее следующую мысль: «Спасибо, что предложили мне наркотики. Кстати, мне уже приходилось пару раз курить травку, и я ничего не имею против. Но в данный момент мне и без нее хорошо. Только не посчитайте меня занудой или чудаком, пожалуйста. Но спасибо, и надеюсь, этот разговор окончен».

К сожалению, у меня не получилось донести эту мысль.

Девушка с тамбурином нахмурилась и придвинула трубку ближе к моему лицу.

Я посмотрел ей в глаза. Они были цвета морской воды с зелеными крапинками.

Она вложила трубку мне в рот и зажгла ее.

Я не хотел, чтобы все посчитали меня козлом, поэтому затянулся самую малость.

Она подала сигнал, чтобы я продолжал. Я затянулся еще раз.

Она улыбнулась.

И тут я решил: к черту все, и затянулся как можно глубже. Девица с тамбурином расплылась в улыбке и надула щеки. Я последовал ее примеру. У нее были веснушки, ярко-рыжие волосы и длинное узкое лицо. Я задержал дым.

Через пять минут, заходясь в приступе кашля, я снова пытался играть на басу, но мир погрузился в хаос, а мое существование стало кошмаром.

Глава 27

Наверное, можно назвать это неудачным приходом, вот только что тогда удачный приход? Когда просто сидишь и втыкаешь, как счастливый овощ? По-моему, это еще хуже. Все равно что готовиться умереть счастливым

Итак, я пытался сосредоточиться на игре. Но это становилось все сложнее, потому что в голове у меня творилось что-то страшное.

Это был диалог между несколькими ужасными Уэсами.

УЭС, ПЫТАЮЩИЙСЯ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НА ИГРЕ: Ба-дап бубиди-бамп, ба-дап-бап.

ВЕЧНЫЙ ДЕВСТВЕННИК УЭС: Привет!

УЭС, ПЫТАЮЩИЙСЯ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НА ИГРЕ: Ба-дап бубиди-бамп.

ВЕЧНЫЙ ДЕВСТВЕННИК УЭС: Эй, Уэс!

УЭС, ПЫТАЮЩИЙСЯ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НА ИГРЕ: А, это ты. Привет.

ВЕЧНЫЙ ДЕВСТВЕННИК УЭС: Да я просто хотел убедиться, что мы все еще девственники.

УЭС, ПЫТАЮЩИЙСЯ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НА ИГРЕ: Угу.

ВЕЧНЫЙ ДЕВСТВЕННИК УЭС: То есть я-то знаю, но просто хотел убедиться, что ты тоже в курсе.

УЭС, ПЫТАЮЩИЙСЯ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НА ИГРЕ: Да, я в курсе.

ВЕЧНЫЙ ДЕВСТВЕННИК УЭС: Ну ладно.

ПЛОХОЙ ДРУГ УЭС: Привет, ребят, че как?

ВЕЧНЫЙ ДЕВСТВЕННИК УЭС: И это вряд ли когда-нибудь изменится, так что решил дать вам знать.

ПЛОХОЙ ДРУГ УЭС: Что вряд ли изменится? Неужели Уэс никогда не станет хорошим другом?

ВЕЧНЫЙ ДЕВСТВЕННИК УЭС: Нет, он никогда не лишится девственности.

ПЛОХОЙ ДРУГ УЭС: Это точно.

ВЕЧНЫЙ ДЕВСТВЕННИК УЭС: И как он, интересно, проживет всю жизнь, ни разу не занявшись сексом с девчонкой? Потому что какая девчонка этого захочет, ну серьезно.

ПЛОХОЙ ДРУГ УЭС: Вот-вот. Например, из-за его внешности.

ВЕЧНЫЙ ДЕВСТВЕННИК УЭС: Ага. С этими обвислыми волосами и вялыми мышцами он всегда будет похож на маленького мальчика. Женщины будут смотреть на него и думать: а на фига мне заниматься сексом с ребенком?

ПЛОХОЙ ДРУГ УЭС: Точняк.

УЭС, ПЫТАЮЩИЙСЯ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НА ИГРЕ: Хм.

ВЕЧНЫЙ ДЕВСТВЕНИК УЭС: У него небось и член как у младенца.

УЭС, У КОТОРОГО, СКОРЕЕ ВСЕГО, НИКОГДА НЕ БУДЕТ ПОДРУЖКИ: И еще он все время плачет, как младенец.

ВЕЧНЫЙ ДЕВСТВЕННИК УЭС: О, да ты еще более жалок, чем я!

УЭС, У КОТОРОГО, СКОРЕЕ ВСЕГО, НИКОГДА НЕ БУДЕТ ПОДРУЖКИ: Ха-ха-ха-ха-ха, стопудово, чувак!

ВЕЧНЫЙ ДЕВСТВЕННИК УЭС: А на фига вообще заводить подружку?

УЭС, У КОТОРОГО, СКОРЕЕ ВСЕГО, НИКОГДА НЕ БУДЕТ ПОДРУЖКИ: Стопудово, Уэс.

ВЕЧНЫЙ ДЕВСТВЕННИК УЭС: Для начала нужно хотя бы замутить с девчонкой, а он даже этого не может.

ПЛОХОЙ ДРУГ УЭС: Вы правы, чуваки, но скажите – вы когда-нибудь замечали, что Уэс считает себя лучшим в мире другом, хотя на самом деле думает, что он намного круче своих друзей, и ведет себя соответственно?

УЭС, ПЫТАЮЩИЙСЯ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НА ИГРЕ: Ребят, я тут на басу играть пытаюсь.

ПЛОХОЙ ДРУГ УЭС: Про себя он постоянно прикалывается над своим лучшим другом за то, что тот не умеет вести себя в приличном обществе, что на самом деле забавно, потому что Уэс и сам не умеет себя вести. Но по крайней мере, Кори не притворяется тем, кем не является на самом деле, а вот Уэс вечно притворяется, что он лучше, чем на самом деле!

УЭС, У КОТОРОГО, СКОРЕЕ ВСЕГО, НИКОГДА НЕ БУДЕТ ПОДРУЖКИ: Ага, а девчонки неискренность за километр чувствуют, и это их отпугивает.

УЭС, ПРЕНЕБРЕГАЮЩИЙ ГИГИЕНОЙ РТА: А может, они просто чувствуют кислый запах у него изо рта, остающийся после употребления молочных продуктов…

УЭС, ПЫТАЮЩИЙСЯ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НА ИГРЕ: Ребят, а может, попозже об этом поговорим, когда я доиграю?

УЭС, НЕ УМЕЮЩИЙ СОЧИНЯТЬ МУЗЫКУ: Да, кстати…

УЭС, ПЫТАЮЩИЙСЯ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НА ИГРЕ: Ну что еще?

УЭС, НЕ УМЕЮЩИЙ СОЧИНЯТЬ МУЗЫКУ: Ты вообще собираешься сыграть что-то интересное или будешь и дальше тянуть кота за хвост?

УЭС, КОТОРЫЙ, ПОМИМО ВСЕГО ПРОЧЕГО, НЕ СЛИШКОМ ХОРОШО ИГРАЕТ НА БАСУ: Чуть быстрее попробовал бы сыграть.

УЭС, КОТОРЫЙ, ПОМИМО ВСЕГО ПРОЧЕГО, НЕ СЛИШКОМ ХОРОШО ИГРАЕТ НА БАСУ: Нет, это слишком быстро.

УЭС, ОТ КОТОРОГО ДАЖЕ РОДНЫЕ ПРЕДКИ ОТКАЗАЛИСЬ: Привет, ребят, о чем речь?

УЭС, КОТОРЫЙ, ПОМИМО ВСЕГО ПРОЧЕГО, НЕ СЛИШКОМ ХОРОШО ИГРАЕТ НА БАСУ: Опять слишком медленно.

УЭС, НЕ УМЕЮЩИЙ СОЧИНЯТЬ МУЗЫКУ: О том, что Уэс не такой уж крутой на самом деле.

УЭС, ОТ КОТОРОГО ДАЖЕ РОДНЫЕ ПРЕДКИ ОТКАЗАЛИСЬ: Ага, чуваки, а вы сомневались? Вы знали, например, что от него даже родные предки отказались.

ВЕЧНЫЙ ДЕВСТВЕННИК УЭС: Ага.

ПЛОХОЙ ДРУГ УЭС: Ага.

УЭС, ПРЕНЕБРЕГАЮЩИЙ ГИГИЕНОЙ РТА: Ага, и я знал об этом.

УЭС, ОТ КОТОРОГО ДАЖЕ РОДНЫЕ ПРЕДКИ ОТКАЗАЛИСЬ: Я просто хотел убедиться, что вы в курсе.

УЭС, ЧЬИ ПРИЕМНЫЕ РОДИТЕЛИ ТОЖЕ ОТ НЕГО НЕ В ВОСТОРГЕ: А я вот хочу обратить ваше внимание, что его приемные родители тоже от него не в восторге.

УЭС, ПЫТАЮЩИЙСЯ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НА ИГРЕ: Ребят, я понимаю, что мы с вами тут типа шутим, но на самом деле это же совсем не смешно.

УЭС, ОТ КОТОРОГО ДАЖЕ РОДНЫЕ ПРЕДКИ ОТКАЗАЛИСЬ: Ты мне это говоришь?

УЭС, НЕ УМЕЮЩИЙ СОЧИНЯТЬ МУЗЫКУ: Да мне вообще ни разу не смешно.

ВЕЧНЫЙ ДЕВСТВЕННИК УЭС: Ага, ребят, не знаю, как вы, но я вообще-то не шутил.

УЭС, ЧЬИ ПРИЕМНЫЕ РОДИТЕЛИ ТОЖЕ ОТ НЕГО НЕ В ВОСТОРГЕ: Хотя есть один смешной момент – то, как Уэс стремится угодить людям, которые любят его намного меньше, чем ему бы хотелось. Смотреть жалко.

ПЛОХОЙ ДРУГ УЭС: Да, это действительно очень смешно.

УЭС, ПЫТАЮЩИЙСЯ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НА ИГРЕ: Ребят, я из-за вас совсем не могу сосредоточиться на игре.

УЭС, ЧЬИ ПРИЕМНЫЕ РОДИТЕЛИ ТОЖЕ ОТ НЕГО НЕ В ВОСТОРГЕ: Ну то есть посмотрите, как упорно он пытается не замечать тот факт, что приемные родители никогда не усыновили бы его, будь у них все нормально.

УЭС, ОТ КОТОРОГО ДАЖЕ РОДНЫЕ ПРЕДКИ ОТКАЗАЛИСЬ: Точняк.

УЭС, ЧЬИ ПРИЕМНЫЕ РОДИТЕЛИ ТОЖЕ ОТ НЕГО НЕ В ВОСТОРГЕ: Я к тому, что, будь у его предков возможность реально исполнить любое свое желание, они прямо сейчас завели бы другого ребенка, родного, и любили бы его гораздо больше, чем Уэса. Просто у них не получилось и пришлось довольствоваться тем, что есть. Конечно, они не подают виду и всегда хорошо относились к Уэсу, но это лишь потому, что предки порядочные люди. А единственная причина, почему его усыновили, в том, что ничего лучше не нашлось. Он – план Б, который осуществили, потому что план А провалился, если понимаете, о чем я.

УЭС, ОТ КОТОРОГО ДАЖЕ РОДНЫЕ ПРЕДКИ ОТКАЗАЛИСЬ: Ага, а можно я еще добавлю, что никто никогда не будет любить его так, как могли бы любить родные мама и папа, если бы оставили его у себя, и у них была бы настоящая семья. Только задумайтесь, какая жизнь могла его ждать и сколько всего он упустил! Жил бы сейчас в Каракасе и говорил по-испански. Кто знает, какую музыку он бы слушал? Болтал бы с родителями, а может, даже с братьями и сестрами, они бы ссорились и смеялись. Может, он был бы беднее, чем сейчас, а его предки оказались бы настоящими психами, но зато все это было бы реально, а разве что-то может с этим сравниться?

УЭС, ЧЬИ ПРИЕМНЫЕ РОДИТЕЛИ ТОЖЕ ОТ НЕГО НЕ В ВОСТОРГЕ: Да, видимо, все решили, что ему больше подходит жизнь, в которой нет ничего настоящего, ничего истинного. Все взрослые в его жизни решили, что он должен довольствоваться тем, что есть, и…

УЭС, ПЫТАЮЩИЙСЯ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НА ИГРЕ: Да кончайте вы уже!

ПЛОХОЙ ДРУГ УЭС: О нет, только не это.

ПЛОХОЙ ДРУГ УЭС: Только не говорите, что он опять собирается зареветь.

УЭС, КОТОРЫЙ, ПОМИМО ВСЕГО ПРОЧЕГО, НЕ СЛИШКОМ ХОРОШО ИГРАЕТ НА БАСУ: О господи.

ВЕЧНЫЙ ДЕВСТВЕННИК УЭС: Уэс, да мы просто помочь тебе хотим.

УЭС, У КОТОРОГО, СКОРЕЕ ВСЕГО, НИКОГДА НЕ БУДЕТ ПОДРУЖКИ: Да, хотим помочь тебе быть честным с самим собой в кои-то веки.

УЭС, ОТ КОТОРОГО ДАЖЕ РОДНЫЕ ПРЕДКИ ОТКАЗАЛИСЬ: Мы просто видим, как ты постоянно себе врешь и из кожи вон лезешь, чтобы не замечать реальность, и думаем: чувак, ну сколько можно?

УЭС, ЧЬИ ПРИЕМНЫЕ РОДИТЕЛИ ТОЖЕ ОТ НЕГО НЕ В ВОСТОРГЕ: Ты никак не поймешь, что чем больше напрягаешься, тем хуже.

УЭС, ПЫТАЮЩИЙСЯ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НА ИГРЕ: Ребят, давайте хотя бы на пару минут забудем об этом дерьме, дайте поиграть!

УЭС, ПЫТАЮЩИЙСЯ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НА ИГРЕ: Дайте сосредоточиться на музыке хоть ненадолго, хоть какой-то прок от вас будет.

УЭС, НЕ УМЕЮЩИЙ СОЧИНЯТЬ МУЗЫКУ: Так перед тобой улика номер один, жалкая дубина. Сам послушай, что играешь.

УЭС, КОТОРЫЙ, ПОМИМО ВСЕГО ПРОЧЕГО, НЕ СЛИШКОМ ХОРОШО ИГРАЕТ НА БАСУ: Чем больше ты напрягаешься, пытаясь сыграть что-то интересное, тем менее интересно получается и хуже ты играешь. Так что перестань напрягаться.

ПЛОХОЙ ДРУГ УЭС: А вот улика номер два: подумай о Кори, чувак. Чем больше ты пытаешься быть хорошим другом, верной собачкой, тем более очевидно, что ты просто не создан для этого, потому что ты лжец и все время притворяешься. Так что хватит уже.

УЭС, У КОТОРОГО, СКОРЕЕ ВСЕГО, НИКОГДА НЕ БУДЕТ ПОДРУЖКИ: А вот улика номер три: Эш. Ей на фиг не нужно, чтобы какой-то жалкий надоедливый малолетка к ней клеился. Будешь клеиться к ней – заслужишь звание жалкого надоедливого прилипалы.

ВЕЧНЫЙ ДЕВСТВЕННИК УЭС: Так что хватит, оставь ее в покое, просто прекрати!

ВСЕ УЭСЫ, ХОРОМ: Прекрати, чувак!

ВСЕ УЭСЫ, ХОРОМ: Хватит уже!

ДЕВИЦА С ТАМБУРИНОМ: Эй, с тобой все в порядке?

Чего?

С тобой все в порядке, спрашиваю? У тебя вид какой-то больной. Пойдем подышим воздухом.

А где мы его возьмем?

На улице.

А.

Пошли со мной. Возьми меня за руку.

Уууууууууу.

Ну, как себя чувствуешь?

Ага. Нормально. Ага. Уууу… вау.

Я хошу шказать…

Ты хошешь шказать…

Шказать…

Шка… сказать.

Сскаааа… Зааать.

Шшш… ка…

Нет. С-к-а.

Шшш. Черт. Я не могу произнести это по буквам.

Проведи пальцами по траве.

А как называется такая штука, когда не раскладываешь слово на буквы, а берешь буквы и из них составляешь слова? Как это называется?

Опусти руку и проведи пальцами по траве, вот так.

О боже. Кажется, у меня непоправимые повреждения мозга.

Это временные повреждения.

Ты уверена? Как можно быть уверенным?

Я точно знаю, потому что та часть мозга, которая у тебя повреждена, считается временной.

Та часть, которая повреждена, считается… Ох, блин.

Да не парься ты. С тобой все в порядке. Все идеально. Тебе просто нужно подышать воздухом и еще выпить вот это.

Ммммммм. Окей.

Ну как?

Хмммм. Очень вкусно.

Тебе нужна влага, потому что вся жизнь на Земле зародилась в море.

Хм, да. Наверное. В некотором роде.

В некотором роде, в некотором роде.

Никогда об этом не задумывался.

Повторяй за мной. Шай, Энн.

Шай, Энн.

Шайенн.

Шайенн.

Привет.

Уэс. Мм, так меня зовут.

Привет, Уэс-мм-так-меня-зовут. Хочешь со мной прогуляться?

Да.

Иди рядом. Вот так.

Ты здесь живешь?

Иногда. Когда мама уезжает на гастроли.

А сейчас она на гастролях?

Еще две недели будет в Японии, а потом неделю в Южной Корее. Она поет в джазово-этническом хоре.

В каком именно?

А ты знаешь много джазово-этнических хоров?

Ну… немного.

А какие знаешь?

Ну…

…

Наверное, никаких.

Моя мама поет в «Инопланетном хоре Котопахи».

Ясно.

Иногда с ними выступает Джон Андерсон.

Ага.

Вокалист группы Yes.

Ого!

Ого?

Ну да, это же круто. Вокалист Yes? Реально круто. А чего ты смеешься?

Да так.

Нет, правда, что смешного?

Ты милый.

А почему тут везде Gatorade?

Gatorade спонсирует многие альтернативные религии. Не только нашу.

О.

Тебе кто-нибудь рассказывал о джарольдизме?

Мм… нет еще.

Нам нужны мальчики твоего возраста, так что слушай и старайся быть непредвзятым.

Да, конечно.

…

О. Это была шутка?

Мне нравится над тобой прикалываться.

А я уж подумал, что попал в секту и теперь не выберусь.

Да нет. Дядя Джарольд учился в одной школе с ребятами, которые выпускают Gatorade, и вложил деньги в их компанию. Дело пошло. У него было много удачных вложений.

Ясно. Значит, этот дом он не на одни продюсерские доходы построил?

Нет. Дядя Джарольд говорит, мало просто заработать. Нужно вложить заработанные деньги, чтобы заработать еще больше денег, прежде чем вмешается государство и обложит все налогом так, что ничего не останется.

Хммм.

…

Да нет, ничего. Забудь.

Что?

Просто мои родители работают в обычной школе, и налоги для меня… ну… это необязательно плохо, понимаешь? Поэтому я не говорю о политике. А ну-ка, догони меня.

Что?

Догони меня!

Догнал! И что ты теперь со мной сделаешь?

Я… эээ… погоди минутку. Ууууууу.

Жду.

Сейчас… дай отдышаться.

Давай, только быстрее.

У меня легкие раз…

Опоздал!

Когда я догнал ее, она сидела в джакузи. Большом широченном джакузи с горячей водой, которое стояло на террасе. Она просто прыгнула в воду. В одежде. В джакузи уже кто-то сидел. Там были Куки и Эш. Большой Притч тоже сидел там, и капли горячей воды на его волосатой груди блестели, как роса. Кажется, я узнал еще двоих, а вот другие трое были мне незнакомы. Ванна была достаточно просторной, и никто никому не мешал.

Эш старалась не смотреть в мою сторону. Я старался не смотреть на нее.

– Залезай, быстрый и ловкий, – сказал Куки.

Меня все еще немного потряхивало, но я не подал виду. Разделся до трусов. Кажется, на это ушло около часа. Залез в джакузи между Шайенн и Большим Притчем. Вода была невероятной. Меня словно окутало дыхание Бога.

Шайенн ныряла и сидела под водой так долго, как будто решила покончить с собой. Потом на поверхности появлялась ее смеющаяся голова. Она хватала воздух ртом, пытаясь отдышаться.

Голова большого Притча в лодке из бороды развернулась ко мне, как танковое дуло. Глаза у него были как у кальмара.

– Лучшие художники воруют, – проговорил он.

– А?

– Ты тот парнишка, который думает, что лучшие художники воруют.

Шайенн набрала полный рот воздуха и нырнула.

– Ага, – ответил я.

– А как стать хорошим вором?

– Хороший вор – тот, кого не поймали.

– А как сделать, чтобы тебя не поймали?

– Наверное, нужно быть очень осторожным.

– Тебя никогда не поймают, если никто не знает, что ты вор.

– О.

Он смотрел на меня своими кальмарьими глазами.

Вода изрыгнула скользкую мокрую узкую головку Шайенн. Волосы облепили ее лицо. У корней они были тускло-русыми.

– Хочешь узнать абсолютную вселенскую истину? – спросил Большой Притч.

– Пап, ты чего там ему втираешь? – окликнул его Куки.

– Конечно, хочу, – ответил я Большому Притчу.

– Абсолютная вселенская истина в относительности.

– В относительности.

– Да.

– И что это значит?

– Не могу сказать.

– О.

– Ха-ха!

– Ха-ха.

Шайенн снова нырнула под воду.

– Никто не сможет сказать тебе, что это значит, но послушай меня. Неважно, кто ты. Неважно, что ты. Неважно, где, когда и как. Всегда есть что-то больше тебя и меньше тебя. Что-то быстрее тебя и медленнее. Что-то старше, моложе, легче, тяжелее, светлее, темнее. Всегда есть кто-то или что-то.

– Не только кто-то, но и что-то?

Он наклонился ближе. Его глаза зависли сантиметрах в пятнадцати от моих. Дыхание пахло жжеными листьями.

– Если тебе кажется, что все разом навалилось, – сказал он, – если тебе кажется, что проблем слишком много, расширь фокус. И твои проблемы сразу покажутся очень маленькими. Далекими и ничего не значащими.

Он отодвинулся.

– А я, значит, навожу фокус, – проговорил я.

Притчард повернул голову и подхватил вернувшуюся к нему сигарету.

Я оглядел сидевших в джакузи. Наши с Эш глаза наконец встретились. Я отвернулся. Посмотрел на дом. Попытался навести фокус. Приблизить каждое окно. Заглянуть внутрь не получилось. Я прошелся сначала по первому этажу, потом по второму. Услышал, как Шайенн снова вынырнула за моей спиной. На окне чердака были подняты ставни. Окно выходило на крышу.

Я долго смотрел на него.

Глава 28

А потом вылез из джакузи и вошел в дом в одних трусах, закапав все водой, и никто даже глазом не моргнул

Поднявшись на чердак, я почти высох.

В голове звучали обрывки мелодий, услышанных в различных уголках дома по пути наверх. Их отголоски накладывались друг на друга и звенели в ушах, как детские крики на перемене в коридорах. Громче всего звучала мелодия блок-флейты, похожая на заглавную песню из передачи «Барни и его друзья» с расхождением в две-три ноты.

Не знаю, как я догадался, что это он открыл окно, ведь с террасы его не было видно. Но высунув голову в открытое чердачное окно, я сразу его увидел. Кори сидел на краю крыши, свесив ноги, засовывал руку в банку и жадно, как зверь, слизывал с пальцев ее содержимое.

– Что ешь? – спросил я.

Он молча поднял банку, и я увидел, что это арахисовое масло.

– О черт, – ахнул я.

Он сунул в рот еще целую пригоршню.

– Черт, черт, черт, – ругнулся я, вылез в окно и бросился к Кори на всех парах. Дом был крыт очень гладкой и дорогой на вид черепицей. Бежать пришлось на четвереньках. Кори даже не смотрел на меня.

Само собой, я запаниковал и стал думать: это я виноват. Все из-за того дерьма, что я ему наговорил в студии. Так дерьмово себя повел, что он пытается покончить с собой. Потому что зачем еще Кори обжирается арахисовым маслом? Шприца с адреналином у него при себе нет, он специально забрался туда, где никто не нашел бы его, случись с ним анафилактический шок. Просто упал бы с крыши, и все. В моей голове снова заголосили ужасные Уэсы, но я изо всех сил старался сделать так, чтобы они заткнулись.

Когда я подполз к Кори, то обнаружил, что он не раздулся, не покрылся сыпью и не бьется в припадке. Но смотреть на меня все равно не смотрел. Опустил голову и разглядывал сад внизу.

– Черт, черт, черт, – повторил я.

Он ничего не ответил.

– Кори, прости, что наговорил тебе всякого дерьма там, в студии, – извинился я. – Черт.

Он, кажется, даже меня не слышал.

– У тебя что, приступ? – спросил я.

– У меня нет никакой аллергии, – наконец ответил он напряженным, высоким и сдавленным голосом.

– Что?

– Я всегда подозревал, что нет у меня никакой аллергии, вот и решил проверить.

– О, – я не знал, что сказать. – Что ж, слава богу.

– Слава богу, – повторил он, по-прежнему не глядя на меня, зачерпнул еще пригоршню арахисового масла и слопал его, дрожа.

– Я уже давно здесь сижу, – пробормотал он.

Я думал, что бы такого сказать. Потому что вдруг понял, как жутко зол на него.

На самом деле, я готов был его разорвать. Потому что какого черта он тут устроил? Мне хотелось боднуть его башкой в нос, потому что, ну, серьезно, какого черта? Что он пытается доказать?

«Ты чертов идиот», – чуть было не выпалил я, но тут он повернулся, и я увидел, что у него глаза на мокром месте. Веки дрожали, глаза налились кровью, зрачки расширились, и выглядел он напуганным.

Поэтому я сказал:

– Ты что, обкурился, что ли?

Он кивнул.

А потом посмотрел на меня так, что это все изменило.

– Давай помогу тебе залезть обратно, – сказал я.

Кори вскочил. Но сделал это слишком быстро, и я сразу понял, что в дом он возвращаться не собирается. Вместо этого решил вести себя как полный псих, возможно, с суицидальными наклонностями. Ему пришлось раскинуть руки, чтобы поймать равновесие.

– Господи, Кори! – завопил я. У меня не было уверенности, стоит ли пытаться его схватить.

– Я, наверное, дурак, что сюда полез, – тяжело дыша, выпалил он.

– Да, – прокричал я. – Да! Дурак. Давай помогу тебе залезть в дом, дружище.

– Я сейчас веду себя, как полный псих, да? – спросил Кори, а может, это был не вопрос, а утверждение. После чего швырнул банку с арахисовым маслом в сад.

– Ага, – я попытался не паниковать. – Но это ничего, друг. Только давай заберемся обратно в дом.

– Нет, – сказал он, согнувшись пополам и очень внимательно глядя вниз, в сад, словно пытался разглядеть что-то написанное на листьях растений, – нет, нет, нет, ведь тогда, ведь тогда, ведь тогда это будет значить, это будет значить, что я псих?

– Нет, приятель, – ответил я. – Нет. Ты не псих.

Но Кори покачал головой.

– А ты прям знаешь, – буркнул он, внимательнее вчитываясь в листья. – Ничего ты не знаешь.

– Нет, знаю.

– Ты не знаешь, псих я или нет.

– Знаю. Клянусь, я точно знаю.

– Откуда?

Я не сразу ответил.

– Откуда ты знаешь? – повторил он, поднял голову и посмотрел на меня, и я вдруг понял, что улыбаюсь.

И не потому, что его действия меня развеселили. Кори по-прежнему вел себя как психованный маньяк, и я его не узнавал. Так что причин для радости и облегчения не было.

Но что-то случилось с моими лицом и головой, и я все равно почувствовал облегчение и радость. Спокойно и искренне улыбался, потому что знал, что это ему поможет. Что моя улыбка угомонит его безумную панику. В тот момент я словно стал кем-то другим, человеком, способным заглянуть в будущее; увидел, как помогаю Кори забраться в дом через окно и не сомневался, что все так и будет.

– Я знаю, ты не псих, потому что знаю тебя, – произнес я. – Знаю тебя лучше, чем кого-либо еще. Ты мой друг. И ты не псих.

Он уставился на меня.

– Ты такой же, как все, – продолжал я. – Такой же, как я. Иногда все мы ведем себя как психи. Но это не значит, что мы психи на самом деле.

Кори смотрел на меня еще какое-то время, а потом я увидел, как он приходит в норму. Но вдруг он тяжело задышал, затрясся, стал глотать воздух ртом и терять равновесие, поэтому я сделал кое-что еще. Не думал, что это сработает. Но сработало.

– Дай мне руку, – сказал я и потянулся к нему.

Кори вложил в мою руку свою потную и липкую от арахисового масла ладонь, а я сжал ее и пошел. Повел его к окну, и он пошел за мной. Так мы пересекли крышу. Я залез в дом, Кори залез следом, и я сказал:

– Ну, вот и все.

А потом обнял его, и он заплакал и уже не мог остановиться.

Он рыдал и рыдал. Мы стояли на чердаке, он зажал мою голову в тиски и заливался горючими слезами, а у меня все волосы слиплись от арахисового масла. Первые пару минут у меня самого комок подкатил к горлу, и я даже пошмыгал носом вместе с ним.

Но Кори плакал гораздо дольше.

КОРИ: Хрррн… рнннн… ннк…

УЭС: Все в порядке, приятель.

КОРИ: Охррррн… нн… нтк… ужж…

УЭС: Давай, поплачь.

КОРИ: Ужжж… Жжж… Хрннн… уррррннттт…

УЭС: Не держи в себе.

КОРИ: Оооо бож… Божжжж… жжжжххх…

УЭС: Всееее хорошо.

Я надеялся, что он просто поплачет и погрустит, не слишком анализируя происходящее. Ведь чем больше станет думать о том, почему оказался здесь, тем более ужасные мысли будут лезть ему в голову. Мне ли не знать. Я понимал, что творится сейчас в голове у Кори. Знал: в данный момент он просто не в состоянии осознать, что это всего лишь последствия укурки, одиночества и неудачной попытки замутить с девчонкой, и все пройдет.

Наконец он успокоился и лег на пол. Я принес ему бутылочку Gatorade, нашел айпад и колонку и спросил, что он хочет послушать, а он ответил – Chutes Too Narrow[34]. Я поставил первый трек, мы сели и стали слушать Джеймса Мерсера. Тот бренчал на гитаре и напевал, а к середине песни постепенно распелся и заголосил.

Кори (наконец): Блин.

УЭС: Мощно тебя накрыло, чувак.

КОРИ: Ага.

(Джеймс Мерсер берет ту единственную высокую ноту в своей карьере, которая звучит так, будто он всего на мгновение утратил контроль над ситуацией.)

КОРИ: Да, наверное, в этом дело.

УЭС:

КОРИ: Пожалуй, лучше не пытаться проанализировать, почему я оказался здесь, как считаешь?

УЭС: Ты оказался здесь по укурке.

КОРИ: Ага.

(Джеймс Мерсер выпевает сложнейшую трель на слове «назад», причем кажется, что у него это получается без особого труда, хотя на самом деле это совсем не так.)

КОРИ: Слушай, хочу, чтобы ты знал: я полез туда не из-за того, что ты мне наговорил.

УЭС: Спасибо, чувак.

КОРИ: Ты хороший друг и вообще только что спас мне жизнь, и я вовсе не сержусь на тебя за то, что ты сделал меня скептиком.

УЭС: Ты тоже хороший дру…

КОРИ:

УЭС: Погоди, за что ты на меня не сердишься?

КОРИ: За то, что сделал меня скептиком.

УЭС:

КОРИ:

УЭС: Что?

КОРИ: Ну, ты сам жуткий скептик и сделал меня таким же. Но я не сержусь.

Я так оторопел, что не мог произнести ни слова.

УЭС: И когда это я сделал тебя скептиком?

КОРИ: Да в самом начале, как только мы с тобой разговорились. Я тогда поставил тебе этот альбом, помнишь?

(Джеймс Мерсер переходит в низкий регистр и начинает петь своим обычным голосом, как будто укладывает детей спать.)

УЭС:

КОРИ: Я обожал этот альбом и обожал The Shins. Считал их американскими The Beatles. И вот я, значит, говорю: Уэс, послушай-ка эту группу. Мы послушали, и у тебя было такое выражение лица, будто ты не нашел ни одной причины, почему The Shins должны тебе понравиться.

УЭС:

КОРИ: А потом после долгой-долгой паузы ты сказал: а, так это та группа из фильма «Страна садов»? А я говорю: да. А ты: та самая, про которую Натали Портман сказала: «эта группа изменит твою жизнь»? Я говорю: да. А ты больше ничего не сказал. Но и не надо было. Потому что мы сидели и слушали, а я теперь уже думал: ну да, эта группа точно не изменит ничью жизнь…

УЭС:

КОРИ: … и в голове вертелось: слава богу, я не сказал ему, что считаю The Shins нашими битлами.

УЭС:

КОРИ: И с тех пор пошло-поехало. Я теперь не мог любить The Shins. И вообще никакую музыку. Теперь мне везде хотелось найти изъян. Я стал таким, как ты.

Он был прав. Я вспомнил. Я действительно тогда сказал: «Так это та группа из фильма “Страна садов”? Та, что изменит твою жизнь?» И действительно имел в виду, что моя жизнь после прослушивания The Shins не изменилась.

Но мне тот случай запомнился иначе: я не помнил, чтобы один стал придираться к любимой группе Кори, The Shins. Мне казалось, что мы с Кори тогда сидели и вместе выискивали повод придраться к The Shins. Ведь так все и было. Потому что к тому моменту Кори уже успел сделать меня скептиком.

На самом деле мне нравились The Shins, но я-то думал, Кори поставил их альбом не для того, чтобы мы сидели и восхищались.

УЭС: Да, но, Кори, это было уже после того, как ты сам научил меня быть скептиком, когда начал придираться к Kool & The Gang.

(Два Джеймса Мерсера поют на два голоса в песне Confrontaition. В этой песне мне всегда кажется, что уровни выставлены неправильно, и меня это забавляет, но, возможно, кроме меня, этого никто не слышит.)

КОРИ: Что? Нет. Сначала ты придрался к The Shins.

УЭС: Нет, приятель. Сначала были Kool & The Gang.

КОРИ: Нет, потому что твои придирки к The Shins были единственной причиной, почему я начал придираться к Kool & The Gang.

УЭС: Да нет же. Ты обложил Kool & The Gang, а потом мы вместе стали слушать The Shins, и я захотел показать тебе, что тоже могу найти недостатки в любой музыке, потому что думал, что тебе это нравится.

КОРИ: Чувак. Да ладно тебе. Сначала были The Shins.

УЭС: Ни фига. Kool & The Gang.

КОРИ: The Shins.

УЭС:

КОРИ: The Shins, чувак.

УЭС:

КОРИ: Я уверен на 90 процентов.

УЭС:

КОРИ:

УЭС: А мне все-таки кажется, что ты первым обложил Kool & The Gang.

КОРИ: Ну, может, на 80 процентов.

УЭС: Но теперь, когда я задумался над этим, то уже не уверен…

КОРИ: Блин.

УЭС: Наверное, я все-таки мог быть первым, потому что сейчас начинаю копаться в своих воспоминаниях и понимаю, что не уверен, с чего все началось… То есть я определенно чувствую, что все началось с тебя, но что, если я не так запомнил? Или не так вспомнил…

КОРИ: О боже, ну зачем мы накурились?

(Джеймс Мерсер умоляюще пропевает «я слышал» в третий раз за припев, и впервые за всю песню позволяет себе выразить истинно болезненные эмоции, что сразу же переносит его на качественно иной уровень.)

УЭС: Может, потом об этом поговорим?

КОРИ: Да, давай потом. А то когда пытаешься вспомнить что-то по обкурке, такое впечатление, что воспоминания разрушаются навсегда.

Ага. Я чувствовал то же самое. Как будто мои воспоминания были старыми, рассыпающимися в руках фотографиями, и, извлекая их из памяти, я делал изображение еще более смазанным, расплывчатым и фрагментарным. Чем пристальнее вглядывался, чем крепче цеплялся за них, тем становилось хуже.

УЭС: Ну так что…

КОРИ:

УЭС: Извини. Я вел себя…

КОРИ: Все нормально.

Голос у него наконец выровнялся. Это снова был привычный суховатый, спокойный и на удивление глубокий голос Кори, и так я понял, что мы преодолели кризис и вылезли из этого вязкого жгучего болота, и слезы, ранимость и честные разговоры о том, о чем обычно мы бы и не заикнулись, остались позади.

УЭС: Нет, давай я все-таки…

КОРИ: Да правда, Уэс, брось. Если ты сейчас начнешь извиняться, то и я начну, а нам обоим надо извиниться друг перед другом примерно миллион раз. И так хватает дерьма. Так что не парься.

УЭС: Ну ладно.

(Третий трек начинается со звенящего гитарного аккорда, за которым следует энергичный бой большого барабана, напоминающий топот козьих копыт по горной дорожке, звон тарелок, удары по струнам и торжествующий вопль Джеймса Мерсера.)

С одной стороны, мне было даже грустно вылезать из этого вязкого жгучего болота, в котором мы с Кори оказались. С другой стороны, я испытал огромное облегчение. А с третьей, подумал: будь мы с Кори девчонками, мы бы каждый день так плакали и обнимались. Каждый день выкладывали друг другу всю жестокую правду о наших отношениях, и это укрепляло бы нашу дружбу, но служило бы постоянным источником боли. По правде говоря, мы бы уже с ума сошли.

УЭС: Тут есть клевое джакузи с теплой водой, если тебе интересно.

КОРИ: Да?

УЭС: Ага, там очень просторно, и народу вроде нравится.

КОРИ: А среди этого народа есть девчонки?

Говорю же, мы, парни, не можем вечно рыдать.

УЭС: Не хочется преувеличивать, но из сидящих в джакузи девчонок примерно сто процентов, и все они тихо стонут в экстазе, ну, скажем так, постоянно.

КОРИ: Вот круто!

УЭС: Да, это суперкруто.

КОРИ: Стоит только подумать об этом, и мой член пытается оторваться от туловища.

УЭС: Не говори. Я не просидел в этом джакузи и десяти минут, как застал свой член за черчением подробного плана побега на трусах.

Мы спустились вниз, оставив The Shins играть для того, кто их найдет.

КОРИ: Слушай, а среди этих девчонок случайно нет той, за которой ты гнался по лужайке, как рассвирепевший викинг, чинящий насилие и беспредел?

УЭС: Ты, значит, нас видел?

КОРИ: Хотел бы я это развидеть.

УЭС: Все было не так. Она сама попросила, чтобы я за ней погнался.

КОРИ: Допустим, а теперь можно задать тебе вопрос?

УЭС: Задавай.

КОРИ: Как думаешь, твоя последняя фраза делает тебя меньше похожим на насильника?

Глава 29

Возможно, там было не сто процентов девчонок, но достаточно

Шайенн по-прежнему была среди них. Но остальной состав сменился и стал помоложе. Большой Притч ушел. Эш и Куки тоже. Я попытался не думать о том, куда они ушли и чем занимались.

Поначалу мне показалось, что Шайенн меня игнорирует. Но потом до меня дошло, что это часть сложного ритуала заигрывания.

Ритуал заигрывания. Пошаговое руководство

✓ Увидев, что Объект Заигрывания (ОЗ) приближается к джакузи, одарить его долгим томным взглядом и медленно поднять над водой одну ногу, чтобы большой палец указывал примерно в его сторону.

✓ Резко опустить ногу и игнорировать ОЗ в течение примерно десяти минут.

✓ Посмотреть на ОЗ из-под полуопущенных ресниц и, если он не смотрит (а скорее всего, так и есть), продолжать периодически поглядывать на него из-под полуопущенных ресниц раз в несколько секунд, пока он не посмотрит на вас.

✓ После установления краткого визуального контакта загадочно захихикать.

✓ Немедленно нырнуть под воду, погрузившись в нее с головой.

✓ Медленно подплыть к ноге ОЗ.

✓ Достаточно болезненно цапнуть его за лодыжку всеми зубами.

✓ Уплыть на другую сторону джакузи и невозмутимо всплыть на поверхность, как будто не произошло ничего из ряда вон выходящего.

✓ Продолжать игнорировать ОЗ и затеять разговор с Другом ОЗ (ДОЗ), несмотря на то, что ДОЗ уже на полную мутит с другой девчонкой, а именно с девчонкой, игравшей на барабане кандомбе. В чем именно суть замуты, сложно сказать, но судя по расположению их тел, он трогает ее за задницу.

✓ Когда ОЗ скажет: «Эй, Шайенн, иди сюда», откинуть голову и захихикать еще более загадочно, чем раньше.

✓ Повернуться к ОЗ спиной.

✓ Затем медленно проплыть через джакузи спиной к ОЗ и оказаться у него на коленях на манер машины, въехавшей в гараж.

✓ Заявить, что будешь говорить только по-испански.

Тут нужно отметить, что Кори нереально круто подкатил к девчонке, игравшей на кандомбе. Он словно вдруг поменялся мозгами с Дрейком[35]. Подошел к этой девчонке, которая была лет на пять его старше, просто сел рядом с ней, и буквально через минуту они уже заворковали, приблизившись друг к другу на расстояние не более ладони, а вскоре он уже трогал ее за задницу. Видимо, полностью оправился. Я был поражен и обрадован. И даже немного испугался.

Хотя у нас с Шайенн тоже все складывалось неплохо. Можно даже сказать, отлично складывалось. Она называла меня azucar papi и amor latino[36] и растирала мой член своим бедром.

Мне хотелось поправить ее ошибки, потому что это были бессмысленные фразы на плохом испанском, которые на самом деле ничего не значили. А даже если бы значили, то не имели отношения ко мне. Мне хотелось сказать: вообще-то испанский мне тоже не родной. Я непрактикующий буддист, предки моей матери родом из Польши, а отца – из Швеции и Уэльса.

Но у меня не было никакого желания углубляться в эту тему. Когда с белыми людьми заводишь разговор о расовых делах, они или смущаются и начинают обижаться, или пытаются объяснить, почему ты понял их неправильно; или хотят, чтобы ты бросил все и провел для них семинар по политкорректности. Короче, это очень утомительно.

Еще я пытался не думать об Эш. Но это у меня плохо получалось.

При этом какая-то часть меня рассуждала: Уэс. Вот симпатичная девчонка, которой ты нравишься и которая спасла тебя от смертельного приступа паники. И ей просто хочется развлечься.

Через некоторое время я расслабился и тоже решил просто развлечься.

Я начал массировать ей плечи. Потом шею и спину. Чтобы процесс стал более увлекательным, сопровождал свой массаж негромкими инопланетными звуками, например буойп, буууууииииууУИТ и энт энт энт энт. Она смеялась, но уже не так загадочно, как раньше. А потом повернулась, внимательно посмотрела на меня и поцеловала. Мы стали обниматься и целоваться, Кори и девчонка, игравшая на кандомбе, тоже обнимались и целовались, и все, кроме нас с Шайенн и Кори с девчонкой, демонстративно вышли из джакузи и переместились в другое место. У Шайенн не совсем приятно пахло изо рта, и вкус тоже был довольно неприятный, но это не вызывало у меня дискомфорта или отвращения и чем-то напоминало то, как пахнут домашние животные. Когда мы прижимались друг к другу, наша кожа чмокала, как резина. Мы обнимались и дурачились – постукивали друг друга по лицу, издавали различные звуки и дули друг другу на кожу, вызывая необычные новые ощущения.

Солнце село, комаров стало больше, и мы решили пойти в дом. Поели веганских блинчиков с йогуртом и зачем-то покурили еще травы, потом немного поджемили с какими-то чуваками, только я играл не на басу, а на совершенно незнакомых мне ударных инструментах. Она тоже играла на ударных, и, если честно, играли мы довольно хреново, то и дело прерывались и снова начинали целоваться. Губы у меня пересохли и покраснели, но мне было все равно. Потом она встала, взяла меня за руку, и я поднялся. Мы пошли куда-то, и я понял, что мы ищем место, чтобы заняться сексом. Тут-то мое сердце и заколотилось как бешеное, и я подумал: так вот, значит, как все бывает.

Мы ходили по дому в поисках уединенного места, но, куда бы ни пошли, везде были Притчарды. Они лежали на подушках, ели, пили, курили, играли на музыкальных инструментах, игнорировали нас или хитро улыбались, что мне лично совсем не нравилось. Я не хотел, чтобы они в этом участвовали. Предложил Шайенн пойти в студию – может, там нас никто не найдет? Но она ответила, что туда все время приходят записываться, в любое время дня и ночи, и мы пошли дальше. А я все время думал: сейчас это произойдет, вот где и когда это произойдет, с ней, сейчас, и пытался не паниковать, но сердце колотилось как бешеное.

А потом мы завернули за угол и увидели Эш. Та сидела по-турецки на маленькой подушечке, склонившись над выключенной гитарой, и усердно репетировала. Взглянув на нее, я сразу понял, что у них с Куки ничего не было и не будет и что я идиот, раз подумал, будто у них что-то намечалось. Эш подняла голову и посмотрела на нас. Мне, конечно, хотелось, чтобы она расстроилась, приревновала и рассердилась, но я знал, что этого не будет. И оказался прав. Она просто загадочно улыбнулась нам краешком губ, а потом снова начала играть. А мы прошли мимо.

Мы шли и шли и больше никого не встречали. Наконец очутились в каком-то темном и тихом углу, Шайенн положила руки мне на плечи и потянула вниз, на пол, а я подумал: ну вот, случилось. И это случилось. Она уложила меня на спину, стянула трусы, и я снял их и оказался совершенно голым, вот только эрекции как не бывало. Она села на меня, сняла кофточку, и ее груди выпрыгнули наружу; я услышал их раньше, чем увидел. Она потянулась и аккуратно взяла мой мягкий член в руку, и вскоре я не мог думать больше ни о чем; возбудился, а она убрала руку, и я услышал, как шуршит открываемый пакетик, почувствовал, как она надевает на мой член прохладную резинку, и та плотно натягивается, как усадочная пленка. Чувствовал ее ногти через пластик; они были как клешни крабика, семенящего вниз по моему члену. Потом она чуть приподнялась, сдвинула трусики и задышала чаще, открыла рот, и на меня пахнуло веганскими блинчиками и мокрой собакой, ее глаза потемнели, и я почему-то увидел их совершенно отчетливо. Ее волосы слиплись от хлорки и кололи мое лицо, как солома. Как только я оказался у нее внутри, я кончил. Секунда в секунду.

Черт, выпалил я и свернулся вокруг нее улиткой, а потом кончил еще раз сто, и все время повторял: черт, черт, черт, черт, черт. А она сказала: ш-ш-ш-ш, снова уложила меня на спину и легла сверху. Так все и произошло.

– Черт.

– В чем дело?

– Черт.

– Ш-ш-ш.

– Мне просто неудобно, что я кончил. Так сразу.

– Ничего страшного.

– Почему?

– Потому что в следующий раз будет лучше.

И через двадцать минут я убедился, что она права, а потом, через час, после того как мы, словно дураки, выкурили еще косячок, я опять в этом убедился вплоть до того, что у меня заболел живот, и нам пришлось сделать перерыв. В конце концов в ходе следующего перерыва мы решили, что, наверное, хватит, и на этот раз я уснул, даже не закончив дело.

Глава 30

Прощение

Я проснулся от звуков Sailor`s Horhpipe[37].

Музыка доносилась из-за двери. Кто-то играл на блок-флейте.

Поскольку мозг мой плавал в густом тумане, потребовалось не меньше минуты напряженной мыслительной деятельности, чтобы понять две вещи.

При свете дня я обнаружил, что мы с Шайенн занимались сексом и спали прямо посреди комнаты на полу. Ночью она оделась. Я – нет. Я был голый.

Где-то рядом раздался звук смываемого унитаза.

Потом открылась дверь. Из нее вышел кудрявый флейтист.

Я, как насекомое, забился в угол и прикрыл член руками. Флейтист хитро подмигнул мне и продолжил играть. Шайенн перевернулась и раздраженно что-то пробормотала. Я нагнулся, взял трусы и попытался надеть их, по возможности не сверкая причиндалами. В какой-то момент флейтист понял, что его присутствие не забавляет нас, а вызывает желание провалиться сквозь землю от ужасного позора, и вышел. Шайенн снова попыталась уснуть. Я остался один. Мысли проносились со скоростью примерно две в минуту, и одной из них был демонический утробный звук, который Кори издавал тогда в машине.

Чтобы найти остальные мои шмотки, ушел примерно час. За час я успел осознать всю глубину своего позора. Дело в том, что я всю ночь проспал голым на пороге двери в комнату, которая оказалась довольно популярной общей уборной.

КОРИ: Все видели твой срам.

УЭС: О боже.

КОРИ: Я шел в туалет, но увидел вас издалека, и смог отвернуться и убежать, не увидев твой срам или что похуже, что вынудило бы меня навсегда переехать на Юкон.

УЭС: Ну супер.

КОРИ: В итоге пришлось пописать в окно.

УЭС: Это что, единственный туалет на весь дом?

КОРИ: Ну да.

УЭС: Черт.

КОРИ: Когда рассвело, вы, ребят, стали своего рода туристической достопримечательностью.

На завтрак были тосты. Вот только эти тосты сделали не из хлеба. Это оказались орехи и семечки, склеенные в лепешку.

УЭС: А ты? Замутил с той девчонкой?

КОРИ: Нам негде было уединиться, так что нет.

УЭС: Ясно.

КОРИ: Дело в том, что в отличие от некоторых я не маньяк-эксгибиционист, которому не терпится выставить напоказ свои причиндалы.

УЭС: Ага.

Эш завтракала в одиночестве в тихом уголке дома, между скульптурой слона и неработающим кальяном. Она тоже видела меня голым. Но если бы только это!

– Вы, ребят, занимались сексом метрах в шести от меня, – проговорила она, пережевывая странный тост.

У меня аж сердце остановилось.

– Не может быть, – сказал я.

– Может, – с набитым ртом ответила она.

– Мы же ушли в другой конец этажа.

– Могу доказать, что вы этого не сделали.

– Нет. Брось. Ты прикалываешься.

– Если бы. Вы прошли еще шагов десять от моей комнаты, потом остановились и легли на пол прямо в середине другой. И сразу начали трахаться.

– О господи. Мне так жаль.

– Да ничего. Вы двое, кажется, плохо соображали в тот момент. Да и темно было.

– Уф.

– Со своего места я видела только бледные тени. Зато все слышала.

– О.

– В первый раз примерно полминуты ушло на предварительные ласки, потом она надела тебе презерватив, и все кончилось, кажется, даже не успев начаться.

– Ну да.

– Зато меня впечатлило, как долго ты кончал. Кажется, ты делал это нон-стоп минут десять.

– Угу.

– Реально долго. Небось потом яйца были как маленькие сдувшиеся шарики.

– Угу.

– Но ты не парься. У парней в первый раз всегда плохо получается. Короче, ты кончил, а потом вы сразу занялись этим снова. И на этот раз, кажется, вышло неплохо.

– Мы не сразу этим занялись.

– О нет, сразу. Вот прямо сразу. Ты даже кончить не успел и говоришь: черт, прости, я сразу кончил, а она: ну в следующий раз будет лучше. И вы тут же опять этим занялись. Прямо в том же презервативе, а это, между прочим, гадость. И какой тогда смысл вообще его использовать?

– Насколько я помню, все было совсем по-другому.

– Значит, у тебя проблемы с памятью, потому что все было так. Я же все видела, забыл? В будущем имей в виду, что, если планируешь множественные оргазмы, как в порно, презервативы надо менять.

– Спасибо.

– А вообще я бы не советовала этим увлекаться.

– Спасибо.

– Максимум два оргазма. Или хотя бы сделай небольшую паузу перед третьим.

– Больше одного часа?

– Больше девяноста секунд, в течение которых вы выкурили косяк, прежде чем приступить к третьему раунду болезненного траха.

– Девяносто секунд?

– Ага.

– Да быть такого не может. Прошло не меньше… получаса.

– Нет. Вы подождали ровно столько, сколько понадобилось, чтобы быстро выкурить косяк, а потом она начала терзать твой член. И это продолжалось довольно долго. Она вертела тебя, ставила в разные позы, а ты такой: ой, погоди, погоди, мне нужно передохнуть. А она: какой передохнуть, нет, нельзя останавливаться, заткнись и даже не думай останавливаться, потому что я маньячка.

– Да нет, не так уж все было и плохо.

– А со стороны казалось ужасным. И длилось целую вечность. Я даже хотела вмешаться.

– Что ж, хорошо, что не вмешалась. Это было бы странно.

– Ну, когда вы пошли на четвертый круг, я все же вмешалась, и за это ты должен меня поблагодарить.

– Не было никакого четвертого круга!

– Оооо нет, был. Ты уже почти уснул. Лежал и в полусне бормотал: пожалуйста, не надо! А она приказывала тебе, что делать, на ломаном испанском.

– Нет. Не может быть.

– Да. Наконец я закричала: «Он больше не хочет!» А она спрашивает: «Ты уверена?» И я отвечаю: «Хм, да». А потом, кажется, вы оба уснули, потому что больше я ничего не слышала.

– О, – сказал я.

Эш продолжила жевать странный хлеб, внимательно глядя на меня.

– Что ж, спасибо, что подслушивала, как я занимался сексом четыре раза, – проговорил я. Я был немного зол на нее, и это не осталось незамеченным.

– Эй, – произнесла она уже другим тоном и снова улыбнулась краешком губ, а потом легонько ударила меня по плечу. Наверное, надеялась, что выйдет по-дружески, но получилось неловко и глупо.

Раньше я никогда не видел, чтобы она испытывала неловкость, и сразу перестал на нее злиться.

– А почему ты не ушла? – спросил я.

– Ну да, наверное, надо было уйти. Но… не знаю. Наверное, хотела проследить, чтобы в первый раз у тебя все получилось как надо.

– Ну и как, проследила?

– Да, наверное. А еще, знаешь, не так часто удается послушать, как трахается кто-то из твоих знакомых.

– Ах вот значит что.

– Очень интересно, между прочим. Рекомендую.

В этот момент в комнату вошел Кори, и мы сменили тему.

– Этот хлеб похож на медвежьи какашки, – заявил он тоном диктора местных новостей.

Я по-прежнему плохо соображал, но понял, что между нами вроде бы все наладилось. Мы сидели, болтали, шутили и все прочее. Как будто вчерашний вечер нас обнулил.

А еще Эш ясно дала понять, что на разогреве у Дибо мы будем играть втроем.

– Куки знает, что я хочу играть свои песни, – сказала она. – И понимает, что наша группа – это только вы, ребята, а он тут ни при чем.

Мы репетировали весь день. Башка трещала, болели все мышцы, и от нас ужасно воняло. Но мы звучали круто и как-то по-новому.

В репетиционной джазового лагеря мы играли иначе. Тогда наша музыка была пронзительной, бешеной, неуправляемой. В студии Притчарда ощущения оказались совсем другие. Мы сыграли нашу программу, словно влезли в очень удобную старую футболку. Песни больше не резали слух. Они просто звучали, и звук выходил мягким, ровным и приятным.

Эш пела тише, мы с Кори играли примерно на 3–5 ударов в минуту медленнее, чем раньше, и гитара с басом звучали более слаженно, как будто под метроном. Получалось здорово, и мы опять почти не разговаривали. Играли весь день, и никто не пытался анализировать происходящее или с деланым энтузиазмом подбадривать других – в этом не было необходимости. А главное, я не пытался этого делать. Обычно я страдал такой фигней. Но сейчас мне удалось просто расслабиться и стать одной третью команды, ни больше ни меньше.

Помню, тогда я подумал, что у нас все стало получаться, потому что мы больше ничего друг от друга не скрывали. Все вышло наружу. Теперь все видели меня голым. Видели, как Кори шизеет от алкоголя и наркотиков. Что до Эш… ее мы пока не застали в полном раздрае, зато знали, какой она бывает под кайфом, когда злится и испытывает неловкость. А еще мы с Кори оба успели с ней замутить, причем ясно было, что продолжения не будет и все это в прошлом. Поэтому теперь у нас осталась только музыка.

Куки даже не пришел нас послушать. Наверное, Эш ему сказала, чтобы не приходил. Так мне показалось, но допытываться я не стал. Он пришел, лишь чтобы сообщить, что ужин готов и после нам сразу нужно выдвигаться в «Перекресток».

– Вы как, нормально? – спросил он.

– Отлично, – ответила Эш.

Ужин появился на столе так же загадочно, как до этого завтрак и обед: будто кто-то невидимый приготовил еду. После чего все просто заходили на кухню и накладывали себе сколько нужно. На этот раз нас ждала огромная миска салата с бобами и лимонной заправкой. Салата было много, он был вегетарианский и навевал тоску. Вспомнилось блюдо, которое мама однажды научилась делать, и потом нам с папой пришлось доедать его еще три или четыре дня.

Я знал, что надо бы написать или позвонить предкам. Но вместе с тем понимал, что, в принципе, можно подождать и до завтра – это ничего не изменит. Почему-то при мысли об этом мне стало грустно.

Посмотрел в окно и увидел Шайенн – она сидела на улице и ела одна. Я вышел и сел рядом.

– Привет, – поздоровался я.

– Где пропадал весь день? – спросила она.

– Репетировал.

– Оставил меня совсем одну, – сказала она, вырывая траву маленькими пучками. Мне стало стыдно. И я запаниковал.

– О, – ответил я, – прости. Подумал, ты не хочешь, чтобы я рядом околачивался.

И тут же понял, что сморозил глупость.

Шайенн ничего не ответила и только закатила глаза.

– Придешь к нам на концерт? – спросил я.

– Не думаю, – сказала она.

Я почувствовал облегчение. Но потом мне стало еще хуже.

– Что ж, – сказал я, – вчера было здорово.

Она вырвала еще несколько пучков травы и снова закатила глаза.

– Я имею в виду, весь день вчера, – запаниковал я. Что бы ни говорил, это звучало глупо. – С тобой правда классно разговаривать. Ты смешная. И очень красивая и сексуальная. Отличный был день.

Она лишь вскинула брови и печально закивала, глядя в траву.

– Это был мой первый раз, – выпалил я. – Так что…

Она взглянула на меня.

– Прости, что веду себя по-дурацки, – сказал я.

– Прощаю, – ответила она, наконец улыбнулась и кинула мне в лицо пучок травы.

Глава 31

Дибо

Бар «Перекресток» оказался чем-то похож на «У Элли». Только побольше и менее депрессивный. Он стоял в лесу на съезде с двухполосного шоссе, парковки рядом не было, так что по обе стороны подъездной дороги выстроились в неровную линию машины. Вывеска выцвела настолько, насколько это вообще возможно, и превратилась в безвозрастной и неизменный артефакт из другого измерения. Внутри столиков хватило бы человек на сто, но почти все посетители сгрудились вокруг барной стойки. Черных и белых было примерно поровну, и в целом публика здесь выглядела менее потрепанной и более веселой, чем в «У Элли», и определить возраст людей не представлялось возможным.

Тут стояла крутейшая звуковая система, а звукорежиссер весил примерно сто пятьдесят килограммов и задавал кучу вопросов про уровни моего микрофона, на которые я не мог ответить. Мы приехали слишком поздно и опоздали на саундчек. Не было даже времени установить барабаны Кори.

– Играй на наших, – сказал ему звукорежиссер.

– На наших, – повторил Кори неестественно низким голосом, отчего стало ясно, что он напуган.

Мы успели лишь познакомиться с Дибо Харрисоном.

Он и ребята из его группы сидели за столиком в сторонке. На них были мешковатые футболки, и всем своим видом они как бы показывали, что ведут не очень важный разговор, но все же не хотят, чтобы им мешали.

Когда мы подошли, Дибо не встал. Он имел довольно маленький рост. Макушка выглядела так, будто волосы на ней никогда не росли. На его маленькие глазки было больно смотреть. Я пожал ему руку, и она оказалась сухой и твердой, а еще он чуть не сломал мне пальцы.

Куки представил Эш, но не нас.

– Легендарная Эш Рамос, – промурлыкал он. – Приехала с группой из самой Пенсильвании.

– Из Нью-Йорка, – поправила Эш.

Дибо смерил нас оценивающим взглядом.

Сначала Эш. Затем Кори.

И в конце концов меня. Никто не произнес ни слова.

Наконец он повернулся к Эш.

– Так начинайте, если готовы, – сказал он.

По правде говоря, я не был готов. Но Куки сказал, что готов. И Кори сказал то же самое, тем же неестественно глубоким голосом, свидетельствовавшим о том, что в данный момент борется с парализующим приступом паники.

Но Эш боялась сильнее всех.

Раньше я никогда не видел, чтобы ей было страшно. Даже когда Радд готовился выбросить Кори в окно и когда Эд вышел из дома с винтовкой. Но сейчас она боялась. Она дергалась и застывала, глядя в одну точку. Косилась на столик Дибо и шумно сглатывала. А еще вдруг стала выглядеть лет на пять моложе.

– Он реально крут, – сказала она нам.

– Да, детка, но ты тоже крута, – сказал Куки.

– Мы все крутые, – поправил его я.

– Ты взорвешь этот бар и всех тут поимеешь, – заявил Куки.

Но Эш лишь качала головой и косилась на столик Дибо.

– Мне здесь не место, – пробормотала она, и голос ее тоже прозвучал на пять лет моложе.

Мы успокоили ее, сказав, что ей здесь самое место. Не только ей, но всем нам. Правда, вряд ли в тот момент мы сами верили в то, что говорили. Я вроде как пытался убедить себя, что верю в это, потому что любой человек может выступить в таком месте. Думаю, просто необходимо верить в такие вещи, иначе станешь нацистом или еще кем похуже.

Но Эш не купилась.

– Какого черта мы делаем? – шептала она.

– Ребят, – наконец вмешался Куки, – можно я поговорю с Эш с глазу на глаз всего минутку?

Мы с Кори стояли на улице, пинали камни, бросая их в сторону леса, и спорили, испортит Куки дело или не испортит.

КОРИ: Похоже, мы опять станем группой Куки.

УЭС: Ни за что. Эш этого не допустит.

КОРИ: Эш-то как раз допустит, потому что наложила в штаны. Нам же сейчас выступать на разогреве у чувака, который небось свою гитару голыми руками из дерева вырубил.

УЭС: Пусть просто помнит о том, что она – это она, безбашенная Эш с обочины шоссе с гаечным ключом в руках.

КОРИ: Куки ей не позволит.

УЭС: Неправда. По-моему, он потерял над ней влияние.

КОРИ: Послушай, чувак. Будем играть каверы. Просто смирись. А я пойду нажрусь.

УЭС: С какой стати им наливать спиртное несовершеннолетнему, у которого нет денег ни шиша?

КОРИ: Чтобы не тырил у других посетителей напитки.

УЭС: Ясно.

КОРИ: Ага.

УЭС: Должен сказать, твой план не худший в мире.

И тут Эш вышла на улицу.

На лице у нее было выражение, которого я раньше не видел.

– Ну что, опять будем играть с этим чудиком? – спросил Кори.

Эш покачала головой.

Но ее кивок не означал ничего хорошего.

– А что будем делать? – спросил я.

– Хочу в этот раз выступить только с Куки, – сказала она.

Мы с Кори замолчали.

Мы будто ждали, пока один из нас взорвется. Но этого не случилось.

От нашего молчания Эш, наверное, стало только хуже. Пожалуй, мы этого и добивались.

Наконец я выпалил:

– Что ж, хорошо тебе выступить.

– Угу, – бросил Кори.

Она кивнула. И словно хотела добавить что-то еще. Но не добавила.

Вместо этого повернулась и пошла обратно в бар, а мы вдвоем остались на улице.

Мы молчали и не смотрели друг на друга. Я повернулся к лесу, пытаясь сглотнуть комок в горле. Глаза горели, горло сдавило, и я знал, что веду себя тупее некуда.

Когда Кори заговорил, его голос звучал ясно и высоко. Он не собирался плакать, но все же был не в себе.

КОРИ: Ну что. Кажется, пора сваливать.

УЭС: Мммм-мм.

КОРИ: Ага.

УЭС: Обратно в дом Кукиного папаши?

КОРИ: Мм, нет.

УЭС: О.

КОРИ: Я, наверное, позвоню предкам и поеду домой.

УЭС: А.

КОРИ: А ты своим позвони, и дальше решим.

УЭС: Ага.

КОРИ: Они нас заберут или пришлют денег на бензин, и мы сами приедем.

УЭС: М-м-м.

КОРИ: Заберешь гитару, кабель и прочее?

Даже не знаю, что вам сказать. Я не хотел забирать гитару. Просто не думал, что Кори уедет без меня.

И пока был не готов вернуться к родителям. Какой смысл? Они даже на меня не сердились.

УЭС: Знаешь, я не поеду.

КОРИ: О.

УЭС: Я тут подожду.

КОРИ: Уверен?

УЭС: Ага.

Конечно, я злился на Эш. Был просто в ярости на самом деле. Но мне не хотелось ее бросать. Время еще не пришло. И я опять подумал, что если Эш останется с Куки наедине, случится что-то ужасное. Те же мысли лезли в голову, что тогда, на шоссе.

КОРИ: Что ж, удачи, дружище.

УЭС: Угу.

КОРИ: Я понимаю. Надеюсь, все у тебя будет нормально.

УЭС: Ты береги себя, ладно?

КОРИ: И ты.

Мы постояли еще немного.

КОРИ: Тогда увидимся в Питтсбурге, да? И не дай им себя кастрировать.

С этими словами он повернулся и зашагал по дороге к нашей «Хонде», на заднем сиденье которой валялись его барабаны. Я проводил его взглядом. Он сел в машину и хлопнул дверью, потом зажглись тормозные огни и передние фары, и «Хонда» двинулась к большой дороге, подпрыгивая на ухабах, доехала до съезда, пропустила пару машин, вырулила на шоссе и скрылась из виду. В этот момент я услышал аплодисменты из бара и голос Куки, доносящийся, как из банки: «Леди и джентльмены, Эш Рамос». Она заиграла простой блюзовый рефрен, через несколько тактов вступил Куки, а потом Эш запела о том, что на улице раннее утро и она слышит пение петуха.

Вместе они звучали круто. Этого нельзя было не признать. Мне хотелось, чтобы они звучали ужасно, и я знал, что это мелочно и глупо. Но они звучали отлично. Слаженно и профессионально. И я понял, что зря опасался за Эш тогда, на шоссе, и сейчас. Она наконец нашла подходящую компанию, и это оказался дуэт. Эш и Куки. Кори понял, что пора уезжать, и я тоже должен был это понять.

Я, наверное, остался, потому что влюбился в девчонку, которая не отвечала мне взаимностью. И еще потому, что мне казалось, будто достоин играть в хорошей группе, которая ездит в турне и выступает с отличными концертами, хотя на самом деле это не так.

Я стоял и думал: «Эш не любит тебя, и музыка – не твое, а еще ты только что позволил своему лучшему другу уехать, и пусть твои родители притворяются, что это не так, на самом деле они вовсе не хотят, чтобы ты скорее вернулся». Я думал: «Уэс, все, что у тебя есть – это ты сам».

Со стороны, наверное, кажется, что мне было очень одиноко и горько, но на самом деле я совсем не грустил. Как только Кори уехал, я перестал грустить и злиться на Эш. У меня вообще чувств не осталось.

Остался только я один. Мне не за кого было больше переживать. Вот я и перестал переживать. Перестал что-либо чувствовать. Не тревожился, не надеялся, не ждал, что произойдет дальше. Не знал, что буду делать и что со мной случится. Мне даже не было любопытно.

Просто стоял и думал: скоро наверняка произойдет что-то еще, и тогда я узнаю, что это будет, но до тех пор я не буду знать ничего, и это нормально. Более того, мне пофиг.

Не знаю, долго ли я так простоял. Кажется, довольно долго.

В конце концов на подъездной дороге показалась машина и встала на место нашей. Из машины вышли мужчина и женщина, оба высокого роста. У женщины был такой же замученный и потрепанный вид, как у подружки Куки из Фьюрио. У мужчины – заспанные глаза, руки, сплошь покрытые татуировками, и длинная тонкая шея. Он не был толстым, но его живот свисал, как набитый чем-то носок.

Я смотрел, как они шли по дороге. Шагали медленно. Она сутулилась и выглядела так, будто изо всех сил пытается не злиться. У него был спокойный и почти скучающий вид, а может, так просто казалось из-за заспанных глаз.

Когда они приблизились, мужчина спросил меня:

– Это Куки Притчард выступает?

Видимо, он знал это и без меня. Но я все равно кивнул.

Когда они прошли мимо, я заметил, что за поясом у мужика пистолет, но поскольку утратил способность чувствовать, то просто посмотрел на него и не ощутил ничего.

Они зашли внутрь, дверь закрылась, и какое-то время ничего не происходило. Куки и Эш продолжали петь песню. Я снова остался на улице один. У меня по-прежнему было чувство, что что-то сейчас произойдет, только теперь оно сменилось на «что-то произойдет при твоем участии».

Потом я зачем-то обошел бар. Завернул за угол, миновал черный вход, прошел мимо вентиляционных решеток и оказался на заднем дворе, где стояли помойные баки, а потом зашел с другой стороны, где к зданию подходили электрические и телефонные провода. Подошел к двери, ведущей прямо на сцену, и через запотевшее маленькое окошко стал смотреть на Куки и Эш. Больше ничего не видел. Эш вся ушла в игру. Но Куки смотрел в зал с дурацкой физиономией, картинно выпятив губы.

Они доиграли, раздались аплодисменты, и Куки как-то слишком поспешно вскочил и выпалил:

– Мы с Эш прощаемся с вами, поприветствуйте Дибо, – зрители захлопали, а потом какой-то парень что-то выкрикнул, но из-за шума слова было не разобрать.

Тут все вдруг замолкли, и на этот раз я услышал, что он говорил. Что-то вроде:

– Давно тебя здесь не было видно.

Куки уставился куда-то, наверное, на этого парня, моргнул и сглотнул.

– Эй, – услышал я, – сколько тебе заплатят за этот концерт? Разделите с ней пополам или как?

Глаза у Эш расширились и округлились, и она переводила взгляд с Куки на того, кто стоял в зале.

– Знаешь, моя младшая сестренка работает в две смены, – проговорил парень. – Ей приходится работать шесть-семь вечеров в неделю. Потому что иначе твоей дочери нечего будет есть.

– Какое тебе дело до моей дочери, О, – наконец произнес Куки, и тут же послышался дикий шум; мужчина по имени О и женщина, которая, видимо, и была его сестрой, начали орать, зрители расшумелись, я стоял и не мог разобрать, что они говорили. А потом кто-то ахнул, завизжал, и со своего места из-за угла здания я услышал, как распахнулись двери бара и люди бросились к машинам и начали заводить их. Я не знал наверняка, но мог предположить, что О вытащил пистолет. Услышал, как он орет, что этот отморозок осмелился привести сюда свою новую шлюху, и он, О, не собирается сидеть на заднице и ждать, пока суд по семейным делам сделает свое дело. Тут я понял, что мне нужен план, но участок мозга, отвечающий за составление планов, не реагировал. Но я должен был сделать хоть что-то и применил свою фирменную запантентованную Уловку Уэса Дулиттла, К Которой Он Прибегает Каждый Раз, Когда Впадает В Панику: подошел к щитку, висевшему на доме, и вырубил главный автомат. Электричество погасло, причем не только в баре, но и на улице. Я вдруг очутился в темноте. В зале послышались визг и крики, рухнуло что-то тяжелое, но, насколько можно было судить, никто не начал стрелять, и тогда я открыл дверь, ведущую на сцену, и проорал в темноту: ЭШ! И тут что-то ударило меня в грудь и в лицо и сбило с ног.

Это был Куки. Он убежал. Дверь захлопнулась. Я лежал на земле и пытался отдышаться. Дверь открылась, и на пороге появились двое – Эш и парень по имени О.

Я слышал прерывистое дыхание Эш. Кажется, О держал ее за руку.

– Куки, – О несколько раз выкрикнул его имя. – Куки, хоть раз в своей проклятой жизни будь мужиком! – Куки, где бы он ни был, не отвечал. – Позови его, – велел он Эш.

– Куки, – дрожащим голосом выкрикнула она.

Но Куки и след простыл.

– Громче, – велел О.

– Куки! – выкрикнула Эш.

Я по-прежнему лежал на земле.

– Ты хоть знала, что у него есть ребенок? – спросил О.

– Да, – ответила она. – Но мы только играем вместе.

Я поднялся на ноги, но меня, кажется, никто не слышал.

– Да мне пофиг, что вы там вместе делаете, – сказал О. Я знал, что совершаю ошибку, но очень тихо подкрался к нему. Он вглядывался в чащу леса и не замечал меня; его голова возвышалась примерно на полметра над моей, но я прекрасно видел ее в лунном свете и видел его большой нос. И прежде чем передумать, собрался с духом и в тот момент, когда он прошептал «черт», подпрыгнул и со всей дури боднул его башкой прямо в нос. Ударил его лбом по носу так сильно, как только мог, и в голове моей вспыхнул сноп света…

Глава 32

И я услышал, как О издал звук типа ХРРРРМ,

а потом упал на одно колено, но я не слышал выстрелов и ничего не почувствовал, а потом Эш взяла меня за руку, и мы побежали в лес и остановились, лишь когда забежали уже очень далеко. Оглянулись сквозь деревья и увидели полицейские мигалки.

Глава 33

Олень на дороге

Мы сели под кустом и стали смотреть, как полицейские допрашивают О, а потом берут под стражу и забинтовывают его окровавленный, а может, и сломанный нос. Мы не слышали, о чем они говорили. Пару раз полицейские направляли луч фонарика в лес, и мы пригибались, но они все равно бы не смогли нас увидеть.

Когда Эш заговорила, голос у нее по-прежнему был нервный, тонкий и срывался.

ЭШ: Ты как, в порядке?

УЭС: Угу.

ЭШ: Точно?

УЭС: Точно.

ЭШ: Оооо боже.

Я решил, что она сейчас скажет мне, каким я был дураком, и не ошибся.

ЭШ: О боже, Уэс, ты просто идиот!

УЭС: Я знаю.

ЭШ: Нет, не знаешь. У этого парня была пушка. И бросаться на него было реально глупо.

УЭС: Да нет, я знал про пушку.

ЭШ: Тогда какого хрена ты полез к нему?

УЭС: Ну да, наверное, не стоило.

Эш (перепугавшись): Ты чего такой спокойный?

УЭС: Не знаю.

Я правда не знал. Но действительно совсем не нервничал. Голова начала трещать, только и всего.

ЭШ: А где Кори? С ним все с порядке?

УЭС: Он уехал незадолго до того, как все случилось, так что, думаю, все с ним нормально.

(Эш кивает. Ее подбородок дрожит.)

УЭС: Он сейчас едет в Питтсбург.

Я сохранял спокойствие, потому что это по-прежнему был я. У меня остался только я, и сейчас просто готовился к тому, что будет дальше.

Но дальше случилось вот что: Эш вдруг прижалась лицом к моей груди и стала плакать, дрожать и всхлипывать. Я обнял ее одной рукой и притянул ближе, а она зарылась мне в грудь ртом и носом, как собака, и в тот момент я понял, что больше невозможно ничего не чувствовать.

Она плакала недолго. Потом к ней почти сразу вернулся нормальный голос.

ЭШ: Уэс, прости.

УЭС: Да все в порядке.

ЭШ: Нет. Я совершила огромную ошибку.

УЭС: Да нет, я серьезно.

ЭШ: Со мной сегодня должны были выступать вы с Кори.

УЭС: Ну да, но я все понимаю.

ЭШ: Нет, пожалуйста, не говори так. Это должны были быть вы, я знала это, и этот долбаный Куки тоже знал.

УЭС: Да ничего.

ЭШ: Нет, не ничего. Не ничего, потому что Куки – дерьмо собачье.

УЭС: Правда?

ЭШ: Да. Он дерьмовый отец.

УЭС:

ЭШ: Он рассказал мне про свою дочку, мол, я совсем не вижусь с ней, потому что терпеть не могу ее мамашу, но это ничего, семья матери заботится о ней, а не имей я свободы делать что хочу, то не был бы счастлив, а значит, не смог бы быть ей хорошим отцом. Так что так лучше для всех.

ЭШ: Это он мне вчера по пути к дому своего папаши наговорил, а я ничего не сказала, потому что была обкуренная, а еще струсила.

ЭШ: А потом я играла на гитаре, а он подсел, положил на мое колено свою жуткую лапу и попытался подкатить, а я такая говорю: мне мужики не нравятся. Хотя на самом деле надо было сказать: ты хоть в курсе вообще, что всю жизнь своей дочери разрушил? Хоть представляешь, какое ты на самом деле эгоистичное дерьмо?

ЭШ: И я позволила этому жопорылому развалить нашу группу! Надеюсь, тот чувак все-таки отыщет его и наваляет ему как следует.

УЭС: Может, мы сами его отыщем, и я бодну его в нос?

ЭШ: Нет. Не хочу видеть его рожу. Не хочу больше ни секунды терпеть его в своей жизни.

Мы сидели в промозглом лесу и следили за полицейскими. Я слышал, как сестра О сердито втирала им что-то о том, что надо смотреть на вещи в перспективе. Куки нигде не было.

Мы с Эш облокотились друг на друга, она обхватила меня за талию, ее волосы щекотали меня за шею, и мне больше ничего не было нужно.

Эш (наконец): Так что, ты хочешь ехать дальше?

Не знаю, что она хотела этим сказать. Давай продолжать турне или давай скорее выбираться из этого леса, где бродят олени, можно подхватить болезнь Лайма и все такое прочее?

УЭС: А как же наши гитары?

ЭШ: Завтра разберемся.

УЭС: Окей.

ЭШ: Сейчас нужно найти, где переночевать, а завтра вернемся за нашими вещами и решим, что делать дальше.

УЭС: Окей.

ЭШ: Я сегодня Онни написала. Он ждет нас у себя. Так что завтра можем сразу выдвинуться в Новый Орлеан. А как – придумаем.

УЭС: Ладно, окей.

И вот мы вышли из леса на шоссе и пошли в том направлении, куда поехал Кори.

Мы шли друг за дружкой по довольно узкой обочине. Мимо проезжали машины, некоторые притормаживали, но мы не хотели ехать автостопом. Просто шли и разговаривали, и Эш рассказала мне о том, каково это, когда твоему отцу нет никакого дела до тебя, да и вообще до людей. Я бы мог пересказать, о чем она говорила, но зачем вам это знать? Да и мне не хочется.

Еще она сказала, что если та девчонка вдруг забеременеет от меня, я должен буду переехать в Миссисипи и заботиться о ребенке как полагается. А шансы стать отцом у меня немаленькие, потому что с тем презервативом мы точно облажались.

УЭС: Блин.

ЭШ: Но ты будешь хорошим отцом.

УЭС: Не хочу даже думать об этом.

ЭШ: Ты будешь отличным отцом, потому что только и делаешь, что жертвуешь собой ради других, и почему-то это не делает тебя несчастным.

УЭС: Неправда, это не все, что я делаю.

ЭШ: Большинство парней вообще на такое не согласны, поэтому ты классный парень.

УЭС: Ну не знаю. С Шайенн сегодня я не очень хорошо поступил.

ЭШ: Учитывая, сколько раз она вчера над тобой надругалась, ничего страшного.

УЭС: Ну да, пожалуй.

Голова у меня начала раскалываться, а рука под бинтом, кажется, кровоточила. Но почему-то все это меня совсем не огорчало.

ЭШ: Эй.

УЭС: Что?

ЭШ: Я вот никогда не захочу заводить детей, то есть вообще никогда. Но если когда-нибудь изменю свое мнение, я бы хотела, чтобы отцом моего ребенка стал ты.

УЭС:

ЭШ: Замуж не хочу. И никогда не передумаю. Но если гормоны заиграют и я решу, что мне нужен ребенок, ты единственный из всех моих знакомых парней, из которого получится приличный отец. Поэтому я, наверное, попрошу тебя стать отцом ребенка.

УЭС: Ну…

ЭШ:

УЭС:

(Эш берет Уэса за руку.)

ЭШ: Серьезно. Я не прикалываюсь.

УЭС: Да нет. Я понимаю.

ЭШ: Нет, я знаю, как это звучит, и ты, наверное, думаешь, что я над тобой прикалываюсь, но Уэс, я знаю, что нравлюсь тебе…

УЭС:

ЭШ: … и ты хотел бы, чтобы у нас что-то получилось, да и я тоже хотела…

УЭС:

ЭШ: … и когда вы с Шайенн замутили, я рассердилась, а потом, на следующее утро, когда наговорила тебе всякого дерьма, просто приревновала…

(Эш крепко сжимает руку Уэса, а потом выпускает ее.)

ЭШ: … но у нас ничего не получится. По крайней мере, сейчас. Время неподходящее. Сейчас мы должны играть вместе. Это то, что нужно мне и нам всем. Но я просто хочу, чтобы ты знал: я в курсе, что нравлюсь тебе. И ты мне тоже нравишься. Как друг и не только.

УЭС:

Эш (чуть охрипнув): Просто не хочу, чтобы ты решил, будто я над тобой прикалываюсь.

УЭС: Я согласен стать отцом твоего ребенка.

ЭШ: Правда?

УЭС: Ага. Можешь на меня рассчитывать.

ЭШ: Только менять подгузники придется тебе.

УЭС: В восьмидесяти процентах случаев.

ЭШ: В ста процентах, потому что это все равно лучше, чем быть беременной.

Какая-то тачка просигналила нам фарами. Мы не обратили внимания. Тачка свернула на обочину. Мы вскрикнули и отскочили в сторону. Машина со скрипом остановилась.

И мы ее узнали.

КОРИ: Да садитесь уже!

УЭС: Ох, блин, ура!

ЭШ: Ура!

КОРИ: Заткнитесь и садитесь в машину.

Мы сели и задушили его в объятиях, как будто он был нашим давно потерянным братом, которого считали погибшим на войне.

Оказывается, уехав из «Перекрестка», Кори проехал примерно пятнадцать минут, а потом повернул обратно. И вернулся он из-за меня.

Почему-то решил, что я на самом деле не хотел оставаться в «Перекрестке», а просто сглупил. И еще знал, что родители, скорее всего, прикончат его, когда он наконец вернется домой. А уж если они узнают, что он бросил меня с какими-то психами в миссисипской глуши, ему точно не жить.

Когда он вернулся в «Перекресток», полиция уже перегородила дорогу и закрыла бар. Но ему каким-то образом удалось:

1) подружиться с полицейским

2) узнать, что случилось

3) проникнуть в бар и поискать нас там

4) выйти из бара с нашими гитарами, педалями Эш и прочими вещами.

УЭС: Ни фига себе!

ЭШ: Как тебе это удалось?

КОРИ: Да как обычно, наплел с три короба.

УЭС: Круто.

ЭШ: И что ты им сказал?

КОРИ: Назвался барабанщиком Дибо Харрисона и соврал, что тот отправил меня проверить, не забыли ли мы чего-нибудь. Сказал, что, если не заберу наши причиндалы, Дибо меня уволит. «Пожалуйста, офицер, пустите меня внутрь, а то я потеряю работу».

УЭС: Вот блин!

ЭШ: Офигенно.

УЭС: Ты мог бы сказать правду, но все равно я тобой горжусь.

КОРИ: Я даже имя себе придумал.

УЭС: Не может быть!

КОРИ: «Пипи Уилсон».

ЭШ: Нет!

КОРИ: Богом клянусь, подхожу к этому копу и говорю: простите, офицер, я Пипи Уилсон, барабанщик Дибо. А он такой: привет, Пипи, чем могу помочь?

Как я уже сказал, настроение у всех было просто невероятное.

Но потом все изменилось за секунду.

КОРИ: Так что, Эш, где тебя высадить?

ЭШ:

УЭС: Нет-нет, Эш поедет с нами. И завтра у нас концерт.

КОРИ:

УЭС:

КОРИ: Ну уж нет.

УЭС: Да брось, чувак. Мы все еще можем сыграть крутое шоу.

КОРИ: Я с ней играть не буду. Вы уж извините.

ЭШ: Кори, это ты меня извини.

КОРИ: Ах так, значит?

ЭШ: Да. Извини, правда. Я запаниковала и сделала ошибку. Обидела вас, ребята, и продалась. Теперь мне с этим жить, и, поверьте, на душе у меня дерьмово.

КОРИ:

ЭШ: Так что я прошу прощения.

КОРИ: Извинения приняты, но я с тобой больше играть не буду.

УЭС: Кори, да ладно тебе, чувак.

КОРИ: Не будет этого.

УЭС: Она же извинилась.

КОРИ: Я слышал. Круто. И все равно я против. Не стану с ней выступать.

ЭШ: Кори, что еще я должна сказать, чтобы ты меня простил?

КОРИ: Чего тут говорить, Эш – как я понимаю, ты считаешь, что мы недостойны выступать с тобой. Прости, но это факт. И мне надоело пытаться тебя переубедить. Поэтому я высажу вас с Уэсом где-нибудь, а сам поеду домой.

ЭШ: На какой машине?

Тон, которым она это произнесла, вдвое повысил конфликтный коэффициент этой ситуации.

КОРИ: Что значит, на какой, на этой.

ЭШ: То есть на моей машине?

УЭС: Ребят…

КОРИ: На машине нашей группы. Машине группы, к которой ты больше не принадлежишь, потому что ушла из группы сегодня.

ЭШ: Минуточку, это ты ушел из группы и, между прочим, бросил своего лучшего друга, которому пришлось остаться и иметь дело с вооруженным психом!

УЭС: Ребят, давайте просто…

КОРИ: Ну да, а все потому, что ты взяла себе в дружки короля всех бакланов, который баклански завел себе врага среди вооруженных психов.

ЭШ: О, это ты верно подметил, а интересно, не сделала ли я это потому, что мой барабанщик саботировал наш предыдущий концерт, притворившись долбаной обезьяной?

КОРИ: А может, я сделал так, потому что…

УЭС: Я БОДНУ ВАС В НОС, ЕСЛИ ВЫ НЕ ЗАТКНЕТЕСЬ!

Мне просто не верилось, что я до сих пор должен разгребать это дерьмо.

УЭС: Послушайте вы оба. Сегодня я разбил мужику нос. Вчера вылез на крышу и разбирался с Кори, который ошизел от наркоты. Позавчера убалтывал мужика с дробовиком, а до этого порезал руку грязным стеклом с обочины. В этой поездке нам всем пришлось чем-то жертвовать. Но сейчас у меня, кажется, сотрясение мозга, и в рану на руке попала инфекция. Поэтому я хочу, чтобы вы прекратили это дерьмо прямо сейчас!

Кори и ЭШ:

УЭС: Кори, мы не поедем в Питтсбург. Мы едем в Новый Орлеан. Если ты не захочешь играть с Эш, когда мы туда доберемся, ради бога. Но ты должен отвезти нас туда. Или хотя бы заткнуться, пока кто-нибудь другой будет вести машину. А ты, Эш, что бы Кори ни решил по приезде, не кипишись. Иначе знаете, что случится?

Кори и ЭШ:

УЭС: Иначе я бодну вас обоих в нос. Мне уже все равно. Я слишком много пережил. Усекли?

КОРИ:

ЭШ:

КОРИ: О черт.

ЭШ: Блин!

УЭС: Нет. Нет, нет, нет!

КОРИ: Блиииин.

На дороге стоял олень.

Я всегда думал, что олень на дороге – городская легенда. Но этот олень – он действительно стоял на дороге в свете фар, стоял и просто смотрел на нас, и кажется, ему даже в голову не приходило, что можно отойти в сторону.

Мы кричали ему. Но он не слышал, или ему было все равно. Кори по какой-то причине не жал на тормоза. Мы подъехали так близко, что смогли разглядеть выражение его морды. Его глаза в панике округлились, как у человека, который смотрит фильм и ни фига не понимает. Такое лицо было у моей мамы, когда я объяснил ей, как пользоваться снапчатом. Но главным образом такая мина была знакома мне по Папе Младшему.

В итоге мы не сбили оленя. Но не потому, что тот убежал.

Мы не сбили оленя, потому что Кори свернул с дороги.

Мы со скрипом съехали на обочину. Машина дрожала, ухала и подпрыгивала вверх-вниз. Правые колеса угодили в кювет. По днищу что-то царапнуло с жутким скрипом – РРРРРРТЧЧЧЧ! Мы кричали. Кори вырулил из кювета и – БАМ! – что-то врезалось машине в бок прямо рядом со мной. Это был столбик дорожного ограждения. Мы ударились о него боковым зеркалом, и оно лопнуло и разлетелось на миллион осколков со звуком КШШШШ! Мы по-прежнему кричали. Увернулись от дорожного ограждения. Потом нас снова занесло в ту же сторону и – БАБАХ! – другой столбик проделал огромную дыру в боковой панели, включая дверь, в которую я вцепился. Я услышал, как дверь застонала, словно живой человек.

Мы вырулили на дорогу. Лишь через несколько минут поняли, что все еще едем. Теперь машина издавала больше шумов, чем раньше. Но она по-прежнему была на ходу, и мы все еще ехали.

Первой засмеялась Эш, потом Кори, и вскоре мы втроем хохотали, как психи, а после этого все стало окей.

Глава 34

Почему-то мы перестали бояться, что нас остановит полиция, хотя теперь у нас не было правого бокового зеркала и машина явно побывала в аварии

Мы вдруг поняли, что теперь можно говорить что угодно, и ничего не случится.

ЭШ: Знаете, ребят, а ведь я правда считала, что играю лучше вас.

КОРИ: Я так и знал!

ЭШ: Причем даже не задумывалась, правда ли это. Просто считала, что это само собой разумеется.

УЭС: Угу.

ЭШ: А ведь на самом деле я, пожалуй, играю хуже всех в этой машине.

КОРИ: Джаз ты точно играешь хуже нас.

УЭС: Ты хуже нас в том смысле, что у тебя более ограниченный репертуар.

ЭШ: Ммм.

КОРИ: Ага. Мы с Уэсом можем хорошо сыграть почти все, а ты хорошо играешь, ну, может, четыре песни.

УЭС: От четырех до шести песен.

КОРИ: Зато эти четыре ты играешь реально круто, так что не переживай.

ЭШ: Ни фига не круто.

КОРИ: Да нет, круто, иначе мы и наши члены смотались бы от тебя уже давно.

ЭШ: Спасибо, членоголовый.

То есть я не шучу, реально можно было говорить что угодно.

ЭШ: Кори, а можно теперь обсудить с тобой технику орального секса?

КОРИ: Я никогда не смогу усовершенствоваться без обратной связи, поэтому давай, жги.

ЭШ: Это нужно делать медленнее. Я имею в виду, реально медленнее.

КОРИ: Ясно.

ЭШ: И не надо слишком заморачиваться. Просто попробуй делать круговые движения языком.

КОРИ: Понял.

ЭШ: И что бы ни случилось, неважно, получается у тебя или нет, пяти минут более чем достаточно.

УЭС: Ого, вот это интересно.

ЭШ: Это просто ужасно, когда ты понимаешь, что парень пытается довести тебя до оргазма во что бы то ни стало. Как будто твоя пипка для него – морской бой, и он решил получить бонусную игру или типа того.

КОРИ: Вот бы знать это примерно четыре дня назад.

ЭШ: Ага, мне бы тоже этого хотелось.

Даже когда они переключились на меня, я не возражал.

ЭШ: А ты, Уэс, хоть и не пытался заняться со мной оральным сексом, думаю, у тебя получилось бы еще хуже.

УЭС: Прошу, поясни, что ты имеешь в виду.

ЭШ: Ну, ты сидел бы там абсолютно неподвижно с открытым ртом и ждал, пока я трахну тебя в лицо, а тебе не придется ничего делать.

УЭС: Вообще да, это было бы идеально.

КОРИ: Нет, нет, нет, Уэс не такой. Сейчас расскажу, как поступил бы Уэс…

ЭШ: Я больше часа слушала, как он занимается сексом. По сути, он просто позволяет вертеть собой, как надувная кукла.

КОРИ: Нет, нет, сейчас покажу, как Уэс занимается оральным сексом: пару раз лизнул, а потом такой: ну ладно, ладно!

ЭШ: Да, да, потому что он хочет, чтобы все прошло без конфликтов!

КОРИ: А в конце он зашипит в твою пипку, изображая звук взлетающего космического корабля, и спросит, заслужил ли пятерку.

ЭШ: Ха-ха-ха-ха!

УЭС: Я сейчас всех вас в нос бодну.

Я придумал еще несколько названий для группы и представил их на рассмотрение Эш. Кори втянулся и тоже стал предлагать названия.

«Они были роботами и знали об этом»: «Окей. Жалко, конечно, ведь это первое хорошее название, которое вы придумали, но проблема в том, что группа с таким именем может играть только трибьюты Mr. Bungle и больше ничего. Участники группы давно отказались от мысли написать что-то свое и вместо этого играют каверы Mr. Bungle нота в ноту раз в месяц в одном и том же баре в Хьюстоне, а почему в Хьюстоне – потому что все они работают в НАСА. И таким образом выпускают пар по выходным. Их женам давно это надоело, кроме лесбиянки-подружки чувака, который играет на металлофоне, потому что из них она единственная нормальная девчонка».

«Киска мяу-мяу»: «Плюсы: неважно, хорошо или плохо играет эта группа, такое название сразу привлечет внимание. У всех инстинктивно потянется рука искать ее в Интернете. Потому что все любят котиков. Минусы: «Киска мяу-мяу» – это три японские школьницы в мини-юбках, которые открывают рот под музыку, и меньше всего на свете мне хотелось бы столкнуться с фанатами этой группы в реальной жизни».

«Подмышка Дженнифер Лоуренс»: «Тут есть над чем поразмыслить. Например, если группа раскрутится до такой степени, что однажды ее участникам действительно придется познакомиться с Дженнифер Лоуренс? Есть ли хоть десятипроцентная вероятность, что вы не наложите в штаны? Нет. Зато существует стопроцентная вероятность, что вы психанете и совершите антисоциальный поступок. Выберите подмышку человека, рядом с которым вы будете чувствовать себя уверенно, и тогда поговорим».

«Подмышка Падмы Лакшми из “Суперповара”»: «Уже лучше, но давайте задумаемся, что это за группа. Ответ: это четыре пятнадцатилетних обдолбыша, с ног до головы покрытых прыщами. Они либо подделываются под Phish и без ума от String Cheese Incident, либо копируют Slayer и Gojira и без ума от Hatebeak. В обоих случаях играют они сентиментальное дерьмо. Как, ребят, вы не знаете Hatebeak? Hatebeak – это хардкоровая группа, у которой вместо вокалиста попугай. Послушайте. Уэс. Кори. Все эти названия не имеют к нам никакого отношения. Придумайте название, которое бы характеризовало нас».

«Ужасная смерть Куки»: «Окей. Уже второе удачное название, молодцы, поздравляю. Правда, слишком похоже на «Смертельное такси для Кьюти[38]». Но определенно уже лучше».

«Идеальный вкус»: «О боже. Нет. Совершенно бессмысленное название. Группа с таким названием играет акустический колледж-рок, а слова их песен – самая жуткая жуть, которую только можно представить. Эти слова рождаются, когда трое чувачков из студенческого братства собираются в комнате общаги и воображают себя романтическими поэтами. Блин, только представлю, и вообще больше не хочется заниматься музыкой».

«Шарлиз и Эды»: «Имя Шарлиз мне нравится, но «имя + что-то» – ребят, давайте не будем повторять эту ошибку».

«Хейтеры»: «Это слишком… хм».

«…»

«Группа с таким названием… хм».

«…»

«Вообще-то дайте подумать».

Мы не проехали и полпути до Нового Орлеана, когда Кори сообщил нам, что не собирается уходить из группы.

КОРИ: Может, обсудим, что будем играть сегодня вечером?

(Эш смотрит на него и улыбается.)

УЭС: Давай, а что ты предлагаешь?

КОРИ: Да так, есть пара идей.

И после того как Эш обняла его с заднего сиденья, чуть не задушив при этом, и мы опять едва не съехали в кювет, он поделился своими идеями. На самом деле, просто предложил добавить в программу каверы на песни наших любимых групп. Можно сыграть их потяжелее, помедленнее и в своей обработке. Ведь если люди узнают, какую музыку мы слушаем, конец света не наступит. Это даже хорошо.

ЭШ: А какие группы ты предлагаешь?

КОРИ: Ну…

УЭС:

ЭШ:

КОРИ: Ну, я думал, The Shins…

ЭШ: А почему The Shins?

КОРИ: Их я слушаю, когда меня все достали.

ЭШ:

КОРИ:

ЭШ: Что ж, это хорошая причина слушать музыку.

УЭС: Я тоже люблю The Shins. Кори знает.

КОРИ: О да, мы с Уэсом можем слушать это позорное сентиментальное дерьмо часами.

ЭШ: Черт с ним, тогда давайте сыграем The Shins. Думаю, у нас отлично получится сыграть кавер на The Shins!

КОРИ: Стопудово!

УЭС: Эш, а ты кого слушаешь, когда тебя все достали?

ЭШ:

КОРИ:

ЭШ: Ладно. Вы действительно хотите знать? Правда хотите?

УЭС: Да.

КОРИ: ДА.

ЭШ: Когда меня все достали, иногда я слушаю… как ни стыдно мне в этом признаться…

Уэс и КОРИ:

ЭШ: … Мэрайю Кэри.

КОРИ: О боже мой.

УЭС: О господи.

ЭШ: Блин, заткнитесь, больше ни слова!

УЭС: Ты, наверное, хотела сказать: шу-ду-буп…

КОРИ: Ты моя половинка-А-А…

УЭС: И всегда будешь моей половинкой…

ЭШ: Заткнитесь! Уэс, твоя очередь.

УЭС: О, проще простого. Вот мой любимчик, талантлив втройне: певец, фронтмен и потрясный басист…

КОРИ: О нет…

УЭС: … живая легенда Джерси-Сити, и зовут его Роберт Белл… Но вам он больше известен под именем… Kool!

ЭШ: О-о-о.

КОРИ: Нет.

УЭС: Я имею в виду Kool & The Gang, а именно…

ЭШ: Уэс, прекрати…

КОРИ: Уэс, что ты делаешь…

УЭС: Kool & The Gang! Я не вижу ваших рук, ну-ка, вместе: Kool & The Gang!

КОРИ: Я ни за что это не повторю.

Если вы вдруг подумали, что после этого разговора кто-то в машине на кого-то обиделся, то знайте: никто не обиделся. Настроение у всех было лучше некуда. На горизонте забрезжил рассвет. До Нового Орлеана оставалось три часа, от нас воняло, как от зомби из фильма ужасов, но мы были группой. Мы были «Хейтерами».

УЭС: Эш, кто бы знал, что все это время ты втайне была самой сентиментальной девчонкой в Америке.

ЭШ: Ты козел, а Кори – пипка.

КОРИ: Когда ты говоришь «пипка», я чувствую, что вроде как должен возбудиться, но почему-то этого не происходит.

ЭШ: Пипка.

КОРИ: Во-во, мой член просто обмякает и становится как морской огурец.

УЭС: А у меня стоит, но это все из-за Kool & The Gang.

Глава 35

Мы проснулись оттого, что какой-то лысый мужик, похожий на монаха, стучался в окно с водительской стороны

Когда мы приехали в «Лаймовое дерево», не было еще девяти. Там никого не оказалось, и мы припарковались в тенистой части парковки для сотрудников, опустили окна наполовину и уснули в машине. Разбудил нас сам Онни.

Было около двенадцати. Онни оказался невысоким дядькой средних лет в обтягивающей черной футболке с надписью «Вперед, коротышка!». Его черные глаза были окружены морщинами, а движениями он чем-то смахивал на балетного танцора, а чем-то на голубя.

– О боже, – выпалила Эш, – ОННИ! – Выскочив из машины, она обняла его. Мы с Кори, спотыкаясь, вышли, прищурились от солнца, заморгали и попытались с почтением отнестись к этому сверхважному моменту встречи учителя и ученицы.

– Как же я рад тебя видеть, – сказал Онни, сжав ее плечи. У него был звучный голос, и он отчетливо выговаривал слова.

Эш скромно потупилась.

– Ты проделала долгий путь, следуя за своей мечтой, и это очень меня радует.

– Ты бы сначала послушал, как я играю, а потом говорил.

– Ты всегда была моей любимой ученицей и даже не представляешь, как я тобой горжусь.

– Что ж, надеюсь, сегодня вечером мы не опозоримся.

– Не опозоритесь, – проговорил Онни. – Ни за что, – он посмотрел на нас.

– Отличная у вас команда, – сказал он. – Черт. На вас, ребята, приятно смотреть.

– А вы правда играли в Slayer? – спросил Кори.

– Ага, – ответил Онни. – Совсем недолго. Так, подменял Тома по его просьбе.

– Ох, блин, – сказал Кори, – это, наверное, было…

Мы ждали, пока он подберет подходящий эпитет.

Онни очень медленно моргнул – никогда не видел, чтобы кто-то моргал так медленно – а потом улыбнулся.

– Окажите мне услугу, – сказал он. – Запомните этот момент. Момент, когда вы еще не достигли успеха и не потерпели неудачу. Когда еще слишком молоды, чтобы выиграть или проиграть. Пока не успели узнать, что такое победа или поражение. Постарайтесь просто быть здесь и сейчас и запомнить этот момент. Договорились?

Он отвез нас на другой конец города в просторный дом с узким фасадом, на котором еще остались следы наводнения, и выдал нам халаты и полотенца. Мы побросали наши шмотки в стиральную машину и приняли душ. Это было невероятно круто. Я словно сбросил кожу, как змея.

Онни приготовил нам самые простые бутерброды на каком-то супервкусном хлебе и сказал, что мы можем порепетировать в подвале, если нужно, или сходить в город. Главное – не забыть запереть дверь. Пригласил нас в ресторан к шести на ужин, а потом мы могли бы выступить. Мы кивнули и попрощались, и он ушел. А мы остались сидеть с чистой кожей и вымытыми волосами в жестких клетчатых халатах. Ели бутерброды, и у всех возникло ощущение, что наше турне подошло к концу.

Примерно час мы репетировали каверы. Мы спели Gone for Good (The Shins), Vision of Love (Мэрайя) и Funky Stuff (Kool & The Gang). Где-то сократили, где-то сыграли потяжелее, где-то упростили, замедлили или ускорили, и в конце концов каждая из этих песен стала звучать, как наша собственная. Как песня «Хейтеров».

Потом мы еще час сочиняли свою песню под названием «Любовь – это тяжкое преступление». Она начиналась, точно как первая песня, которую мы сыграли в репетиционной «Г»: Кори отбивал медленные четвертные, а я играл одну половинную «ми». Припев пели вместе. Правда, в нашем с Кори случае это было не пение, а скорее вопли. Но нам понравилось пользоваться голосом как инструментом. Для нас это означало переход на новый уровень. Мы еще только начинали привыкать.

До ужина оставалось еще несколько часов, и хотя небо потемнело и нахмурилось, мы вышли на улицу с акустическими гитарами и кахоном Онни и стали гулять по району, играть и петь. За нами увязались какие-то ребятишки; они смеялись и кричали, в итоге мы обосновались на баскетбольной площадке и отыграли всю нашу программу под нависшими тучами, которые никак не могли разродиться дождем.

Так у нас появилось штук десять фанатов. Конечно, некоторым ребятам совсем не понравилось. Но остальные остались в восторге. А больше нам ни до кого не было дела.

Внутри меня бушевала странная смесь чувств. Сердце разрывалось от счастья, но вместе с тем я злился, что чувствую себя таким счастливым, зная, что когда все кончится, так будет намного больнее. Поэтому не мог по-настоящему наслаждаться этим моментом, а с другой стороны, мне было клево до трясучки и я еле стоял на ногах.

Какой-то чувак предложил нам травку, и на минуту показалось, что сейчас кто-то из нас сломается и согласится. Но в итоге все мы сказали «нет».

– Мы не можем принимать наркотики, у нас слишком неуравновешенная психика, – извинился Кори.

– Ясно, – чувак, предложивший травку, медленно кивнул, – спасибо за откровенность.

Когда мы приехали в «Лаймовое дерево», у меня возникло ощущение, будто я пробуждаюсь ото сна, но делаю вид, что пока не понял, что это был сон. Хотя на самом деле уже понял. Это – как знать, что не летаешь на самом деле, но делать вид, что не понимаешь этого, чтобы полетать еще немного. И притворяешься, что мир вокруг – прекрасный и вечно меняющийся сумасшедший мир из твоего сна, который никогда не наскучит и не надоест, в котором ты, как дурак, идеализируешь себя, всех и все вокруг. И веришь, что никогда больше не испытаешь ни растерянности, ни разочарования.

Мы припарковались на стоянке для персонала. У входа стояла полицейская машина, но мы не обратили на это внимания. Дул сильный горячий ветер, и листья на деревьях поворачивались к нам белой изнанкой. Мы взяли кое-что из машины и вошли в ресторан, а там нас ждали копы, родители Кори и мои предки.

Глава 36

Хейтеры

Кори запаниковал и кинулся наутек. Он даже не бросил свои тарелки. Прижал их к груди, развернулся и выбежал прочь, а его родители метнулись за ним, и копы тоже. В конце квартала копы его нагнали, потому что, как-никак, они были профессиональными полицейскими с отличной спортивной подготовкой, а Кори так себе спортсмен. Его уложили вниз лицом на тротуар и надели наручники, а потом его мама стала орать на него, а папа нетерпеливо ходил вокруг, дожидаясь своей очереди. В других обстоятельствах это было бы уморительное зрелище.

Эш спросила Онни, сможем ли мы все равно выступить, и тот покачал головой. Тогда она рассердилась так, как я еще не видел, и наговорила ему кучу всякого дерьма, о чем наверняка потом пожалела. Но Онни, кажется, это совершенно не задело, ведь, судя по всему, он был не обычным человеком, а монахом, существовавшим в другом измерении.

Но больше всех рассердились мои родители. Мама начинала говорить, а потом сжимала губы и качала головой. А папа все время повторял одно и то же: «Блин, Уэсли. Какого черта».

Нас выдал Онни. И его, в общем-то, можно понять. Мамаша Эш выела ему весь мозг с тех пор, как ей позвонили из джазового лагеря. Она считала, что это он во всем виноват.

Поэтому, когда Эш написала ему, он немедленно сообщил всем нашим предкам, и мои тут же вылетели в Новый Орлеан. Предки Кори приехали на машине. Папаша Эш остался в Нидерландах смотреть, как Джессика продула в теннис польской теннисистке во втором раунде какого-то Чемпионата Росмалена на травяных кортах. Мама Эш по непонятной причине осталась в Нью-Йорке.

Вскоре весь запал у Эш вышел, и она перестала орать на Онни и обзывать его долбаным сосунком, который готов выполнить любой приказ любого богатого дурака. Она села за стол, обмякла и стала смотреть, как меня чехвостят мои родители, которые к тому времени вспомнили, что хотели мне сказать:

– Я не отдавал себе отчет, какой опасности себя подвергаю.

– Я не отдавал себе отчет, какой опасности подвергаю своих друзей.

– Нет, послушай меня, пожалуйста.

– Нет, я понятия не имел.

– Ни на минуту не задумался о том, какие страшные переживания мое поведение причинило многим людям, не только моим родителям. Боже, эти четыре дня были похожи на ад!

– Или о том, сколько часов потратили полицейские, чтобы найти меня, хотя могли бы все это время заниматься другими, более важными делами.

– Не говоря уж о десятках тысяч долларов ущерба, которые наверняка придется заплатить.

– Последствия всего этого, ущерб, который ты нанес своему будущему… у нас просто нет слов, Уэсли.

– Вот только, пожалуйста, не говори ни слова, ни слова! Потому что твоя безответственность просто чудовищна, чу-до-вищ-на.

– Молчи!

– Не говори ни слова, потому что мы сейчас не настроены слушать…

– Я вообще не понимаю, кто сейчас стоит передо мной, Уэс.

– Это так на тебя не похоже – быть таким легкомысленным и безответственным, что мне кажется, это даже не ты.

– Это так на тебя не похоже, что у нас просто нет слов.

Я мог бы подколоть их и заметить, что, судя по всему, у них все-таки есть слова. Или, в свою очередь, рассердиться и спросить: а как же семинар, на который они поехали, забыв меня предупредить? Что, если я бы умер в первую же ночь, а они бы даже не узнали? Мог бы просто попытаться урезонить их. Сказать: знаете что, ребят, я так долго был паинькой, что вообще-то можно было бы догадаться, что нечто подобное должно произойти. Хоть раз сделайте мне поблажку.

Но промолчал. Это было так странно и непривычно – стать объектом их гнева, что я просто сидел и втыкал. Словно упал в холодный океан и меня омывало волнами. Поначалу мой организм испытал шок. Но потом я привык и понял, что смогу немного поплавать в холодной воде.

Эш сидела неподвижно в уголке и смотрела на меня и моих предков. Иногда я поглядывал на нее, видел в ее глазах подавленность и знал, что было тому причиной. И мне хотелось лишь одного: чтобы она не мучилась.

Тем временем на улице родаки Кори так на него орали, что он распластался на асфальте и прикинулся мертвым.

Не хочется обременять вас рассказом о том, что было дальше. Потому что мои родители оказались правы насчет последствий и ущерба. Мы натворили реальную кучу дел, и разгребать это дерьмо пришлось долго. В какой-то момент я даже задался вопросом, а стоило ли оно того.

Во-первых, против нас выдвинули массу обвинений. В Мэриленде, Виргинии и Теннесси Эш засекли дорожные радары, и ее маме прислали столько штрафов за превышение скорости, что у нее отобрали права. Но было и кое-что посерьезнее: в Миссисипи меня обвинили в причинении вреда по неосторожности за то, что я вырубил электричество в «Перекрестке», в нападении с отягчающими обстоятельствами на Оррина Симмондса-старшего, а также еще в паре преступлений против того же Оррина Симмондса-старшего, которые он приплел просто потому, что был придурком. В конце концов обвинения с меня сняли, но все равно пришлось мотаться в Миссисипи пару раз, говорить с адвокатами и судьей, а моим предкам – сопровождать меня на каждое слушание. Это стоило нам кучу денег, и я чувствовал себя ужасно, потому что сам заварил эту кашу, но расхлебывать ее пришлось другим.

Кроме того, судья снял обвинения при одном условии: триста часов общественных работ в Питтсбурге, и с этих самых пор мне приходится каждую субботу корпеть на раздаче обедов для бездомных вместе с другими малолетними преступниками, которым суд предписал общественные работы. А их засудили за гораздо более серьезные дела, чем мои, и хотя большинство из них нормальные ребята и с ними можно общаться, есть там один социопат по имени Марсель. Однажды он показал мне голубя, которого убил на парковке, и каждый раз, когда мы с ним попадаем в одну смену, я реально опасаюсь за свою жизнь.

Что до Эш, ее родители взбеленились и пригрозили перестать давать ей деньги, если она не переедет к своим бабушке и дедушке во французскую деревню. Там она сейчас и живет.

Вообще-то на фотках эта деревушка очень даже ничего. Но Эш пишет, что теперь каждый день ей хочется что-то поджечь. Это когда пишет, а так я все реже и реже получаю от нее весточку, потому что она из тех людей, кто не слишком любит переписываться. Или перезваниваться. Впрочем, меня это не удивляет. Но все равно немного обидно.

Возможно, одна из причин в том, что, когда она получила назад свой телефон, мы все послушали запись, сделанную в первый день в репетиционной, и та оказалась совсем не крутой. Не ужасной, конечно. Но любительской и монотонной, и вообще не такой, как мы себе представляли. Так что я понимаю, почему Эш захотела дистанцироваться от всего этого.

А вот предки Кори осатанели даже сильнее родаков Эш. Они сказали, что больше не пустят меня на порог, и запретили Кори ходить ко мне домой. Потом конфисковали его барабаны и заявили дирижеру нашего оркестра, что он целый год не будет ходить на музыку. И не только из-за нашего турне. Кори потом признался, что отец усадил его и сказал: мол, Кори, буду с тобой честен, это не то, что ты хочешь услышать, но я не хочу, чтобы ты становился профессиональным музыкантом. Потому что музыканты живут плохо.

Кори сопротивлялся несколько дней, а потом сдался. Такие уж у него родители: с ними не поспоришь. Так что теперь он известен в нашей школе как парень, который играл на барабанах, пока его предки их у него не конфисковали, или как чувак, который ничем не занимается, а просто ходит на занятия, а также планирует инсценировать собственную смерть и сбежать на Юкон.

Что до меня, я вроде как тоже бросил школьный оркестр. Но потому, что в школу Benson перевелся старшеклассник по имени Омар Брайтон, басист номер два летнего лагеря Билла Гарабедяна «Джазовые гиганты будущего». Он классный парень, но я просто не могу играть с ним в одном оркестре. Он слишком крутой джазовый басист. Джазовый гигант будущего, что уж там говорить. А мне просто неудобно, что я отнимаю половину песен у человека, который действительно их любит, в то время как мне они совсем не нравятся. Поэтому примерно через месяц после прихода Омара я покинул оркестр, обставив свой уход как можно деликатнее. Все равно у меня не хватало времени на репетиции из-за всех этих слушаний, поездок в Миссисипи, общественных работ и попыток скрыться от убийцы голубей Марселя.

А вообще говоря, мне было тяжело и грустно.

Но иногда становилось полегче. Например, я позвонил кое-кому из старых знакомых, чтобы извиниться. И с тех пор мы с Шайенн и Шарлиз начали общаться. С Шайенн мы где-то раз в три дня присылаем друг другу маленькие сообщения, состоящие из одних смайликов. А с Шарлиз обмениваемся пожеланиями здоровья, напоминаем друг другу чаще ходить к врачу и держаться подальше от грязных стекол с обочины. По телефону Шарлиз гораздо прикольнее, чем в жизни. Например, по субботам она присылает мне эсэмэски христианского содержания, а я отвечаю ей эсэмэсками буддистского содержания, и она пишет: «ОХ, УЭС, НУ ТЫ И ПРИКОЛИСТ!!!»

Ну а то, что было у нас с предками, – это вообще отдельная история. Но через пару месяцев они успокоились. Сказали, что поняли: в последние пять лет совсем перестали за меня волноваться, потому что я вел себя идеально. Но теперь все изменилось, и отныне они всегда будут за меня волноваться. Знаю, что это звучит ужасно, но еще никогда я не был так счастлив.

Сейчас все случившееся уже превратилось в семейную шутку: мол, под моей невинной личиной скрывается гениальный преступный ум. И каждый раз, когда я возвращаюсь домой, папа спрашивает, удалось ли мне наконец расправиться с Бэтменом.

Но знаете, что действительно круто? В сентябре на день рождения мне подарили собаку. Со стороны моих предков это был блестящий дьявольский ход, потому что теперь, пока собака жива, я просто не могу уехать из Питтсбурга. Это помесь пуделя и корги, странная на вид, но симпатичная и, конечно, не такая большая, как Папа Младший, зато гораздо умнее и обаятельнее, и мама ее не боится. Я назвал щенка Воздушный Конь. Даже Кори согласен, что это отличное имя для собаки.

Хотя у Кори больше нет барабанов и нам запрещено ходить друг к другу в гости, мы по-прежнему проводим кучу времени вместе, слушаем музыку и переписываемся в Интернете.

Но после турне я начал воспринимать музыку иначе. Если раньше все время выискивал недостатки у любой группы, то сейчас перестал. Теперь я просто пытаюсь лучше понять музыкантов.

А недавно мы неожиданно стали сочинять свои собственные песни.

Я сочиняю на басу, а Кори – на отцовской миди-клавиатуре поздней ночью. Песни, конечно, так себе, но у них, безусловно, есть потенциал. Мы отправляем друг другу наметки, потом меняем кое-что, и… я даже не знаю. Вроде звучит интересно.

Конечно, это совсем не то, что играть концерт на сцене. Но в определенном смысле мне так даже больше нравится. Если достаточно долго работать над одним треком и не бояться кое-где оставить небольшие недочеты, в итоге выходит похоже на живой концерт, когда кажется, что все дышат одним воздухом. К тому же оказалось, что Кори офигенно играет на клавишных. Просто рубит, забыв обо всем на свете. Например, в нашей песне «Собаки съели Куки» есть один восьмисекундный рифф, который он играет так, будто несколько десятилетий репетировал в уединенной хижине на вершине горы только один этот кусок.

Когда-нибудь мы покажем наши треки предкам, и может быть, они разрешат нам снова вместе тусоваться. Возможно, Кори даже отдадут барабаны. Но песни еще не готовы.

Им не хватает одного – Эш. Мы посылаем ей файлы почти каждый день.

Но, как я уже сказал, она не из тех, кто любит переписываться. Поэтому мы каждый день надеемся получить от нее весточку, но ответа пока не получали.

До вчерашнего вечера. Она прислала нам письмо примерно в 22.00. Во Франции, по нашим подсчетам, было около четырех утра. Тема и само тело письма оказались пустыми. Но во вложении мы нашли один из наших треков с наложенной гитарой. А еще она добавила свой трек, с акустической гитарой и голосом. Простую песенку в стиле фолк, что-то типа Хэнка Уильямса. Ничего подобного она раньше не играла.

В обоих треках она звучала просто офигенно. Впрочем, как и всегда. Поэтому неудивительно, что в данный момент мы просто летаем от счастья. Что, если это лишь начало? Что, если она будет посылать нам новые треки каждый день, и вскоре мы выложим их в Интернет, и вы сможете их послушать? А потом однажды Эш вернется в Штаты, и мы займемся музыкой уже всерьез.

Но не знаю. Наверное, не надо забегать вперед. Ведь у нас может ничего не получиться; мало ли что помешает? Очень сложно не представлять, что может случиться в будущем, но надо, наверное, думать о том, что уже произошло. Если этим все и ограничится, пусть так; этого вполне достаточно, и я должен быть рад.

То есть нет. Конечно же, этого недостаточно. Но я все равно рад.

А в конце хочу рассказать, чем закончилось наше турне.

Мои предки сказали: попрощайся со своей подругой. Полицейские говорят, что пора уезжать. И я подошел к столику, за которым была Эш.

Та по-прежнему сидела, обмякнув, подперев голову рукой и запустив пальцы в волосы, а взгляд метался от меня к моим предкам.

На улице забарабанил ливень, и я сразу почувствовал, как в воздухе что-то изменилось; одна тяжесть сменилась другой.

Но тут я увидел, что Эш тихонько улыбается, и понял, что тоже улыбаюсь.

– Запилы – огонь, – произнесла она, и лишь в самолете на пути домой я вспомнил, что это значит.

notes

Примечания

1

Монтгомери, Уэс – американский джазовый гитарист. – Здесь и далее прим. переводчика.

2

Солист группы Kool & The Gang Роберт Белл по прозвищу Кул.

3

Рекорд-лейбл 1970-х, специализирующийся на R&B, в настоящее время подразделение Universal Music Group.

4

Фаррелл Уильямс.

5

Канье Уэст.

6

Жанр инди-рока, названный так потому, что музыканты во время выступления вели себя апатично, стояли на одном месте и все время смотрели в пол (shoe gaze – смотреть на свои ботинки). На самом деле они были просто поглощены игрой на гитаре.

7

Ранний стиль блюза; называется так, потому что зародился в дельте Миссисипи. Основными инструментами были гитара и губная гармоника.

8

Знаменитый джазовый клуб в Нью-Йорке.

9

Американские джаз-фьюжн-группы.

10

Знаменитый американский джазовый басист и композитор (1951–1987), придумал собственную характерную манеру исполнения, играл с группой Weather Report.

11

Швейцарский теннисист.

12

Гарфанкел, Артур Айра – американский певец, актер, путешественник. В 50–70-е годы выступал в составе знаменитого дуэта Simon & Garfunkel.

13

Mobb Deep – рэпперский дуэт из Куинса.

14

Американская поп-группа, снимались в сериалах и фильмах Disney. Группа была образована, когда ее участникам, братьям Джонас, было по 13–18 лет.

15

Барабанщик The Police.

16

Американский джазовый тенор-саксофонист и композитор (1930–1986).

17

Буквально «Группа лошадей» (англ.).

18

Имеется в виду американский живописец Боб Росс, популяризатор техники быстрого рисования маслом.

19

Престижный музыкальный колледж.

20

Французский ресторан в долине Напа, обладатель трех мишленовских звезд.

21

Прозвище блюзмена Честера Артура Беннетта.

22

Баскетбольная команда.

23

Большой барабан стоит на четырех колесиках.

24

Компьютерная игра.

25

Сеть бюджетных отелей, получившая награду как лучшая крупная гостиничная сеть в США.

26

Подпольная железная дорога – сеть «безопасных домов», по которой беглых черных рабов в США в XIX веке переправляли в свободные штаты и Канаду.

27

Ибупрофен.

28

Pig – свинья (англ.).

29

Энергетический напиток.

30

Западноафриканский барабан в форме кубка с деревянными низом и верхом, обтянутыми кожей.

31

Латиноамериканский музыкальный инструмент в виде металлической трубки или рифленой дощечки с насечками, по которым проводят скребком, издавая характерный стрекот.

32

Современная версия традиционного инструмента кихада, изготавливаемого из челюстной кости осла, мула или лошади. Современный вибраслэп состоит из деревянного шарика и полой деревянной коробочки, начиненной металлическими булавками. Шарик и коробочка соединены между собой металлической проволокой. Когда шарик ударяется о ладонь музыканта, металлические предметы в коробочке начинают вибрировать в результате создавшегося резонанса.

33

Фортепианный джазовый стиль, развившийся из рэгтайма с элементами классической фортепианной музыки.

34

Chutes Too Narrow, альбом группы The Shins.

35

Американский рэпер.

36

Сладкий папочка и латинская любовь (исп.).

37

Английская народная песня, исполняемая на волынке.

38

Death Cab for Cutie.

Table of Contents

Джесси Эндрюс Хейтеры

Об авторе

Благодарности

Глава 1 Мы не думали, что в джазовом лагере будет столько чуваков

Глава 2 Пробы прошли хреново

Глава 3 Наконец появляется девчонка

Глава 4 Нет, по-прежнему ничего не понятно

Глава 5 Да, давайте наконец вернемся к девчонке из репетиционной!

Глава 6 Посредственный джаз-бэнд имени Джина Крупы играет блюз фа мажор

Глава 7 Мы трое становимся друзьями благодаря шуткам о членовредительстве и играем настоящую музыку

Глава 8 Кори в буквальном смысле съедает язык, а Эш узнает, что такое «Гарфанкел»

Глава 9 Возвращение в джазовую тюрьму

Глава 10 Воздушный конь

Глава 11 Мои родители и родители Кори

Глава 12 Эш дает взятку администратору

Глава 13 «Эш Рамос 3» договариваются о выступлении в «Идеальном вкусе»

Глава 14 Беспокойное утро в отеле

Глава 15 Как обменять вашу крутую, но разыскиваемую полицией тачку на гораздо менее крутую и, если задуматься, наверняка тоже разыскиваемую полицией тачку за три простых шага

Глава 16 Мы въезжаем в Алабаму и чуть не прощаемся с жизнью

Глава 17 Да, у меня в руке действительно остался кусок стекла

Глава 18 Как мы чуть не забацали кавер Maroon 5, который даже не репетировали

Глава 19 Что-нибудь, что было на самом деле

Глава 20 Как сбежать от семейки, которая, как вам казалось, не против того, что вы свободно путешествуете по стране без родительского согласия, а на самом деле натравила на вас полицию, за пять простых шагов

Глава 21 И вот мы рвем к границе

Глава 22 Наша группа меняет название на «Кемпиг» и находит самый жуткий бар в радиусе 100 км

Глава 23 Кори выходит на совершенно новый уровень безумства

Глава 24 Ага, четверо, потому что Куки тем временем каким-то образом стал четвертым членом нашей группы

Глава 25 Хотя мне удалось немного поспать после того, как я снова помастурбировал в раковину

Глава 26 Знакомство с Притчардами

Глава 27 Наверное, можно назвать это неудачным приходом, вот только что тогда удачный приход? Когда просто сидишь и втыкаешь, как счастливый овощ? По-моему, это еще хуже. Все равно что готовиться умереть счастливым

Глава 28 А потом вылез из джакузи и вошел в дом в одних трусах, закапав все водой, и никто даже глазом не моргнул

Глава 29 Возможно, там было не сто процентов девчонок, но достаточно

Глава 30 Прощение

Глава 31 Дибо

Глава 32 И я услышал, как О издал звук типа ХРРРРМ,

Глава 33 Олень на дороге

Глава 34 Почему-то мы перестали бояться, что нас остановит полиция, хотя теперь у нас не было правого бокового зеркала и машина явно побывала в аварии

Глава 35 Мы проснулись оттого, что какой-то лысый мужик, похожий на монаха, стучался в окно с водительской стороны

Глава 36 Хейтеры

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38